Сергей Васильев

Император из стали. Стальная империя

© Сергей Васильев, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Если есть на свете страна, которая была бы для других, отдаленных или сопредельных с нею стран более неизвестною, неисследованною, более всех других стран непонятою и непонятною, то эта страна есть, бесспорно, Россия для западных соседей своих… Россия вся открыта перед Европою, русские держат себя совершенно нараспашку перед европейцами, а между тем характер русского, может быть, даже еще слабее обрисован в сознании европейца, чем характер китайца или японца. Для Европы Россия – одна из загадок Сфинкса. Скорее изобретется perpetuum mobile или жизненный эликсир, чем постигнется Западом русская истина, русский дух, характер и его направление. В этом отношении даже Луна теперь исследована гораздо подробнее, чем Россия… Но всевозможные усилия вывесть из материалов, цифр, фактов что-нибудь основательное, путное, дельное собственно о русском человеке, что-нибудь синтетически верное – все эти усилия всегда разбивались о какую-то роковую, как будто кем-то и для чего-то предназначенную невозможность. Когда дело доходит до России, какое-то необыкновенное тупоумие нападает на тех самых людей, которые выдумали порох и сосчитали столько звезд на небе, что даже уверились наконец, что могут их и хватать с неба.

Ф. М. Достоевский

Предисловие

Фёдор Михайлович при всей его гениальности просто не мог поверить в тот ад, который существует в европейских головах, в бесовские пляски, начинающиеся при одном упоминании о России. Не мог осознать великий писатель и философ, что широкую русскую душу Запад считает не загадкой, а виной, ненавистной помехой на пути к огромным просторам и несметным природным богатствам, вызывающим дикую «зависть наших западных партнёров», нежно выпестованную в папских монастырях, поднятую на щит тевтонскими конкистадорами, огранённую шляхетским гонором и чувством собственного величия франков, германцев и прочих англосаксов. Зависть, переродившуюся в стойкую генетическую русофобию из-за множества неудачных попыток переделить все «по-честному».

«Цивилизованное западное общество» без права обжалования причисляло к звероподобным дикарям монархистов и республиканцев, западников и славянофилов, большевиков и белогвардейцев, тёмных крестьян и образованных дворян, для которых родным языком был даже не русский, а французский или немецкий.

Грубой силой и сладкой лестью европейские миссионеры убеждали русских, что они – тупик цивилизации. Просвещённая Европа во все времена считала нелегитимной вообще любую власть Москвы и Петербурга. Одинаково неприемлемы были для неё и последние Рюриковичи, и первые – вторые – третьи Романовы. Царя Ивана Грозного по-английски называли «Ivan Terrible» – «Иван Кошмарный», а Николая Второго, плюшевого мягкого Никки, умудрялись изображать то медведем с окровавленными зубами, то земноводным спрутом.

Больше ста лет назад закончились на Руси цари, а отношение Запада к русским не изменилось ни на йоту. Он одинаково яростно шипел и на русских коммунистов двадцатого века, и на отечественных капиталистов двадцать первого. За всё время существования России от Запада поступило всего одно цивилизационное предложение: «Сдохнуть!» И если бы дело ограничивалось только риторикой!

У Фрауштадта 13 февраля 1706 года состоялась битва. Шведские войска разбили Августа II, захватив в плен 4000 русских гренадеров, воевавших вместе с французами и швейцарцами на его стороне.

«Швейцарцев и французов, – пишет современный шведский историк Питер Эслунд, – тотчас поставили на довольствие, велено было накормить и саксонских солдат, предложив им выбирать, расходиться ли по домам или записаться в шведскую армию, но русским не приходилось ждать никакой милости».

В соответствии с приказом графа солдаты генерала Карла Густава Рооса, назначенного ответственным за экзекуцию, окружили пленных. Затем, согласно воспоминаниям очевидца, «около 500 варваров тут же без всякой пощады были в этом кругу застрелены и заколоты, так что они падали друг на друга, как овцы на бойне, так что трупы лежали в три слоя».

После прибытия на место самого Рёншильда акция стала более упорядоченной: солдаты Рооса уже не стреляли и не кололи наобум, а укладывали обреченных на землю «сэндвичем» и прокалывали штыками по трое зараз. Только небольшая часть «объятых ужасом русских, укрывшись среди саксонцев, попытались избежать такой судьбы, выворачивая мундиры наизнанку, красной подкладкой наружу». Но их хитрость была разгадана, и, как рассказывает еще один очевидец, «генерал велел вывести их перед строем и каждому прострелить голову; воистину жалостное зрелище!».

Вместе с солдатами были убиты и офицеры, в том числе несколько немцев, в ответ на предложение Рёншильда отойти в сторону и перекусить ответивших по-немецки: «Нет, среди нас нет немцев, мы все – русские». Точное количество перебитых пленных неведомо, оценки исследователей колеблются на уровне 4000 плюс-минус, но известно, что шведские офицеры, съехавшиеся поглазеть, оживленно комментировали происходящее, аплодируя особо удачным ударам[1].

Живодёр Карл Густав Роос позже был взят русскими в плен под Полтавой, где с него не содрали его шелудивую шкуру и не закололи, как свинью, а посадили за один стол с императором Петром Первым, объявили гостем и отпустили с денежным содержанием домой, где он написал книгу «Воспоминания доброго и честного шведского солдата о храбрых сражениях, горестном пленении и ужасных муках, испытанных им, а также его друзьями, в стране жестоких диких варваров».

«Я освобождаю людей от отягощающих ограничений разума, от грязных и унизительных истязаний химеры, именуемой совестью и моралью, и от претензий на свободу и личную независимость, до которых дорастают лишь немногие», – объявил рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер в первой половине ХХ века. Карл Густав Роос, а также легионы других европейцев освободились от всего вышеупомянутого гораздо раньше разрешения, полученного от фюрера.

Коллективный Запад уже давно выработал универсальные правила ведения войны с «русскими варварами», первое из которых – не стеснять себя вообще никакими правилами. Мифическая «русская угроза» как оправдание собственного бандитизма – это вовсе не изобретение XXI века. Первый раз англосаксы сослались на неё, организуя и финансируя убийство Павла Первого. Дальше пошло по накатанной.

Ранним утром 11 февраля 1829 года огромная толпа численностью до ста тысяч персов, вооруженных ножами, камнями и палками, атаковала российское посольство в Тегеране, охранявшееся лишь 35 казаками. Персы буквально разорвали русских, включая и посла, великого поэта Александра Грибоедова. Единственный выживший в тегеранской резне секретарь Иван Мальцов писал министру иностранных дел Карлу Нессельроде: «Теперь англичане восторжествовали, уверяют персиян, что мы, находясь в непримиримой войне с Турциею, им ничего сделать не можем, говорят, что Англия скоро объявит войну России, советуют Аббас Мирзе учинить нападение в наши пограничные области». Россия и Британия вели тогда «большую игру» за доминирование в Центральной Азии, и новая русско-персидская война была англичанам весьма на руку.

Распробовав изюминку государственного терроризма, коллективный Запад вдохновился и уже не смог остановиться перед соблазном регулярно бить «русских варваров» чужими руками. И вот с середины XIX века он начинает использовать в качестве своего оружия тех, кому вдруг стало неимоверно стыдно, что они по месту рождения, по религии или крови как-то связаны с Россией. Пятая колонна «как бы русских» – гениальное изобретение «наших западных партнёров». Им удалось то, что не смогли сделать ни иностранные армии, ни заграничные фюреры – наследники дела Курбского дважды за ХХ век разваливали империю и приносили её тушку к ногам англосаксов. Они – составная и неотъемлемая часть западной цивилизации, спецназ русофобов, поэтому о них – поподробнее.

Новая пехота Запада в войне против России – поколение «идейных террористов», современников Достоевского – это «маленькие люди», которые перестали довольствоваться участью Акакия Акакиевича и пошли путем Раскольникова. Для них терроризм – явление политическое лишь во вторую очередь. На первом месте – реализация собственного «Я». Читая их письма и мемуары, постоянно чувствуешь жуткий духовный вакуум, оторванность от всех устоев… Эсерка Мария Школьник после совершенного ею теракта признавалась: «Мир не существовал для меня вообще». Главное событие в её жизни – бомба, брошенная в 1906 году в черниговского губернатора Хвостова. После совершенного теракта она, сбежав из тюрьмы, вполне комфортно жила в Швейцарии, Франции, США. В Россию вернулась в 1918 году. Заведовала «показательными» учреждениями дошкольного воспитания в Москве.

Видно, много накопилось у женщины того, что хотелось передать дошколятам.

«И у Маши Школьник, и у других дореволюционных террористов одна на всех незатейливая история, ведущая человека к поступку, если убийство вообще позволительно так называть. Конфликт с родителями, со средой, манящие ”огни большого города”… Увлечение символистами, оккультные общества, игры с Востоком… Душа, отвергшая вместе с предками их веру в Бога, требует своего. Но все эти желтые занавески и вертящиеся тарелочки быстро приедаются, а девочки-мальчики успели начитаться Маркса с Бакуниным, и тяга к чему-то свеженькому и остренькому прямиком ведет их в революцию. Ужас в том, что в этой среде вскоре обнаруживается та же пресность и скука. Идти на фабрику листовки работницам раздавать? Это действительно неинтересно. Совсем иное дело – выйти на площадь и швырнуть пудовую ”адскую машину”, чтобы назавтра про тебя во всех газетах написали.

Пресловутая классовая борьба – звук пустой, а вот какая-нибудь Брешко-Брешковская, бросившая ”ради дела” месячного сына, – это уже по существу. Или другая мамаша, обмотавшая своего младенца динамитом, перевозя его по железной дороге: ребеночка жандармы обыскивать не станут. Массовый приход в революцию женщин, столь трогательно воспетый Максимом Горьким, – тот же религиозный выверт, духовная подмена. Перед глазами террористок стояли образы святых мучениц из книжек, читанных в детстве бабушкой на сон грядущий. Отказываясь от роли матери, жены и домохозяйки, они будто уходили из мира, совершали своего рода постриг. Срезали косы, одевались нарочито небрежно, отказывали себе в ”дамских слабостях”… Мужчины обращались к ним, как к равным себе, – ”товарищ” и поручали самые рискованные акции: баба, если что, погибнет, но не подведет»[2].

Самым кровавым террористическим актом «Народной воли» стал взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года. Андрей Желябов настаивал на том, чтобы ограничить количество используемой взрывчатки: его ужасало предполагаемое число жертв. Исполнитель теракта Степан Халтурин, работавший в Зимнем дворце столяром-краснодеревщиком, не соглашался: «Число жертв все равно будет огромно. Полсотни человек будут непременно перебиты. Так лучше уж не жалеть динамита, чтобы по крайней мере посторонние люди не погибли бесплодно». В том, что немало посторонних погибнет, никто не сомневался.

Общее число пострадавших – прислуги и чинов лейб-гвардии Финляндского полка, несших в тот день караульную службу во дворце, – составило 11 убитых и 56 раненых. Жертвами покушения стали недавние крестьяне, во благо которых был организован теракт. Исполнительный комитет «Народной воли» в прокламации по поводу покушения «объяснился»: «Пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг стать за народ против царя, такие трагические столкновения неизбежны».

1 марта 1881 года взмах платочка Софьи Перовской означал не только смертный приговор императору Александру II. В результате двух взрывов ручных бомб было ранено девять человек из свиты и конвоя, а также одиннадцать полицейских и прохожих. Смертельными оказались ранения казака Александра Малеичева и крестьянина Николая Захарова, четырнадцатилетнего мальчика из мясной лавки.

И казалось бы, причем тут Запад?

Всплеск терроризма в стране пришелся на русско-турецкую войну 1877–1878 годов, когда Санкт-Петербург решал, брать Стамбул сейчас или повременить. У «профессиональных» народовольцев, как по мановению волшебной палочки, появилась динамитная мастерская, потом – самые совершенные бомбы, промышленно произведённые не в России, мощная взрывчатка, конспиративные квартиры, своя типография, огромные денежные средства. При подготовке терактов денег они не считали.

Небывалый рост финансовой состоятельности народовольцев совпал с принятием политической программы организации. Ее 4-й пункт провозглашал: «В состав теперешней Российской Империи входят такие местности и даже национальности, которые при первой возможности готовы отделиться, каковы, например: Малороссия, Польша, Кавказ и проч. Следовательно, наша обязанность – содействовать разделению теперешней Российской Империи на части соответственно местным желаниям».

Ничего не скажешь! Британские спецслужбы всегда умели прикрывать свои вожделения «местными желаниями».

Кураторы и спонсоры наивных и глубоко провинциальных народовольцев, совершенно не ведавших, что творят, убили царя в день, когда он направлялся на подписание первой в России Конституции. Но главная вина монарха состояла в том, что «варвар» посягнул на интересы Британии в Турции и в… США, куда ушли две русские эскадры контрадмиралов Лесовского и Попова – Атлантическая и Тихоокеанская.

Американские газеты тогда писали: «Русский крест сплетает свои складки со звёздами и полосами». Англичане, скрипнув зубами, отказались от вмешательства в гражданскую войну между Севером и Югом и бросили на произвол судьбы в России уже подбитых ими на восстание поляков. За эту блестящую геополитическую операцию заплатили своими жизнями и русский царь, и американский президент. Это была британская месть в упаковке, не имеющей, на первый взгляд, к этим событиям никакого отношения.

Следующий ураган террора Россия пережила во время русско-японской войны. В эти годы, несмотря на все усилия агентов британского влияния в русских штабах, судьба японской армии, а значит, и британских инвестиций, висела на волоске, и нужна была соломинка, способная сломать хребет верблюду. Таковых было две: революционная коса смерти (с 1904 по 1917 год в России было совершено свыше 22 тысяч терактов) и поздравительные телеграммы в адрес Микадо от «прогрессивной русской интеллигенции». Впервые за всю отечественную историю целая каста людей, кормящихся за казённый счёт, поздравляла чужую армию с победами над Россией.

Ленин, написавший в 1915 году, что «революционный класс в реакционной войне не может не желать поражения своему правительству», не изобретал ничего нового, а просто озвучил настроения, которые уже десять лет пышно цвели в среде отечественной интеллигенции. Пройдёт еще двадцать лет, вырастут и встанут «на крыло» дети высокообразованных нигилистов, и в сороковые годы ХХ века «цветочки» превратятся в «ягодку» власовской армии, воюющую с оружием в руках против собственного народа.

До сих пор мучает вопрос: могло ли быть по-другому в стране, окружённой внешними врагами, где опора государственности – привилегированное дворянство – уже полторы сотни лет паразитировало на собственном Отечестве, стремительно вырождаясь и превращаясь из носителя патриотизма в гнездо всевозможных пороков? Был ли вариант сменить печальное сползание в болото исторического забвения на стремительный взлёт без революционной разрухи, миллионов эмигрировавших и погибших в Гражданской войне, разуверившихся и скончавшихся от болезней и голода? Насколько оправданным средством дератизации являлся поджог всего здания? Так ли необходимо было «сносить всё до основания»? Ведь затем пришлось по крупицам воссоздавать разрушенное – техническую и научную элиту, заводы и фабрики, памятники Нахимову и Суворову, офицерское достоинство, возвращать золотые погоны и звания, учреждать ордена императорских полководцев, восстанавливать патриаршество. И делать это не из любви к архаике. Просто в какой-то момент стало ясно: страна, лишённая корней, не опирающаяся на вековую историю, не уважающая героев прошлого, в противостоянии с Западом будет гарантированно раздавлена. Поворот лицом к дореволюционной истории породил ещё одну трагедию – те революционеры, кто осознал эту необходимость, вынуждены были физически уничтожать тех, кто сопротивлялся.

И революционер Джугашвили превратился в красного императора, карающего хулителей России, по крупицам воссоздающего и преумножающего величие и славу Советской империи, гимн которой начинался словами «сплотила навеки Великая Русь». Иосиф Виссарионович Сталин – ужас для отечественных русофобов и непреходящий ночной кошмар для «наших западных партнеров»!

На его плечи лёг не только груз восстановления народного хозяйства после Гражданской войны, но и необходимость демонтажа революционных новоделов, несовместимых с исторической памятью и нравственными нормами русского народа. Набедокурено было много. Начиная с уродливого института «лишенцев» – лиц «неправильного происхождения», лишённых гражданских прав, и заканчивая «Двенадцатью половыми заповедями революционного пролетариата» – популярной работой советского психиатра Арона Залкинда, вышедшей в 1924 году и посвящённой вопросам упорядочения личной жизни мужчин и женщин в СССР на основе классовой, пролетарской этики. Но самый мощный удар был нанесен по совместному проекту отечественных нигилистов и западных пропагандистов, поющих дружным хором песни о прирожденном невежестве русских и вековой дикости России.

В самом начале тридцатых была разгромлена обласканная Лениным историческая школа академика Покровского, заявлявшего под гром аплодисментов «наших западных партнёров»: «Мы, русские, величайшие грабители, каких только можно себе представить». Вслед за ней отправлен на свалку революционный поэт Демьян Бедный, с завидной регулярностью сочинявший пасквили на «мракобесную Русь»:

Спала Россия, деревянная дура,

Тысячу лет! Тысячу лет!

Старая наша «культура»!

Ничего-то в ней ценного нет…

Не помогла даже ссылка на высший авторитет: «Моею басенной пристрелкой руководил сам Ленин!»

Вместо него с легкой руки Сталина страну в середине тридцатых буквально захлестывает культ Пушкина, следом реабилитируется Достоевский. В 1935 году произведения писателя включают в школьную программу… И это уже совсем в пику Ильичу, называвшему Фёдора Михайловича архивредным писателем. Именно Достоевского вождь всех времен и народов привел своей дочери как пример глубокого психолога.

Может быть, все дело в том, что в Сталине никогда не умирал не только романтик-революционер Коба, но и семинарист с библейским именем Иосиф, мечтавший совершить особый этико-исторический подвиг и искавший для этого подходящий образец? «Только сознав свою вину как сын Христова общества, то есть церкви, он сознает и вину свою перед самим обществом, то есть перед церковью», – эти слова Достоевского подчёркнуты рукой Сталина.

«По иным теориям, слишком выяснившимся в наш девятнадцатый век, церковь должна перерождаться в государство, так как бы из низшего в высший вид, чтобы затем в нем исчезнуть, уступив науке, духу времени и цивилизации… – писал в «Братьях Карамазовых» Достоевский. – По русскому же пониманию и упованию надо, чтоб не церковь перерождалась в государство как из низшего в высший тип, а, напротив, государство должно кончить тем, чтобы способиться стать единственно лишь церковью и ничем иным более».

Слева рукой Сталина приписано красным карандашом: «Ф. Д.» – так выглядел его знак согласия с автором.

Вся жизнь Сталина – это борьба за выживание в войне с коллективным Западом. Апофеоз – разгром фашизма и отчаянная послевоенная попытка избежать ядерной войны с англосаксами. Этого хватило бы для самоуспокоения самому придирчивому перфекционисту, но он и не думал о покое, видел вырождение партийных вельмож, чувствовал номенклатурную угрозу, пожирающую изнутри страну-победителя, пытался предотвратить надвигающуюся с тыла катастрофу. В конце жизни метался между забронзовевшими соратниками, увещевал, угрожал, сетовал: «Мало у нас в руководстве беспокойных… Есть такие люди: если им хорошо, то они думают, что и всем хорошо…»

«Положение сейчас таково, – говорил в приватной беседе Шелепину, – либо мы подготовим наши кадры, наших людей, наших хозяйственников, руководителей экономики на основе науки, либо мы погибли! Так поставлен вопрос историей».

Вера в силу науки у Сталина была почти религиозная, чего не скажешь о вере в учёных. Вот его слова: «В науке единицы являются новаторами. Такими были Павлов, Тимирязев. А остальные – целое море служителей науки, людей консервативных, книжных, рутинеров, которые достигли известного положения и не хотят больше себя беспокоить. Они уперлись в книги, в старые теории, думают, что все знают, и с подозрением относятся ко всему новому».

В который раз вождь пытался найти опору в прошлом. В связи с юбилеем Академии наук СССР предложил учредить в стране новые награды. Орден Ломоносова – за заслуги в разработке общих проблем естествознания, орден Менделеева – за заслуги в области химии, орден Павлова – за достижения в сфере биологических наук. Всемогущий партаппарат пропустил это предложение мимо ушей.

Перед самой смертью звонил члену вновь избранного Президиума ЦК Д. И. Чеснокову: «…Вы должны в ближайшее время заняться вопросами дальнейшего развития теории. Мы можем что-то напутать в хозяйстве, но так или иначе мы выправим положение. Если мы напутаем в теории, то загубим все дело. Без теории нам смерть, смерть!»

Государство-воин, победившее нашествие объединенного Запада, пережило своего Верховного Главнокомандующего всего на 38 лет – мизерный по историческим меркам срок. Державу – священный храм Сталин построить не успел. Надо предоставить шанс попробовать сделать это хотя бы на страницах книги. Вся серия «Император и Сталин» и четвертый том – «Стальная империя» – именно об этом.

31 декабря 1901 года, Москва

Яков Рощепей, самый молодой конструктор в ведомстве полковника Филатова, в Первопрестольной, да и вообще в большом городе, оказался впервые. Родился и вырос в крохотном селе Осовец на Черниговщине, в многодетной крестьянской семье, где самой большой удачей считалось дважды в год съездить в уездный центр, отличающийся от родного села только количеством дворов, парой каменных двухэтажных казённых зданий да кабаком – главным культурно-развлекательным центром всей округи.

В 1898 году, двадцати лет от роду, Якова призвали в армию и отправили в крепость Зегрж в Привислинском крае кузнецом при полковой мастерской. Охочий до разных поделок, Рощепей в свободное от работы время буквально на коленке сваял приспособление для автоматической стрельбы – к винтовке Мондрагона приделал поворотный затвор Манлихера с зацепом непосредственно за ствол… Это творение увидел комендант, долго крутил в руках, цокал языком, потом написал письмо полковнику Филатову, знавшему его по академии.

А еще через месяц Яков сидел в мастерской Ружейного полигона офицерской стрелковой школы вместе с Владимиром Федоровым и сопел, выводя непривычными к рисованию пальцами эскизы нового оружия – автоматически стреляющей винтовки, или, как тут ее называли, ручного пулемета. В те времена поворотный затвор стандартно цеплялся за вырезы в ствольной коробке, а вырезы на самом стволе, сделанные Яковом, позволяли облегчить всю конструкцию, что уже было серьёзным достижением. Покрутив изделие, Федоров добавил к ней продольный газовый поршень собственного изобретения. И система заработала! Правда, не с 7-миллиметровым патроном Мандрагона и уж тем более не с отечественным мосинским 7,62-миллиметровым из-за их избыточной мощности. А японские патроны 6,5 мм механизм автоматического перезаряжания уже воспринимал лояльно и не пытался прикинуться мёртвым после первой очереди.

И вот всё их конструкторское бюро в полном составе приглашено в Москву, где накануне Нового года состоится награждение и торжественный ужин в честь орденских кавалеров, а значит, и в честь него, Якова Рощепея, крестьянского сына.

Москва встретила молодого человека морозными узорами на окнах, хрустящим снежком под ногами, ароматами глинтвейна и имбирных пряников, рождественскими ярмарками и катками под открытым небом.

Якова, зачарованно бродящего по нарядным праздничным бульварам, озирающегося на каменные рукава улиц с текущими по ним реками людей, запрокидывающего голову на золотые маковки церквей, коих в Москве было больше, чем он до этого видел за всю жизнь, где-то на Чистых прудах выловил хорунжий Токарев, засунул в возок и доставил в гостиницу. Сюда привезли новые мундиры, пошитые, или, как тогда говорили, «построенные» специально для этого торжественного случая – двубортные кители цвета морской волны на сплошной шелковой подкладке, с шестью большими золочеными гербовыми пуговицами, с жестким стоячим воротником со слегка скошенными концами, обшитым цветным сукном с двойным золотым кантом, и петличными эмблемами инженерного корпуса, выполненными серебряным шитьем.

Вместо балахонистых шаровар, введенных Александром III, китель дополняли только что вошедшие в моду галифе и кортик, воспринятый инженерами особо благосклонно, ибо сабля в качестве церемониального аксессуара надоела всем хуже горькой редьки – громоздкая, цепляющаяся за все выступающие предметы и бестолково занимающая руки.

– Эх, жаль, прохожие этой красоты не увидят, – пробормотал Яков, накидывая сверху свою старую шинель.

До Кремля добирались долго. Три кольца оцепления, около каждого – проверка документов. На третьем, уже внутри Большого Кремлевского дворца, – сверка приглашенных с их фотографическим изображением. Фотокаталогом ловко орудовали и сверяли его с оригиналом две строгие девчушки в сочетающихся с прямой юбкой мундирах лейб-жандармерии и очаровательно-кокетливых шотландских гленгарри в тон остальной униформе[3].

Женщин во дворце оказалось непривычно много. Это была не прислуга и не фрейлины, а именно служащие в мундирах с гражданскими, жандармскими и даже военными знаками отличия, удивительно сочетающимися со строгими форменными юбками. Одни деловито спешили куда-то с папками, связками ключей, другие вели за собой делегации или, как эти две синеглазки, придирчиво осматривали его, Якова, на предмет сходства с фотографией.

– Яков Устинович, проходите, пожалуйста, – строго, как классная дама, отчеканила лейб-фея, протягивая оружейнику пригласительный конверт с императорским вензелем и его фамилией, выписанной аккуратным каллиграфическим почерком.

Рощепей торопливо подхватил пакет, коснувшись кончиков пальцев красавицы, облаченных в тончайшие перчатки, взглянул ещё раз в её глаза и почувствовал, как прямо в темечко что-то мягко, но оглушительно тюкнуло, сделав ноги ватными, а руки – непослушными.

– Яков Устиныч, – Токарев смешливо подтолкнул конструктора в бок, – что застыл соляным столпом? Не задерживайся, проходи, уважаемые люди ждут-с.

Молодой человек очнулся, оглянулся на собравшуюся сзади очередь, виновато улыбнулся, пробормотал «звиняйте» и мышью проскользнул вслед за начальством, скрывшимся в бесконечных коридорах Большого Кремлевского дворца.

* * *

Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца никогда никого не оставлял равнодушным. Собственно, и спроектирован он был именно для того, чтобы подчеркнуть торжественность и даже помпезность момента награждения. Рощепей был, наверное, первым, кто не заметил стараний художника Фёдора Солнцева, архитекторов Рихтера и Чичагова. Он послушно крутил головой и слушал рассказ Филатова про ордена, украшавшие парадную анфиладу комплекса, а мысли всё ещё были там, у парадного входа, где осталась чаровница со строгим взглядом голубых глаз и с плясавшими в их глубине чёртиками.

– А вот этих господ вы обязаны знать и почитать, как батюшку и матушку, – вырвал Якова из сладких грез полушепот Филатова. На правах начальника взявший добровольное шефство над молодежью, он пояснял, что за люди собрались сегодня в зале и чем они известны.

– Владимир Ефимович! Михаил Константинович! Рад вас видеть! – уже громко обратился Филатов к двум солидным господам, инженерам в черных мундирах, застегнутых на все восемь серебряных пуговиц, с бархатными обшлагами и стоячим воротником, украшенным вышитыми серебряной нитью звездами пятого класса.

– Молодые люди! – обращаясь к Федорову, Токареву и Рощепею, пробасил Филатов. – Прошу любить и жаловать. Лучшие металлурги России – Михаил Константинович Курако и Владимир Ефимович Грум-Гржимайло[4]. Только от них зависит, будут ли наши изделия стрелять или так и останутся эскизами и чертежами.

– Полноте, Николай Михайлович, – покраснел до корней своей кокетливой бородки Курако, – вы же знаете, что мы всегда стараемся выполнить все ваши пожелания.

– И даже перевыполнить, – пригладил свою раздвоенную седую бороду Грум-Гржимайло. – Коля мастерски дуплекс-методом варит высокоуглеродистую сталь с марганцем, а это как раз то, что вам надо. Но и мы тоже не отстаем, вот закончим монтаж блюминга на нижнетагильском заводе, тогда сможем и моряков порадовать катаной с гетерогенной бронёй. При той же прочности она будет на десять, а то и двадцать процентов легче крупповской…

Металлурга, садящегося на своего конька, прервали первые звуки нового гимна империи – «Славься!» Михаила Ивановича Глинки, заменившего в 1901 году тягомотный «Боже, царя храни!». Церемония началась.

Первыми на награждение приглашали георгиевских кавалеров, отличившихся в Маньчжурии. Принимая из рук императора награду, они поворачивались к залу и произносили необычное «Служу Отечеству!» вместо дурашливого «Рад стараться!», выслушивали в свою честь фанфары и строевым шагом возвращались на место. Новым было не только это. В одном зале, в одном наградном строю плечом к плечу стояли и нижние чины, и генералы. «Смерть на поле брани равняет звания, а святой Петр чины не признаёт!» – ещё год назад жёстко заявил император, с ходу приняв несколько отставок особо оскорбленных аристократов, предложив всем остальным каким-то другим образом демонстрировать свою избранность и предупредив, что будет считать унижение нижних чинов своим личным оскорблением.

От массового офицерского бунта императора тогда спасла бригада африканеров, зараженная бациллой равноправия настолько, что многие даже предлагали должность командира сделать выборной. Это подразделение, состоящее на две трети из офицеров, прошедших англо-бурскую войну и показавших свои зубы при подавлении гвардейского мятежа, полностью поддержало императора, заявив, что боевое товарищество, невзирая на чины, есть основа боеспособности, и они готовы выделить из своих рядов замену всем любителям почесать чувство собственного величия о нижние чины. Африканеров поддержала немалая часть ветеранов. Офицерский бунт не состоялся.

Солдатские массы возликовали. Почтение к императору вознеслось до небес, а вот дисциплина, наоборот, снизилась. Рукоприкладство попало под запрет, сословная обособленность офицеров лишилась внешних атрибутов; стало быть, «командир больше не авторитет», подумали нижние чины и получили еще одно, адресованное лично к ним обращение. Император надеялся на сознательность защитников Родины и предупреждал, что нарушений воинской дисциплины и невыполнения приказов не потерпит, если будет надо – расстреляет нарушителей перед строем лично, но не унижая и даже называя их при этом исключительно по имени-отчеству. Офицерство вздохнуло с облегчением. Армия более или менее успокоилась, хотя какое тут спокойствие с такой масштабной реорганизацией, охватившей все структуры военного ведомства.

Войска срочно переходили на унифицированную трехзвенную структуру: три отделения – взвод, три взвода – рота, три роты – батальон, три батальона – полк, три полка – дивизия. Дивизии объединялись сразу в армиии. Корпус как боевая единица упразднялся. Всё хозяйственное, медицинское и продуктовое обеспечение передавалось в службы тыла. «Солдат должен учиться воевать, а не капусту солить!» – жёстко отреагировал император на попытки сослаться на старое, привычное артельное самообеспечение войск. Заместители командира по тылу со своими специалистами, задачами и инвентарем вводились в штат, начиная с батальонного уровня. То же касалось служб связи, медицины и саперов, имеющих нынче двойное подчинение – командиру, которому они были приданы, и собственному начальству, упирающемуся по вертикали в Генеральный штаб.

Войска повышали свою мобильность. Норма – одна лошадь на трех человек, шестьдесят повозок на полк – превратилась в головную боль для только что реорганизованного Управления тыла. Но меньше не получалось из-за требований мобильности. Самые активные тыловики уже яростно листали зарубежные журналы, осаждали участников китайского похода и африканеров с требованиями поделиться опытом и своими наблюдениями за снабжением иностранных армий.

Войска насыщались пулеметами. Точнее – пулемёт превращался в базовый элемент, вокруг которого формировалась тактика инфантерии. На каждое отделение – по «трещотке» Рощепея – Федорова, на каждый взвод – по станковой «швейной машинке» Браунинга – Токарева. В урну летели все ранее изданные генералом Драгомировым наставления. Вместо них в частях усиленно штудировали новые полевые уставы, написанные лично императором с учётом его опыта горьких поражений и громких побед в Великой Отечественной войне в той, прошлой, уже такой далекой жизни.

Труднее всего приходилось артиллеристам. На них обрушилось главное количество новаций. Их батареи усыхали с восьми орудий до четырех, но зато каждому пехотному батальону необходимо было придать батарею трехдюймовок, каждый полк требовалось снабдить батареей мортир, куда временно отрядили древние, как мамонт, шестидюймовки Круппа – Энгельгардта 1885 года, а каждой дивизии придать полк тяжелой гаубичной артиллерии, куда, опять же временно, определили шестидюймовую стодвадцатипудовую пушку. Теперь артиллеристы мучились с приспособлениями и таблицами стрельб с закрытых позиций, прицелами, лафетами, замками, откатниками и прочими арт-аксессуарами, позволяющими уменьшить вес орудий, повысить их скорострельность и эффективность.

Все эти бурления и пертурбации вместе со слушателями эхом доносились до мастерских ружейного полигона стрелковой школы. Поэтому все конструкторы, включая Браунинга, имели полное представление о происходящих переменах и их авторах, зная лично многих из тех, кто поднимался на пьедестал за наградами.

– Смотри, смотри! Наши идут! – радостно зашептал на ухо Рощепею Токарев. На награждение боевыми орденами вызывали казачек – жен и дочерей казаков, остановивших прорвавшийся на русский берег Амура китайский десант, защитивших станицы и продержавшихся до подхода регулярных войск[5].

– Барышни, не стесняйтесь, – добродушно проворковал монарх, пытаясь ободрить оробевших казачек. – Вы не боялись чужих солдат, а тут все свои! Их не бояться, их воспитывать надо в уважении и почтении к таким очаровательным дамам. Подходите ближе, чтобы всем было видно, про кого писал Некрасов свои бессмертные строки. Надеюсь, у присутствующих нет сомнения в справедливости слов Николая Алексеевича? А нам, мужчинам, должно быть стыдно, что таким хрупким красавицам приходится коня на скаку останавливать и в горящую избу входить!

Взяв в руки орденские грамоты и посмотрев на совсем ещё юных девчонок, смущенно столпившихся на сцене, император вдруг отложил документы и начал аплодировать. Вслед за ним аплодисментами буквально взорвался весь зал, словно присутствующие находились не на торжественном мероприятии, а на премьере модного спектакля.

Рощепей посмотрел на Токарева. Хорунжий не отрывал глаз от сцены и пребывал ныне в таком же состоянии, как Яков, находясь у парадного входа при прохождении контрольного пункта.

– Горячие головы, – продолжал тем временем император церемонию, – стремясь к революционным переменам, предлагали полностью упразднить титулование как пережиток прошлого. Но, глядя в лица тех, кто собрался в этом зале, я подумал, что «их благородия» и «сиятельства» вполне можно оставить, только правильно научиться ими пользоваться. Например, наши герои, наши георгиевские кавалеры. Вот кого можно и нужно титуловать «ваше благородие», они это право заслужили в беспощадных рубках и под огнем неприятеля, ибо что может быть благороднее, чем подвиг самопожертвования за Отечество и «други своя»?

Зал притих, гадая, какой сюрприз приготовил император на этот раз. Месяц назад высочайшим указом было отменено наследование титулов, и высшее общество напряженно гадало, каким образом передать детям дворянское достоинство. И вот, кажется, что-то начало проясняться.

– Обращение «ваше благородие», по моему мнению, лучше всего подходит как прилагательное к военному ордену, как признательность окружающих за совершенный его носителем подвиг. Какая разница, какое происхождение было у Ивана Сусанина? Его поступок благороден и бескорыстен, поэтому такое и только такое титулование понятно и одобряемо. Я хочу, чтобы ко всем нашим героям, включая этих очаровательных дам, обращались с этим титулом, а принадлежность к капитулу георгиевских кавалеров производило их автоматически в личное дворянское достоинство.

Зал молчал. Понятно, что это очередная домашняя заготовка императора. В глазах потомственных дворян предложение монарха было безусловной ересью. Но они прекрасно понимали, кто будет двумя руками за такой подход. Это боевые обстрелянные ветераны, чей личный статус возрастал многократно и выделял их из серой сословной массы. А спорить с понюхавшими порох… «Да пусть делают что хотят!..»

– Кто такой граф? – развивал тем временем свою мысль император. – Изначально это просто грамотный человек в окружении суверена. Образование традиционно создаёт ореол света, поэтому – «сиятельство». Нам ничто не мешает привести форму в соответствие с содержанием и присваивать этот титул нашим учёным и учителям, которые действительно несут свет просвещения и двигают технический прогресс. Имеется мнение, что будет правильным присваивать титул графа с титулованием «ваше сиятельство» всем нашим сиятельным служителям науки, совершившим открытия или подготовившим достойных учеников на преподавательском поприще. Этого же титула должны быть удостоены те, кто, не жалея сил, строят сегодня школы и больницы, вытаскивают российских подданных из лап болезней и из мрака невежества. А сейчас позвольте вернуться к самой приятной миссии и вручить заслуженные боевые награды очаровательным сударыням. Забегая вперёд, сообщу, что у генерала Максимова есть предложение, от которого юным защитницам Отечества трудно будет отказаться…

Ad augusta per angusta![6]

– Ну что, ваше сиятельство, – ехидно толкнул в бок Бриллинга Гриневецкий, когда гофмейстер объявил долгожданный перерыв и был осушен первый бокал шампанского. – Как титул будет сочетаться с вашей революционной деятельностью? Как вас будут величать социалисты? Товарищ граф?

Обычно горячий и скорый на острое словцо, Бриллинг на этот раз был непривычно задумчив и как будто полностью погружен в разглядывание первых в его жизни наград. Он сегодня стал двойным кавалером – ордена Ломоносова за заслуги в разработке общих проблем естествознания и ордена Кузьмы Минина за вклад в обороноспособность Отечества.

– Ваше сиятельство, – шутливо подтолкнул с другой стороны коллегу Карл Кирш. – Вы не игнорируйте его сиятельство, а то ведь, в отличие от вас, Гриневецкий – потомственный дворянин и может не только на дуэль вызвать, но и на конюшне выпороть за неуважение.

Бриллинг поднял голову, медленно обвёл глазами инженеров и профессоров, празднующих получение государственных наград, как будто принимая решение, и твердо проговорил:

– А вам не кажется, коллеги, что революция происходит прямо сейчас, и мы являемся её непосредственными участниками? На наших глазах разрушается старая система воспроизводства элиты, отменяются заслуги предков как пропуск в высшее общество. Да и само высшее общество неудержимо меняет своё лицо. Каждое поколение теперь должно само доказывать собственную состоятельность, без костылей в виде записей в Бархатной книге и прочих сословных преференций. Только знаете, чтобы завершить эту революцию и сохранить в целости главного революционера, – Бриллинг поднял глаза в потолок, как бы указывая на местоположение императора, – тех охранных кордонов, что мы видели у дворца, будет маловато. Мы даже представить себе не можем, сколько врагов к уже существующим он добавил сегодня. И с этим надо…

Его монолог, становившийся с каждым словом всё горячее, прервал энергичный и маневренный, как миноносец, Доливо-Добровольский, только что совершивший круг почёта по периметру Георгиевского зала, принимая и раздавая поздравления. Он прямиком направился к теплотехникам-турбинистам, торжественно поблёскивая лысиной и выставив перед собой рыжеватую бородку клинышком, как боевой корабль – таран.

Михаил Осипович уже успел нацепить на грудь весь иконостас из орденов и нагрудного знака лауреата Государственной премии, ещё одной инвенции императора, и горел желанием немедленно поделиться своим хорошим настроением с окружающими. Навалившись на теплотехников и обхватив их обеими руками, повелитель электричества зашептал жарко и радостно:

– Господа! А ведь у нас получилось! Ей-ей, получилось! Как мы их всех, а?

Все турбинисты, не сговариваясь, кивнули и дружно рявкнули, привлекая внимания окружающих: «Ad augusta per angusta!» – девиз, родившийся в ходе их непродолжительного, но крайне продуктивного сотрудничества с «повелителями молний», как они в шутку называли электрических инженеров. «Всех их» – это и англичан с турбиной Парсонса, уступавшей по всем параметрам активно-реактивной турбине Российского института теплотехники, и всех вместе заграничных корабелов, не строящих сварные корпуса корабля по технологии Бернадоса, и всех иностранных энергетиков, еще не додумавшихся совместить паровые турбины с электромоторами по проекту Доливо-Добровольского.

Весной 1901 года дружной компанией они явились в Морской технический комитет и заявили Крылову о наличии идеи… Нет, не так – ИДЕИ!

– Вы ломаете сейчас голову над проблемой движения турбинного корабля на малом и среднем ходу, не так ли? – вкрадчиво, как психотерапевт, начал свою беседу с главой МТК Доливо-Добровольский. – Механики бьются над качеством понижающей зубчатой передачи?

Крылов кивнул и заинтересованно осмотрел делегацию, прямо-таки сочащуюся интригой.

– Все проблемы, связанные с обеспечением движения и маневрирования на малом и среднем ходу, можно решить одним махом, – рубанул воздух электрик. – Предлагаю в качестве главного движителя использовать асинхронный электромотор переменного или постоянного тока, в зависимости от необходимой мощности.

Взлетевшие брови Крылова турбинисты и электрики расценили как крайнюю заинтересованность и заговорили, перебивая друг друга.

– Турбина, подключенная к генератору тока, будет работать на постоянных оборотах в оптимальном для себя режиме без учёта оборотов гребного винта, что всенепременно приведет к экономии топлива, – начал Гриневецкий.

– Для того чтобы дать ход, надо будет просто подключить генератор тока к электродвигателю. Сделать это можно, просто включив рубильник откуда угодно, хоть из рулевой рубки, – перешёл к конструктивным решениям Николай Александрович Федорицкий, инженер-электрик Балтийского завода, – а если вместо рубильника использовать соленоид, то ход будет регулироваться от самого малого до самого полного простым поворотом регулятора.

– Да, – поддержал коллег первый электрик русского флота, полковник по адмиралтейству Евгений Павлович Тверитинов, – бесспорное преимущество электрического привода – возможность быстро и плавно менять скорость и направление вращения движителя, что улучшает манёвренность…

– Электрический привод позволит создать гребную установку большей мощности благодаря простоте соединения нескольких генераторов, – добавил Доливо-Добровольский.

– Гребные электродвигатели легко размещаются в самой корме судна, – вторил ему Кирш. – Благодаря отсутствию длинных валопроводов мы увеличим коэффициент полезного действия, уменьшим уровень шума и вибрации…

– Уменьшая валы, мы также экономим место, где они проложены, – поддакивал Бриллинг, – а отсутствие механической связи между первичным двигателем и гребным винтом даст возможность расположить главную энергетическую установку там, где удобно, хоть на мачте…

– Во всяком случае расположить её повыше, так, чтобы при попадании воды в трюм корабль не был обесточен и обездвижен.

– Да их вообще может быть несколько, разнесенных по разным частям корабля с целью резервирования на случай повреждения.

– А если электродвигатель и проводку грамотно заизолировать, то он сможет работать в погруженном состоянии, и корабль сохранит подвижность даже при полностью затопленных трюмах, пока вода не добралась до главной энергетической установки…

– Которая на мачте, – шутейно ввернул Бриллинг.

– Не острите, Николай Романович! Серьезные вопросы обсуждаем!.. На один вал может работать сразу несколько электродвигателей, и наоборот. Этим мы можем многократно резервировать движительные мощности на случай повреждения части из них.

– В результате всего вышеперечисленного и с условием нефтяного питания котлов общее уменьшение веса и экономия места составит для корветов и крейсеров до пятнадцати процентов, а для броненосцев – до десяти процентов от общего водоизмещения, – заявил Тверитинов.

– Экономя место и вес, – торжествующе подытожил Доливо-Добровольский, – мы сможем одновременно обеспечить рост мощности ГЭУ в среднем на четверть. Для броненосцев типа «Бородино» мощность двигателя возрастет до двадцати тысяч лошадиных сил.

Крылов посидел, переваривая услышанное, и задал первый осторожный вопрос:

– И какие энергетические установки вы можете предложить флоту сейчас?

– Государь предложил не проектировать собственные ГЭУ и электродвигатели для разных кораблей, а сделать одну базовую, универсальную, – заглянув в записи, уточнил Доливо-Добровольский, – и компоновать из них нужную конфигурацию для любого корабля. Мы предлагаем базовый комплект из турбогенератора мощностью шесть тысяч киловатт и электродвигателя четыре тысячи киловатт[7]. На корветы и эсминцы будем ставить один, на бронепалубники – два, на броненосные крейсеры – три, а на броненосцы – сразу четыре таких комплекта. Первая экспериментальная ГЭУ будет готова уже в апреле. Далее всё зависит от производственных мощностей и комплектующих, требуемых изрядно. Ну и место сборки… Мастерские электротехнического института тесны и маломощны для такой работы…

В те дни они еще не знали, что император подписал указ о строительстве специализированного предприятия «Энергомаш» в Перми, близ Кыштымских медеплавильных заводов, чтобы иметь под рукой сырьё для медной проволоки, необходимое новому предприятию в циклопических объёмах. Сам император в горячке ежедневных встреч, совещаний и в поисках оптимальной конфигурации промышленности запамятовал, а может, не придал значения тому, что акции «Общества Кыштымских заводов» у наследников купца Расторгуева уже успели прикупить некий англичанин Лесли Уркварт и американец Герберт Гувер, подписавший, кроме всего, ещё и контракт на должность горного инженера.

Летом во Владивостоке со стапелей малого, стоящего на отшибе эллинга без фанфар и огласки был спущен на воду первый головной корвет, до боли напоминающий императору своими обводами эсминец «Новик». Коренным отличием от прототипа был полностью сварной корпус. Сварку обеспечивала мастерская «Электрогефест» под личным руководством Николая Николаевича Бенардоса, предложившего, кроме прочего, ставить на корветы аккумуляторы собственного изобретения, позволяющие дать ход судну, не разводя пары. Осенью первенец уже бодро рассекал воды Амурского и Уссурийского заливов, выдавая 34 узла, правда без вооружения и боезапаса.

Теперь уже его сиятельство Николай Николаевич, вдохновлённый первым блином, оказавшимся не комом, монтировал в тщательно охраняемом эллинге принципиально новую сварочную установку и с вводом ее в эксплуатацию обещал варить по четыре корпуса для корветов в год. Турбинисты и электрики в это же время заканчивали проектирование ГЭУ для «Бородино». Двадцать узлов для этих «утюгов», сменивших архаичный таран на элегантные атлантические обводы, становились вполне достижимыми.

* * *

– Ну что, ваша светлость, передумали проситься в отставку? – с легкой ехидцей спросил новый губернатор Маньчжурии Николай Иванович Гродеков начальника штаба Приамурского военного округа Константина Николаевича Грибского, аккуратно поправляя на груди бывшего подчиненного новенький орден имени светлейшего князя Михаила Кутузова.

– Каюсь, грешен был, ваша светлость, – в тон бывшему командующему ответил генерал, коснувшись ордена Суворова, только что украсившего мундир Гродекова. – Запаниковал, понимаешь, когда почти половина моего штаба демонстративно уволилась в знак несогласия с новыми порядками в армии. До сих пор в ушах стоят эти крики про «язык макак», который они теперь, видите ли, обязаны учить, и про неминуемый развал дисциплины, если солдата не лупить как сидорову козу.

– Ушли те, кто службу воспринимал как синекуру, а солдат – как досадную помеху собственному спокойному времяпровождению, – вставил своё слово атаман Уссурийского казачьего войска генерал-лейтенант Чичагов, чей мундир тоже украшал суворовский орден. – У казаков мордобой и так не в почёте, а вот грамотой манкировали, да-с… Зато теперь у меня в каждой сотне есть хотя бы один, кто знает китайский, маньчжурский или монгольский языки. И с легкой руки Позднеева, все как оглашенные принялись учить японский.

– С таким-то приварком к жалованью – немудрено! – хохотнул Грибский. – Я, признаться, господа, и сам частными уроками китайского и японского балуюсь, хотя и времени в обрез. Обнаружил, что письмо, точнее иероглифы, у них одинаковые, китаец может прочесть написанное японцем и наоборот. Вот и решил зубрить. Получается, что оба языка сразу учу. Уже две сотни картинок одолел. Кстати, сделал прелюбопытные открытия. Если японский иероглиф, обозначающий слово «женщина», повторить трижды, получится иероглиф, обозначающий слово «шумливый» или «крикливый»… И он же обозначает слово «разврат», вот-с…

– А помните наш неожиданный вызов на Кавказ? – прикрыв глаза и погрузившись в воспоминания, произнес Чичагов. – Как государь нас озадачил Маньчжурией?

– Не озадачил, а ошарашил! – кивнул Гродеков. – То – ничего, то – всё! То бедными родственниками считались, а тут вдруг в завидные женихи обратились. Зато теперь в наше разведочное управление осведомители в очередь записываются. Потапов и Стрельбицкий разве что конкурсы не объявляют за самую свежую информацию. Шутка ли – увеличить бюджет тайных операций сразу в двадцать раз!

– Но ведь всё равно проглядели, стервецы! – скривился Грибский, вспомнив события прошедшего лета 1901 года, когда к его полевому штабу прорвался целый полк китайской армии, сочувствующий ихэтуаням, а у него под рукой кроме комендантского взвода оказалось только прибывшее отделение снайперов африканской бригады, да какая-то экспериментальная картечница, больше похожая своими расставленными лапками и любопытствующим носом на паука-переростка.

– Ваше высокопревосходительство! – козырнул тогда штабс-капитан в плащ-накидке, больше похожей на кусок газона, прилепленного на спину. – Прошу разрешения на организацию обороны по новым уставам. Имею соответствующий опыт и наставления…

– Действуйте, голубчик, – угрюмо ответил Грибский, – хотя бы на десять минут задержите. – И отправился уничтожать штабные шифры и остальную секретную документацию, в захвате которой он уже не сомневался, как, впрочем, и в гибели собственного штаба.

Африканеры открыли огонь, когда до развернувшегося для атаки китайского полка было еще больше версты. Грибский поморщился, прекрасно понимая, что на таком расстоянии ни о каком прицельном огне не может быть и речи. Выскочил из палатки, когда в беспорядочный треск самозарядных винтовок вплелось утробное рычание пулемёта, позиция которого была развернута всего в двадцати шагах от штаба. Посмотрел туда, где должен быть враг, и онемел: вместо колышущихся несколько минут назад штыков, стройных наступающих колонн по полю металась обезумевшая толпа, никак не похожая на воинское подразделение. Удивительно, что Грибский, как ни всматривался, не мог найти среди них ни одного командира.

– Мы выбили офицеров, когда до наших позиций оставалось добрых пять сотен шагов, – объяснил позже разгоряченный боем штабс-капитан, любовно поглаживая свою винтовку с оптическим прицелом Фидлера, – а когда пулеметчики начисто выкосили первые ряды, поднялась паника, ее остановить было уже некому.

Тот памятный бой, перевернувший всё представление генерала о современной тактике, когда его солдаты, не потеряв ни одного убитым и даже раненым, взяли в плен больше тысячи солдат противника, стал хрестоматийным для всей кампании по разгрому боксёрской «Армии честности и справедливости». Отстреливая еще до начала боя командиров и вожаков, снайперы превращали подразделения противника в неуправляемую людскую массу. Её в таком состоянии не требовалось расстреливать, поэтому потери всех ихэтуанских войск не превысили и восьми сотен, но зато число пленных перевалило за пятьдесят тысяч. Все они, а также сочувствующие, были под конвоем отправлены на строительство Круглобайкальской железной дороги и второй колеи Транссиба, дотянувшейся за 1901 год уже до Верхнеудинска и далее уходящей вверх по реке Амур на Благовещенск и Хабаровск. За разгром двухсоттысячной армии ихэтуаней все три генерала-дальневосточника были награждены новыми наградами: Чичагов и Гродеков – орденом имени Суворова, а Грибский, как штабник, – орденом Кутузова, с прилагаемым княжеским титулом. Других вариантов стать князем, как только лично заслужить в бою высшие полководческие награды, в империи отныне не существовало.

– Нет, Николай Иванович, в отставку больше не собираюсь, – ответил наконец Грибский на шуточный вопрос Гродекова, – вы же видите, всё только начинается…

Гродеков и Чичагов одновременно кивнули и помрачнели. Активность России в Маньчжурии и Монголии без пристального внимания не осталась. Юань Шикая императором Китая не признала ни одна страна, кроме России. Его бэйянская армия была негласно приравнена к ихэтуаням и подвергалась постоянным нападениям и провокациям. Пекинская дивизия сидела в осаде, а баодинская под угрозой окружения и уничтожения английскими и японскими регулярными войсками скатывалась всё ближе и ближе к Маньчжурии, стремясь опереться на передовые позиции русской армии. Прикрываясь необходимостью сохранить порядок и защитить концессии в отсутствие центрального правительства, Англия и Япония стягивали в Китай войска, постоянным потоком разгружавшиеся в Вейхайвее, мелкими ручейками и речушками растекавшиеся по провинциям Чжили, Шэньси и Гэньсу, широкой дугой охватывавшие Маньчжурию с юга.

– Только за прошлый месяц больше сотни лазутчиков поймали! – вздохнул Чичагов. – Слава богу, за каждого взятого живым достойную плату объявили, вот китайцы и стараются. Но думаю, есть и те, кто просочился.

– Японцы уже перебросили в Китай практически всю армию, воевавшую в этих местах шесть лет назад, англичане мобилизуют колонии, люди Потапова видели даже канадцев, – дополнил Грибский. – Кроме того, в Вейхайвей пришли все британские «Канопусы», и сейчас к каждому из них приписаны сразу два экипажа – английский и японский…

Гродеков ничего не ответил. Всё и так было ясно. Дыхание войны на Дальнем Востоке чувствовалось настолько явственно, что он вынужден был даже свернуть работы по строительству горного и металлургического заводов на разведанных залежах железа и угля в Аньшане, эвакуировать строителей и персонал к Нерчинску, на Березовское месторождение. Странно, что вместе с пониманием неизбежности войны к генералу не приходило гнетущее ощущение тревоги, даже несмотря на панические предсказания доброжелателей: «Оставят нас тут, в Маньчжурии, один на один со всем миром, как полвека назад в Крыму!»

Что-то незримо поменялось в империи, как будто какая-то глыба сдвинулась и освободила путь родниковой воде, стремительным потоком хлынувшей на иссохшую землю. Страшная беда, недород и голод, посещающие Россию с мрачной регулярностью, в этом году впервые были повержены с небывалой ранее решимостью. Всю зиму – весну – лето 1901 года по всей стране вдоль железных дорог строили амбары и элеваторы, которые сразу же брались под охрану войсками. Всем крупным хозяйствам уже по весне были выплачены задатки за ещё не выращенный урожай, определен порядок его транспортировки и хранения, избраны хлебные комитеты и назначены старосты. И когда в середине лета стало ясно, что полсотни губерний и десятую часть населения накроет голод, правительство отреагировало молниеносно. Вся торговля хлебом была объявлена государственной монополией, центральные и провинциальные газеты вышли с призывами «Все на борьбу с голодом!», земства сформировали отряды волонтёров, готовых грузить, сопровождать и раздавать. Власти мобилизовали весь доступный гужевой транспорт настолько решительно, что даже в столице не осталось извозчиков. К пострадавшим селам и хуторам потянулись под крепкой охраной продуктовые обозы[8].

В это же время работники специальных подразделений с новой необычной аббревиатурой ЧК, наводнившие голодающие провинции, выявляли и арестовывали желающих спекульнуть на народной беде. Особо досталось в этот раз сельским ростовщикам – кулакам, считавшим любой неурожай большой коммерческой удачей. Чрезвычайная комиссия и приданные ей военно-полевые суды пресекали ростовщическую негоцию с жестокостью древних гуннов. Счастьем неземным среди подсудимых считалось поехать копать Беломорско-Балтийский канал или строить амурскую ветку Транссиба. Обычным же приговором являлся совсем другой, быстро получивший название «столыпинский галстук». Досталось не только кулакам. Помещики, вознамерившиеся, как в старые добрые времена, вывезти зерно за границу, лишились не только товара, но и самих поместий, на территории которых сразу же стали организовываться казенные агропромышленные хозяйства под руководством специально уполномоченных товарищей министра земледелия – Мичурина и Тимирязева.

Хлеб раздавался не бесплатно. «Нельзя оскорблять крестьян подачками», – публично заявил император. Спасённые от голода обязаны были строить. Под руководством агрономов из той же тимирязевской комиссии селяне высаживали защитные лесополосы, производили облесение балок и оврагов, на пути стоков воды выкапывали пруды, прокладывали оросительные и мелиорационные канавы, осушали болота. «План преобразования природы», опубликованный во всех газетах и журналах, уже стал библией для студентов и выпускников агрономических факультетов. Каждому молодому и честолюбивому хотелось увидеть своё имя в списках героев, покончивших с голодом. Впрочем, до Маньчжурии агроэнтузиасты пока не добрались, и новый губернатор решал проблемы кадрового голода другими способами. Ещё в марте Гродеков ознакомился и отправил в войска высочайший указ о наделении землей в Маньчжурии всех, отслуживших в этих краях и на Дальнем Востоке не менее трёх лет. Рядовым и матросам – тридцать десятин, унтерам и кондукторам – пятьдесят и офицерам – аж сто десятин. После этого указа военное ведомство захлестнул вал рапортов и прошений, а дальневосточные округа не только заполнили все свободные вакансии, но и впервые получили возможность выбирать наиболее образованных и умелых.

Воспоминания губернатора Маньчжурии прервали очередные фанфары – награждались отличившиеся в борьбе с голодом. Сельские старосты, земские доктора и учителя, простые крестьяне и мещане получали из рук императора ордена Кузьмы Минина, становясь новой элитой, или, как их уже за глаза называли, «миньонами».

Да, в России решительным образом что-то поменялось. Так, как было в Крымскую войну, уже не будет…

– Ваше высокопревосходительство! – тронул за плечо генерала адъютант. – Вас, а также генералов Чичагова и Грибского – срочно в Генеральный штаб. Предписание начальника генштаба Юденича, утвержденное его величеством!

– Жаль, – вздохнул Гродеков, встретившись взглядом с Грибским, – мне бы очень хотелось дождаться награждения государственных чиновников и дипломатов новым главой МИДа.

– Да, – согласился Чичагов, – посмотреть на её величество Марию Федоровну в роли министра иностранных дел мне тоже было бы крайне любопытно. Её назначение произвело небывалый фурор.

– Что-то мне подсказывает, что еще насмотримся, – вздохнул Гродеков. – Ну что, господа генералы! По коням!

31 декабря 1901 года. Замок Segewold

Этот остзейский край заметно выделяется во всей Прибалтике необычностью ландшафта. Ровная как стол земля древних ливов вдруг морщится холмами и распадками, как шкура шарпея, шерстится мохнатыми ельниками, рогатится дубравами, чудом оставшимися в этих местах после первой рукотворной экологической катастрофы, когда ганзейские купцы начисто выпилили местный лес, пригодный для бондарей и корабелов.

Дороги вьются извилисто, волнисто, закручиваются крохотными, на три разворота, серпантинами вверх, вниз, пробегая мимо потускневших седых домиков, клетей, сеновалов, как будто одинаково построенных, ветхих от старости и беспорядочно разбросанных по округе. Порядок… Скажу даже больше. Не порядок, а именно немецкий орднунг чувствуется только в таких старинных орденских замках, занявших самые высокие холмы на расстоянии дневного перехода.

Один из них, Segewold, вскарабкался на стометровый левый склон долины реки Гауи, или, как говорят остзейские немцы, Treyder-Aa, отгородившись от внешнего мира двумя форбургами, рвом с водой, защитными стенами и сторожевыми башнями. В начале тринадцатого века он был опорным узлом обороны и символом власти Тевтонского ордена. А в конце девятнадцатого, пройдя через руки огромного количества епископов, баронов и герцогов, достался по наследству человеку с абсолютно русской фамилией – князю Кропоткину, родственнику знаменитого анархиста. В самый канун Нового 1902 года здесь собрались те, с кем хозяина замка связывала не только личная дружба и государственные дела, но и кровь, которая, чем древнее, тем более священна и почитаема.

– Дамы и господа, – открыл своим скрипучим голосом вечер друзей и хоть дальних, но всё же родственников тельшевский предводитель дворянства, статский советник на русской службе, князь Огинский с замысловатым многосложным именем – Михаил Николай Северин Марк, – во-первых, хочу поблагодарить нашего гостеприимного хозяина Николая Дмитриевича. Это живописное место – жемчужина остзейского края – как нельзя лучше подходит для наших встреч, когда надо обсудить не только животрепещущие, но и, что греха таить, совсем не предназначенные для чужих ушей вопросы.

Огинский замолчал и обвёл глазами присутствующих. Встреча родственников в этот раз впечатляла как количеством, так и статусностью прибывших. Некоторые вообще впервые почтили своим присутствием собрание фамилии за последние четверть века, как, например, только что вышедший в отставку штабс-ротмистр Александр Владимирович Барятинский, известный бонвиван, прославившийся своим романом с красавицей Линой Кавальери… Ну понятно, проверяющие Мамонтова оставили от его миллионного состояния жалкие огрызки. Ему под стать Сергей Горчаков, чьей работой в Архангельске на посту вице-губернатора так заинтересовались государственные ревизоры.

Эти уселись рядом со старыми соратниками, где ближе всех, конечно, князь Николай Николаевич Друцкой-Соколинский, статский советник, инженер МПС и просто послушный немногословный малый. Но без него невозможна была операция в Борках и внедрение Витте в окружение царя. Повязан кровью, предан. Готов на всё. Так же, как и крымский врач Владимир Михайлович княжеского рода Аргутинских-Долгоруковых, центральная фигура неудавшегося покушения в Ливадийском дворце.

Старые знакомые – Луговкины и Щетинины – сегодня сидят в окружении братьев Львовых. Младший из них – Георгий, пренеприятный тип, хоть и родился в Дрездене. Надо будет присмотреться к нему повнимательнее…

Как всегда манкируют общим делом отступники – Волконские, Гагарины и Хилковы, зато щедро представлены Оболенские – от брата по масонской ложе Владимира Андреевича, капитана лейб-гвардии Владимира Николаевича до частного издателя-мецената Владимира Владимировича.

Но это всё частности. А общая атмосфера собрания Огинского полностью устраивала! За прошедший год улетучились всеобщая расслабленность и легкомысленность, бесившие его всё предыдущее время. Порой ему казалось, что он один остался хранителем амбиций и фанатиком реставрации своей некогда самодержавной фамилии. Все остальные так или иначе пристроились в теплых местах и кто молчаливо-равнодушно, а кто и открыто выражали нежелание бороться за престол предков.

Огинский так не мог. В 1868 году ему, амбициозному восемнадцатилетнему юноше, и его семье было нанесено оскорбление, которое не смывается и не забывается. В этот год третьего апреля мнением Государственного Совета они признаны в княжеском достоинстве с внесением в V часть Родословной книги: гофмейстер Высочайшего Двора, тайный советник Клеофас-Ирений Огинский из Козельска с сыновьями: Богданом Михаилом Францем и Михаилом Николаем Северином Марком.

«Бывшие холопы даровали нам право носить наш родовой титул», – горько усмехнулся отец, небрежно бросив на рабочий стол гербовую бумагу. А позже услышал глумливый шепоток на светском рауте: «Ну вот, выклянчили Огинские себе ”светлости”». И это было последней каплей, разделивший его мир на до и после. Что-то сломалось в душе, а на месте излома выросло и буйно расцвело древо мщения, в тени которого он и жил все эти годы.

Каждый свой день после этого злосчастного вечера Михаил Николай Северин Марк подвергал беспощадной ревизии: «Что сегодня я сделал, чтобы узурпаторам воздалось по заслугам?» Приговорив неблагодарных холопов своего рода – Романовых, он исступленно, настойчиво искал способы привести приговор в исполнение. И судьба любезно вознаграждала его за настойчивость.

Прослыв мизантропом даже среди симпатизирующих ему членов Дворянского собрания, Михаил Николай Северин Марк совсем не чурался светского общества, под сенью которого тихо дряхлел в дремотной неге некогда грозный род Рюриковичей. Великосветские сплетни, интрижки, делишки по устройству своей тушки и никаких державных амбиций. Печальное зрелище… Тем не менее в этом человеческом утиле Огинский умело выуживал обиженных, оскорбленных и кропотливо строил из них собственную гвардию, скрепленную такой кровью, которую невозможно было уже отмыть. Настоящим кладезем среди князей были уроженцы Германии, с молоком матери впитавшие немецкое презрение к русскому разгильдяйству и невежеству.

Именно там, на земле Нибелунгов, он вступил в ложу «Великий Восток» и стал Фальком – соколом, украшавшим родовой герб Рюрика, познакомился с ещё одним «немцем», выходцем из Франкфурта Джейкобом Шиффом, перебравшимся в Новый Свет и управляющим нынче банком жены Kuhn, Loeb & Co. Это была феерическая встреча. Оба одинаково презрительно смотрели друг на друга, но ненависть к правящей династии Романовых творила чудеса, объединяла и превращала в союзников тех, кто без неё гарантированно были врагами. Немецкие и французские масоны открыли для Огинского плотно закрытые двери влиятельных персон цивилизованного мира и обеспечили связями, позволяющими ставить по-крупному, переведя в лигу игроков, осуществляющих ходы чужими судьбами, постоянно находясь в тени, заставляя убивать и умирать других. Благодаря братьям по ложе Огинский жадно изучал опыт тайных операций византийцев и венецианцев, иезуитов и масонов. И когда в 1880 году динамит Халтурина разнес целый этаж Зимнего, а в 1881 году бомба Гриневецкого поставила точку в земной жизни Александра II, полиция так и не смогла найти источники столь щедрого финансирования народовольцев и следы организаторов идеальных условий для террора.

Своим прекраснодушием в деле достижения всеобщего равенства и братства посредством лишения жизни абсолютно незнакомых, «неправильных» людей и игнорирования «попутных жертв» среди «правильных» бомбисты-мазохисты Фальку были искренне противны. Их цель – убить всех плохих, чтобы остались одни хорошие – казалась какой-то дичью. Для Фалька-Огинского террор всегда был средством смены правящей фамилии и только. К тому же фанатики – плохие подпольщики и отвратительные хранители тайн. Поэтому операцию под Борками он провел практически в одиночку, чуть не угробив всю императорскую семью и факультативно пропихнув в высшие эшелоны власти амбициозного, хотя и по-плебейски сварливого Витте. Его так отчаянно лоббировали французские банкиры, за него так ходатайствовали братья по ложе! Но он в этой игре в результате оказался явной ошибкой. Неуправляемый, капризный, своевольный и потому опасный, как и бомба на яхте «Штандарт», заложенная еще на стапелях в Германии. Задумано было красиво. Корабль – идеальное место внезапной скоропостижной кончины монарха и приближенных. Техника не подвела. Вмешался его величество случай, регулярно меняющий идеальные планы, в виде какого-то шустрого мичмана, оказавшегося не в то время не в том месте. Ну а бомбометание в Баку – это уже нервный срыв. Гештальт – страшное слово и жуткое ощущение, вынуждающее терять ясность мышления и совершать глупости, если его не закрыть. Такое более не повторится. Теперь всё поменялось.

Собрание потомков Рюриковичей в замке Segewold накануне 1902 года – это уже не вчерашний клуб гедонистов. Все сосредоточены и злы. Прямо или косвенно пострадал каждый. С кого-то сняли погоны за участие в мятеже. Кто-то сам ушел из гвардии после лишения паркетных привилегий, но не обязанностей. Кому-то из подвизающихся на гражданской службе пришлось расстаться с «рыбным» столичным местом, и хорошо, если без материальных потерь. Многие сдавали дела раздетыми до нитки, крестясь, что не отправлены копать Беломорканал.

Последние заявления узурпатора про лишение права передавать титул по наследству – плевок во всю аристократию сразу. А это сотни недовольных. Его репрессии против хлеботорговцев – удар по благосостоянию тысяч! Сейчас Романова воспринимают как мишень сразу столько людей, что проблем с вербовкой сторонников низложения действующей династии уже не существует. Желающие стоят в очередь.

– Пользуясь случаем, позвольте мне занять ваше время кратким пересказом событий за этот крайне беспокойный первый год двадцатого столетия, – прервав свои размышления, вслух произнес Огинский и развернул лист, исписанный завидным каллиграфическим почерком. – В этом году борьба с прогнившей безродной династией Романовых перешагнула границы империи. На верфях Дании, Франции и САСШ на разных стадиях строительства и по разным причинам заморожено или отложено строительство военных кораблей узурпатора. В Германии вместо трех броненосцев и четырех крейсеров Николаю II придется довольствоваться скромным 1+2. В соседней Франции благодаря помощи ложи «Великий Восток» постройку удалось заблокировать минимум на год. Сейчас идут трудные переговоры с французским МИД о возможности реквизиции броненосца для нужд ВМФ Франции с последующим возвратом после смены царствующей династии. Корабли, строящиеся на верфях Крампа, уже проходили ходовые испытания, поэтому там пришлось действовать решительнее… Во время стоянки в Бостоне нос броненосца повредил заминированный рыбацкий баркас, причем все нападавшие погибли, а машинное отделение крейсера придется переделывать из-за бракованных котлов, а это минимум восемь месяцев задержки. Ответственность за акции взяла на себя организация социал-революционеров, хотя никто из боевиков не был арестован…

Огинский еще раз остановился, поднял глаза и посмотрел на родственников, сидящих за столом с непроницаемыми лицами игроков в покер. В зале было тихо, как и полагается зимним камерным вечером. Но сейчас эта тишина звучала как-то зловеще, и Михаил Николай Северин Марк почувствовал непонятную тревогу, обволакивающую его коконом, мешающую дышать и застилающую розовой пеленой глаза. Однако менять что-либо было поздно, и князь продолжил, глядя перед собой и стараясь произносить слова, как солдат чеканит строевым шагом по брусчатке.

– Несмотря на увольнение достойных офицеров и чиновников адмиралтейства и военного ведомства многие сочувствующие нам люди на своих местах остались. Адмирал Рожественский и генерал Куропаткин, несмотря на опалу, сохранили некоторое влияние на флоте и в армии и готовы выполнить свой долг перед Отечеством. И не только они…

– У меня вопрос, – без полагающегося в таких случаях вежливого обращения и извинений за прерванный доклад резко бросил реплику Георгий Львов. – Нам хорошо известна ваша фанатичная приверженность реставрации династии Рюриковичей, мы уважаем вашу стойкость и последовательность в этом вопросе. Мало того, мы не мешали и даже содействовали вам по мере возможности, восхищаясь вашей неустанной подвижнической деятельностью, прежде всего потому, что согласны: династия Романовых давно превратилась в обузу для Отечества. Однако…

Князь Львов медленно поднялся с резного стула с огромной, почти двухметровой спинкой и аккуратно сдвинул его в сторону. Сразу стала видна разница в росте, и Огинскому пришлось смотреть на собеседника снизу вверх.

– Как вы считаете, князь, что скажут простые русские люди, когда узнают, что претенденты на русский престол в раже династической борьбы начали мутузить не друг друга, а само государство Российское? Взрывать своего конкурента за престол и взрывать русский боевой корабль – не одно и то же… Это хорошо, что вы списали всё на эсеров. Но мы-то с вами знаем правду и знаем, что шила в мешке не утаишь, во всяком случае долго…

– Вас интересует мнение плебеев? – презрительно скривил губы Огинский, с досадой почувствовав, как голос предательски срывается на фальцет.

– Меня интересует политика, и я обязан учитывать все последствия, даже самые отдаленные. – Львов не отрываясь смотрел в глаза Огинскому, и было в этом взгляде то, что Михаил Николай Северин Марк никогда бы не потерпел – жалость. – Вы боретесь за корону, не замечая, что исчерпала себя не династия Романовых, а самодержавие в целом. Ваша стратегия проигрышная, и потому вы начинаете допускать тактические ошибки. Вы начали рассказ с диверсий на верфях, хотя правильнее было бы сообщить о полностью провальных покушениях 1900 года в Ливадии, Тифлисе и Баку, о бездарно проигранном мятеже, про потери среди преподавателей школы тайных революционных операций, чью работу мы до сих пор не можем восстановить, об этом нелепом покушении на Боголепова, в результате которого мы едва не лишились нашего единственного агента в лейб-жандармерии. Я уже не говорю о ваших планах взять в заложники семью царя прямо в Зимнем дворце, о которых каким-то образом стало известно полиции. Вы так и не выяснили, где течёт? Не многовато ли провалов на единицу времени, сударь?

Огинский стоял перед Львовым, чуть наклонив голову, и на его лбу дрожала крупная капля пота… Перед глазами плыли красные волны, как будто в летний солнечный день задернули плотные малиновые шторы, и солнечный свет пробивался сквозь них неравномерными полосами.

– Не вам меня учить, – чётко разделяя слова, с силой протолкнул их сквозь плотно сжатые зубы Михаил Николай Северин Марк, – я тянул это ярмо, когда вас еще нянечки выгуливали!

– А я и не учу, – пожал плечами Львов, – я лишь довожу до вашего сведения оценку вашей работы и предполагаю, что нам с вами больше не по пути.

– Ну и проваливайте, – Огинский уже терял контроль над собой, и ему было всё равно, как отнесутся к его словам окружающие, – идите на все четыре стороны. А у меня и так дел по горло. Мои друзья в Америке, откуда я только что вернулся… Германия… Они помогут мне довести дело до конца…

– Нет, милостивый государь, ошибаетесь, – сочувственно вздохнул Львов, демонстративно пропуская мимо ушей хамские выпады собеседника, – идти на этот раз придётся вам. Я тоже побывал и в Новом, и в Старом Свете, беседовал с теми же людьми на те же темы… – Львов повысил голос, и речь его тоже приобрела металлические оттенки. – И ваши братья по ложе «Великий Восток», и мастера из «Бнай-брит» уполномочили меня уведомить вас, что их не устраивает бестолковая затратная возня претендентов вокруг престола. А зная вас, никто не будет предлагать вам стать республиканцем.

– И что теперь? – задал глупый вопрос Огинский, слыша свой голос так, будто он звучит в пустом зале.

– Теперь Фальком будет кто-то другой!..

* * *

Старинный орденский замок на вершине холма, окруженный со всех сторон вековыми дубравами, укутанными в зимние белые шубы, был величественен и днем с лёгкой иронией поглядывал с высоты птичьего полёта на суетящихся у подножия людей, больше похожих на букашек.

«Как красиво! – подумал один такой ”таракашка”, запрокинув голову вверх и скользя взглядом по шпилю, улетающему в облака. – И почему я никогда этого не замечал?» Наверно, потому, что мы отвыкаем смотреть в небеса. Только в детстве и, быть может, в юности поднимаем глаза к звёздам и силимся взлететь туда, где нет ни пространства, ни времени, а есть один только безбрежный простор и всепоглощающий покой. А потом нас давит, размазывает по земле притяжение планеты, разбрасывает злодейски на дороге коряги и каменюки, и мы привыкаем смотреть лишь под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть, постепенно забывая, как выглядит небо. Нам кажется, что вот совсем чуть-чуть – и мы добежим, доковыляем, доползем до поворота, за которым обязательно будет долгожданный привал, отдых и возможность перевести дух. А там оказывается новый подъём, и остановиться нельзя, потому что сзади – напирают, а впереди – не ждут. Мы опять откладываем возможность присесть, запрокинуть голову и застыть, сливаясь с бескрайней синевой, вдыхая её, пропуская через лёгкие и становясь от этого моложе и свободнее…

Со стороны замка Segewold бредущий по липовой аллее человек был еле виден и выглядел, как неровный росчерк угля, проведенный нервной рукой художника на белоснежном холсте зимнего остзейского пейзажа. Нахохлившиеся галки на деревьях смотрелись гораздо внушительнее и солиднее. Внезапно сухо треснул выстрел, а может быть, сук, упавший с дерева под тяжестью снега, и с картины пропал даже этот незаметный штрих. Только птичий хоровод, поднявшийся над нагими деревьями, нарушал какое-то время покой седых замковых стен своим заполошным криком. Скоро прекратился и он. Всё вернулось на круги своя: старинный орденский замок, белая от инея шуба леса, стаи галок на обсиженных ветках… Исчез только неровный темный росчерк, как будто его никогда и не было…

31 декабря 1901 года. Таммерфорс

– Володя, ну идём же! Все уже за столом, только тебя ждём! – проворковав дежурное приглашение, Наденька упорхнула в гостиную, откуда раздавались раскаты смеха и слышался звон посуды. Социал-демократы активно отмечали уходящий 1901 год.

Ленин недовольно поморщился. Почему надо отрываться от рукописи каждый раз, когда приходит вдохновение, появляется ясность мысли, идёт слово и строки словно сами ложатся ровными рядами на чистый лист бумаги?

Нет уж, пусть подождут. Сегодня он обязательно должен закончить свой фундаментальный труд «Что делать?». Название позаимствовал у глубоко уважаемого Чернышевского. Задумал и набросал основные тезисы ещё в прошлом, 1900-м. А 1901-й оказался настолько богат на события, что тянуть с ответом на главный русский вопрос далее не представлялось возможным.

Среди революционеров ещё со времён знаменитого «хождения в народ» распространилось и оставалось модным близорукое поветрие заигрывания с рабочими и крестьянами. Интеллигентское сюсюканье «а давайте спросим у трудящихся!», «а давайте устроим референдум!» ничего кроме вреда никогда не приносило… На какие вопросы справедливого мироустройства мог ответить трудовой народ, если он в девяти из десяти случаев не мог даже понять, о чём речь? Поэтому Ильич сразу дал определение такой практике – «примитивная демократия» примитивного кружка, в котором все делают всё и забавляются игрой в референдумы»[9].

В частных беседах и на публичных диспутах Ленин раз за разом втолковывал соратникам, что революция – слишком серьезное дело, чтобы доверять её инертным, косным, необразованным народным массам. Что «социал-демократического сознания у рабочих не могло быть. Оно могло быть принесено только извне. История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское…» Может быть, в будущем… Когда отечественные трудящиеся дотянутся до великолепной и неподражаемой социал-демократии Германии… Тогда возможно…[10]А пока в этом болоте любое революционное движение затухает, как маятник в масле. То, что русский пролетариат – никакой не гегемон, Ленину было ясно всегда. Но сейчас об этом требовалось сказать громко и честно. Ждать от серых, беспробудных и тотально равнодушных широких народных масс каких-то революционных подвижек можно до морковкина заговенья. Революционные преобразования – это дело небольшой, хорошо сплоченной организации профессиональных революционеров! Они сражаются за весь народ, поэтому имеют право силой тащить необразованные и неотесанные широкие народные массы в светлое будущее, как тащит крестьянин упирающегося теленка к крынке с молоком. Они борются за демократию, поэтому сами могут позволить себе быть выше всех этих демократических условностей!

«Единственным серьезным организационным принципом для деятелей нашего движения должна быть: строжайшая конспирация, строжайший выбор членов, подготовка профессиональных революционеров. Раз есть налицо эти качества, – обеспечено и нечто большее, чем ”демократизм”, именно: полное товарищеское доверие между революционерами… им некогда думать об игрушечных формах демократизма, но свою ответственность чувствуют они очень живо, зная притом по опыту, что для избавления от негодного члена организация настоящих революционеров не остановится ни пред какими средствами».

Дописав последние строки, Ленин отложил перо и задумался, вспомнив своё возвращение в Россию и первую акцию на Обуховском сталелитейном заводе. Там он оказался по рекомендации решительного британского революционера, секретаря Комитета рабочего представительства Англии Джеймса Рамсея Макдональда. Это уникальное предприятие, наверное, единственное, производившее широкий ассортимент жизненно важной военной продукции – дальнобойные орудия, бронещиты, мины, снаряды, оптику. Все происшествия на таких заводах гарантированно попадали на первые полосы газет. А что еще надо молодой малоизвестной партии? Тем более что Джеймс был уверен: громкая революционная акция гарантированно окажется в центре внимания всей прогрессивной мировой общественности, и обещал использовать для этого все свои связи в Старом и в Новом Свете.

Организовать правильную, идеологически выдержанную забастовку оказалось совсем не сложно. В апреле 1901 года предприятие получило срочный государственный заказ, что повлекло за собой ужесточение рабочего графика, введение сверхурочных работ и, как следствие, негативную реакцию со стороны многих рабочих. Представители целого ряда подпольных кружков – социал-демократического, народнического и прочих, – организованных на заводе, объявили 1 мая 1901 года политическую стачку и обратились к администрации с рядом конкретных требований. Кроме отмены увольнений для зачинщиков бастующие требовали включить 1 мая в число праздничных дней, установить восьмичасовой рабочий день и отменить сверхурочные и ночные работы, учредить на заводе совет выборных уполномоченных от рабочих, увеличить расценки, уволить некоторых административных лиц и так далее…

Набор требований в данном случае был не очень важен. Никто не сомневался, что руководство не собирается их выполнять. Все ждали полицию, казаков, войска, поэтому забаррикадировали вход, приготовили камни, разобрали штакетники. Провели митинг, на который собрались рабочие не только Обуховского, но и расположенных рядом Александровского и Семянниковского заводов. На фоне косноязычных и малограмотных местных активистов речь Ленина о текущем политическом моменте слушалась, как ария солиста Большого театра после пьяных кабацких песен. Что-то похожее попытался выдать представитель эсеров, но его заунывные песнопения о тяжелой крестьянской судьбе рабочими были восприняты индифферентно. А когда от имени РСДРП и редакции «Искры» огоньку добавил обаятельный и язвительный Потресов[11], все остальные кружки и движения окончательно потускнели. Присутствующие члены РСДРП были немедленно кооптированы в стачечный комитет. Успех партии был полным. Фотокорреспонденты прилежно фиксировали, журналисты поспешно записывали.

Несколько раз дозорные заходились сигнальным свистом, и тогда площадка перед заводоуправлением пустела, рабочие разбегались по заранее распределенным постам. Но власти медлили, войска не появлялись. Вдоволь накурившись и набалагурившись у баррикад, пролетариат возвращался к заводоуправлению, и митинг продолжался. Затем снова следовал тревожный свист, и всё повторялось. Многочисленные фоторепортеры, расположившиеся вблизи проходной, оседлавшие близлежащие крыши и заборы, потирали руки и готовили фотографическую технику. Все ждали эпической битвы бастующих с правительством, однако на этот раз всё пошло не по плану. На завод и на бастующих никто не обращал никакого внимания. Уже поздно вечером стачечный комитет, посовещавшись, решил, что столь решительное согласованное выступление пролетариата так испугало царское правительство, что оно впало в ступор и боится отдать приказ на силовое подавление стачки, но завтра всё может поменяться. А посему – бдительность не снижать, народ не распускать, издать забастовочный бюллетень и предложить присоединиться к стачке всем предприятиям столицы.

Следующий день закончился так же, как и первый. Опять митинги, опять шумные овации, услада ушей ораторов, резолюции, одна задорнее другой, и… тишина. Для приведения к покорности взбунтовавшегося столичного пролетариата самодержец не изволил выделить не только солдат с артиллерией или казаков с нагайками, но даже одинокого занюханного городового.

А на третий день новости начали сыпаться как из рога изобилия. Сначала прибыл срочно вызванный из отпуска директор завода генерал Власьев, мрачно объявивший, что все требования стачкома будут выполнены и даже перевыполнены. Выходным теперь будет не только 1 мая, но и последующие дни календаря, потому что их госзаказ перераспределен между Ижевским, Пермским, Брянским и Крупповским заводами. Инженеры с технической документацией командируются на указанные предприятия для организации технического взаимодействия, а затем – на новый строящийся завод-дублёр на Урале, обещающий обойти по производительности и мощности все сталелитейные заводы России.

Совету выборных уполномоченных от рабочих Власьев вручил к началу работы уведомление с поздравлением и предложением самостоятельно озаботиться организацией производства и сбыта с правом распределять полученную выручку как заблагорассудится – на повышение расценок, увеличение зарплат, объявление еще каких-либо дней выходными или другие нужды. Государство в дела рабочих вмешиваться не будет. Но и финансировать убытки не намерено, поэтому, если выручка не случится, то и Фонд оплаты труда не состоится тоже. Ниже этого уведомления большими красными буквами было выведено «От каждого – по способности, каждому – по труду!» и стояла размашистая подпись самого императора, а также высочайший постскриптум о готовности к дальнейшему диалогу. Вечером в непрерывно заседающий стачком пришла делегация рабочих с одним-единственным вопросом: «Что делать?», и Ленин понял, что назрела историческая необходимость переговоров на высшем уровне…

* * *

Время и место для аудиенции самодержец выделил самое неожиданное – новое казённое учреждение с непривычным названием «Госплан», располагавшееся в Мраморном дворце, за полчаса до полуночи. Пригласительные доставил курьер, передвигающийся на пока еще диковинном и непривычном транспорте – велосипеде.

– Звучит крайне инфернально, – усмехнулся Потресов.

– Не инфернальнее всего самодержавия в целом, – поморщился Ленин. – Вероятно, его величество изволят принять нас после вечернего посещения театра.

В эту короткую майскую ночь дворец на Миллионной улице меньше всего напоминал консервативную великокняжескую обитель. Все окна были залиты ярким светом, а три кордона охраны трудились в поте лица, осматривая багаж военных и штатских, непрерывным потоком втекающих в распахнутые настежь двери и бесследно растворяющихся в коридорах и кабинетах.

– У вас что, ночная смена? – решил пошутить Потресов со строгим контролером, проверяющим документы.

– Сегодня, наверное, опять. Почитай, всё правительство собралось, – не принял шутки охранник. – Нам-то что, мы два часа отстояли – и в караулку отдыхать, а эти сердешные, – охранник кивнул головой в сторону курьеров, – и днюют, и ночуют прямо тут, в гардеробе или в пустых комнатах, особо когда такое широкое собрание, как нонче…

Совещание как раз оказалось тем «театральным представлением», на котором присутствовал император. Оно закончилось без четверти пополуночи, и фойе заполнилось чиновниками в самых разных вицмундирах: черных с желтым кантом и серебряным просветом погонов – департамента почты и телеграфов, чёрных с карминным – департамента здравоохранения, тёмно-зелёных с бордовым – канцелярии Министерства финансов, темно-синих со светло-зеленым – департамента путей и сооружений МПС. Из боковых дверей Белого зала, пыхтя и матерясь вполголоса, молодчики из корпуса внутренней стражи выносили и ставили вдоль стены массивные деревянные подставки с картами, графиками и планами, очевидно, служившими наглядными пособиями для докладчиков. Ближайшей к посетителям оказалась общая карта электрификации России, сплошь усеянная синими и черными значками с обозначением гидро- и теплоэлектростанций, перечеркнутая линиями электропередачи, веером расходящимися от перекрещенных стрелочек. Ближайшие к Петербургу – на Волхове и Свири, каскады – на Вуоксе, на Днепре, целая россыпь – на Кольском полуострове, Урале и в Сибири.

– Интересуетесь, Владимир Ильич? – оторвал Ленина от изучения карты низкий, хрипловатый, прокуренный голос. Император абсолютно не походил на венценосную особу, скорее – на учителя гимназии. Пальцы испачканы чернилами, рукав темно-зеленого мундира и кончик носа – мелом, красные от недосыпа прищуренные глаза – так щурятся попавшие на свет из темного помещения.

– Да, прелюбопытно… Скажу честно, не ожидал, – скользнув взглядом по фигуре монарха, Ленин повернулся к нему спиной и опять упёрся глазами в карту, демонстрируя своим видом категорический отказ от соблюдения дворцового политеса со всеми поклонами, титулованиями и прочим самодержавным «непотребством».

Император встал рядом, чиркнул спичкой, и по фойе поплыл аромат душистого трубочного табака.

– Хотел полюбопытствовать, Владимир Ильич, вы уже закончили книгу «Что делать?» – вполголоса осведомился монарх, не отрывая взгляда от наглядного пособия.

Ленин резко повернулся, наклонил голову набок и уже внимательно, со своим знаменитым прищуром, посмотрел на испещренное мелкими шрамами, как оспинами, лицо императора.

– А вы и это знаете?.. Впрочем… после поздравления с первым номером «Искры» уже не удивлюсь. Но, простите, почему вас так интересует именно эта моя работа?

– Потому что меня волнует тот же вопрос, – губы монарха тронула улыбка, а глаза продолжали шарить по карте.

– Но там я рассматриваю задачи революционного переустройства мира…

– И ведущей роли организации профессиональных революционеров в этом процессе, – закончил за Ленина император.

– Точно так! Именно революционеров, – отчеканил последнее слово Ленин, – поэтому удивителен такой интерес именно вашей персоны.

Монарх наконец оторвал глаза от карты и тоже повернулся к Ленину. Что-то было в этом взгляде такое, что смутило и одновременно насторожило Ильича. Читалась в нём крайне сложная гамма чувств, но вот чего точно не было, так это вельможного высокомерия, а ведь именно с ним обычно носили своё «Я» представители аристократии.

– А что же тут удивительного, – пожал плечами император, и в глубине его зрачков заплясали чёртики, – если профессиональными революционерами могут называться буржуазный интеллигент Маркс, капиталист Энгельс, дворянско-генеральские отпрыски Ульянов и Потресов, князь Кропоткин, то почему же таковым не может быть самодержавный государь? Что за дискриминация?..

– Да потому что, дражайший… – начал вскипать Ленин.

– Тиран, – перебил его император, – зовите меня просто Тиран. Во-первых, это правда, во-вторых, я уже привык. И вы привыкайте, потому что именно так вас будут называть в случае победы пролетарской революции, причём не только враги, но и ваши соратники.

Произнося последние слова, император бросил косой взгляд на Потресова. Тот буквально захлебнулся от возмущения, но промолчал, остановленный ленинским жестом.

– А вы не сомневаетесь в победе пролетарской революции? – с трудом скрывая сарказм и грассируя, спросил Ильич.

– Я не сомневаюсь в победе профессиональной организации революционеров при наличии ясных, социально одобряемых целей, достаточной настойчивости и уверенного руководства, – без тени усмешки ответил император. – А уж как её назвать, пролетарской, крестьянской или общенародной – это дело вкуса и вопрос конкретного политического момента, не более того…

Ленин тряхнул головой, прогоняя майские воспоминания, улыбнулся, перелистнул страницу, перечитал ранее написанное.

Основатели современного научного социализма Маркс и Энгельс по своему социальному положению сами принадлежали к буржуазной интеллигенции. Точно так же и в России теоретическое учение социал-демократии возникло совершенно независимо от стихийного роста рабочего движения, как естественный и неизбежный результат развития мысли у революционно-социалистической интеллигенции.

Надо усилить… Обязательно требуется подчеркнуть… Перо ткнулось в чернильницу, и по бумаге рассыпался бисер ленинского почерка:

«А наши мудрецы в такой период, когда весь кризис русской социал-демократии объясняется тем, что у стихийно пробужденных масс не оказывается налицо достаточно подготовленных, развитых и опытных руководителей, вещают с глубокомыслием Иванушки: „плохо, когда движение идет не с низов!”

И вот я утверждаю:

1) что ни одно революционное движение не может быть прочно без устойчивой и хранящей преемственность организации руководителей;

2) что чем шире масса, стихийно вовлекаемая в борьбу, составляющая базис движения и участвующая в нем, тем настоятельнее необходимость в такой организации и тем прочнее должна быть эта организация (ибо тем легче всяким демагогам увлечь неразвитые слои массы);

3) что такая организация должна состоять главным образом из людей, профессионально занимающихся революционной деятельностью…»

«Вот теперь хорошо. Теперь можно перейти к следующему вопросу», – отметил про себя Ленин и невольно опять улетел воспоминаниями в ту теплую майскую ночь, которая продолжилась такой же фразой.

– Рабочие достаточно умны, чтобы разобраться «что такое хорошо и что такое плохо»! – запальчивой скороговоркой частил Ленин, расплескивая горячий чай, принесенный адъютантом. Разговаривая про Обуховский завод, собеседники незаметно переместились внутрь зала, где неслышно скользящие служащие канцелярии уже раскладывали по столам папки со сводками и отчетами для следующего, утреннего совещания. – Нужно только не затыкать им рот и не заставлять зажмуривать глаза! Как только они поймут, что работают на себя, что результаты их труда никто не присваивает, производительность и качество производства взлетят на такой уровень, который и не снился частным предпринимателям!

– Простите, но кто же сейчас заставляет зажмуриваться? – удивлялся император, с чувством прихлебывая душистый напиток и явно получая удовольствие от разговора. – Ваша «Искра» совершенно открыто продаётся во всех городах, ваши речи на митингах никто не прерывает и не запрещает.

– Этого мало, – как всегда резко, рукой рубанул воздух Ленин, – этого абсолютно недостаточно! Агитация и пропаганда – это средство, а не цель. Только политическая власть трудящихся придаст необратимый процесс изменениям и сделает переход на новый, более высокий уровень производственных отношений необратимым!

– И тогда производительность освобождённого труда вырастет настолько, что старые, капиталистические отношения станут абсолютно неконкурентоспособны, – вставил, наконец, Потресов свое слово, чтобы не выглядеть статистом.

– И партия социал-демократов готова взять на себя ответственность именно за такой результат… – не спросил, а именно резюмировал император.

Оба революционера одновременно и согласно кивнули, не понимая, к чему клонит монарх.

– Хорошо, будем считать, что по одному принципиальному вопросы стороны договорились, – кивнул самодержец, раскуривая очередную, бессчетную трубку. – Надеюсь, вы согласны с Марксом, что «вопрос об истинности познания – это вопрос практики»? В таком случае я предлагаю вам на деле доказать работоспособность вашей теории. После январских событий у нас возникли некоторые принципиальные разногласия с губернатором Финляндии генералом Бибиковым, вынужденным подать в отставку. Как вы, Владимир Ильич, писали про его работу: «Мы все еще до такой степени рабы, что нами пользуются для обращения в рабство других племен. Мы всё еще терпим у себя правительство, не только подавляющее со свирепостью палача всякое стремление к свободе в России, но и пользующееся, кроме того, русскими войсками для насильственного посягательства на чужую свободу!» Необходимо перейти от теории к практике. В качестве таковой предлагаю именно Финляндию, только без Выборгской губернии, необдуманно присоединенной в 1811 году… На неё имеются отдельные планы. Финское княжество уже является государством в государстве, поэтому тамошние изменения будут вполне легитимны и автономны. Мы вас кооптируем в комитет по делам Финляндии и его исполнительный орган – Сенат, а далее – как пожелаете, можем оформить ваши полномочия генерал-губернаторством. Пожелаете – идите во власть демократически, через участие в выборы в местный Сейм.

Убеждайте. Принимайте законы, национализируйте средства производства, демонстрируйте преимущество новых производственных отношений, и пусть все остальные смотрят с завистью и желают как можно быстрее приобщиться к революционному процессу. А Обуховский завод… он всё равно подлежал эвакуации – поближе к месторождениям железа и угля. Ваша стачка только ускорила этот процесс, не более.

За рабочих не беспокойтесь – пропасть никому не дадим. У нас не так много грамотных мастеров… Впрочем, если кто-то из них захочет отправиться с вами работать по-новому, по-социалистически, препятствовать не станем. Кстати, Владимир Ильич, как вы можете объяснить такой интересный феномен, что во время забастовки рабочие получали больше денег, чем за работу? Помощь английских тред-юнионов, говорите? Взять-то у них деньги можно… Чем отдавать будете? Хотя… считайте последний вопрос риторическим.

* * *

Они уже полгода в Финляндии. С подачи РСДРП отменены одиозные планы по русификации. Школы полностью ликвидировали русский и перешли на финский язык обучения. Полным ходом идет подготовка к первым бессословным выборам в финский Сейм. Социал-демократы идут на них под звонкими лозунгами «Нет национальному угнетению!», «Долой засилье великороссов», «Кто не работает – тот не ест» и, наконец, «Заводы должны принадлежать трудящимся!».

Последние два лозунга пока воспринимались ни шатко, ни валко, зато первые шли на «ура». Надо только не расслабляться и удержаться на поднятой революционной волне… Набрав в грудь воздух, Ленин размашисто начеркал: «Наша тактика-план состоит в отрицании немедленного призыва к штурму, в требовании устроить правильную осаду неприятельской крепости, или, иначе, в требовании направить все усилия на то, чтобы собрать, сорганизовать и мобилизовать постоянное войско…»

– Володя, ну сколько можно?! – Голос Наденьки звучал уже капризно и требовательно. – Конни приехал! Говорит, что привез хорошие вести!

– Ну вот и чудно! – прошептал Ленин, поднимаясь из-за стола. – Конни Циллиакус[12]– наш местный Дед Мороз, Йоулупукки. Негоже держать его в сенях!.. – И уже громко и празднично добавил, выходя из кабинета: – Ну что, товарищи! Всех с Новым годом!..

31 декабря 1901 года. Нью-Йорк

– Нет-нет, Эшли, медведи, бродящие по Петербургу, – это из страшных сказок на ночь, – задорно рассмеялась Маша, поглаживая по руке жену Джона, с которой она за год вынужденного пребывания в САСШ успела подружиться так крепко, будто знала её всю свою жизнь. – У нас все шутят над этим вашим странным поверьем.

Маша вскочила, прижала локон к верхней губе наподобие усов и пробасила:

– А вторым выстрелом, господа, я попал медведю в голову и убил его наповал!

– А первый выстрел, поручик? Что случилось с первым выстрелом?

– А первым выстрелом, господа, я разогнал цыган…

Эшли хихикнула маленькому представлению, хотя глаза ее выражали непонимание.

– Цыгане водят по улицам дрессированных медведей, – пришла ей на помощь Маша, – вот поручик и разогнал хозяев, чтобы героически поохотиться.

Они расхохотались вдвоем и с новой энергией принялись сортировать рождественские подарки.

– Маша, прости, повтори еще раз, как называется место, где Джон сейчас строит завод?

– Стани-ца Магнит-на-я, – по слогам отчетливо произнесла Маша, следя, как Эшли прилежно повторяет за ней незнакомые названия. – Правда, он пишет, что вокруг настолько много всего строится, так много людей работает на этой горе, что там скоро будет город.

– Десять миллионов тонн стали в год… Немыслимо, – покачала головой Эшли. – Они будут еще десять лет строить такой гигант…

Маша пожала плечами. Металлургия, родная тема для семьи Джона и Эшли, была для нее загадкой сфинкса. Гораздо больше занимали подарки, полученные из дома, особенно книга графа Толстого «Воскресение» с его личным автографом – знак Канкрина о том, что её помнят и высылают приятный для чтения роман, он же – шифр-блокнот.

Почти год! Длинный и невыносимо тоскливый 1901 год без связи, без возможности посоветоваться с кем-либо, с еженощными слезами в подушку и постоянным осколком льда под сердцем, царапающим солнечное сплетение парализующим страхом. Мозг взрывают мысли-молнии: «А вдруг они знают? А вдруг они догадаются?» И постоянные сомнения, страх сделать что-то не так. Хотя чаще приходилось вообще ничего не делать, просто сидеть на бесконечных встречах Фалька с акулами Уолл-стрит, конспектировать его обещания «открыть границы, убрать преграды, обеспечить наибольшее благоприятствование» и так далее, и тому подобное. Золотые, нефтяные концессии, металлические, угольные, железнодорожные и все остальные день за днем складывались в столбики цифр, превращая карту Российской империи в зоны высокой и низкой рентабельности, сферы влияния многих корпораций и активы различной ликвидности.

На второй месяц торгов Маша уже видеть не могла эти лица, напоминающие ожившие арифмометры. Боже! Как она радовалась, когда Фальк поручил ей от имени какой-то благотворительной организации наладить отношения с русскими экипажами кораблей, строящихся в Филадельфии, и каким холодным душем окатил, заявив, что среди моряков есть его люди. Предупредил, но имен не назвал, сообщив, что само появление Маши в нужное время в нужном месте будет для них неким сигналом. Сигналом для чего? Машу мучил этот вопрос – и когда передавала капитану Щенсновичу дар «русской общины в САСШ», икону Георгия Победоносца, и когда отвечала на дежурные комплименты морских офицеров… А через неделю прочла, что во время краткосрочной стоянки в Бостоне после ходовых испытаний на свежем ветре к носу броненосца притерся какой-то рыбацкий баркас, после чего взрыв разметал утлое судёнышко, изуродовав носовую часть боевого корабля. В этот вечер Фальк был особенно благодушен, сообщил Маше, что его миссия в САСШ закончена, а вот её – продолжается, и передал просьбу Гувера оказать помощь хорошим друзьям и деловым партнерам босса. Им срочно понадобился специалист, идеально владеющий русским и английским языками.

И вот Маша уже почти год руководит Нью-Йоркским бюро «Pacific express», предоставляющим курьерские услуги американским компаниям, работающим или имеющим интерес по ту сторону Тихого океана. Здесь кроме неё ещё тринадцать человек, обрабатывающих корреспонденцию, поступающую от американцев из Китая, Японии и России, растекающуюся ручейками по рекрутинговым агентствам, банкам, страховым компаниям, поставщикам техники и оборудования, всевозможным фондам, а также по семьям гастарбайтеров. Эшли упросила Машу взять ее на любую работу, лишь бы быть немного ближе к мужу, к его делам… Хотя бы так, разбирая письма и надеясь, что где-то среди них увидит его фамилию.

Маша и Эшли – единственные женщины, работавшие в бюро. Остальные – заказчики или акционеры компании. Шумная, как паровоз, Тереза Лёб – владелица банка «Кун, Лёб энд Ко», неизменно сопровождаемая мужем Якобом Шиффом, и тихая набожная Лаура Рокфеллер. Есть еще одна представительница прекрасного пола, с которой Маша успела познакомиться, – живая, стремительная, как огонь на сухой траве, журналистка Ида Тарбелл. С ней Маша старалась видеться вне работы, потому что сведения, полученные от Иды, были очень далеки от служебных обязанностей Маши, зато они обладали несомненной ценностью для русской разведки. Впрочем, встречи с мисс Тарбелл носили обоюдовыгодный характер.

– Мои коллеги, – пренебрежительно морщила носик Ида, – старательно изучая политику, тратят свою неуёмную энергию на парламент и лоббистов, хотя господа конгрессмены имеют такое же отношение к власти, как секретарша компании – к её владельцам. Настоящая власть всегда тайная. Альянс дельцов Уолл-стрит давно построил свой «контур влияния» в тени Капитолия. Первым, кого удалось вытащить из тени, был Орден Золотого круга, ими была развязана гражданская война, а затем убит Линкольн. Сейчас шустрые мальчики Ордена – Шифф, Варбург, отец и сын Морганы – носятся с идеей какого-то сверхбанка, но лично меня больше интересует их командор – потомок осевшего в Америке почти сто лет назад некоего Рокенфеллера из гессенского корпуса немецких наёмников британской экспедиционной армии. Зовут его Джон Дэвисон Рокфеллер. Он очень успешный бизнесмен and he is the most cold-blooded gangster in America – самый отмороженный гангстер в Америке. Его ещё называют Мефистофелем из Кливленда…

За спиной каждого успешного мужчины стоит великая женщина. Рокфеллер был женат на Лауре Селестине Спелман. Он как-то заметил: «Без её советов я бы так и остался бедняком». Распределение их семейных ролей выглядело идеально. Джон торгует лицом, надувает щёки, потея под софитами, и громогласно заявляет о себе на переговорах.

Набожная Лаура, для которой, по её собственному признанию, тремя китами счастья «всегда были исключительно семья, дом, церковь», тихо и незаметно организует другую часть работы. В результате конкуренты Джона или становятся покорными овцами, или просто в один прекрасный день скоропостижно переселяются в лучший из миров.

Бизнес главного конкурента Джона – Pennsylvania Railroad – в одночасье был разрушен восстанием рабочих. Оно было настолько мощным, что для усмирения пришлось вызывать федеральные войска. Практически тот же сценарий повторился с другим его конкурентом – Tidewater. Многочисленные диверсии на нефтепроводе привели, в конце концов, к финансовым неурядицам компании, толкнувшим её в объятия «хлебосольного» Джона. Как ни рыли носом землю заинтересованные конкуренты, частные и полицейские детективы, так и не смогли накопать на Джона хоть какой-то компромат, хоть какую-то связь с криминалом… А рядом в это время смущенно улыбалась и тихо делала своё дело скромная и богобоязненная Лаура…

Последнее время Рокфеллеры обращают внимание на Россию. Эта далекая холодная страна всё чаще становится темой для приватных разговоров и публичных дискуссий среди акул Уолл-стрит. Идя по следам Рокфеллера, Ида дошла и до Машиного почтового бюро. После долгого ритуала присматривания и «обнюхивания» социально активные дамы подружились и, не заключая никаких соглашений, одновременно исподволь выясняли причины такого пристального внимания, постоянно меняясь свежей информацией. Накануне нового 1902 года из России для Рокфеллера и Шиффа специальной почтой пришло какое-то обширное послание. Прикормленный Идой садовник сообщил, что пакет застал Джона за гольфом, и он, недовольно покачав головой и сосредоточившись на очередном ударе, кивнул в сторону Лауры, отдыхающей в сени секвойи.

Самая богатая женщина САСШ внимательно перечитала сообщение, тоже покачала головой, кивнула и легким движением руки разрешила курьеру удалиться. А на следующий день все американские кредиторы Японии получили приглашение прибыть в поместье Рокфеллеров Kykuit, что на голландском языке означает «Смотровая башня». Одновременно специальному представителю «Стандарт ойл» в России была отослана рождественская открытка с текстом, больше напоминавшим шифровку, чем поздравление…

Вся эта суматоха волновала и озадачивала Машу. Но теперь, слава богу, можно будет написать и отправить долгожданное сообщение Канкрину. Связь с «Большой землей» восстановлена.

31 декабря 1901 года. Мотовилиха

Коммуникационным проблемам Маши наверняка бы позавидовал Самуэль Нилл Макклин, почти год живущий в «золотой клетке» без права переписки и каких-либо контактов. Таковы были правила, утвержденные Артиллерийским техническим комитетом, второй стороной его «золотого» контракта.

Будучи ещё молодым врачом из штата Айова, Самуэль питал страсть к оружию и мечтал о своем деле в данном направлении. В 1896 году, завершив медицинскую карьеру, он приступил к созданию собственной оружейной компании McClean Ordnance & Arms в Кливленде, штате Огайо. Его первым запатентованным образцом был самозарядный пистолет с множеством нехарактерных для того времени решений, в первую очередь – с оригинальным устройством ползуна и затвора, компенсатором отдачи, балансиром-противовесом и прочими удобствами, так и не оцененными американским военным ведомством[13]. Самуэль перешёл к более крупным формам и через два года разработал одно из первых автоматических орудий – однофунтовую полевую пушку. Решения были тяжелые, громоздкие, ненадёжные, зато позволяли вести стрельбу в автоматическом режиме, а сама пушка, несмотря на всю свою революционность, получилась на удивление простой.

Обойма из десяти 37-миллиметровых снарядов, вставляемая сверху, отстреливалась за неполные пять секунд, точнее – должна была отстреливаться, но упорно не желала это делать, демонстрируя своенравный характер пока ещё «сырой» автоматики. Тем не менее в апреле 1899 года первый прототип пушки McClean Mk. I был доставлен на полигон в Санди-Хук, а военная комиссия спонсировала 3000 долларов на производство снарядов и запасных деталей к оружию. В августе 1900 года Макклину выделили еще 3000 долларов на доработку конструкции…

А в феврале 1901 года в жизни конструктора появился флигель-адъютант его императорского величества и выкупил прототип, заряды к нему, патенты, долги перед военной комиссией и поставщиками, а также самого Макклина в обмен на трехлетний контракт «без права переписки и выбора места жительства». Впрочем, стесненный в средствах Самуэль подмахнул соглашение с его величеством не задумываясь. Три года мучений оправдывала сумма договора с русским царём, позволяющая больше никогда не работать ни самому конструктору, ни его детям. Правда, в обмен на доведенные до заводских кондиций автоматическую пушку и ручной пулемет. В этом как раз Макклин проблемы не видел. Пушка, хоть и через раз, уже стреляла, а пулемет уже существовал в чертежах и, при определенной удаче, мог быть реализован в металле в течение года.

Новые непосредственные начальники Самуэля – полковник Дурляхер и капитан Барсуков[14]– огорошили жизнерадостного и любознательного американца известием, что жить и творить всё это время ему придется в самом натуральном монастыре, расположенном у чёрта на куличках, где-то на Урале. Правда, потом успокоили, объяснив, что монастырь этот не совсем обычный, а «нового строя», где монахи, выполнявшие роль охранников, занимают только внешний его периметр, а внутренний представляет собой вполне комфортабельное поселение с отдельной охраной, со своими лабораториями, конструкторским бюро, производственным и жилым корпусом, где есть техническая и обычная библиотека, салон, кухмистерская и даже такое новомодное развлечение, как синематограф.

Второй раз Макклина смутил хмурый офицер контрразведки, осведомившийся, какую фамилию и какое подданство на время контракта Самуэль хотел бы иметь. А когда конструктор попробовал возмущаться, сунул под нос свежеподписанный контракт и прочел небольшую лекцию с перечислением стран, приходивших в Россию с войной за последние сто лет, и со списком шпионов на пяти листах, разоблаченных только за последние сто дней. «С 1901 года все оружейные конструкторы империи находятся в таком же положении, распределены по похожим „монастырям”, и это связано прежде всего с необходимостью обеспечить их собственную безопасность», – вздохнул контрразведчик, как бы извиняясь за доставленные неудобства.

Удивившись такой паранойе, Макклин, тем не менее, подписал все необходимые бумаги и отправился на место новой работы уже как подданный Ирландии Самуэль Маккормик. Три дня, пока конструктор добирался до Перми, ему казалось, что он едет по строительной площадке, и стройка не прекращается ни днём, ни ночью. На всём протяжении Транссибирской магистрали стучали топоры, визжали пилы, гремели молоты по клёпаным стальным конструкциям, горели походные кухонные костры, рассыпались звездами пока еще диковинные в этих местах сварки, разбегались влево-вправо от «чугунки» новые дорожные ветки, да и сам Транссиб полнел на глазах, расползаясь по прилегающим полям двухпутной насыпью, расширяющейся на каждой станции десятками отстойников, вагонных и ремонтных депо. Было видно, что участки с чугунными рельсами всё чаще и чаще перемежались стальными.

Отчаянно, как будто в последний раз, отстраивался пункт конечного назначения Макклина – местечко Мотовилиха. Центром притяжения был, конечно же, знаменитый пушечный завод, переживающий свою вторую молодость. Количество возводимых корпусов в три раза превышало число работающих. Рядом с главной достопримечательностью завода, пятидесятитонным молотом, спешно монтировался пильгерстан для производства бесшовных труб по методу братьев Маннесман, а мимо ожидающих монтажа и наладки станков самого различного назначения можно было гулять до конца рабочего дня, читая на упаковках названия самых разных производителей со всего света.

Тихо было только в самой «обители», где предстояло трудиться Самуэлю. Но и эта тишина была обманчивой. Полюбовавшись на завидную военную выправку сдвоенных патрулей монахов, пока часовые на внутреннем периметре проверяли его документы, Макклин прошёл через обитые железом ворота и попал в настоящее царство оружия. Во дворе кроме его пушечки ровными рядами стояло не менее сотни образцов разной степени разобранности. Картечницы Гатлинга соседствовали с изделиями Гочкиса, по-французски изящные скорострелки Канэ перемежались с по-прусски основательными изделиями Круппа. Отдельно лежащие стволы, замки и лафеты самых экзотических конструкций могли бы украсить любую выставочную экспозицию. И всю эту выставку инженерных достижений в деле убийства себе подобных, как муравьи гусеницу, облепили молодые люди в тужурках из корпуса инженеров ГАУ, заглядывая во все отверстия, измеряя, записывая и оживленно о чем-то споря на непонятном для американца языке.

Так Самуэль узнал про еще одну недокументированную функцию своего контракта – не только изобретать, конструировать, собирать и испытывать, но и обучать тех, кто в качестве технологов и конструкторов пойдёт в цеха уже выстроенных и еще строящихся заводов. За прошедший год он полностью оценил этот утомительный, но очень эффективный метод погружения, когда и учителя, и ученики сосуществовали круглосуточно и взаимно подпитывались, младшие – знаниями и навыками, старшие – энергией и плещущим через край оптимизмом.

Самуэль бросил взгляд на бюро его служебной квартиры, где лежал подаренный его учениками свежий номер московской газеты. Редакционная статья начиналась словами «Рождественские приключения американского инженера Макклина в России» и заканчивалась фотографией с персонажем, похожим на Самуэля. Всё-таки русские слегка сошли с ума со своей конспирацией. Хотя… Каждый борется со скукой по-своему. Он свою часть контракта выполняет скрупулёзно. Его фунтовая пушка за этот год исправно научилась исполнять барабанную дробь, а её внешний вид на станке Дурляхера, напоминающем трилистник, стал особо изящным и даже каким-то хрупким. Монументальность была принесена в жертву мобильности. Зато пушечка теперь легко собиралась-разбиралась за четверть часа и перевозилась всего в трех вьюках. Закрепленная на вертлюге, она могла вести круговой огонь с углом возвышения аж на шестьдесят градусов, что, безусловно, оценит горная инфантерия. Окончательную сдачу задерживали только конструкторы снаряда, пообещавшие к новому году специальный утяжеленный осколочно-фугасный заряд с массой не менее фунта, аж 500 граммов.

Конструктор поморщился. Он никак не мог привыкнуть к метрической системе, в которой велись все расчеты и писалась вся документация в его «монастырском» КБ… «Его…» Самуэль поймал себя на мысли, что он всё чаще называет это странное место своим. А ведь сначала угнетал непривычный унылый пейзаж за окном, весьма исполнительные, но какие-то примитивные в своих знаниях ученики и подмастерья. Даже местная кухня была предметом регулярного расстройства. А вот поди ж ты… попривык, обтесался и стало даже нравиться. Это хорошо, что прошла хандра. С нового года приступим к работе над пулеметом. Макклин уже присмотрел себе помощника – вот этого шустрого парнишку с труднопроизносимыми именем и фамилией «Васья Дьегтьярьёв» – золотые руки и светлая голова. Будет так же прогрессировать – назову получившееся оружие его именем. Заслужил! Это же он подсмотрел у Браунинга треножный станок для пулемета и подсказал идею Дурляхеру сделать такой же для пушки, только распластанный по земле. Полковник, конечно же, пожадничал, присвоив себе изобретение революционного орудийного станка. Некрасиво. Но Самуэль восстановит справедливость. Увековечит имя Васи в легком скорострельном оружии[15].

Эх, описать бы сейчас в каком-нибудь специализированном журнале все идеи, уже воплощенные и роящиеся в голове. Но нельзя… Контракт, будь он неладен… Еще два года обязательного молчания. Но совсем недавно было три, поэтому будем оптимистами!

С Новым годом!

31 декабря 1901 года. Владивосток

– Направление на цель номер один. Расстояние шестьдесят пять кабельтовых. По ориентиру номер три – целик влево двадцать! Фугасным товсь!..

Лязгнула затвором металлическая пасть пятисоттонного чудовища. На фоне заснеженной сопки закопчённые жерла орудий, похожие на пальцы великана, погребённого под камнями острова Попова, нехотя поползли на северо-запад, застыли, будто прислушиваясь. Тишину на центральном посту располосовал нетерпеливый звук ревуна.

Залп! Гигантский дракон подземелья, силясь сбросить с себя земную твердь, выдохнул в морозное небо жёлтый с прожилками огонь и смрадный дым. Содрогнулось белое снежное. Пошёл отсчёт последних секунд жизни пятисотфунтовых заострённых бочонков, начинённых адской смесью, названной с какой-то сатанинской издёвкой «морской». Забился в истерике звонок указателя падения залпа.

– Лейтенант Шестаков! Хорошо по кучности, но вправо и с большим перелётом. Целик влево два! Дальность меньше пять! Продолжать!

– Ориентир… Целик… Возвышение… Залп!

– Время пристрелки – четыре минуты. Неплохо.

– Что ж тут хорошего, Лев Николаевич? Уже четыре минуты шел бой, и только теперь мы добились накрытия.

– Залп!

– С Рикорды докладывают – «поражение»!

– Двадцать пятая с острова Русский отстрелялась – «накрытие»! Запрашивают: «Средней артиллерии вступить?»

– Отставить! На сегодня хватит! Пойдёмте на свежий воздух, граф, здесь молодёжь надышала – аж с потолка капает…

Адмирал Чухнин по капельке, как родниковую воду, цедил безумно морозный воздух и с удовольствием наблюдал, как писатель, а в молодости – поручик-артиллерист, участник обороны Севастополя, несмотря на свой почтенный возраст, ловко карабкается по эскарпу, прикрывающему с тыла вход в командный пункт батареи.

– Хотите взглянуть на дело рук своих, Лев Николаевич?

– Наших, Григорий Павлович! Такое одному потянуть бы не удалось, не скромничайте… Эх, – писатель закряхтел, переваливаясь через бревенчатый скат, – нам хотя бы одну такую красавицу в Севастополь!.. Что сейчас вспоминать про пушки. Нам бы укрепления такие, как вы построили! Их не только сковырнуть, а даже увидеть с моря не получится…

Чухнин согласно кивнул и оглядел еще раз вынесенный на пик горы Попова командный пункт управления огнём, откуда была прекрасно видна самая мощная батарея на подступах к Владивостоку – две экспериментальные, ни на что не похожие трехорудийные башни, вписанные в рельеф горы так, что батарею и даже вспышку выстрела увидеть с моря было практически невозможно.

За время службы адмирал повидал немало береговых батарей, но мог поклясться – так больше никто нигде не строил. Вместо возвышающихся над местностью валов, редутов, люнетов, орудийных двориков с земляными брустверами – уходящие на два этажа вниз железобетонные капониры. Вся жизнь – под землёй, только верхняя часть башен и стволы орудий возвышаются над поверхностью. Владивостокские фортификаторы Курилов и Романович клянутся, что император лично набросал эскизы новых укреплений. У них сложилось впечатление, будто он не сочинял, а вспоминал уже виденное ранее. Но где такое можно было подсмотреть, инженеры не представляли, хотя перерыли гору справочной литературы.

«Привирают, наверно. Откуда могут быть у государя такие познания в военном строительстве?»

Всего одиннадцать месяцев назад здесь стояли только одинокая сторожевая вышка да караульная изба, а он, чертыхаясь и не понимая смысла происходящего, но выполняя приказ с самого верха, тащил на эти безлюдные острова японскую делегацию маркиза Ито, сославшись на великолепную охоту, какой здесь отродясь не бывало. Охотничьи приключения успешно заменил «Шустовский». Японские офицеры трескали его за милую душу, а потом по очереди лезли на вышку обозревать окрестности.

Как только последний японец, вдоволь нафотографировавшись на фоне пузатых мортир Токаревской и Ларионовской батарей, погрузился на поезд до Москвы, подступы к Владивостоку превратились в одну огромную стройплощадку. Год спустя острова Русский, Рейнеке и Попова ощетинились пятью дальнобойными батареями. Передовая, поповская, вооружена пока еще секретной достопримечательностью – усовершенствованными орудиями, созданными в новых конструкторских бюро, скрывающихся за монастырскими стенами.

Внешне в самих пушках ничего особенно революционного не было. Просто переоблегченную по заказу моряков сорокапятикалиберную десятидюймовку Дубницкий и Гермониус перестволили под 9,4 дюйма с автофреттажем и хромированным лейнером. За счет того, что общая толщина стенок ствола стала на три линии толще, а максимальное давление удалось поднять до 2500 кгс/см, дальнобойность при возвышении тридцать градусов выросла аж до ста тридцати кабельтовых.

Революционность начиналась с остроконечных снарядов, увенчанных баллистическим обтекателем из тонкой стали для лучшей аэродинамики и «макаровским» бронебойным колпачком из мягкого металла. Принимая первую партию экспериментальных боеприпасов, Чухнин настолько залюбовался их смертельными стремительными обводами, что украдкой от подчиненных погладил смуглый бок снаряда, как гладят шею породистого жеребца. Грешно было признаться, но оружие, предназначенное для убийства, было по-своему изящно и привлекательно. Внутри полпуда тротила с примесью гексогена и алюминиевой пудры. Умельцы ГАУ Костевич и Рдултовский сочли эту начинку вполне достаточной для такого заброневого воздействия, чтобы по месту взрыва не только рушилось, но и жарко горело даже железо.

Адмирал улыбнулся, вспомнив байку, ходящую среди моряков, будто государь пообещал Антону Францевичу Бринку посадить его лично верхом на снаряд, как барона Мюнхгаузена, для активации заряда вручную, если его взрыватели не соизволят срабатывать just-in-time, как говорят англичане.

Контрольные обстрелы бронеплит продемонстрировали, что новое орудие с таким снарядом на «рабочем» расстоянии сорок кабельтовых прошибает шестидюймовую броню, в то время как классическая десятидюймовка не справляется даже с четырьмя с половиною. Для войны на дальних дистанциях оружейники предложили тяжёлый фугасный снаряд, содержащий полтора пуда адской высокотемпературной смеси и крайне чувствительный взрыватель, раскрывающийся, во избежание нехороших случайностей, в полете.

В битве за увеличение скорострельности гальванёры во главе с Доливо-Добровольским удвоили мощность электромоторов снарядных элеваторов, добавили гидравлические муфты в механизмы вертикальной и горизонтальной наводки для плавной доводки орудий в нужное положение. И конечно, электродвигатели! Открывая и закрывая затвор пушки, они делали это в шесть раз быстрее самого шустрого матроса.

Все остальные «вкусности» вроде гидравлического тормоза отката с компенсатором и накатником выглядели естественной артиллерийской эволюцией. На всю империю пока всего десять таких орудий, из них шесть – на батарее острова Попова, на каждое – всего по десять бронебойных выстрелов. Но лиха беда – начало. Прямо тут, во Владивостоке, на базе крепостных мастерских уже заработал снарядный завод на американском оборудовании, и скоро артпогреба будут полны. Вот тогда и пригодятся новые лейнеры и стволы со специализированного закрытого производства в Ижевске.

Предаваясь воспоминаниям и размышлениям, Чухнин не спускал глаз с писателя. Он с удовольствием запретил бы свету русской литературы гулять по горным тропам от греха подальше – тут не променад, можно оступиться, поскользнуться, а рядом отвесные скалы. Да разве его удержишь! А приставишь сопровождающих – оскорбится! Строптив, капризен, но чертовски обаятелен… Слава богу! Наконец, спускается… Толстой насмотрелся на разломанный лед, где снаряды с батареи острова Русский настигли мишень – радиоуправляемый снегоход инженера Пильчикова, – и теперь заглядывал в око восьмифутового стереодальномера конструкции Крылова – Поморцева, первого, своего собственного, отечественного.

Прибор спроектирован после детальной разборки английского изделия Барра и Струда, пусть и на цейсовской, а не на своей оптике. Зато таких ни у кого больше нет. Дальность уверенных измерений отсюда, с высоты пятисот футов горы Попова, аж восемьдесят кабельтовых! Изюминка – скартомет, измеряющий отклонение падений относительно цели. Скорострельность зависит и от прицеливания. Правильно определить расстояние – половина дела, вторая половина – расчёт с использованием центрального автомата стрельбы конструкции Гейслера – Млодзиевского – Умова, существующего пока в единственном экземпляре…

– Лев Николаевич, а господин Гейслер почтит нас своим вниманием? До сих пор нет инструкции по техническому обслуживанию вычислителя, а молодёжь с таким энтузиазмом терзает прибор, что в любой момент мы рискуем вернуться в каменный век подсчетов в уме и на листочках.

– Всенепременно, Григорий Палыч, – живо откликнулся Толстой совсем не с той стороны, где он только что находился. Вот неугомонный!

– Я составлю список предложений, которые возникли в ходе интенсивной эксплуатации. Не сочтите за труд, передайте, пожалуйста, наши пожелания как можно быстрее закончить стадию проектирования и эксперимента. Очень хочется иметь ЦАС на каждом корабле…

Чухнин говорил, а сам с тоской думал: «широко шагать – штаны порвутся», «быстро только кошки родятся». Всё собрано на живую нитку, новое, неиспробованное в бою, но уже сейчас неизмеримо грозное. Поставить такую полноценную батарею на тот же «Пересвет» с залпом в двадцать секунд, полузалпом в десять – врагу будет очень больно. Это лютая смерть для любого броненосного крейсера и даже броненосца в дуэли 1×1. В том, что такие пушки обязательно украсят, а может быть, и уже украшают русские корабли, Чухнин не сомневался. За уходящий в историю 1901 год произошло то, что ему, служаке и аккуратисту до мозга костей, было бальзамом на душу, израненную бардаком и разгильдяйством паркетных адмиралов из-под шпица. Когда столоначальников Адмиралтейства, сросшихся задом с креслами, меняли рьяные капитаны и даже лейтенанты, многие флотские командиры паниковали, боясь полной дезорганизации хоть как-то налаженного взаимодействия со штабными бюрократами. Тревоги оказались напрасными. Морское и военное ведомства сейчас напоминают поджарого зверя, работающего в круглосуточном режиме, жадного до всего нового, не терпящего волокиты и формализма. Два главных слова над входом в кардинально обновлённое Адмиралтейство – ответственность и порядок. Несогласные и не оправдавшие доверия уже копают Беломорканал.

Маленькая, но весьма примечательная деталь – в Российской империи испокон веку существовала идиотская практика: схожие орудия во флоте и береговой обороне имели де-факто разные параметры и разные, несовместимые друг с другом снаряды и заряды. Не к ночи упомянутая десятидюймовка – яркий тому пример. Впрочем, и шестидюймовки Канэ де-факто были разными: флот использовал раздельное заряжание с укороченной гильзой, а береговая оборона – унитары. В результате флот и береговые батареи не могли использовать снаряды друг друга. Да что там пушки! На боевых кораблях существовало одновременно двадцать три различных типа башен и барбетов! Плюс пять разных систем станков для орудий, располагающихся в казематах и на палубах. И вот в 1901 году царственной рукой коллективу орского технического комитета был вставлен надлежащий фитиль, и разнобой в оснащении кораблей был прекращен. Под стандарт 9,4 дм/48 будут переведены и легкие, и тяжелые орудия, а башни и барбеты станут унифицированы и взаимозаменяемы. Столь существенные изменения не избежали пристального внимания наших заклятых друзей, и, чтобы удовлетворить их любопытство, разведка трезвонила по своим каналам, вливала в уши потенциального противника, что всё происходящее – от нищеты, в том числе и переход на 9,4-дюймовые оригинальные немецкие пушки с хреновой баллистикой и слабым 140-килограммовым снарядом. Оттого и уцепились за «никчемные Виттельсбахи», оттого и «калечат» сейчас все свои десятидюймовки, стоящие на вооружении…

– Лев Николаевич, пора!

– Григорий Павлович, пойдёмте к орудиям!

– Дорогой граф, я просто вынужден буду ограничить ваши дальнейшие передвижения, ввиду того что вы стали носителем особо секретной информации.

– Да я, Григорий Павлович, пока Шухов с Поповым на горе Муравьёва-Амурского свою башню не поднимут, и сам никуда не уеду…

– И когда с помощью вашей башни мы сможем связаться по беспроволочному телеграфу с Петербургом?

– Вы не умеете хитрить, дорогой адмирал! Мы оба знаем, что беспроволочный телеграф нам нужен в первую очередь для связи совсем с другими местами…[16]

* * *

Лев Толстой и Григорий Чухнин познакомились этим летом, но как-то удивительно быстро сблизились, несмотря на абсолютно противоположные характеры. Может быть, взыскательный писатель оценил живопись Григория Павловича – тот прекрасно рисовал тушью и акварелью. Или Толстому, который сам никогда не был белоручкой, импонировал адмирал, не стесняющийся лезть в машинное отделение и ковыряться в котлах, проверяя работу механиков. Но, скорее всего, эти два человека просто узнали друг в друге перфекционистов, профессионально не щадящих ни себя, ни других. Писатель и адмирал в доведении своей работы до логического совершенства были поистине родственными душами.

Толстой привез во Владивосток гальванеров и механиков, работающих в конструкторских бюро под его «монастырским» патронажем, и носился с ними, как курица-наседка – с цыплятами. Чухнин, не меньше писателя заинтересованный в создании условий для работы специалистов, устанавливающих и настраивающих оборудование для береговых батарей, всех встретил, разместил, успокоил, заверил в своей поддержке, пригласил разделить трапезу и за ужином спросил всемирную знаменитость, как он дошёл до жизни такой.

Расслабившись после хлопот и хорошей кухни, Лев Николаевич с удовольствием поведал, что попал в гущу событий, не на шутку сцепившись с Синодом и написав письмо императору. Да и не письмо даже, а сказку о том, что приснилось царю. Наяву сказка приключилась с писателем. Пригласив народного графа на аудиенцию в Москву, император предложил не искать правильную религию и церковь, а заняться существующей: «Вам не нравится, как работают мои помощники? Приходите и покажите, как надо!» Вот так богоискательство писателя привело его сначала в Государственную комиссию по делам религий, уравнявшую в правах верующих империи и отменившую обязательные посещения богослужений. Количество прихожан сократилось настолько резко, что по всей стране прокатились волнения священников, обеспокоенных своим будущим. Сейчас Толстой с улыбкой вспоминал свою тревогу по поводу судьбы только начатой церковной реформы. А тогда было не до смеха. Благо, государь поддержал, как будто знал, что чувствует писатель.

– То, что служители церкви думают о грядущем – это хорошо, – заявил Толстому император, – надо поручить им строить это грядущее, а не беспокоиться о нем. Вам ли, Лев Николаевич, организатору школы для крестьянских детей в Ясной Поляне, объяснять, как это делать? Напишите циркуляр, инструкцию, составьте совместно с профессорами наших университетов общеобразовательную и специальную программу, поставьте сроки и под роспись доведите до всех страдающих о будущем – не менее ста учеников крестьян и рабочих на один приход. Немедля. Иначе – шиш им, а не казенное содержание.

Увлёкшись, Толстой с удовольствием рассказывал Чухнину, как трудно, даже с царской поддержкой, сдвигалось дело и как он радовался, когда каждый приход начал обрастать школами, где учили не столько грамоте и слову Божьему, сколько наукам, необходимым для страны, идущей в новый ХХ век, – математике, физике, логике, химии… Преподавателями помог студенческий ДОСАФ. Приглашенные заводские мастеровые в приходских мастерских обучали навыкам плотника, столяра, слесаря, механика, гальванёра. Вслед за детьми в эти импровизированные ремесленные училища потянулись их родители, желавшие приобрести новую специальность или хотя бы не отстать от собственных детей.

Предметом особой гордости Льва Николаевича были монастыри нового строя. Устав он писал вместе с государем. Творили не с чистого листа, а восстанавливали по крупицам первоначальный замысел Сергия Радонежского – монастырь, в основу которого положено «умное делание», как говорил сам преподобный. Что значит «умное делание» в новых исторических условиях, определял император. Толстой взвалил на себя духовную составляющую, написав целый «Моральный кодекс», а затем по-гоголевски спалив его в печи, ибо получился пересказ Нагорной проповеди, да ещё под лозунгом «Liberté, Égalité, Fraternité».

– С духовными заветами повременим, – вздохнул Толстой, ища глазами поддержки у Чухнина, – главная цель – практическая полезность для общества, объединение не тех, кто желает уйти от суеты сует, а тех, кому мирская жизнь мешает полностью и до конца отдаться любимому делу – наукам, исследованиям и совершенно практической деятельности, посвященной в первую очередь обороноспособности государства.

Работа на военное ведомство стала камнем преткновения, чуть не поссорившим Толстого с императором. Возмущённому писателю, вопрошающему, как же совместить служение Богу с изобретением и производством оружия, император показал оружейные клейма орудийного двора Троице-Сергиевой лавры и других монастырей, бывших в свое время лидерами оружейного дела Европы, и напомнил про монахов, с оружием в руках сражавшихся против польских и шведских интервентов. Потрогав своей рукой выбитые на пищалях и пушках монастырские знаки, полистав архивные материалы, еще раз переосмыслив значение церкви в жизни православного человека во времена преподобного Сергия, писатель оценил достояние предков, проникся и уже сам азартно организовывал «монастырские» конструкторские бюро, проверял условия работы специалистов, мотался по гарнизонам и крепостям, наблюдая, как внедряются инвенции.

Слушая рассказ, Чухнин удивлялся работоспособности писателя. Это на восьмом-то десятке! Адмирал понимал, что увлекающийся и порывистый Лев Николаевич видел в своих монастырях возврат к самой сути православной веры, а императора, как прагматичного политика, интересовали созидательный труд и оптимальные условия для него. Главным достоинством монастырей была именно их отрезанность от внешнего мира, что обеспечивало минимально необходимые условия соблюдения секретности ведущихся разработок. Скорее всего, понимал это и Толстой, хотя его коробило от утилитарности такого подхода. Но конструкторы работали, опытные производства разворачивались. Оставалось только найти человека, который может обеспечить режимность и безопасность. Лев Николаевич с удовольствием рассказал, как он получил помощь, откуда не ждал – от человека, так легкомысленно отпущенного им на свободу и в тот же день скрывшегося в неизвестном направлении.

– Дзержинские никогда от работы и ответственности не бегали! – с вызовом глядя в глаза Толстому, заявил революционный шляхтич. – Давать образование и надежду детям трудящихся и защищать Отечество меня учить не надо!

После встречи с императором оказалось – надо. Зато теперь монастырские послушники дадут не только сто очков вперед традиционным монастырским сторожам, но и покажут пример веротерпимости, ведь новые монастыри – это место, где несут послушание одновременно представители совершенно разных конфессий, потому и форма у них не похожа ни на одно конфессиональное одеяние – чёрные кожаные куртки, кепи и такие же чёрные длинные плащи, хорошо скрывающие многозарядные пистолеты Маузера.

По-настоящему громко новые монастыри прославились этим летом, во время борьбы с голодом, когда сформированная Дзержинским Чрезвычайная комиссия огнём и мечом прошлась по хлебным ростовщикам. Ссылаясь на вселенского учителя Иоанна Златоуста, говорившего «ничего нет постыднее и жестокосерднее, как брать рост здесь, на земле», а также на мусульманский императив «Аллах дозволил торговлю и запретил лихоимство», чекисты не только предавали процентщиков в руки трибунала, но и отлучали от всех церквей разом. С тех пор красные знамёна новых монастырей, символизирующие алое одеяние евангелиста Иоанна и кровь мучеников, красные звезды на кожанках – символ Вифлеемской звезды – во всех затронутых голодом губерниях считаются символом справедливости и обновления.

«Роль Льва Николаевича Толстого и Феликса Эдмундовича Дзержинского в деле борьбы с голодом и беспризорностью, восстановления социальной справедливости в пострадавших губерниях, строительства поистине народного образования, мобилизации и концентрации научно-технического потенциала, создания идеальных условий для работы учёных и конструкторов с одновременным ограждением их от назойливо-любопытных и не всегда благожелательных глаз, невозможно переоценить», – отмечено в секретном постановлении о награждении, которое, увы, не могло быть оглашено на публичном торжественном мероприятии в Большом Кремлёвском дворце.

– Лев Николаевич! Не забыли, что вы сегодня – Дед Мороз?

– Обижаете, Григорий Павлович! Святое дело! Я быстрее себя забуду, чем это благословенное поручение!

Сегодня – первый Новый год в открывшемся во Владивостоке бессословном военно-морском училище имени адмирала Нахимова, куда без экзаменов зачисляли детей нижних чинов тихоокеанской эскадры. Толстой и Чухнин – почётные гости. Беспокойный граф не довольствовался ролью свадебного генерала и придумал себе общественное поручение.

Лев Николаевич, разрезав полгода назад ленточку на торжественном открытии, счел себя крёстным отцом нахимовцев и не упустил возможности сделать крестникам приятное. Конечно, участие всемирно известного писателя произвело мировой резонанс, а адмирала Чухнина захлестнул вал прошений старослужащих матросов и кондукторов с просьбой о сверхсрочной службе. Моряки, видя перспективы для своих детей, меняли личные планы и не спешили увольняться в запас. И слава богу! Предстоящие два года обещали стать головной болью для всей эскадры, ведь новичок на флоте и в инфантерии – не одно и то же. Подготовить грамотного матроса втройне тяжелее, чем пехотинца.

Всё вышеописанное давало адмиралу ощущение, что в течение последнего года какая-то невидимая сила собрала табун, беспорядочно резвящийся на изрядно вытоптанном пастбище, безжалостно отбраковала хромых и слепых, запрягла и направила стальной рукой в нужном направлении. Адмирал даже не задавал себе вопрос: правильное ли оно? Любое упорядоченное движение он предпочитал броуновскому, хоть некоторые безумные головы убеждали, что хаос – самое стабильное состояние системы. Адмирал не хотел существовать в такой «всеобщей стабильности». Ему больше импонировали определенность и дисциплина как инструмент выполнения планов. Поэтому он не возражал против высочайших повелений об упорядочении флота, даже если они и противоречили его сословным аристократическим принципам – начиная с запрета оскорблений и рукоприкладства и заканчивая возвышением штурмана и главного механика до заместителей капитана, «первого после Бога». Это, кстати, тоже существенно сократило текучку дефицитных кадров.

* * *

В ожидании саней Чухнин с Толстым заглянули в класс, оборудованный в просторной, на полсотни человек, казарме, где молодые мичманы и лейтенанты учили артиллерийскую теорию.

– Пристрелка уступом означает, что мы даем три последовательных залпа на трех прицелах и трех целиках, при этом смещаем прицел и целик каждый раз последовательно на шаг пристрелки, – внушал молодёжи кавторанг, руководивший несколько часов назад практическими стрельбами на КП. – При этом мы вообще не ждем падения первого залпа. Все три падают почти одновременно, покрывая достаточно большую площадь. Таким образом мы экономим время для выведения всплеска на цель и одновременно получаем первоначальную точку отсчета по дальности. В идеале хоть один всплеск проектируется на цель с недолетом или перелетом. После этого мы переходим на пристрелку струей, идем в сторону цели с шагом пристрелки по дальности. Опять три последовательных залпа и опять не ждем, пока упадет первый. Получаем картинку, например, цель между вторым и третьим всплеском. Зная установки, половиним вилку и даем уже одиночный залп, если он лег с накрытием – переходим на поражение. Есть ещё двойной уступ, когда даём шесть последовательных залпов, при этом всплески ложатся двумя параллельными линиями, перекрывая еще большую часть площади, на которой предположительно находится цель. При пристрелке по измеренным отклонениям постоянно меряем дистанцию до цели и дистанцию до всплесков…

– Пойдёмте, Лев Николаевич, не будем мешать, – прошептал писателю Чухнин, делая знак кавторангу продолжать занятие.

– Вот ведь горе какое, – пожаловался адмиралу писатель. – Я же все-таки артиллерист, а ничего не понял из того, что он рассказывал.

– Это судьба любого поколения, – вздохнул Чухнин. – Каждое, следующее за ним, говорит на своем, непонятном языке и живет в непонятном измерении, – и улыбнулся. – Пока мальчишки нас еще понимают, давайте отправимся поздравлять их с Новым годом.

31 декабря 1901 года. Бендер-Махшехр, Персия. Яхта «Штандарт»

– Эх, надо было хотя бы саксаул нарядить, – вздохнул Манташев, оглядывая новогоднее убранство салона яхты «Штандарт». – Ваше императорское высочество, давайте пошлем матросов за верблюжьей колючкой. Душа просит новогоднюю ёлку!

– Ну сколько раз я вам говорил, Александр Иванович, – покачал головой великий князь Александр Михайлович, – нет больше высочества… Баловство это всё. Старина «времён очаковских и покоренья Крыма»… Обращайтесь ко мне так же, как я к вам, или по званию, – и Сандро скосил взгляд к орлу на своем погоне. – А саксаул наряжать не будем. Не comme il faut[17].

– Сандро после путешествия по Индийскому океану разочаровался в сословном построении общества, проникся революционными идеями и окончательно демократизировался, – привычно хохотнул Николай Михайлович.

– Куда уж мне до тебя, брат мой! – не остался в долгу Александр Михайлович. – Ты во время своего гавайского вояжа превзошел Робеспьера и Плеханова вместе взятых.

– Не преувеличивай, Сандро… – Николай Михайлович выглядел вполне польщённым. – Я был совсем не первой скрипкой в этой вольтерианской делегации. Меня даже представляли не моим фамильным титулом, а как академика Французского исторического института и учёного-энтомолога Санкт-Петербургского института естествознания. На этой почве, кстати, мы и сошлись со светом нашим, Николаем Константиновичем. Он ведь, оказывается, тоже энтомологией баловался, пока не увяз в политике. Но главной нашей ударной силой были врачи – Бехтерев, Склифосовский и Боткины. Когда Владимир Михайлович рассказал Судзиловскому о реформах в российской медицине, о создании централизованной санитарно-эпидемиологической службы, о фельдшерских пунктах для каждой деревни, а братья Боткины поведали про обязательное массовое оспопрививание, крепость под названием «президент Гавайев» сдалась и даже вознамерилась в ближайшее время совершить официальный визит в Россию с целью удостовериться в столь революционных переменах и наладить взаимовыгодные отношения… – Николай Михайлович победно посмотрел на своего брата. – После нашего визита угольная станция у тебя, Сандро, на Гавайях уже есть. Развивай связи с Судзиловским[18]до полноценной военно-морской базы, ибо природа там божественная…

Николай Михайлович прикрыл глаза, вспоминая приятные минуты, проведенные на пока еще слабо обжитых, но уже вполне привлекательных островах.

– Ваше высочество, – подал голос Манташев, – насколько я помню, вы отправились на Гавайи в мае. Выборы состоялись только через месяц, но вы уже везли Судзиловскому от государя поздравление… Откуда же император знал?

– Александр Иванович, дорогой вы наш, – переглянувшись с братом, нежно и ласково проворковал генерал-энтомолог. – Вы разве еще не заметили, что государь наш знает несколько больше, чем мы все вместе взятые? В отношении грядущих событий – особенно. Ведь нефть, которую вы сейчас так успешно качаете в местечке Месджеде-Солейман, – тоже его рук дело, не так ли? Он просто взял карту и ткнул пальцем – «бурить здесь», так? Вот-вот… То же самое случилось и в Поволжье. И с алмазами Вилюя, Койвы и Вишеры, за чьи бонды сейчас идёт такая драка в Париже… Назовите это Божьим провидением, потому что по-другому это не объясняется.

– Тогда получается, что мы все здесь находимся Божьим провидением?

– Вас это смущает? Быть под властью Всевышнего не так уж плохо. Может быть, тяжелее, но во всяком случае честнее, чем под властью дьявольского наваждения. Не требуется хитрить, если это, конечно, не военная хитрость. Главное – не пытаться противоречить Божьему промыслу, он этого не любит.

– А в чем же состоит Божий промысел относительно меня и моей эскадры, Бимбо? – Александр Михайлович явно заинтересовался философскими сентенциями брата. – Почему Никки сначала отдал публичный письменный приказ идти на Дальний Восток, а потом тихо, тайком изменил его, и вот уже почти год я болтаюсь между Бендер-Махшехром и Пхукетом, наводя ужас своими двенадцатидюймовками на местных верблюдов?

– Во-первых, – Николаю Михайловичу явно нравилась роль преподавателя основ политологии, – ты выполняешь государственный императив «там, где стоят наши нефтяные вышки, будут стоять и наши крейсера» и страх наводишь не только на верблюдов. Наш уважаемый нефтяной барон Манташев разошелся не на шутку. Объемы у него такие, что чугунку пришлось прокладывать от месторождений к морю.

Манташев довольно кивнул. Хотя лояльность шаха стоила двадцати миллионов рублей в виде кредита, предоставленного Россией Персии[19], дебет персидских скважин впечатлял даже видавших виды бакинцев и не оставлял сомнений: доход от эксплуатации месторождения покроет затраты в ближайшее время. Уже через неделю после первой нефти Манташев понял: грядёт дефицит транспорта, а через месяц судорожных попыток сформировать гужевые караваны пришло понимание, что в пожарном порядке необходимо тащить трубу и рядом с ней прокладывать узкоколейку, сооружать сторожевые блокгаузы и привлекать к патрулированию армию, так как вообще любые торговые караваны, а уж тем более нефтетруба и железная дорога в этих диких местах – как пряник для местных бандитов и не местных агентов Турции и Англии. Пока тянули узкоколейку, поняли, что и её пропускной способности будет явно недостаточно! Договорились с шахом о железнодорожной концессии. Сегодня чугунка строится сразу шестью бригадами: две ведут полотно навстречу друг другу из Месджеде-Солеймана и порта Бендер-Махшехр, еще две – от месторождений до Тегерана, и, наконец, третья пара тянет рельсы от Тегерана и Тебриза, что почти на границе с Россией.

А в Бендер-Махшехр в канун Нового года загружается первая товарная партия с чёрным золотом в танкеры Самуэля Маркуса из «Бритиш Петролеум». Вот-вот начнёт пополняться звонкой монетой касса наполовину казённого «Персидского нефтяного товарищества». Вернутся первые вложения из государственного бюджета. Самуэль, попавший из-за кризиса со своими нефтевозками в тяжелое положение, теперь молится на Манташева, буквально спасшего его от банкротства, зафрахтовав корабли на два года вперед – ровно через такой срок черноморские верфи пообещали спустить на воду отечественные танкеры.

Было, правда, одно темное пятно на безоблачном персидском небосклоне – настойчивые попытки британцев зацепиться в Персии хотя бы одним коготком. Английский финансист Уильям Нокс д’Арси нежданно-негаданно получил у персидского шаха Музаффара аль-Дина из династии Каджаров концессию на «добычу, разведку, разработку, переработку, экспорт и продажу натурального газа и нефти… в течение шестидесяти лет»[20]. Задачу поиска нефти д’Арси, предпочитавший не покидать пределов Европы, поручил инженеру Джорджу Рейнолдсу, которого уже вряд ли найдут. Пустыня хорошо прячет следы, а нефтяной бизнес не терпит излишне наглых. В любом случае приходится держать ушки на макушке и отслеживать появление непрошеных гостей. Этим сейчас занимаются дашнаки и армянский пехотный корпус, усиленно вылавливая иностранных лазутчиков и тихонько прикапывая их без излишних политесов. Что с этих дашнаков возьмёшь? Горячие люди, дети гор…

– А если посмотреть шире, – Николай Михайлович крутанул пузатый глобус, украшавший салон яхты, – можно увидеть, что твоя эскадра – это дубинка, положенная у крайне чувствительной точки нашего британского дядюшки, Суэца и Баб-эль-мандебского пролива. И ты ведь не просто тут якорь бросил. Как строительство идет?

– В Пхукете и Бендер-Аббасе уже готовы эллинги для миноносцев и две береговые батареи из шестидюймовок. А доки и мастерские… – Александр Михайлович вздохнул, – некому их строить. И наши, и немцы – все строят Владивосток. Мы пока только земляные работы освоили.

– В Пхукете? – удивился Манташев.

– Это владения нашего доброго друга и практически члена семьи короля Сиама Чулалонгкорна[21], – пояснил Александр Михайлович. – Ники в свое время защитил королевство от нападок французов, и с тех пор Чулалонгкорн считает себя обязанным. Мы воспользовались его добрым отношением и арендовали остров Пхукет вместе с плантациями гевеи и оловянными рудниками. Короля даже уговаривать не пришлось – с появлением военно-морской базы России у его побережья желающих ощипать его, как курицу, сразу поубавится…

– Вот, – Николай Михайлович упёр палец левой руки в Персию, а правой – в Сиам, – посмотри, как нежно ты обнял главную британскую жемчужину! – Николай Михайлович раскинул руки и приложил ухо к глобусу, там, где была изображена Индия. – Чу, я слышу голос вице-короля Керзона. Как он орёт на лордов адмиралтейства: «Сделайте что-нибудь, тысяча чертей! Эти русские уже у меня в печенках! Они держат под прицелом своих двенадцатидюймовок наши торговые караваны! Их флаги…» Кстати, сколько у тебя флагов?

– Костяк эскадры – «Ростислав» и «Георгий Победоносец», – еле сдерживая смех от театральности братца, загнул пальцы Сандро, – второй отряд – «Сенявин», «Ушаков», «Апраксин». Но они дальше Ормуза не ходят. И легкая кавалерия – четыре «Сокола», «Штандарт» и «Казарский»… «Святители», правда, ушли во Владивосток, но зато в Персидский залив пришёл «Наварин»…

– Всё с Чёрного моря под себя подгрёб, так? – не отнимая уха от глобуса, осведомился старший брат. – Даже «Штандарт» мобилизовал, пушками изуродовал.

– Я просто выполнил приказ Ники, – пожал плечами Сандро, – султана остались сторожить «Синоп», «Двенадцать Апостолов» и «Потёмкин» с канонерками. А «Штандарт» без рангоута даже изящнее стал. С его двадцатью двумя узлами и пятью стодвадцатимиллиметровыми скорострелками вражеские миноносцы гонять и свои прикрывать – самое милое дело. Когда Бари и Шухов доведут свои нефтяные котлы, а Гриневецкий – турбину, тогда будет «Штандарт» бегать тридцать узлов. А пока и так хорошо службу несет.

– Вот тебе и Божий промысел во весь рост – не дать английскому льву сожрать Персию, защитить слабых в Сиаме, помочь вернуться в край обетованный коленам Израилевым – всё очень даже благостно и духоподъёмно. А чего кислый такой? – оторвался, наконец, от учебного пособия Николай Михайлович и решительно направился к столику с шампанским. – Новый год! Нефть добываем. Острова обживаем. Ведь не из-за лорда Керзона переживаешь?

– А каково тебе было бы командовать эскадрой, которая нам уже почти не принадлежит? – картинно махнул рукой Александр Михайлович. – Будто моя, а на самом деле – барона Ротшильда. На каждом корабле – по пятнадцать гардемаринов из израильского учебного центра.

– Ссорятся?

– Сначала были конфликты, а как выплатили первые премии за отлично обученных – в очередь стоят за следующими.

– Ну вот и еще одна веская причина твоего пребывания в этих забытых Богом краях. Палестина – это османские владения. Значит, каждое новое образование на этой территории – шпилька в туфли османов. Израиль – очень хорошая шпилька. Качественная. И чем больше они будут заниматься этими шпильками, тем меньше у них останется времени на нас. А корабли не жалей. Эта эскадра у тебя не последняя. Сам же хвастался, какие сказочные корабли сейчас проектируете. Шестьдесят заводов, которые барон уже строит, поверь мне, стоят того. Я на обратном пути с Гавайев по всему Транссибу проехался. Такое впечатление, что весь народ работает на стройках. Шоссе тянут туда, где и проселков раньше не было… Лишь бы денег на всё хватило…

– Обязательно хватит, дорогой! – как можно шире улыбнулся Манташев. – Первый танкер грузим, теперь точно хватит! Эта земля гудит от нефти! Я чувствую! И мы её уже никогда никаким англичанам не отдадим.

– Давай, родной ты наш Александр свет Иванович, качай! Нам скоро твоего продукта понадобится очень много! – отсалютовал Николай Михайлович бокалом с шампанским промышленнику. – Я узнал, что еще год назад один инженер-изобретатель, некто Луцкий[22], работающий в Германии, обратился с письмом к русскому военному агенту в Берлине, предлагая военному ведомству проект нового автомобиля, оснащенного орудиями. Изобретатель описывал эту машину как «четырёхколёсный самокат весом в четыреста килограммов для передвижения скорострельного орудия, пятисот патронов и трёх человек». Этот автомобиль, по его словам, может развивать скорость до сорока пяти – пятидесяти пяти вёрст в час. Но Артиллерийский комитет, куда было перенаправлено письмо, оставил предложение изобретателя вообще без ответа. Ревизоры Мамонтова раскопали это письмо, доложили Ники, и вот теперь чиновники из комитета едут на Беломорканал, а Луцкий едет к нам с образцом своего автомобиля, и я назначен армейским представителем по приёмке этого транспорта. А вы представьте, господа, с какой скоростью будет передвигаться моя дивизия, если всю ее посадить на такие самокаты!..

– На флоте нефть тоже нужна. У меня на ней ходит «Ростислав», это самый экономичный корабль в эскадре с самым большим запасом хода! И не требуется столько кочегаров! Согласен с братом. Качай, Александр Иванович, а мы прикроем своими пушками и никому ничего не позволим!

31 декабря 1901 года. Москва. Усадьба Рябушинских

Новогодние праздники, учрежденные Петром Первым, старообрядцы не признавали и не почитали. Свой Новый год приверженцы древлеправославия отмечали 1 сентября, начиная с 1347 года, когда князем Семионом Гордым и митрополитом Феогностом начало нового года было перенесено с 1 марта. Впрочем, счисление календаря с рождества Христова адепты старой веры тоже не жаловали, живя по Византийскому – от сотворения мира. Конечно, все эти условности к началу ХХ века уже были прилично размыты, и новое поколение старообрядцев подходило к ним с почтением, но без фанатизма, скорее как к способу выделиться среди окружающих, подчеркнуть свою особость, инаковость, а не практический инструмент для ежедневного пользования.

Банкирская семья Рябушинских была именно такой, старообрядческой по форме и вполне соответствующей времени по содержанию. Отдавая должное памяти предков и уважая старые традиции, братья, тем не менее, прекрасно вписывались в весь цивилизационный модерн, царивший на сломе веков, и в купеческих кругах считались самыми прогрессивными, цепкими и жёсткими российскими финансистами.

31 декабря – это время, когда можно собраться всей семьёй, подвести какие-то итоги и вспомнить прошедший год, принесший так много неожиданного.

Роли братьев Рябушинских в семейном бизнесе были чётко разделены, как в оркестре, где каждый инструмент исполнял строго свою партию, а вместе они сливались в стройную и гармоничную композицию. Безусловно, главным считался старший Павел, фабричными делами занимались Сергей и Степан, банковскими и финансовыми вопросами заведовали Владимир и Михаил. Дмитрий подался в учёные. Младший Фёдор до поры, как подросток, был не при делах, а Николай прожигал жизнь, за что в семье его звали не иначе как «беспутный Николашка». В первые же месяцы после вступления в наследство он промотал на певичку из кафешантана больше двухсот тысяч рублей, и старшие братья взяли над ним опекунство.

Фамильное отличие Рябушинских от других финансистов, коим несть числа, – более глубокая задача, нежели просто сколачивание капитала: «возрождение истинной, великой и могучей Российской державы». Именно с этой целью Павел Рябушинский предлагал опустить между Российской империей и Западной Европой «железный занавес». Да-да, термин был придуман и введён в обиход старшим сыном этого могущественного семейства. Пытаясь создать антизападную коалицию, Рябушинские планировали связать империю с Китаем и Японией.

Только так, по их мнению, можно было возродить Россию и вывести её на «широкую дорогу национального расцвета и богатства».

Как и все староверы, Рябушинские считали правящую династию досадной помехой на пути к осуществлению своей мечты, не видели и никогда не рассматривали себя в качестве монархистов и тем более – союзников престола, поэтому февральским студеным вечером прошедшего года ничего хорошего от встречи с царем не ждали. Это случилось во время попытки госпереворота, гвардейского мятежа, когда какие-то психиатры из немецкой клиники «Шарите» объявили государя сумасшедшим.

Библиотека Морского собрания в Кронштадте, где была назначена аудиенция и куда доставили всё семейство Рябушинских, включая младшего Федора, меньше всего напоминала место проведения досуга флотскими офицерами, считающимися аристократией даже среди военных. Все столы завалены справочниками и энциклопедиями, стены завешаны плакатами с таблицами, графиками, аккуратными столбиками цифр и краткими выдержками из различных биржевых сводок, отчетов министерств и ведомств, гильдий и ассоциаций, академий и обществ, занимающихся изучением и анализом экономической жизни отдельных стран и предприятий, с той лишь разницей, что здесь они были собраны в сводные массивы, среди которых постоянно мелькал невиданный ранее термин «Макроэкономика»[23].

Структура российского импорта и экспорта, показатели промышленного производства в России, Европе и Америке, анализ денежных и товарных потоков, место России в международном разделении труда, межотраслевой национальный баланс за последние пять лет… и многое другое.

Заканчивалась эта «картинная галерея» интуитивно понятной и наглядной картой империи со стрелочками различной величины, обозначающими импорт и экспорт по группам товаров. Особо выделялся жирный жёлтый червяк государственного долга, вползающий в Россию из Франции и Германии. По состоянию на начало 1901 года – три с половиной миллиарда рублей, и это не считая трех миллиардов внутреннего долга.

– Да-да, господа финансисты, – раздался глуховатый голос, и увлеченные братья только сейчас заметили в двером проёме невысокого человека во френче тёмно-зеленого цвета без каких-либо знаков отличия и погон, имеющего определённое сходство с портретами, украшавшими присутственные места, – именно такая картина ежедневно встречает меня в этом зале. И эта жёлтая анаконда мне уже не раз являлась во снах. При положительном внешнеторговом сальдо почти в сто пятьдесят миллионов рублей мы имеем чистый вывоз капитала – больше чем полмиллиарда. Из них двести двадцать один миллион рублей – в качестве процентов по государственным займам, тридцать четыре миллиона рублей – по частным займам, а ещё двести девяносто два миллиона утекли из страны вместе с русскими путешественниками, предпочитающими отдыхать, учиться и лечиться, а еще и хранить свои капиталы за границей… Я проверил – ни разу за всю историю Россией не было получено в качестве кредитов больше, чем вывозилось из страны за рубеж совместными усилиями русских и иностранных подданных. Ловко, не находите? Принять у клиента депозит за два процента годовых, выдать ему же кредит за десять процентов. Разница – чистая прибыль. Вы, как банкиры, должны оценить изящество финансовой комбинации.

Несмотря на всю купеческую лихость, братья смущенно замолчали. На тему всевозможных банковских манипуляций они могли прочитать полноценную академическую лекцию. Цифры государственной задолженности, озвученные на встрече императора с купечеством в Москве, тоже не были сенсацией. Смущали формат и порядок необычной аудиенции. Никакого выхода гофмаршала, никаких подобающих самодержавному приёму объявлений и представлений. Вот так, по-простому, будто царь, прогуливаясь, случайно заглянул в публичную библиотеку и обнаружил там любопытствующую банкирскую семью в полном составе.

Заметив неловкость присутствующих, император поморщился, очевидно, рассчитывая на другую реакцию, но решил не ломать собственный сценарий разговора и продолжил, сразу взяв быка за рога.

– На встречу с купечеством в Москве, где вы тоже изволили присутствовать, я пригласил желающих участвовать в упражнении, описанном ещё бароном Мюнхгаузеном, – вытягивании себя за волосы из того болота, где мы оказались. Получил более тысячи всевозможных прожектов, некоторые из них уже реализуются. Но среди них не было ничего от вас. Неинтересно или не согласны?

– Ваше величество, – по праву старшинства первое слово взял Павел, больше похожий в своем пенсне и с бородкой-клинышком на земского доктора, чем на могущественного финансиста, – мы очень внимательно слушали ваше эмоциональное выступление в Большом театре, но вы так негативно несколько раз отозвались о финансистах, что мы… Одним словом, мы подумали, что попали в опалу…

– Если мне не изменяет память, – император говорил с расстановкой, делая шаг на каждый второй слог и направляясь к стоящим гурьбой братьям, – я возмущался вывозом капитала и безбожным грабительским процентом, взимаемым с должников, – в глазах императора запрыгали чёртики. – Вас, как людей старой веры, должен возмущать любой ростовщический процент, не так ли?

– Ваше величество, – как молодой бычок, увидевший красную тряпку, пробурчал Владимир, самый дородный из всех братьев, напоминавший своей осанкой, бородой и густым низким голосом дьякона, – вера запрещает нам брать проценты со своих…

– Вот оно как, Владимир Палыч, – император шагнул вплотную к купцу и заглянул ему в глаза, заставив отшатнуться, – значит, вы, требуя равноправия для своей веры, тем не менее делите население России на своих и чужих? На наших и ненаших? На равноправных более или менее? Это вам Христос так сказал – насчет ростовщичества? Думаю, что вам стоит перечитать Евангелие от Матфея и Луки. Нет, я совсем не против классификации, и любой человек имеет право решать, кто ему родной, а кто посторонний. Но дело в том, что эти посторонние рядом с вами живут. Их разорение влияет на вас и, как минимум, заставляет нервничать, придумывать оправдания, судорожно листать Священное писание в поисках правильной ссылки. Мы уже говорили на купеческом собрании, что ростовщичество загоняет в нищету не только должника, но и всю страну за счет неконтролируемого роста необеспеченных долгов и неминуемо последующего вала банкротств с ликвидацией ещё вчера успешных предприятий, безработицей и вереницей личных трагедий, превращающих здоровых спокойных людей в нервных больных маргиналов.

Михаил Рябушинский покачал головой.

– Мы в принципе согласны с приведенными доводами, ваше величество! Можно сколько угодно обсуждать моральную сторону ростовщичества, но против цифр не пойдёшь. И понимаем, что проценты, взимаемые сверх реально существующей денежной массы, делают общий долг принципиально не-отдаваемым, а значит – системно конфликтным. Но мы работаем так, как умеем. Нам никто никогда не предлагал и не разрешал ничего другого.

– Значит, будем считать, что назрела историческая необходимость пересмотреть запреты и учебные курсы, – одними краешками губ улыбнулся император. – Если мы сейчас начнём делиться планами, то вы перейдёте в совершенно другую гильдию, откуда нельзя выйти, просто подав прошение, и это должно быть вашим коллективным решением. Вариант, когда один идет налево, другой – направо, меня не устроит, потому что я прекрасно знаю, что такое различные политические группировки в одной семье.

– А если мы скажем «нет»? – тихо спросил Павел.

– Тогда вы отправитесь домой, – вздохнул император, – и будете дальше заниматься тем, чем умеете, пока вас основательно не тряхнут где-то здесь, – неизвестно откуда взявшаяся указка в руках монарха уткнулась на ближайшем графике в цифру «1905», – и окончательно разденут до исподнего вот здесь, – указка несколько раз обвела цифру «1917». – И организуют все это не царские министры, а ваши коллеги из английских, французских и американских банков.

– Ваше величество, а откуда вы знаете, что это случится именно в указанное время? – поинтересовался самый младший Федор.

– Да, вы правы, – неожиданно согласился император, – судя по тому, как лихо закручивается геополитическая спираль, это может случиться гораздо раньше. Но то, что вас разденут и выбросят на помойку – в этом я даже не сомневаюсь. Вот эта гидра, – монарх ткнул указкой в жирную цифру внешних займов, – просто так никогда ниоткуда не уходила. За её спиной всегда оставались руины и кровь. Так уж повелось с первого штурма Константинополя крестоносцами. А вы для международного банкирского сообщества – чужие и всегда ими останетесь. Усугублю. И вы, и я для финансистов Сити и Уолл-стрит – только корм. Их финансовые возможности стократно превосходят ваши, поэтому проиграете без вариантов, и я – вместе с вами… Давайте сделаем так: я вам оставлю подборку официальных заявлений и неофициальных разговоров ведущих банкиров САСШ и Британии, а вы почитаете, подумаете и примете решение.

Не менее часа братья, оставленные императором в тиши библиотеки, читали откровения Шиффа, Лёба, Баруха, Варбурга, Ротшильда, а потом ещё столько же времени отчаянно спорили друг с другом о реальности прочитанного, о плюсах и минусах союза с первым человеком в государстве, ведь о нем ходили такие разнообразные и противоречивые слухи. Прения, грозящие перейти в ссору, прекратил волевым решением Павел, спросивший о главном: как часто хоть кому-то из их семьи или знакомых поступали подобные предложения? И какая разница, что ещё хранит император в ящиках своего стола и как всё это попало в его руки? А не является ли это предложение тем, что единожды слышат за всю жизнь? И не получится ли так, что потом вся семья будет мучиться угрызениями совести, что не ответила на искренний призыв, и досадой за бездарно упущенный шанс самим формировать условия своего существования вместо постоянных попыток приспособиться под чужие?

Через пятнадцать минут уверений друг друга в том, что глава государства вряд ли предложит что-то непристойное, Павел, как глава семейства, отправился парламентером с уведомлением о согласии. Именно этот день стал днем кардинальных перемен в работе банковского дома Рябушинских, внезапно перешагнувших границы империи и громко заявивших о себе как о серьезной международной организации.

* * *

– Мы только что объявили о государственной монополии на внешнюю торговлю и об отказе от золотого стандарта, – мягко ступая по ковровой дорожке, прохаживался вдоль стола император, – но остались западные, сильно взволнованные, в основном французские держатели наших долговых обязательств. Хочется их успокоить. Волнение плохо влияет на цвет кожи… Делать это надо, не нарушая только что принятые указы о государственной монополии на внешнюю торговлю и запрет на вывоз капитала. Исключения из правил плохи тем, что со временем сами становятся правилом. Поэтому мы поступим следующим образом. Каждому держателю государственных российских облигаций будет предложен товар, пользующийся спросом у европейских покупателей. Рассчитываясь не деньгами, а товарами, мы создаём и сохраняем рабочие места, обеспечиваем заказами отечественного производителя и в целом поддерживаем национальную экономику.

Может быть, мы даже предложим этот товар по заниженной цене, чтобы кредиторам было интереснее.

И знаете еще, что… Пожалуй, с этого дня купить акции или паи отечественных предприятий иностранным подданным можно будет только в обмен на эти новые ценные бумаги…

* * *

Через месяц парижское представительство Рябушинских, объявленное официальным агентом царского правительства, начало активную скупку российских долговых обязательств, номинированных в золотых рублях. В обмен на них кредиторам предлагалась целая россыпь различных товарных облигаций, или, по английской терминологии, бондов, в первую очередь, конечно же, золотых, с моментальным погашением по золотому номиналу, с отсрочкой погашения на год, но с увеличением на двадцать процентов веса слитка. За империал в 12,9 грамма предлагался пятнадцатиграммовый кусочек жёлтого металла. Трехлетние бонды «весили» уже 20 граммов, да к тому же участвовали в облигационной лотерее – можно было даже удвоить вес золотого запаса, если повезет. Единственное неудобство: бонды были именными и номерными, при их оформлении в гроссбух устрашающего размера вписывались фамилия получателя и идентификатор его бондов. Объявлялось, что всё это ради недопущения мошенничества, но многие напряглись. Несогласные могли в любой момент приехать в Россию, приобрести, что душа желает, заплатить таможенные пошлины и вывозить любой товар, находящийся в свободной продаже.

Через месяц, когда очень осторожные уже получили свои слитки драгметалла с императорской маркировкой, самые азартные дважды попытали счастья в облигационной лотерее, а местные газеты запечатлели счастливчиков, удвоивших за тридцать дней свой капитал, легкий ветерок ажиотажа пополнили новые информационные поводы. Вслед за золотыми бондами Рябушинские начали предлагать трехлетние серебряные, платиновые, изумрудные, меховые товарные облигации, обращенные на хорошо известные в Европе товары. Только за рубли. За те самые, от золотого обеспечения которых отказались. Обменное бюро работало тут же, поэтому много времени операция не занимала – купить рубли, на них купить бонды. И у тебя в кармане уже гарантированные восемнадцать процентов годовых, плюс семь-дест два розыгрыша на удвоение капитала, а также мелкие, но приятные выигрыши одного, двух, трех дополнительных процентов. Приятные потому, что приходились на каждую вторую облигацию.

Количество поймавших хоть пёрышко птицы счастья увеличилось кратно. Эмиссия государственных бондов была крайне ограниченной и не превышала суммы государственного долга. Спрос потихоньку рос и уже превышал предложение, на что Рябушинские ответили новой акцией – бонды частных товариществ, работающих в горной отрасли, с участием казённой доли или без оной. Первым номером в перспективном списке стояло «Колымское золотое товарищество». После подтвержденного сообщения из Среднеколымска о золотоносных притоках Колымы в Бёрёлёхе, Дебине, Таскане и речки Утиной его акции на Петербургской бирже резко пошли в гору. Не отставали от лидера забайкальские бонды Дарасунского, Балейского, Тасеевского месторождений. Следом шли сибирские товарищества с невыговариваемыми на французском названиями месторождений близ Иркутска – Вернинское, Сухой Лог, Чёртово Корыто…

Когда публика, разогретая золотой лихорадкой, почувствовала вкус прибыли и закусила удила, свет увидели российские алмазные облигации. Эмитент – новое и никому не известное товарищество «Бриллианты России» на паях с самим императором. Впрочем, первый алмаз на территории империи, да и вообще всей Европы, был найден ещё в 1829 году в Пермской губернии на Адольфовской золотоносной россыпи. Всего в этом же году было обнаружено четыре кристалла, в 1830-м – уже двадцать шесть. За семьдесят лет ХIХ века на Среднем Урале совершенно случайным образом нашли полтора фунта алмазов, и только сейчас русское правительство озаботилось системным поиском и промышленной разработкой.

Высокий риск, традиционно сопровождающий горные исследования, диктовал внушительный дисконт аж в тридцать процентов от номинала, и все равно продажи шли ни шатко, ни валко. Первые алмазные бонды раскупали вяло, больше как довесок к основным, золотым, до тех пор, пока не были озвучены результаты геологических экспедиций с участием французских исследователей, сообщивших, что разведаны новые россыпи в бассейне реки Вишеры с содержанием алмазов в пять-десять раз выше, чем на Среднем Урале на Койве.

Но самая главная сенсация пришла из якутской глуши, где на реке Ирелях вела геологоразведку абсолютно рядовая горная партия. Геологи заприметили повадившуюся к лагерю лису с подозрительно синеватой шубкой – цвета кимберлитовой руды. Выследив хитрого зверя, обнаружив лисью нору и взяв пробы грунта, исследователи пришли к однозначному заключению: якутские кимберлитовые трубки – реальность, и, похоже, они вполне пригодны для промышленных разработок.

Алмазные ценные бумаги рванули вверх с быстротой курьерского поезда, сдерживаемого исключительно бюрократическими процедурами – вычеркнуть старого владельца, вписать нового, начислить за трансфер пятипроцентную комиссию. На нее уже никто не обращал внимания – бонды торговались сначала по двойной, а когда в Париж приехали образцы первых русских бриллиантов, уже по пятикратной стоимости. За первым траншем последовал второй, уже по номиналу, потом третий – с пятипроцентной наценкой, четвертый. И все равно от желающих купить счастье не было отбоя.

Не дожидаясь коммерческого результата, впрок и на будущее скупали облигации строящихся и даже только проектируемых предприятий – угольного товарищества «Сучаны», железно-угольного «Кузбасс», медных и молибденовых товариществ «Балхаш», полиметаллических – из Печенги и Мончегу-бы, пермских «Гологорский хром» и «Ивдельский марганец», екатеринославского титанового и следующих за ними сталелитейных, станкостроительных, химических.

Рафаилович, бывший ближний подельник Витте, занимавшийся при нем вербовкой французских министров, предлагая им лакомые куски в российских предприятиях, с двойным усердием лоббировал новые русские бумаги, по секрету рассказывая в парижских коридорах власти о необходимости вскочить на последнюю подножку русского поезда, отправляющегося на станцию «Индустриализация», пока это не сделали швабы. Выбора у банкира не было. Его участие в махинациях Витте тянуло на виселицу, и сделка со следствием в виде отсрочки приговора могла закончиться в любой момент при отсутствии нужного русскому императору результата. В том, что за его тушкой внимательно наблюдают и в случае чего приведут приговор в исполнении незамедлительно, Рафаилович убедился, когда царские сатрапы эффектно взорвали его экипаж за несогласованное отклонение от маршрута в сторону Швейцарии. Благодаря титаническим усилиям банкира и уставшего подтверждать его обещания Скальковского, директора горного департамента и всех концессионных дел, правительство Пьера Мари Рене Эрнеста Вальдек-Руссо приняло секретное решение о переводе долговых обязательств России в «стальные» бонды, предполагая через пять лет монопольно выкупить весь русский прокат со всеми вытекающими, уже политическими последствиями. Секретным решение было из-за грандиознейшего дипломатического скандала, случившегося после опубликования во всех ведущих мировых газетах откровений посла Британии об организации силами спецслужб Франции государственного переворота в России, и (merde!) этот проклятый лимонник, с’est un fils de pute[24], сделал главными заговорщиками именно французов. С тех пор министр иностранных дел Теофиль Делькассе каждое утро просыпался в холодном поту, ожидая ноту о разрыве союзного договора. Франция рискует остаться один на один с этим прусским мужланом…

Вильгельм Второй, узнав о таком хитровывернутом, да ещё секретном плане «лягушатников», пришёл в неистовство и распорядился во что бы то ни стало восстановить статус-кво во влиянии на восточного соседа, обратившись к императору России с просьбой эмитировать отдельный, чисто германский транш товарных бондов. Приготовил морковку с предложением всемерного привлечения ведущих предприятий Германии и лично своего участия. Ровно через месяц владеющая белорецкими заводами «Вогау и Ко» объявила о дерзких планах по развитию своего производства на горе Магнитной с выходом через семь лет на циклопические объёмы в десять миллионов тонн стали. Компания привлекла в свой основной капитал личные средства императоров Германии и России, прибегнув к внешним заимствованиям, эмитируя товарные бонды на первые десять миллионов тонн «нового урожая». Партнерством остались довольны все. Доля Вильгельма в русской товарной стали сразу превысила участие всех французов вместе взятых, а привлеченные деньги пошли национальным компаниям Германии Круппу и Тиссену, главным подрядчикам и техническим консультантам строящегося гиганта. Был вполне доволен и глава белорецких заводов, этнический немец Гуго Вогау, приняв в акционеры сразу двух монархов и попав в высшую предпринимательскую лигу. Наконец, вполне был удовлетворен русский император, получающий национальный сталелитейный гигант за иностранные деньги с гарантированным предварительным экспортным заказом на готовую продукцию.

* * *

Обо всех этих событиях, в центре которых совершенно удивительным образом оказался банковский дом Рябушинских, шла неторопливая беседа 31 декабря 1901 года в только что построенной семейной усадьбе на Малой Никитской улице.

– На первый взгляд, алмазы почти ничего не стоят, – цедя в пузатый бокал кальвадос, делился своими наблюдениями Павел, – корявые уродцы, коричневые, черные кусочки борта или промышленных алмазов невзрачны, как гравий. Это потом в руках ювелира они приобретают положенные пятьдесят семь граней, хоть и теряют при этом половину своего веса. И представьте себе! Узнав, что алмаз – самый твердый минерал, рабочие и охотники проверяют его на прочность молотком: чем тяжелее, тем лучше. Сейчас даже невозможно подсчитать, сколько драгоценных камней они перевели по дурости. Не умея отличить алмаз от топаза и прочих «блискучих» пород, они каждый найденный минерал клали на наковальню и лупили по нему кувалдой. Рассыпался, значит, не алмаз, не рассыпался – алмаз. Во время моего приезда в Пермь старателями был найден камушек размером со спичечную головку и также разбит при проверке.

– Будем надеяться, что это последний алмаз, павший жертвой тысячелетнего предрассудка. Интересно, сколько уральских камней утеряно при таком методе проверки? – поддержал разговор Михаил.

– Бриллиантовые вы мои! Предполагаю, что разбитые алмазы – не самые большие потери Отечества… – Владимир с удовольствием разглядывал огромные хлопья снега, бесшумно падающие на Москву. – Как только я занялся платиной, наружу из всех шкафов полезли такие скелеты, что пришлось передавать дела Мамонтову. И совсем не из-за старателей и рабочих уральских приисков, использующих непонятные, но очень тяжелые черные крупинки вместо свинцовой дроби, не понимающих, что каждый заряд такой дроби стоит дороже любого живущего в России зверя. Это – невинные шалости по сравнению с тем, что творят на нашем заднем дворе англичане. Эти прохвосты, поняв, что девяносто пять процентов мирового потребления удовлетворяется русскими платиноносными залежами на Урале, смогли провернуть дело так, что вся добываемая в России платина вывозится за границу в неочищенном виде, как бросовый шлиховый металл, и скупается преимущественно одной фирмой – «Джонсон, Мэттью и Ко» в Лондоне, устанавливающей на него произвольные цены. В 1898 году уральские горнозаводчики организовали совместно с французскими и бельгийскими финансистами «Платинопромышленную компанию» с целью освободиться от британского произвола и даже сдали в аренду участки, богатые платиновым песком, давно облюбованные британцами. Но очень скоро они с удивлением узнали, что французы и бельгийцы продали свои акции «Джонсону, Мэттью и Ко». Другой трюк англичан по сравнению с этим выглядит сущей безделицей. Скупив сезонную добычу платины, они значительно повышают закупочные цены, а как только русские промышленники вкладывают свои средства в расширение дела и увеличивают добычу, сбрасывают цену до минимума, разоряя вчистую наших купцов и получая сверхприбыли.

– И что, за этот год ничего не поменялось?

– После введения платиновых бондов они попытались играть на понижение, но потом у них самих начались проблемы. Какие-то ирландские инсургенты взорвали контору как раз во время заседания совета директоров, потом ещё кого-то из акционеров пристрелили в Америке. В общем, сейчас они на рынке не активны.

– Господи, упаси! – перекрестился Михаил.

– Да ладно вам про англичан, – включился в разговор строгий, как монументальная архитектура, Сергей, – когда своих плутов немерено. Иностранцы жульничали с закупками, а мой подопечный решил облапошить сразу царя.

Сергей занимался изумрудными бондами и почти весь год провёл на Малышевском месторождении, изучая уральские самоцветы, но не как камни, а как источник столь необходимых валютных поступлений. Несмотря на желтоватый нацвет и средние параметры чистоты, изумруды с Малышевского рудника всегда были востребованы в Старом Свете, а уральский александрит вообще не нуждался в представлениях, будучи очень редким и дорогим камнем. Реверс уральских александритов всегда был самый высокий в мире, поэтому он по праву считался национальным достоянием России. Малышевские изумрудные копи были личной собственностью русского царя, но оказалось, что распоряжается ими не государство.

– В 1899 году купец Нечаев провел, пожалуй, самую выгодную сделку в истории месторождения. Он арендовал его у государства за двадцать тысяч рублей, а через два года решил перепродать англо-французской «Новой компании изумрудов» на триста тысяч рублей дороже, не вложив за это время в дело ни рубля и не заплатив ни копейки налогов.

– Давайте о чем-нибудь хорошем, – буквально взмолился Николай, – нет сил больше слушать про махинаторов и их кунштюки.

– Я готов разбавить вашу меланхолию, – подошел к столу Степан. – За сэкономленные в этом году двести двадцать миллионов рублей на обслуживание внешнего долга казна закупила «под ключ» сорок заводов и один из них, автомобильный, по моему проекту! Намедни ездили осматривать место под строительство. Луцкий, хоть он и занят у Лесснера, дал согласие на должность технического консультанта. Второй завод по своему проекту в Ижевске будет строить Фрезе. Полностью переоснащается меллеровский Дукс, из Риги в Пермь переезжает завод Лейтнера, и еще один автомобильный Накашидзе заканчивает в Нижнем.

– У вас пока только планы, – хлопнул по плечу Степана Дмитрий, – а в мой аэродинамический институт уже переехал весь воздухоплавательный корпус во главе с Кованько. Мастерские забиты мастеровыми – режут, шьют, строгают, ругаются… Приглашаю через неделю на испытание аэросаней и змея-планера нашего Сергея Сергеича Неждановского[25]и первого летательного аппарата с мотором, сконструированного этими забавными американцами, братьями Райт. Жуковский их сильно гоняет за пренебрежение математическими расчетами, но, поняв, что академическое образование ничем не заменишь и скандалами не сформируешь, разделил обязанности. Теперь Николай Егорович сам обсчитывает их аппарат, а они по его расчетам уже конструируют.

– Тогда и мне стоит сказать что-то оптимистичное, – вступил в беседу Михаил, считающийся среди братьев искусствоведом и перфекционистом. – В прошлом году в окрестности Режи, что близ Екатеринбурга, начали находить на пашне кристаллы розового турмалина. Горная экспедиция, пробив разведочные шурфы, подтвердила наличие целой россыпи самоцветов, помимо турмалина – топазы, бериллы, аметисты, аквамарины, а первая промышленная проходка обнаружила на этом же месте наличие никеля! Вы представляете, по какой цене будут котироваться товарные облигации «Липовского товарищества»?[26]

– Интересно, почему Хозяин запретил нам самим вкладывать свои деньги в эти облигации?

– Не запретил, а предупредил: «только сами не вздумайте пытаться на них нажиться – без штанов останетесь!».

– Может быть, всё дело в девятой оговорке – «обязательства эмитента бондов приостанавливаются в случае форс-мажора – массовых волнений и военных действий, и полностью отменяются в случае объявления войны государством бондодержателя»?

– А какая у нас война, кроме китайской?

– Может, он знает что-то ещё?

– Ну, на то он и Хозяин…

Они уже и не помнили, кто первым начал так называть императора. То ли это было последствием собственноручно заполненного государем в 1897 году бланка переписи населения, то ли следствием неоднократного «курощения» чиновной синекуры, то ли из-за нелюбви императора к традиционному титулованию «величеством». Но обращение «хозяин» прижилось, и Рябушинские были с этим полностью согласны. Империя, дождавшаяся хозяйской руки, урчала, как сытый кот, хотя в этом урчании внешним врагам чудился грозный медвежий рык потревоженного зверя.

31 декабря 1901 года. Аничков дворец

Этот дворец был последним, оставшимся в частном владении семьи Романовых после форменного погрома собственной фамилии, устроенного императором. Сорок восемь дворцов и других царских великокняжеских построек было «добровольно пожертвовано» в казну. На их месте в России открылось шесть музеев, восемнадцать научно-исследовательских институтов и технических университетов, десяток новых казённых заведений, типа Госплана, и специализированных больниц, как инфекционная клиника имени Боткина. Оставшиеся были проданы с аукциона в САСШ, а фактически – обменены на новенькое, с иголочки, оборудование электростанций, строившихся вовсю на Урале и в Сибири. Аничков дворец могла постичь та же участь, если бы не официальный министерский пост, занимаемый ныне Марией Федоровной, да Аничков лицей для солдатских сирот, курируемый лично ею и размещенный в крыле, обращенном к Невскому проспекту.

Вся династия Романовых, и без того не очень-то дружившая домами, теперь вовсе перестала общаться, обмениваясь короткими поздравлениями на праздники, редкими встречами в клубах и на приёмах, превратившихся в камерные скромные посиделки. Чёрная меланхолия повисла тяжёлым грозовым облаком над великокняжескими семьями. Всё внешнее великолепие, вся царская роскошь, веками вызывающая благоговение и зависть менее зажиточных соседей, на их глазах закапывалась императором в сибирскую и уральскую землю, превращалась в металл и бетон. Пышные выезды, когда бриллианты дам отражались в парадных кавалергардских доспехах блестящих офицеров, а начищенные медные трубы извергали бравурные марши, прославляющие незыблемость аристократических традиций, как Золушкина карета в полночь, оборачивались грохочущими, грязными механизмами, извергающими огонь и дым, вселяющими ужас в нежные, ранимые души членов высшего общества.

Все авуары, все иностранные счета во всех заграничных банках были безжалостно обнулены императором и превращены в станки, прессы, приборы, лаборатории, и снова в станки, строительные конструкции, насосы, трубы, какие-то химикаты, еще раз станки, толпы иностранных безработных мастеровых и никому не известных изобретателей, механизмы для горной проходки, и опять станки, точнее – монстрообразные станы, перевозимые несколькими кораблями…

Делалось всё это с весьма своеобразным зловещим юмором. Строящиеся с какой-то яростной поспешностью владивостокские доки император обещал назвать великокняжескими именами, отмечая таким образом, в какую бетонную коробку в этой дальневосточной авантюре ухнуло содержание конкретной династической семьи.

Собственные монаршие капиталы постигла та же участь. Двенадцать миллионов фунтов из своих личных средств в Bank of England одним мановением руки император превратил в шесть ледоколов, этаких разъевшихся «ермаков» с двенадцатью тысячами тонн водоизмещения и уродливым яйцеобразным корпусом. К каждому прилагались угольщик и транспорт ледового класса с трехдюймовым ледовым поясом на пять футов под ватерлинию и шесть футов над ней. Верфи «Армстронг», построившие первенец русского ледокольного флота всего за десять месяцев, были вынуждены напрячь все силы для выполнения столь привлекательного контракта, дабы выдержать такие же сроки. Задействовали мощности Виккерса, Брауна, Фэйрфилда, Чатэма и Дэвенпорта, и все равно еле-еле успели до начала 1902 года, несмотря на бессовестное использование килей и механизмов, заложенных по другим контрактам для других кораблей, броневых плит, предназначенных для бронепалуб английских крейсеров, и помощь двухтысячного десанта русских мастеровых и моряков, заполонивших Ньюкасл и внесших непередаваемый колорит в жизнь местных пабов и британских констеблей.

На оставшиеся восемь миллионов русский император славно «погулял» на лондонской бирже, массово скупая обесценившиеся из-за кризиса и даже вообще обанкротившиеся предприятия, но совсем не с целью возродить их и сделать прибыльными. На производствах, ставших неожиданно российскими, под вывеской срочной модернизации и ремонта демонтировалось и откручивалось всё, что можно демонтировать и открутить, грузилось на корабли и вывозилось в Мурманск и Петербург. Первой уехала собранная по всей Англии дюжина компактных электрогенераторов на шесть мегаватт каждый, а дальше освобождение приобретенных предприятий «от всего ненужного» пошло уж совсем бесшабашно. Снималась даже пригодная к повторному использованию кровля, стекло, рамы, косяки, наличники, скобы и гвозди. Местным рабочим, пытавшимся протестовать, с ходу делались предложения следовать вместе с грузом для последующего монтажа оборудования и продолжения работы на бескрайних сибирских просторах и Крайнем Севере.

Робко поинтересовавшись разгулом шопинга, Александра Федоровна пришла в ужас, узнав, что детский капитал четвертой дочери Анастасии (два миллиона рублей, положенных каждому царскому ребенку) император вложил в производство оптического стекла. Позже какие-то сердобольные придворные поведали императрице, что детские капиталы остальных дочек (все шесть миллионов) тоже того… ушли на постройку заводов по переработке хлопка и организацию опытных хлопководческих хозяйств в Бухаре и Коканде. Тиран подчистил даже так называемые «экономические деньги» – карманные средства царской семьи на счетах в Волжско-Камском и Государственном банке[27]. Поизучав глумливое платежное поручение с издевательским пояснением «Коксохим», императрица окончательно впала в депрессию и до Нового года из нее выходить даже не собиралась.

Министра иностранных дел России, вдовствующую императрицу Марию Федоровну, это даже устраивало. Сейчас ей никто не мешал проводить с внучками столько времени, сколько она пожелает, и они, в конце концов, поселились у нее в Аничковом, где в обществе лицеистов было интереснее и веселее, чем «в этом царскосельском музее». Вот и сейчас княжны веселились с новыми друзьями у новогодней ёлки, а вдовствующая императрица, как и полагается в последний день уходящего года, вспоминала самое хорошее – ту поездку в Кронштадт в феврале, а точнее, самое её завершение, когда старшая Ольга сбежала от сопровождающей их нянечки и буквально ворвалась в зал заседаний, где над разложенной на столе картой склонились вместе с императором несколько генералов и адмиралов.

– Папа! Почему я должна уезжать? Почему мы не можем побыть вместе? – строго сдвинув бровки, требовательно топнула ножкой царевна.

Военные заулыбались при виде грозной княжны, а император, проследовав к крошке, внимательно посмотрел на её решительное выражение лица и тихо произнес:

– Ольга Николаевна! Простите, но я не могу! У меня дела…

– Неправда! Неправда! – злые слёзки отчаяния брызнули из глаз девчушки. – Ты всё можешь, ты здесь самый главный! Я знаю! Ты помазанник Божий, а значит, главнее тебя никого нет! Тебя все должны слушаться! Тебе стоит только захотеть, и всё…

– Вот как? – император улыбнулся и взял княжну на руки. – Ну хорошо, давай поговорим о правах и обязанностях самых главных, главнее которых никого нет…

– Ваше императорское величество, – смущенный внезапным семейным разговором, адмирал Макаров явно выражал общее мнение присутствующих офицеров, – может, мы сделаем перерыв?..

– Не думаю, Степан Осипович, что это разумно. Ведь мы только начали. А времени действительно не так много, и Ольга Николаевна должна это понимать. Но вопрос о правах и обязанностях высших должностных лиц государства поставлен политически верно. Думаю, он волнует всех. Поэтому отставить секретность и кулуарность. – И, обращаясь к уже успокаивающейся царевне, спросил: – А как вы считаете, Ольга Николаевна, для чего вообще Бог помазывает на царство? Это что, награда за хорошее поведение или что-то другое? Зачем вообще нужен кто-то, кого все должны слушаться?

Кроха озадаченно замолчала. Смущенными выглядели офицеры, никогда не задававшие себе такие вопросы.

– Ну хорошо. Нас сегодня почтили присутствием адмиралы, не раз и не два водившие капитанами суда в дальние плавания. Капитана моряки называют «первым после Бога». Он на корабле тоже как помазанник. Так зачем нужен капитан, Ольга Николаевна?

– Чтобы указывать, куда надо плыть? – осторожно предположила княжна.

– И это тоже, – согласился император, – но главное – капитан должен сделать всё от него зависящее, чтобы корабль не погиб… А ещё, конечно, должен знать маршрут и следить, чтобы по пути следования его команда осталась жива и по возможности здорова. В противном случае корабль превратится в «Летучий голландец», помнишь о таком?

– Помню, – шепнула Ольга, – это очень страшная история.

– Жуткая, – кивнул император. – Корабль, покинутый экипажем, похож на человека, брошенного в беде. И капитан отвечает за то, чтобы этого не произошло. Поэтому во время шторма или другой опасности он всё время находится на мостике, хотя вполне может поручить эту работу кому-то другому, ведь все равно главнее его на корабле никого нет. Но капитан обязан стоять у штурвала сам, не перекладывая на чужие плечи свою ответственность, и с мостика уходить должен последним. Именно так поступает «первый после Бога».

Адмиралы улыбались самыми широкими улыбками. Сравнение государства с кораблем, а монарха – с капитаном им явно пришлось по душе.

– А разве сейчас плохая погода и дует такой сильный ветер? – малышка извернулась на руках, чтобы посмотреть в окно.

– А плохим может быть не только ветер, – сориентировался император, – опасными бывают скалы, густой туман и злые пираты, желающие захватить корабль с сокровищами, которые он перевозит.

– Сокровище – это я? Ты же так меня сам называл, помнишь?

Император кивнул, неожиданно почувствовав, что язык перестал его слушаться…

– А пиратами ты называешь тех, кто тебя рисует злым и кровожадным?

– Так точно, ваше высочество! – ответил за императора генерал Максимов.

– И сейчас ты вместе с генералами решаешь, как их наказать?

Малышка слезла с рук, вздохнула, поправив растрепавшиеся кудри, повернулась к офицерам и присела в глубоком книксене.

– В таком случае, извините, господа, что я помешала вашим занятиям.

– Рады служить вашему высочеству, – по-гусарски щёлкнул каблуками начальник кавалерийской школы генерал Брусилов, бросив взгляд на остальных присутствующих, вытянувшихся, как по команде «смирно!».

Княжна подошла ближе к Макарову, выделяющемуся среди остальных своей великолепной раздвоенной бородой, посмотрела снизу вверх своими огромными глазищами и чуть слышно прошептала:

– Я обещаю хорошо себя вести и никогда не убегать от нянечки, а вы, адмирал, пообещайте, что не оставите папа́ одного на мостике нашего корабля, пока рядом бродит хотя бы один пират…

* * *

– Минни, – прервал воспоминания Марии Фёдоровны густой баритон великого князя Владимира Александровича, – мы побились об заклад с Ник Ником, что дядюшка Эдди после коронации первым делом назначит министром иностранных дел Британии твою сестру Александру. Это единственное, что может спасти наши отношения, близкие к полному замерзанию. Что ты думаешь по этому поводу?

Великий князь Владимир Александрович, отставленный после «кровавого воскресенья» и гвардейского мятежа со всех постов, но почему-то оставленный императором на свободе, за этот год сильно сдал, хоть старался выглядеть бодрым и самоуверенным. После того огромного влияния, которым он пользовался до комплота, последнее прибежище президента Императорской академии художеств и попечителя Московского публичного и Румянцевского музея было занятием, не соответствующим статусу, временным, ненастоящим.

Все это чувствовали, и Владимир Александрович – в первую очередь. Он изрядно похудел, осунулся. По мешкам под глазами и тремору рук можно было понять, что редкий вечер обходится без бутылочки горячительного. Но несмотря ни на что, гвардейская и дворцовая закалка пока спасала, чувство юмора не покидало, хоть в репликах все чаще проскальзывал едкий, депрессивный сарказм. Сегодня он вместе с великим князем Николаем Николаевичем, Ник Ником, откликнулся на приглашение Марии Федоровны встретить Новый год вместе, тем более что сил у князя больше не было, чтобы сидеть в четырех стенах и слушать скандалы своей дражайшей супруги Михень, не имеющей возможности закатывать свои фирменные царские приёмы.

– Думаю, Вольдемар, – ответила Мария Федоровна без всякой игривости, – что у Эдди будет крайне мало возможности что-либо предпринять лично. Несмотря на всё обаяние, его держат на коротком поводке лендлорды, чудно спевшиеся с банкирами Сити. Они и будут заказывать музыку на всех королевских балах.

– Тогда это война, Минни! – напряженным голосом произнес Владимир Александрович, старательно сжимая бокал, чтобы не выдать дрожь пальцев. – Мы чудом избежали ее в 1885-м, и вот опять…

– Мы её не избежали, а отложили, – вздохнула Мария Федоровна. – Тогда бабушка Викки усердно натравливала на нас афганского эмира, сегодня – японского императора, вот и вся разница.

– Что те, что эти – дикари, – скривился великий князь Николай Николаевич, – варвары, не знающие, с какой стороны стреляет охотничье ружьё, не говоря уже о пушке.

– Самое удивительное, что именно так в Британии говорят про нас, – усмехнулась Мария Федоровна.

– Значит, пора подавать прошение Ники, – тряхнул головой Владимир Александрович, – лучше на войну, чем тут заживо обрастать мхом.

– Лучше обрастать мхом, чем поедаться червями, – неудачно пошутил Ник Ник, но собеседники его не услышали. Вдовствующая императрица и великий князь смотрели друг другу в глаза и одновременно опустили головы.

– Да понимаю я всё, понимаю, – пробормотал Владимир Александрович, резко опрокидывая в себя содержание бокала.

– Зато я не понимаю, – недоумевающе оглянулся Николай Николаевич.

– Надо сказать, Ник Ник, – с очаровательной улыбкой произнесла Мария Федоровна, – что ты окончательно одичал в своих охотничьих угодьях в Першино…

– А что прикажете делать, матушка, – скривился великий князь, – где ещё мне жить, если в Дюльбере теперь хозяйничают эскулапы? Не в казарме же… Но я всё же не понимаю…

– Ники не просто так оставил меня на свободе и даже не отправил в ссылку, – перебил его Владимир Александрович, – он почувствовал, что за мной или за Витте, а может быть, за нами обоими, стоит кто-то более серьезный и могущественный, вот и оставил нас обоих как наживку, вот и крутимся мы оба, как уклейки на крючке, с приставленными соглядатаями… – Князь мотнул головой в сторону окна и потянулся за бокалом. – А наш Ники ждёт поклёвки, надеясь, что рано или поздно любого из нас кто-то захочет использовать, кто-то более интересный для него, чем мы сами…

– Тебя тоже раздражает эта новая гвардия и жандармы, набранные из лавочников и крестьян? – участливо спросил Николай Николаевич.

– Ты опять ничего не понял, – покачал бокалом перед глазами Владимир Александрович, – старая гвардия и старые жандармы – это еще и старые связи. У каждого через одного родственники в Париже или Берлине, у каждого пятого – поместье на Лазурном берегу и капитал, который позволяет особо не думать о службе. А у этих голодранцев нет ничего, кроме доверия, оказанного императором. На них невозможно надавить через парижских друзей, невозможно сделать должниками, потому что они не ходят в клубы и не умеют играть в карты, их очень сложно поймать на великосветском адюльтере… Скорее всего, они даже не поймут, что их шантажируют, настолько просты и грубы их нравы. Но зато они точно знают, что если не будет Ники, то не будет их самих, поэтому преданы ему, как тебе – твои борзые. Нет, всё правильно делает мой племянник. Разбавив гвардию и жандармерию один к десяти плебеями, он в десять раз снизил риск столичного комплота.

– Что, и Польша тоже правильно? – раздраженно воскликнул Николай Николаевич, никогда не скрывавший своего неприятия этой шахматной комбинации.

– А что тебе не нравится в Польше? – пожала плечами Мария Федоровна. – Устроив среди поляков плебисцит, Ники снискал славу самого демократичного монарха. Вспомни, какие осанны пели ему газеты Европы и Америки! После победы сепаратистов я лично впервые слышала от поляков не проклятия, а восторженные слова в адрес русского царя. Ну а то, что через месяц в Варшаве уже оказались солдаты кайзера – это нас не касается. Тем более появились они там с разрешения временного правительства Польши и исключительно для поддержания порядка… Пусть теперь этот мужлан Вилли мучается проблемой умиротворения сварливой польской общественности.

– Ты же военный человек, Ник Ник, – добавил Владимир Александрович, – возьми карту и внимательно посмотри, сколько наших войск было размещено на этом польском балконе, абсолютно ущербном с точки зрения стратегии. Больше, чем на всем западе империи! Триста тысяч солдат сторожили три миллиона поляков, а Ники на золотом блюде преподнес им заветную мечту о своем государстве в обмен на Мемель, железную дорогу до Мурмана и полторы сотни германских заводов.

– Вольдемар, – удивленно приподняв бровь, поинтересовался Николай Николаевич, – а с какого времени ты вдруг стал таким лоялистом? Помнится, еще год назад ты о своем племяннике отзывался исключительно в уничижительном тоне.

– Как только я убедился, что мальчик повзрослел и у него выросли зубы, достаточно крепкие, чтобы перегрызть глотку любому, кто на него замахнется. А мне, собственно, ничего больше никогда и не нужно было. С бессильной тоской я смотрел на первые годы его правления, понимая, что добром это не кончится. Приторно сладкий царь, желающий всем нравиться, – погибель для государства. А теперь Ники, слава богу, знает, куда идти. Даже не буду разбираться, правильную ли дорогу он избрал. Любая цель лучше отсутствия оной. И дай ему Бог здоровья… Не буду мешать! Надо быть наживкой на его крючке – буду служить наживкой… только вот ещё бокальчик…

– И о чем Ник Ник задумался? – нарушила паузу Мария Федоровна, когда посчитала ее слишком затянувшейся.

– Да вот прикидываю, когда подавать прошение об отправке в действующую армию, прямо сейчас или уже в новом, 1902 году?

Это война, государь!

Как ни торопились генералы-дальневосточники, совещание в Генеральном штабе началось без них. Ловко скользнув за дверь, один из адъютантов в мундире нового образца невообразимого болотного цвета неслышно вынырнул, кивнул и, тихонько ступая, проводил опоздавших на свободные места.

От стола совещаний веяло чем-то весенним. Если убрать золото погон, то одна половина зала, занятая моряками, чернотой мундиров напоминала сочную пашню, а другая серо-зеленым цветом новой формы с каким-то неприличным названием – хаки – едва покрывающийся листвою лес. Между этими двумя стихиями распластались штабные карты, располосованные разноцветными линиями и усеянные условными обозначениями, понятными только специалистам.

Гродеков заметил про себя, что его уже не раздражает новая окраска мундиров. А ведь совсем недавно он считал её личным капризом монарха и по достоинству оценил только во время военных действий против ихэтуаней, когда на глазах генерала снайперская пара как будто растворилась в чахлых зарослях. Строгое хаки стало ассоциироваться с цветом стен старинной крепости. Крепостные валы и башни вовсе не должны радовать глаз жизнерадостной раскраской, имея другое предназначение. Так и армия не должна выглядеть стаей попугаев. В строгости и скромности тоже есть своё изящество и обаяние.

Гродеков прошелся взглядом по присутствующим и удивился, как мало среди них генералов. Вот один сидит совсем рядом, вполоборота, соратник по Маньчжурии, прозванный «рижским спартанцем» из-за своего одноименного пехотного училища – генерал Гернгросс Александр Алексеевич, награжденный за оборону Харбина орденом Св. Георгия, нынче – командир Первой сибирской стрелковой дивизии, укомплектованной и вооруженной по новым уставам. Интенданты генералы Поливанов и Шуваев[28]– руководители только что созданной службы тыла. Разницу между старым и новым Гродеков пока не уловил, интенданты и интенданты. Главное, что снабжение налажено, солдаты обуты-одеты-сыты и боезапас в наличии имеется. Рядом с тыловиками – сосед по карте, генерал Иванов, губернатор Туркестана, из казаков, въедливый, неуживчивый, но знающий службу и Среднюю Азию как свои пять пальцев, в неизменных ещё с Михайловского артиллерийского училища «докторских» круглых очках, с пышной поповской бородой, компенсирующей полное отсутствие волос на голове. Несмотря на явно не скобелевскую внешность, Николай Александрович – генерал боевой, золотое оружие «За храбрость» и «Георгия» заслужил еще сотником в бою с кокандцами.

В наградном листе отмечено: «…в воздаяние за отличие, оказанное при штурме г. Ташкента, 15 Июня 1865 года, где с 50 нижними чинами сбил с 2-х баррикад в 10 раз сильнейшего неприятеля и овладел 3 орудиями». Да и потом на печи не возлежал, собственными ножками исходил весь Туркестан. Покажи ему место на карте, и он тебе на память расскажет, что здесь находится и как выглядит. А рядом с ним – молодёжь, не все даже полковники, как командиры отдельных разведбатальонов «нового строя», капитаны Корнилов и Снесарев[29]. Кто ещё из знакомцев? Комендант Мукдена и командир 1-го Сибирского стрелкового полка полковник Лечицкий Платон Алексеевич и дальневосточные артиллеристы – начальник ГАУ Маниковский, командующий артиллерией Харбина Бржозовский, Владивостока – Белый, командир абсолютно нового подразделения железнодорожного тяжёлого бронедивизиона – Самед-Бек Садых-Бек оглы Мехмандаров[30].

Но особенно удивил бывалого генерала докладчик – совсем молоденький поручик со знаками отличия картографов Генерального штаба. «Скорее всего, это и есть таинственное разведуправление…» – подумал Гродеков.

– Полки англо-индийской армии стянуты в индийский военный лагерь Raval Pindi недалеко от границы с Афганистаном, их число достигло тридцати тысяч человек при шестидесяти горных орудиях… – продолжал тем временем поручик, водя указкой по карте. – Европейских войск в Индии всего тридцать шесть человек, зато индусов под ружьем уже почти сто пятьдесят тысяч. В случае военных действий в сопредельных с Индией провинциях Китая и Туркестана они в течение трех месяцев смогут выставить три корпуса – два боевых и один резервный.

– Знание численности войск противника без учета настроя солдат и офицеров, к сожалению, не дает полного представления об их боеспособности. Вы только что вернулись из Индии. Что можете сказать об их готовности идти умирать за интересы банкиров Сити? – раздался откуда-то сбоку знакомый глуховатый голос, и Гродеков только сейчас заметил императора, стоявшего за спинами генералов. Речь была такой же размеренной, спокойной, но глаза! Генерал впервые видел этот взгляд… Хотя нет, когда на таёжной тропе неожиданно встретил матерого волчару, тот смотрел так же – оценивающим взглядом хищника, вычисляющего, каким образом выбранную жертву превратить в пищу.

– Если боевые действия будут разворачиваться на индийской территории, их боевой дух будет весьма высок, и любой противник встретит достаточно упорное сопротивление, – уверенно ответил поручик. – Но патриотизм этих подразделений достаточно очерчен границами даже не всей Индии, а конкретных провинций, поэтому предполагаю, что за их пределами боевая устойчивость индийских вооруженных формирований будет падать…

– И этот фактор мы должны учитывать в первую очередь, Николай Николаевич, – обратился уже к Юденичу император. – Арифметическое сравнение штыков и сабель обязательно должно сопровождаться анализом морального состояния наших и вражеских войск, а также планированием мероприятий, повышающих боевой дух собственной армии и снижающих оный у противника.

– Так точно, господин Верховный Главнокомандующий, – отрапортовал начальник генерального штаба, оторвавшись от конспектирования доклада, – планирование операций уже ведется с учетом психологического фактора, а его отслеживание вменено в обязанности армейской разведки и военных агентов.

«Ого! – присвистнул про себя Гродеков, – в ходу уже новое обращение, без величества… Логично. Если нет больше превосходительств, величеством негоже оставаться».

Император удовлетворенно кивнул и повернулся обратно к поручику.

– А что нам, господин Игнатьев, известно об активности англичан в колониях Средиземного моря?

Павел кивнул, перелистнул несколько страниц, нашел нужную справку и четко сообщил:

– Военный агент в Афинах, подполковник Хольмстен, сообщает, что английская армия в Египте числом в двадцать шесть тысяч человек сосредоточивает свои силы в Каире и Александрии. В Нижнем Египте находится пятьдесят два батальона пехоты и три батареи пятидюймовых гаубиц BL на лафете Мк ІІ, а в Верхнем Египте – Суакили и Донгоне – девятнадцать батальонов, полк кавалерии, семь рот сапёров и шесть батарей пятнадцатифунтовых пушек на лафете Мк І.

– Таким образом, – подытожил Юденич, – на основании докладов военных агентов из Кореи, Китая, Греции, а также сведений, доставленных из Индии поручиком Павлом Игнатьевым, вопреки нашим предположениям, не дожидаясь весны, по всей дуге соприкосновения наших и английских интересов, от Сеула и до Каира одновременно пришли в движение экспедиционные и колониальные части Англии, Японии, Индии, Египта, общим количеством не менее двухсот тысяч человек. Но изменения коснулись не только сухопутных сил. В движение пришел и главный военный аргумент Британии – флот, о чем нам доложит начальник военно-учетного управления… кхм… по-новому – Разведуправления Военно-морского флота, Андрей Андреевич Вирениус.

– Господа! – Статный и высокий офицер, только что произведенный в контр-адмиралы, с непривычно пышной для возраста и должности прической, выглядел среди своих грузноватых и лысоватых коллег-тяжеловесов породистым рысаком. – Шестого декабря 1901 года военно-морским представителем в Англии с производством в чин капитана первого ранга назначен Иван Федорович Бострем. Всего за три недели ему удалось с помощью наших агентов получить следующую информацию. Решением адмиралтейства выведены из резерва два броненосца типа «Трафальгар» и шесть «Адмиралов», отложена программа утилизации старых кораблей и крейсеров. Без широкого оповещения призывают моряков из резерва. Временно остановлены работы на строительстве броненосных крейсеров «Куин» и «Принс оф Уэлс» типа «Кресси» и «Дрейк» и всех шести ЭБР типа «Дункан» в целях ускорения строительства броненосцев «Виндженс» и «Венерэйбл».

Вирениус обвел глазами собрание и смущенно улыбнулся.

– Прошу простить за обилие имен собственных и терминов, непривычных для инфантерии, но без них чрезвычайно сложно объяснить всю грандиозность приготовлений Англии.

– Ничего, Андрей Андреевич, продолжайте, – подбодрил разведчика император, – умные разберутся, а дураков среди присутствующих нет…

– Тем не менее, я постараюсь не злоупотреблять, – улыбнулся Вирениус. – За последние три месяца учения по маневрированию проводились в два раза чаще, чем в это же время годом ранее. В Адмиралтействе создана «Группа по борьбе с подводной опасностью», задачей которой является оценка степени угрозы крупным кораблям со стороны подводных лодок и выработка мер противодействия с участием бывших компаньонов господина Холланда в качестве экспертов. На орудийных заводах компаний «Армстронг» и «Виккерс» ликвидируются последствия серии аварий намоточных станков с усовершенствованием и укреплением их конструкций, во избежание дальнейших задержек в производстве орудийных стволов крупного калибра.

Контр-адмирал замешкался, перекладывая в своей папке бумаги, что позволило Гродекову еще раз оглядеть присутствующих. Слова моряков на генералов пока впечатления не произвели. В их глазах читались собственные мысли: «Армию поймали на переформировании и передислокации, буквально со спущенными штанами…»

– Военно-морской агент в Японии капитан Русин сообщает, – продолжал тем временем Вирениус, – что в начале октября из Сасебо в Саутгемптон через Сингапур проследовал британский корабль с группой японских морских офицеров и унтер-офицеров, входивших ранее в экипаж устаревших броненосцев «Фусо» и «Чин-Иен». Это позволяет предположить, что и шестой «Канопус» может быть передан британцами в Японский Императорский флот с целью формирования второго полноценного броненосного отряда. И наконец, возрастает активность Англии в районе Средиземного моря, о чем нам доложит только что прибывший вместе с поручиком Игнатьевым мичман Канкрин Александр Георгиевич.

Гродеков заметил, как странно изменилось выражение лица императора и его глаз, в которых вдруг погас рыжий яростный огонь, а сами они подернулись синеватым налетом, каким обычно покрываются угли в костре, отдав свой жар. Генерал не знал и не мог знать, что императора связывает с этим юным мичманом гораздо больше, чем с любым, находящимся в этом же зале. Это память о еще не наступившем будущем, парадоксально оказавшемся для него прошлым. В 1923 году его, недавно назначенного Генерального секретаря партии большевиков, только осваивающего основы управления огромным партийным человейником, пригласил на тайную встречу в один из подмосковных монастырей бывший офицер внешней разведки империи, оставшийся при этом патриотом Отечества. Пригласил, чтобы открыть доступ к досье, состоящим в основном из банковских справок о секретных счетах членов ЦК РСДРП (б) Каменева, Зиновьева, Рыкова, Троцкого и многих других «борцов за счастье трудового народа», нажитых за долгие годы эмиграции и не менее долгие годы сотрудничества с иностранными национальными разведками и наднациональными банковскими корпорациями. Эти досье стали основой для последующих громких дел в середине тридцатых, а доступ к секретным анонимным счетам – самым главным и настойчивым вопросом на допросах бывших вождей пролетариата в НКВД[31]. Но это было в прошлой, уже почти забытой жизни. А в этой уверенный в себе молодой мичман Канкрин бойко докладывал сведения, вытащенные им из разговорчивых британских морских интендантов.

– Между скучающими офицерами колониального военно-морского корпуса обсуждается передача Турции устаревших броненосцев «Александра» и «Сьюперб» со срочной модернизацией артиллерии. Экстренно модернизируется и находящийся в Италии турецкий «Мессудие». В Средиземном море к уже имеющимся там трем «Маджестикам» ожидаются броненосцы «Роял Соверен» и выводимые из резерва «Адмиралы». Бронепалубный крейсер первого класса «Блейк» и три броненосца второго класса «Ринаун», «Центурион» и «Барвлер» проходят срочный ремонт в Сингапуре. Ожидаемый срок возвращения в строй – февраль 1902 года. И последнее, что выходит за рамки флота – в ближайшее время ожидается прибытие в Турцию нескольких пароходов с вооружением и военными советниками. Теперь всё…

«Государь, это война!» – звенело отчаянно в голове генерала Гродекова. По лицам остальных присутствующих он читал аналогичные мысли, лучшим прилагательным к ним было бы «панические». Всего полвека назад Британия заявилась на Черное море показать кто в доме хозяин, и Крымская война обернулась психологической травмой, не зажившей по настоящее время. Только император являл собой образец абсолютного спокойствия. Он даже прикрыл глаза, будто делал про себя какие-то сложные вычисления.

– Степан Осипович, – промолвил он наконец, обращаясь к адмиралу Макарову, – по генеральному плану развертывания нашего флота этим летом предполагалась отправка Второй тихоокеанской эскадры к Марианским островам. Насколько я понял из доклада разведки, растет вероятность блокирования английским флотом Датских проливов под любым предлогом… Можем ли мы ускорить подготовку и отправить эскадру немедленно? На какие силы мы можем рассчитывать прямо сейчас, кто будет командовать эскадрой? И как мы на суше и в штабах можем помочь морякам?

– Господин Верховный Главнокомандующий… – Макаров был взволнован, но решителен, – немцы затягивают передачу двух «Газелей» и двух «Виттельсбахов». «Богатыря» и «Новика» забирали чуть ли не с боем. В штабе Германии или в окружении кайзера, а может и там, и там, работает агент Британии. Боюсь, на Марианны идти бессмысленно – сдадут-с. Прошу вас три дня на проработку резервного плана развертывания.

– Сутки, Степан Иосифович, только сутки, – так же спокойно, и даже на полтона тише, но очень чётко произнес император. – Предлагаю встретиться завтра в это же время ограниченным кругом участников. Только вы, тыл и военно-морская разведка. Ну а вас, Николай Николаевич, – монарх повернулся к Юденичу, – я попросил бы задержаться уже сегодня. Раз к нам собрались гости, надо готовить «хлеб-соль».

Китайская шкатулка

Начальник Генерального штаба Российской армии полковник Юденич наконец оторвал глаза от карты и с испугом посмотрел на императора.

– Как же так, господин Верховный Главнокомандующий? Это же значит…

– Это значит, Николай Николаевич, что мы должны соразмерять собственные возможности с потенциалом противника и не пытаться перешибить плетью обух. Сколько у нас вооруженных, радиофицированных и обученных боеспособных подразделений, умеющих вести маневренную войну? Два полка Максимова? Ну, хорошо, придадим им учебную школу по переподготовке офицеров – сформируем полнокровную дивизию. Еще есть три отдельных разведывательных батальона. И это всё!

– А кавказская гренадерская Николая Михайловича и Первая Сибирская Лечицкого?

– Только в дефензиве! В жесткой, позиционной обороне! Вооружения и обмундирования недостаточно для признания этих подразделений полностью боеготовными. Без умения маневрировать и концентрировать огонь лучшее оружие – это железяки. Или забыли последние учения?

Юденич тяжело вздохнул. Как такое забудешь? Пока дивизии окапывались, маскировались и, как кроты, сидели в своих блиндажах, создавалось ощущение слаженности и управляемости. Даже маневр резервами в обороне получался на троечку с плюсом. Но как только поступал приказ перейти в наступление и вся эта масса начинала двигаться в «туман войны», какое-то осмысленное действо заканчивалось на третьей версте. Дальше шла сплошная импровизация на уровне «рота-батальон» и полная дезорганизация взаимодействий с соседями и собственными тылами.

Африканеры Максимова раз за разом загоняли бестолково мечущуюся инфантерию в огневые мешки, условно уничтожали штабы, с удовольствием захватывали обозы, налегая на походные кухни, оставляя прошляпившие подразделения без горячего. Прав государь: «рассадить по окопам и ещё указатели поставить, куда бежать под обстрелом или если приспичит». А в остальном – толпа. Стадо. И так вся армия.

Господи, где же были генеральские глаза еще четверть века назад?! Во время последней войны с османами все уже было понятно, а дожили до нового века в неге и довольстве. Если бы не бурская война и настойчивые требования императора перенимать опыт, вообще не пошевелились бы… Армейская бюрократия дрогнула, когда Верховный Главнокомандующий подписал сразу триста генеральских и полковничьих отставок без прошения, половиной отставленных сразу занялись ревизоры.

Вот тут армия поняла: шутки кончились. Африканеров стали всё настойчивее просить рассказать и продемонстрировать. На базе офицерской кавалерийской школы под началом генерала Брусилова вмиг была организована переподготовка офицеров на новые уставы. Опыт англо-бурской войны изучался под лупой. Инженеры систематизировали новинки полевой фортификации. Инфантерия осваивала тактику снайперской и окопной войны, особенности атаки разреженными цепями и примеривалась к пулеметам как к базовому элементу обороны. Артиллеристы учились концентрировать огонь, тренировались в организации огневого вала и стрельбе с закрытых позиций. Флотские взяли на себя сухопутные крейсеры – бронепоезда. Занятия шли круглосуточно. Несмотря на это, вся военная машина реформировалась нехотя, медленно, со скрипом. И вот на носу война, а армия в полуразобранном, недореформированном состоянии…

– Гренадеры – наш главный резерв на Кавказе, – продолжал император. – Это их дом родной. Вокруг дивизии Николая Михайловича будем строить оборону от Черного моря до Каспия. А генерал Лечицкий со своими сибирскими чудо-богатырями нам понадобится тут. – И карандаш императора уверенно обвёл жирным овалом Харбин. – Здесь будет наше Бородино.

– А может, всё-таки Полтава? – с надеждой спросил Юденич.

– Нет, Николай Николаевич, не льстите себе и мне. Полтаву противник должен нагулять и выстрадать. А тут он будет еще весел, бодр и уверен в завтрашнем дне.

– Но как же тогда Порт-Артур?

– Пишите приказ: «При угрозе нападения гарнизон, не подвергая риску, эвакуировать в Харбин». Отсылайте шифрограммой немедленно.

* * *

Гардемарины израильского учебного отряда, начиная с самого Нового года, пребывали в настроении, среднем между преомерзительным и паскудным.

Зима в Порт-Артуре в этом году была мягкая, но противная. Минус два – не мороз, но ненормальная влажность пробирает до костей, а злой порывистый ветер несёт песок, забивающийся в каждую, самую крохотную щелку, попадая в пищу и скрипя на зубах. После спокойного нежного лета, когда военная порт-артурская метеорологическая станция показывала не выше 25 °C, курсанты израильского учебного отряда откровенно зябли, скучая по Одессе-маме и уже задумываясь, а нужен ли им вообще этот Сион за такие страдания?

Причин для расстройств хватало и без погоды. Объявленный переход на казарменное положение рушил так бережно налаженный за лето-осень гешефт, куда уже запустили свои загребущие ручищи гражданские штафирки из Дальнего, где с весны усиленно накапливались переселенцы на землю обетованную.

Точных сведений о численности туземного населения на Квантуне отродясь не было. Для выяснения хотя бы приблизительной цифры Петербург откомандировал подполковников Генерального штаба Ильинского и Самойлова, но и они завязли в хитросплетениях китайских семей и кланов, не продвинувшись за два года ни на йоту. Обе социальные группы («мин», простолюдины Квантуна, и «ци», знаменное население, или войсковое сословие) не торопились выдавать иностранцам информацию о себе, любимых, пока в Порт-Артуре не появилась «третья сила» – жизнерадостные, пышущие здоровьем и духом свободного предпринимательства уроженцы Одессы и других российских губерний, записавшиеся в пока еще не существующий военно-морской флот Израиля, но не забывшие свои довоенные навыки.

Китаец – большой охотник до вкусной пищи, но далек от мотовства ввиду сильно развитого чувства бережливости. Китаец не обнаруживает склонности к вину, особенно в молодые годы, а запой для него – совершенно непонятное явление. Зато у многих китайцев развита привычка к курению опиума. «Эвона как!» – прищурив глаза, понимающе покачали головой парубки с Привоза и предложили китайцам альтернативу. Покурив ее, можно не только уходить в философский «дзен», но и радостно хихикать, потребляя при этом недельный запас воды и пищи.

По понятиям китайцев, девять знаний имеют божественное происхождение и дарованы людям с небес: конфуцианская доктрина, медицина, искусство определять условия, благоприятствующие человеку – фэншуй, дар отгадывать судьбу человека, умение рисовать сепией и красками, буддийское учение, даосизм, игра на цине и шахматы. По странному стечению обстоятельств, все эти достоинства после употребления китайцами правильно приготовленной конопли моментально прорезались у представителей различных «колен Израилевых», и началась натуральная еврейская реконкиста Китая.

Настоящей «игрой на раздевание» оказались шахматы, пользующиеся у китайцев большим уважением и имеющие распространение даже среди простолюдинов. Китайцы говорят, что боги постоянно развлекаются ею и в древности научили шахматам правителей, относясь к ним очень дружелюбно. Но вот про то, что можно играть на деньги, китайцы узнали только в начале ХХ века от жизнерадостного чернявого гардемарина из второго экипажа учебной израильской эскадры, пробавлявшегося нехитрой коммерцией на просторах одесской Молдаванки.

Ну а искусство рисования красками одного из земляков Армана Эмманюэля София-Септимани де Виньеро дю Плесси дюка Ришелье де Фронсака и де Шинона, или, как говорят в Одессе, «нашего Дюка», могло бы удовлетворить любого китайского эстета. Для этого мазлдика, свободно воспроизводящего рисунок сторублевой ассигнации и рванувшего в Израиль с единственной задачей – не знакомиться с любопытными сотрудниками сыскного отделения, вообще ни один китайский художник не был авторитетом.

Все вышеописанные таланты, опробованные на девственно чистой коренной нации Квантуна, принесли интересный эффект в виде практически поголовной переписи местного населения. Только вместо скучных бюрократических формуляров носителями информации о туземцах были их многочисленные долговые расписки, исполненные грамотными почтальонами с приложением отпечатка пальца должника. Но бравые гардемарины не остановились на достигнутом и, в полном соответствии с заветами Карла Маркса, приступили к воспроизведению капитала, а именно – к скупке свободных участков земли, плотно засеяв их абсолютно новой для данной местности культурой.

Земля в Китае измеряется мерой «му», равной приблизительно 1/17 русской десятины. My, в свою очередь, делится на десять фынь, фынь – на десять ли, а ли – на десять хао, который несколько больше квадратного аршина. Полученные от обкуренных китайцев расписки были быстро конвертированы вчерашними одесситами в му, фынь и хао. Теперь над солидной частью пахотных земель полуострова можно было смело поднимать израильский флаг. Предприниматели в тельняшках успели аккурат ко второму севу и теперь решали насущные проблемы приватизации почтовой конторы, открытой в Порт-Артуре в апреле 1898 года. Начальник, оба почтальона и прикомандированные писари уже были согласны на любой гешефт, как вдруг этот сбор «свистать всех наверх» с запретом покидать расположение экипажа.

– Класс, смиррна! Вашвсокбродь, экипаж миноносца «Синай» проводит занятия по минному делу! Доложил кондуктор Вахнянский!

– Вольно!

Капитан второго ранга Сапсай окинул взглядом вытянувшихся во фрунт матросов.

– Столберг! – скомандовал он.

– Й-йа, вашвскбродь!

– Разница в силуэтах между вашим «Синаем» и японским «Хаябуса»?

– Оба типа миноносцев производства заводов Нормана, длина сто пятьдесят футов, трубы две, мачта одна! У японца три однотрубных минных аппарата и три орудия, шестифунтовое и два трехфунтовых, у «Синая» – две трехдюймовки Канэ и один двухтрубный аппарат! Легче всего отличать по орудиям, вашвскбродь!

– Верно. Гиршевич!

– Я, ваше высокоблагородие!

– Характеристики восемнадцатидюймовой самодвижущейся мины!

– Самоходная мина Шварцкопфа, образца девяносто первого года, калибр – сорок пять сантиметров, вес – тысяча двести фунтов, заряд – двести фунтов пироксилина, воздушная, двухрежимная, дальность хода – два кабельтовых с половиною на тридцати двух узлах, четыре с половиною кабельтовых – на двадцати шести! Предназначена для…

– Достаточно. Разница с миной Торпедо Веркштатте?

– У немцев боевая часть тротиловая, четыреста тридцать четыре фунта, дальность на режиме тридцать три узла – два с половиной кабельтовых, на двадцати семи узлах – шесть!

– Молодец. Продолжайте занятия, кондуктор!

По окончании классов, когда матросы вышли покурить, Гиршевич зло заметил:

– Спрашивают-то как с офицеров, а жалованье – матросское. Жадюги. А еще и уголь грузить вечером…

– Я таки не понял, Фима, ты хочешь стать адмигалом или одно из двух? Или ты згя учил лоции Кгасного могя и Хайфы, не говогя уже о Суэце?

– Чтобы дослужиться до адмирала, Сема, нам таки надо еще выжить. А пускать мины с четырех кабельтовых – удовольствие для здоровья так себе.

– Все безопаснее, чем бгосать бонбы в полицмейстегов с десятка шагов, Фима. И намного пгиятнее.

– Дались тебе эти бомбы. И потом, меня полностью оправдали за отсутствием улик. Но сами-то русаки, как говорят, пятнадцатидюймовыми чуть ли не на три мили стреляют!

– На две, Фима. Но если в наши «согок пять» тоже залить кегосину, мы таки, пожалуй, тоже на тги пульнем, если не на четыге… Может, чегез годик и нам новые подвезут.

– Я и говорю – жадюги.

– Я на тебя посмотгю, когда ты сам адмигалом станешь.

– Вот тогда и поговорите, шлемазлы. – Кондуктор, демонстративно игнорировавший разговор, выбил трубку в ящик с песком. – Кончай курить, российские матросы! Уголь сам себя не погрузит. Стр-ройся!

Виднеются в тумане огоньки,

И корабли уходят в море рано.

Поговорим за берега твои,

Красавица моя, Одесса-мама…

* * *

– А, Михаил Антонович! Это, значит, ваш батальон придаётся мне для копательных работ? Ну что ж, весьма рад герою Трансвааля. Задачу вам поставили?

– Сам лично! И зачем же так уничижительно – «копать»? У нас кроме лопат много чего в наличии имеется. Например, четыре беспроволочные телеграфные станции на двуколках и полный набор для монтажа башни инженера Шухова.

– Не извольте обижаться – не хотел-с. Просто уж так повелось среди нас, грешных, над вами подшучивать. Но мы же беззлобно, любя! Про радио даже и говорить нечего – рад безмерно. Разрешите только полюбопытствовать про ваши огнедышащие эксперименты?[32]

– Приказано опробовать в боевой обстановке.

– Звучит страшновато, но справедливо. Во всяком случае, по отношению к англичанам…

Капитан-инженер Зиггерн-Корн остановился как вкопанный.

– Евгений Лукиянович, простите, но эту информацию до меня никто не доводил…

– Полноте, капитан! – Командир второго африканерского полка полковник Елец поморщился, как от клюквы. – Все мы умеем складывать два плюс два и понимаем, что воевать в Туркестане больше не с кем.

– Тогда разрешите и мне полюбопытствовать, Евгений Лукиянович. Ваше мнение: почему я должен выполнить весь комплекс фортификационных работ при отсутствии самого объекта обороны? Турксиб – он ведь в основном только в проекте и на местности размечен, а я должен целые укрепрайоны строить. Зачем?

– Экий вы любознательный, сударь! – Полковник Елец, несмотря на испорченный новогодний праздник, был в хорошем расположении духа. – А о том не подумали, что если вы не понимаете и я не понимаю, то противник и вовсе голову сломит. Не зная всего стратегического плана, не буду судить о целесообразности той или иной фортификации, но то, что вы будете готовить позиции у дорог и воды – даже не сомневаюсь. Судя по поставленной задаче, государь хочет предложить лимонникам отведать слоеный пирог подвижной партизанской войны в стиле буров с жесткими узлами обороны в ключевых точках, чтобы обойти их было невозможно или крайне затруднительно. Мы одной фортификацией не обойдемся. Преимущество будет за тем, кто лучше знает местность, поэтому выезжаем на рекогносцировку немедленно.

– Насколько я понимаю, нам доверена честь сделать это первыми?

– Не угадали, Михаил Антонович. Ваш коллега и наш соратник по Трансваалю полковник Щеглов уже с лета ковыряет сопки Забайкалья и Маньчжурии, а генерал Максимов лично занимается картографией.

* * *

– Господи, Мари! Куда тебя несёт! В эту Богом и людьми забытую глушь! Я посмотрела по карте – это почти семь тысяч миль! До Старого Света ближе!

– Эшли! – Маша сосредоточенно упаковывала дорожный чемодан, стараясь ничего не позабыть. – Я тебе уже сто раз объясняла, что в Монтевидео ожидают переселенцев из России. Я не могу отказать в помощи соотечественникам, и, кстати, мисс Лёб и мисс Рокфеллер меня полностью поддерживают.

– Да, очень смешно, – Эшли сморщила носик, – русские основывают Новый Израиль[33], и им помогают в этом евреи.

– Боже, Эшли, – Маша всплеснула руками, – какие знания, какой прогресс! Вот что значит – читать мои книги! А ведь еще год назад ты думала, что в Австралии живут австрийцы, а в Швеции – швейцары…

– И ты хочешь прервать мой процесс образования? – Эшли надула губки.

– Звездочка моя на американском флаге, – Маша улыбнулась как можно нежнее, – я обещаю тебе, что после возвращения мы обязательно затеем еще одно путешествие, которое позволит увидеться тебе с Джоном. Обещай, что познакомишь и не будешь ревновать, о’кей?

* * *

Гучков встретил Мамонтова у бесконечных складов «Сибирского алмазно-золотого картеля», охраняемых лучше, чем монаршая особа. Без малого – стрелковый полк с артиллерией, плюс казачьи разъезды по ближайшим сёлам и весям. Ревизоры трудились здесь целую неделю, но работе не было видно ни конца, ни края.

– Моё почтение, Савва Иванович! – Гучков церемонно расшаркался перед недавним банкротом, а ныне – самым грозным человеком в империи, фамилией которого пугают друг друга чиновники и заводчики.

Мамонтов близоруко сощурился и скорее прокряхтел, чем поздоровался. Всё-таки не мальчик. А такой объём работы, который взвалил на него государь, здоровья никому не добавит. Мамонтов вообще не представлял, что трудиться можно с такой интенсивностью. Умеет император пришпоривать… Даже в молодые годы, да на вершине купеческой славы, не загонял себя до такой степени. А вот поди ж ты, почти год не может добраться даже до своей любимой гончарной мастерской. Вот и зрение сдаёт, и одышка нехорошая появилась.

Зато Гучков цветёт, как чайная роза, несмотря на то что намотал по Транссибу за год больше верст, чем длина экватора, да еще столько же – верхом и в повозке. Что он делал при этом на Памире и в Монголии, какие поручения выполнял – известно лишь ему и императору. Но только после гучковских визитов буквально на ровном месте материализовалось восстание князей Халхи, а тибетский далай-лама послал официальную делегацию в Петербург с просьбой взять их многострадальный народ под свою державную руку.

– Савва Иванович, а что за такое разделение труда? – как паровоз извергая в морозный воздух клубы пара, жизнерадостно вещал начальник ГПУ, подхватив главного ревизора империи под руку. – Вы – самый главный, а доступа на склады не имеете, всё вокруг ходите, когда ваши подчиненные в тепле сидят.

– Ах, голубчик, – Мамонтов отчаянно не успевал за стремительной походкой Гучкова, стремящейся в любой момент перейти в рысь, – с этими драгоценностями столько мороки! Начиная с того, что все ревизоры золотого запаса – из контрразведки, и заканчивая тем, что каждый из них проверяет свою крохотную часть и даже представления не имеет, что творится у соседа. Результаты ревизии упаковываются, пломбируются и отсылаются статс-секретарю Ратиеву[34]. А что он делает с ними, сам разбирает или ещё куда пересылает, уже никому не ведомо.

– И что, никто не может сказать, сколько тут собрано? – Гучков кивнул на склады, украшенные постами, как елка – новогодними игрушками.

– Не меньше трех миллиардов, если по нонешнему курсу, – уверенно заявил Мамонтов, прикрыв глаза и несколько секунд беззвучно пошевелив губами.

Стоявший на посту вольноопределяющийся зыркнул глазами в сторону прогуливающихся барчуков и глубже спрятал нос в постовой тулуп – мороз пробирал до косточек, а стоять на часах предстояло «до сосульки в носу», как говаривал ротный фельдфебель, или по-новому – старшина.

* * *

Император смотрел вслед генералам Поливанову и Шуваеву. Чем дальше удалялись они по коридору, тем больше хотелось окликнуть их, вернуть и предложить остаться в штабе, послать кого-то вместо себя. За свою жизнь он привык посылать людей на смерть и относился к этому как к неизбежным издержкам профессии высшего должностного лица в государстве.

Немецкий публицист Курт Тухольский написал на приход к власти нацистов: «Der Krieg? Ich kann das nicht so schrecklich finden! Der Tod eines Menschen: das ist eine Katastrophe. Hunderttausend Tote: das ist eine Statistik!»[35].

Сталин повторил эту фразу в 1941 году перед членами Советского правительства, поставив в конце знак вопроса, когда некоторые пытались оправдать преступное бездействие генералов, повлекшее катастрофу первого года войны. И этот знак вопроса остался с ним на всю оставшуюся жизнь. Кто и когда имеет право посылать на смерть других людей, даже если они готовы отдать жизнь за Отечество? Чем и как он должен расплачиваться за это? Когда оправдано такое жертвоприношение?

Память бывшего семинариста услужливо рисовала образ Сергия Радонежского, посылающего своих монахов Ослябю и Пересвета на верную смерть на Куликово поле. Или всё же не на смерть, а на вечную жизнь? Ведь смерти как небытия не существует, теперь он знает это точно. Существует только смерть забвения, и она постигает всех, кроме героев. Их помнят века. Да… Как же он забыл?! Надо обязательно и немедленно внести в орденский капитул возможность награждения посмертно. Внести и надеяться, что генералы Шуваев и Поливанов выживут. Каждого он лично знал ещё в прошлой жизни: Поливанова – как члена Военно-законодательного совещания при Реввоенсовете, Шуваева – как начальника штаба Петроградского военного округа РККА. Сейчас они – главные тыловики империи и носители особо секретной информации. Так думают сами генералы и так думают враги. Он сказал обоим на прощание: «Помните, у нас нет ни одного секрета, который бы стоил вашей жизни!»

Они поняли его по-своему. Потому что ничего не знают про общий стратегический замысел, не ведают, что их знания – китайская шкатулка. Открыв ее, враги узнаю только то, что надо ему, а не то, что есть на самом деле. Каждый исполнитель в курсе только собственного маневра. Сложить элементы мозаики до поры до времени не получится ни у кого. Чем больше противник будет узнавать про отдельные элементы, тем больше дезориентируется. Целых четыре гамбита подряд, чтобы уверить врагов, будто застали его врасплох. А потом мышеловка захлопнется. Вот только приманка должна быть очень аппетитная…

– Иван Дмитриевич, – позвал император князя Ратиева, безотлучно находящегося при нем в новой жизни с момента первого посещения Тифлиса, – у меня есть поручение, которое кроме вас доверить некому…

Эскадры

14 января 1902 года. Лондон. Высокий Холборн

– Ждите, сэр Джеймс скоро примет вас, – напыщенный, словно Биг-Бен, мажордом церемонно поклонился и исчез за дверью, напоминавшей размерами и массивностью крепостные ворота.

«Интересно, когда это Макдональд успел стать сэром?» – хмыкнул про себя Алексей Игнатьев, с комфортом располагаясь в глубоком кожаном кресле и оглядывая новые хоромы скромного защитника трудящихся. С момента делегирования своих депутатов в Палату Общин новоиспеченный секретарь Комитета рабочего представительства и организатор партии лейбористов перестал особо скромничать, поселившись в шикарном особняке на Высоком Холборне напротив здания Prudential Assurance Building и одеваясь исключительно в Henry Poole, на Savile Row 15.

Последний раз Игнатьев видел Макдональда год назад, получив безумное поручение оказать помощь группе боевиков-социалистов, планирующих во время аудиенции взять в заложники семью Николая II. Эта дикая идея была похожа на истерику после неудавшегося государственного переворота с участием английского посла. Игнатьев вместе с Едрихиным из контрразведки и Треповым из лейб-жандармерии сломали голову, сочиняя причины фиаско операции, чтобы она не стала личным провалом Алексея, так удачно внедрившегося в окружение восходящего британского политика. Перебрав самые экзотические варианты, взяли тайм-аут, заявив о необходимости перенести сроки «в связи с временным отсутствием на месте нужных лиц». Из Британии в ответ пришла шифровка о срочном сворачивании всей операции и эвакуации боевиков из России. Видимо, в Лондоне информация об этой авантюре дошла до кого-то более или менее адекватного, и он волевым решением отменил этот casus belli.

После возвращения на Туманный Альбион Игнатьев через супругу сэра Стэнхоупа, в девичестве – Александру Валериановну Толстую, внучку Егора Францевича Канкрина, узнал о погроме, устроенном королём Эдуардом в секретных британских службах и Форин Офис, и об образовании из осколков разрозненных конкурирующих между собой контор принципиально новой централизованной структуры – Secret Intelligence Service[36].

А потом – почти год забвения, но совсем не безделья. В это время Игнатьев стал глазами и ушами русского императора, под видом праздно путешествующего по Британии собирал информацию о предприятиях, пригодных для демонтажа и вывоза. Специализацией поручика были паровые турбины и заготовки для них, электрогенераторы и электродвигатели. Найти, выкупить на подставную фирму, вывезти на континент. Дальше ими занимался Канкрин. Финальным аккордом Алексея должны были стать «неожиданные аварии» навивочных станков на предприятиях по изготовлению орудийных стволов Vickers Limited в Шеффилде. Ирландцы-фении традиционно очень сердиты на английскую корону. А у станков такая хрупкая конструкция и такая высокая чувствительность к некачественной смазке…

Но неожиданно – из таких «вдруг» буквально соткана вся работа разведчика – он получил примечательное письмо, подписанное одинокой буквой «С» зелеными чернилами, и понял, что приглашён в Большую игру новой секретной службы короля Эдуарда[37]. Британский защитник российских трудящихся Джеймс Макдональд тоже оказался ангажирован этой британской разведструктурой, судя по всему, на один из ключевых постов в русской секции. Без сомнения, английская забота о русской революции должна курироваться британской разведкой! Кем же ещё?

– О, граф! Как я рад видеть вас живым и здоровым! – Макдональд так искренне изображал счастье, что даже не заметил кресла и чувствительно о него приложился.

– О, Джеймс, моя скромная персона не стоит такого внимания, – расшаркался Алексей, придерживая под руку лидера лейбористов, потирающего ушибленную ногу. – Почти год я был интересен только ветру на Темзе, объездил со скуки всю метрополию, думал, что моё путешествие сюда вообще было ошибкой, и я мог бы принести больше пользы делу революции у себя дома.

– Ошибаетесь, граф, – Макдональд присел в кресло, не переставая морщиться и массировать ушибленное бедро, – с вашей горячностью и вольтерианством в России вы наверняка уже были бы разоблачены и копали бы Беломорканал, как ваши гвардейские сослуживцы. Мы вас, считайте, сохранили от репрессий тирана. А что касается внимания, то у нас тут были некоторые… э-э-э… трансформации, но сейчас всё утряслось. Мы готовы к конструктивной работе.

– Сочувствую, Джеймс, сочувствую, – Игнатьев понимающе кивнул, – неудачи внешней политики всегда заканчиваются некоторыми… трансформациями… Но я надеюсь, что моей новой информацией вы воспользуетесь, – он сделал паузу, – более профессионально…

Макдональд дёрнулся, как от пощёчины, однако моментально взял себя в руки и только угольки глаз выдавали внутреннюю ярость белого человека, вынужденного нести бремя цивилизации в беседах с «этим русским варваром».

– Я весь сгораю от нетерпения! – с ласковой улыбкой скрипнул зубами англичанин.

– Здесь, – Игнатьев небрежным движением протянул заранее заготовленный пакет, – приказ царя о формировании Второй Тихоокеанской эскадры и её передислокации из Кронштадта…

Макдональд аж подпрыгнул. Злобные угли моментально погасли, залитые азартным холодом хищника, почуявшего добычу.

– Алекс! Господи! А я еще посмел задержаться на несколько минут! Что? Что вам известно?

– Джеймс! Извините, но ни я, ни мой источник в окружении царя не моряки, поэтому мы не можем оценить важность информации и её нюансы. Эскадра выходит из Кронштадта четырнадцатого января…

– А сегодня?

– Сегодня и есть четырнадцатое…

– Bloody hell![38]Простите, граф…

– Не ожидал, что это вас так взбудоражит, – Алексей небрежно откинулся на спинку кресла. – Какую угрозу для британского флота могут представлять какие-то четыре броненосца и восемь крейсеров?

Макдональд побледнел и уткнулся в полученные бумаги.

– Та-а-ак, «Пересвет»… «Ослябя»… ну, этих я знаю… «Радонежский»?

– Раньше этот корабль назывался «Победа». Но сатрап сказал, что «не стоит хвалиться, идучи на рать». Это старая русская поговорка.

– О, я знал, что русское простонародье суеверно, но царь… Впрочем, неудивительно… А что за «Воевода Боброк»?

– Это первый из купленных у Германии броненосцев «Виттельсбах», введен в эксплуатацию в авральном режиме, и, если доверять слухам, работы на нем так и не завершены…

– Так-а-ак, броненосцы – понятно, но откуда столько крейсеров?

– Наверно, Джеймс, вы хотели сказать не «откуда?», а «зачем?».

– Да нет, Алекс, как раз зачем нужны крейсеры, нам, англичанам, объяснять не нужно… Теперь мне ясно, для какой цели ваш военно-морской агент зафрахтовал угольщиков. Простите, граф, но я срочно должен вас покинуть и отправиться в адмиралтейство…

В это же время. Балтика

Перед тем как нырнуть в чрево броненосца, Макаров придирчиво осмотрел брезентовый чехол, накинутый на орудие главного калибра. Скандал прошлой зимой на учениях получился грандиозный, не меньший, чем с тугими взрывателями, из-за плохого срабатывания коих почтеннейшему конструктору артиллерии генералу Бринку императором была обещана карьера барона Мюнхгаузена[39].

Практическая эскадра, впервые вышедшая на стрельбы в присутствии монарха в феврале 1901 года, оказалась полностью небоеготова. Парусина, традиционный материал при изготовлении чехлов для орудий еще со времен Ушакова, пропускала в стволы водяную пыль, превращающуюся на февральском морозе в непроходимую для снаряда наледь. Хорошо, что узрели это еще при заряжании, а то беды не миновать. Наказание император изобрел весьма своеобразное. Капитанов и главартов усадил за учебные парты, а приглашенные химики и технологи текстильной промышленности целую неделю читали лекции о водоотталкивающих свойствах различных материалов, о коэффициентах гигроскопического расширения и сжатия, с акцентом на правила хранения коррозирующих и взрывоопасных материалов в условиях повышенной влажности.

Пытавшиеся увиливать от повышения квалификации были неприятно удивлены экзаменом после окончания лекций и сообщением, что следующее жалованье будет начислено только после сдачи оного. Роптавшие и возмущавшиеся безжалостно отправлялись в отставку без прошения. «Не желающим учиться могу предложить место швейцара!» – безапелляционно заявил император и пообещал увольнять не только противников повышения своего образовательного тезауруса, но и тех, кто за них пытается хлопотать. Теперь орудия эскадры были наглухо закрыты трехслойными брезентовыми чехлами с резиновыми уплотнителями. Их надо беречь. Нерасстрелянные стволы стремительно становятся дефицитом.

В течение этого года флот стрелял больше, чем за пять предыдущих. Над Кронштадтом канонада не смолкала ни днем, ни ночью. Стрельбы по указанию с дальномерных постов, по внешним ориентирам, по целеуказанию разведочного судна и воздухоплавательного дивизиона. Расстрелянные орудия грузили и увозили на перестволивание, взамен их устанавливали запасные. И канонада продолжалась. Разоружили суда с сомнительной боевой ценностью, почистили заводские склады. А когда листва на деревьях уже готовилась облететь, пришли экспериментальные пушки 9,4 дюйма, или 240 миллиметров в метрической системе. И в это же время начали поступать сведения от военно-морской разведки, организованной совсем недавно. Они легли в основу всех последующих военно-морских эволюций.

Агент «Певец» из завербованных германских штабных офицеров сообщал, что под влиянием адмирала Томсена немецкий военно-морской флот начал эксперименты со стрельбой на большие дистанции ещё в 1895 году. Немцы, убедившись, что такая стрельба осуществима в принципе, немедленно придали своим бортовым пушкам максимально большой угол наводки. Если орудийные башни немцев уже в 1900 году позволяли орудиям поднимать стволы на тридцать градусов, то на британских кораблях угол подъема не превышал тринадцать с половиной, что давало немецким кораблям существенные преимущества. Разразись сегодня война, немецкий флот значительно превзошел бы британский в точности и дальности ведения огня.

Кроме того, агент обращал внимание на увеличение скорострельности немецких корабельных пушек: 280-миллиметровая Брауншвейга делала три выстрела в минуту, 240-миллиметровка Виттельсбаха – четыре. Такие данные намного превышали скорострельность орудий главного калибра британского флота. После получения этой информации было принято окончательное решение о модернизации и унификации десятидюймовок, самых массовых орудий русского военного флота и береговой артиллерии.

Офицеры русской разведки, пообщавшись с моряками из кайзерлихмарине, выяснили, что немцы на учения выделяют намного больше снарядов, чем любой другой флот в мире. Учебные стрельбы по бронированным кораблям-мишеням были у немцев постоянной практикой, тогда как в британском флоте они проходили очень редко. При этом кайзерлихмарине никогда на своих учениях не вел огонь по подвижным целям на дистанции, превышающей 9000 метров. Немцы, как и англичане, считали стрельбу выше этого лимита напрасной потерей пороха и снарядов. Адмиралтейство резко увеличило количество тренировочных стрельб и лимит снарядов с таким расчетом, чтобы уже немцы отставали от русского флота по количественным показателям. Максимальную дистанцию, с которой начиналась пристрелка по целеуказанию судна-разведчика или берегового поста, установили в восемьдесят кабельтовых – на тридцать дальше, чем у кайзерлихмарине.

Японский флот разведка тоже не обходила вниманием. Если материально-технические возможности особого интереса не представляли, поскольку английские корабли более или менее были изучены, то организация службы японского императорского флота была объектом пристального интереса. Агент «Холстомер», являясь работником английской компании «Барр энд Струд» и занимаясь техническим обслуживанием аппаратуры дальномерных постов на японских кораблях, побывав на учениях японского флота, сообщал: «Расчеты по установке прицела и целика выполняются артиллерийским офицером вручную, по таблицам, а затем данные передаются наводчикам орудий по переговорным трубам. Обмен информацией между носовым и кормовым мостиками выполняется посыльным матросом или голосом с помощью рупора. Задающие и принимающие электромеханические циферблаты той же фирмы „Барр энд Струд”, хотя и были установлены на японских броненосцах, на практике, по словам английских военных советников, почти не применяются. В итоге система управления стрельбой в техническом плане ничуть не превосходит ту, что существует в русском флоте, но японские моряки благодаря интенсивным тренировкам научились с ее помощью вести эффективный централизованный огонь с очень высокой скорострельностью».

Как ни странно, британский флот, считающийся самым мощным, на фоне немцев и японцев не выглядел передовым и высокотехнологичным. Агент «Гамлет» сообщал: все данные о дистанциях англичане брали с дальномера Барра и Струда, расположенного на носовом мостике. Но дальше начиналась архаика. Командир корабля выбирал цель, и офицер, определяющий расстояние, передавал пеленг и дистанцию до нее помощнику, который, в свою очередь, передавал их в мегафон на носовую надстройку, и снова по мегафону, в кормовую надстройку. С этих двух пунктов по переговорным трубам приказ передавался на батареи. Когда стрельба становилась более быстрой, матрос на носовом мостике отставлял мегафон, и его заменял проворный юнга с указанной на доске дистанцией. Ни секстантов, ни телескопических прицелов, ни механических телеграфов не использовали. Результаты были ожидаемыми. Как только скорость стрельбы возрастала и грохот выстрелов начинал заглушать крики репетеров, ни у кого уже не было времени обращать внимание на бешеные движения юнги с доской, каждый плутонг вёл свою собственную войну, мало согласовывая её с коллегами и с обитателями рубки.

Эта информация отразилась в планах боевой подготовки морских артиллеристов России усиленным изучением дальномеров, срочной организацией резервированной телефонной связи между дальномерами, рубкой и плутонгами, форсированной разработкой и внедрением отечественной ЦАС, моментально ставшей самой популярной «игрушкой» среди флотской продвинутой молодёжи.

– Степан Осипович, – старший офицер столкнулся с адмиралом у самого мостика, – кают-компания просит!

– Ну раз просит, – улыбнулся в бороду адмирал…

В это же время. Персидский залив

Великий князь Александр Михайлович лёгким кивком головы поприветствовал собравшихся в кают-компании и быстро прошел на свое место, стараясь не потревожить присутствующих.

Кают-компания – особое, самое демократичное место на корабле. Здесь не существует привычной субординации, все члены экипажа обращаются друг к другу не по званиям, а по имени-отчеству, дозволяется курить без разрешения капитана, а сам капитан, «первый после Бога», посещает кают-компанию только по специальному приглашению. Происходит это потому, что корабль для истинного моряка всегда был домом, но особенным, имеющим две половины, строго разграниченные морским обычаем, – палубу, где моряк на службе, и кают-компанию, где он дома. Это разграничение, присущее только флоту, обусловило ряд неписаных правил жизни кают-компании.

Так, например, считалось дурным тоном говорить за обеденным столом о службе, бестактным делать выговоры и вообще все то, что не принято в хорошей семье. Последний год тоже внес изменения в эти неписаные порядки. Они начались с летних военно-морских учений, где Александр Михайлович выполнял роль посредника вместе с императором.

Июнь 1901 года. Учения Балтийского флота

– Карл Петрович, «неприятельская эскадра» сейчас откроет огонь. Почему вы на мостике? – поинтересовался монарх у Иессена, наблюдающего за сближающимися кораблями.

– Отсюда удобнее, чем из рубки, руководить боем, ваше величество, – лихо отрапортовал капитан, не прекращая отдавать команды.

– Ну-ну, – пробормотал император, хмуро поглядывая на пожирающих его глазами молодцеватых офицеров корабля, собранных Иессеном для инструктажа.

Грррахххх – раскатился по морю залп салютных пушек, изображающих начало пристрелки.

– Слушайте вводную, господа офицеры, – глуховато, но четко произнес монарх. – В результате прямого попадания в мостик из строя выведены капитан корабля, старший офицер, главарт, главный механик… – Далее шел длинный перечень присутствующих в количестве двенадцати человек.

Мостик погрузился в молчание. Первая минута учебного боя… первый выстрел… Ну как же так? Иессен протянул руку к внутренней связи.

– Отставить, – уверенно пресек его попытку император. – Вы находитесь в бессознательном состоянии, а значит, не можете отдавать распоряжения…

Грррахххх – рассыпался по волнам Маркизовой лужи очередной залп салютных пушек.

– Карл Петрович, – смешливо прищурился император, – а ведь Бойсман сейчас раскатает вас в блин. Как у вас на корабле со взаимозаменяемостью?

– Ваше высокопревосходительство, – на мостик буквально взлетел растрепанный лейтенант, – разрешите…

– Не разрешаю! – отрезал монарх. – Вы видите на мостике лужи крови, своего командира и других офицеров без сознания. Понимаете, что вы – единственный оставшийся дееспособный офицер крейсера на мостике! Ваши действия?

Гррраххх!..

– Долго думаете, лейтенант, вы тоже ранены. Будем ждать следующего…

– Ваше превосходительство… Простите, ваше величество…

– Не будем терять время, мичман. Все, кого вы видите, ранены и недееспособны. Мостик – пустой. Крейсер получил две пробоины ниже ватерлинии – в кормовой и носовой части. Дальномерный пост из-за повреждения кабеля не может передать данные для стрельбы на плутонги. Ваши действия? Какую проблему будете решать в первую очередь?

Только на третьи сутки беспрерывных вводных офицеры начали сносно ранжировать угрозы и определять очередность своих действий при той или иной нештатной ситуации, узнали, где лежит аварийный инструмент, бугели-заглушки и пластыри, пометили яркой краской кабели, которые подлежат восстановлению в первую очередь. Последней «терра инкогнита» для многих оставалось машинное отделение. Беда русского флота начала ХХ века заключалась в абсолютной непрестижности должности механика, не имевшего даже строевого звания. И реформы морской службы начались прямо в море. С участием Александра Михайловича император написал указ о статусе главного механика и штурмана, еще одного флотского изгоя, как второго и третьего помощников капитана с присвоением соответствующих званий. Лично отстояв вахту в машинном отделении «Громобоя», он собрал командный состав участвующих в учении кораблей и с вызовом спросил, есть ли среди присутствующих те, кто считает ниже своего достоинства брать в руки лопату кочегара после царя? Признаться в том, что царской лопатой они брезгуют, капитаны не решились и разошлись с четким приказом повторить «подвиг» монарха на своих кораблях и обязать каждого офицера последовать их примеру. Тех, кто считает зазорным выполнять какую-либо корабельную работу, император предлагал присылать к нему. У Верховного Главнокомандующего есть множество чудных вакансий на берегу для тех, кто не любит технику.

Остатки недовольства погасли с указом о материальном поощрении офицеров, освоивших работу машин и механизмов, приводящих корабль в движение. Отныне такому офицеру полагался специальный нагрудный знак инженера-механика и доплата в размере половины жалованья. Лёд тронулся. Осталось решить, где и когда проводить дополнительные занятия. Вот тут и появилось еще одно высочайшее рацпредложение превратить кают-компанию в некое подобие вечерней школы. За неимением лучшего, флотская элита согласилась, и с тех пор количество сидящих в кают-компаниях за книгами и чертежами начало понемногу расти.

Сегодня Александр Михайлович застал подчиненных, увлеченно разбирающих наставление по использованию новых, недавно поставленных на корабли артиллерийских прицелов.

«Невозможно охарактеризовать с большей суровостью позорнейший скандал с нашими негодными прицелами, – трубил тревогу адмирал Макаров ещё два года назад, засыпая адмиралтейство рапортами, будучи инспектором морской артиллерии. – Прицелы орудий практически всех кораблей его императорского величества настолько дефектны, что эскадры не могут идти с ними в бой». В 1899 году этот крик души не был удостоен даже ответа. А когда в конце 1900-го адмирал написал язвительное письмо лично государю, МТК и ГАУ неожиданно проснулись и созвали целую конференцию. На корабли зачастили делегации морских инженеров и представителей фирмы «Цейс». Через полгода на эскадру начали поступать новые прицелы с просветленной оптикой, не выходившие из строя, как раньше, через каждые три выстрела из-за идиотского крепления к стволу.

К прицелу князь отнёсся индифферентно, но зато перископ, установленный в рубку «Ростислава», стал его любимой игрушкой. Круговой обзор и оптика, дающая десятикратное приближение с возможностью трансфокации, делали нахождение на боевом посту более комфортным, чем на мостике. Да и сама рубка изменилась, напоминая по форме шлем средневекового рыцаря, с крышей из толстой цементированной брони, прочно связанной в общую монолитную конструкцию с рационально наклоненными вертикальными бронеплитами. Вход в рубку – через массивную броневую дверь, противоосколочные щиты защищают проход в нижние помещения корабля и центральный пост, а визиры и смотровые прорези плотно закрыты бронезаслонками. Боевые корабли, а особенно крейсеры с такими модифицированными рубками, теряли свое привычное изящество, но приобретали некую мрачную решительность готового к сражению воина.

– Ну как, Иван Григорьевич, больше не будем снаряды по морю бестолково разбрасывать? – шутливо спросил князь командира бакового плутонга. Веснушчатое лицо лейтенанта расплылось в довольной улыбке.

– Не извольте сомневаться, Александр Михайлович. С такой-то техникой! Да я теперь муху за десять кабельтовых вижу! Не подведу. Мне бы еще прицел с дальномером откалибровать да пристрелять мою красавицу…

– Вот завтра и займёмся, а сегодня вызываю вас на поединок! Шахматы уже расставлены! Ангард?..

15 января 1902 года. Адмиралтейство Великобритании[40]

– Итак, господа, – первый лорд адмиралтейства, сэр Уильям Нолдгрэйв, второй граф Селбурн, не скрывал своего беспокойства. Оно выражалось в нервном перекладывании бумаг, судорожных попытках оттереть измазанные чернилами пальцы, во взгляде, постоянно перебегающем от одного собеседника к другому. – Прошу прощения, что вынужден был оторвать вас от дел.

– Мы понимаем, – склонил голову первый морской лорд. – Кстати, поздравляю, Уильям. Твои источники опередили мои приблизительно на двенадцать часов. Я и сам собирался просить этой встречи.

– У политиков свои преимущества, – усмехнулся Селбурн. – Даже если между нами и есть разногласия, в некоторых важных вопросах мы великолепно сотрудничаем.

– Эскадра царя действительно вышла из Кронштадта почти сутки назад. Я получил сразу восемь телеграмм. Сборы были настолько авральными, что они оставили в Кронштадте не менее трети средней и противоминной артиллерии, даже не дождавшись части офицеров из отпусков: некоторые должности у них занимают гардемарины старших курсов. Видимо, это было спонтанным решением лично царя.

– Да. И заметьте, русские даже не стали дожидаться еще двух германских броненосцев и трех крейсеров. Другое дело, что они их и не дождались бы…

– Скорее всего, они что-то пронюхали либо относительно планов японцев, либо, что было бы еще хуже, относительно наших приготовлений. Похоже, где-то завелась слишком активная и говорливая крыса.

– Даже если предположить, что они что-то узнали вчера… Эскадру всё равно невозможно подготовить к выходу за сутки. Где были ваши глаза, Уолтер?

– Смею напомнить, Уильям, что совсем не по моей вине нашу агентуру в Санкт-Петербурге изрядно проредили после разгрома революции. Добавьте к этому драконовские меры безопасности, закрывающие Кронштадт железным занавесом. Город уже год живет на казарменном положении. Попасть туда ещё можно, но вот вернуться или передать сообщение – весьма затруднительно. Уже два моих агента безнадежно блокированы на этом чертовом острове. Восстановление агентуры затрудняется также тем, что даже гардемарины с прошлого года набираются царём среди простолюдинов Урала и Сибири. Где прикажете их вербовать? Светские приемы они не посещают. О наличии английского клуба даже не подозревают. С ними нормальный джентльмен не найдёт ни одной темы для не обязывающей ни к чему беседы файв-о-клок. Где уж тут договариваться о взаимовыгодном сотрудничестве.

– Тогда активнее задействуйте этого глашатая докеров из Ливерпуля – Джеймса Макдональда! У него прямой, непосредственный контакт и очень хорошие личные отношения с русскими социалистами из так называемой социал-демократической рабочей партии. Пусть поднимает свои связи. Давайте соберем их здесь, проведем съезд их партии в Лондоне и обо всём кулуарно договоримся. Ведите вербовку через них. Пора пролетарским революционерам в России поработать на благо Британии…

– Не думаю, что все так печально, – проскрипел еще один джентльмен, резко выделяющийся среди присутствующих своим шотландским профилем. – Вывод из резерва десятка броненосцев невозможно скрыть. Русские просто-напросто сыграли на опережение.

– И теперь мы не можем перехватить их, Уолтер?

Первый морской лорд задумался.

– Не в датских водах, – неохотно ответил он. – Русским осталось не более четырех суток ходу, и мы просто не успеем стянуть силы к Скагерраку: у «Формидебла» и «Булварка» разобраны машины – на маневрах обнаружены проблемы с парораспределительными коробками, «Ганнибал» и «Принц Джордж» чинят котлы. Гонки в форсированном режиме обошлись им дороговато. На двух из шести выведенных из резерва «Адмиралах» мы вынуждены менять стволы. Хотелось бы на всех, но их не хватает. Команды на них тоже не достигли боеготовности. «Венэрэйбл» только готовится поднять флаг, а остальным моим парням надо минимум трое суток на пополнение боекомплекта и запасов угля после тех же учений. Нет, к Скагерраку мы никак не успеем. Крейсеры, кроме «Кресси», могли бы, но… Четыре броненосца – не та сила, которую я хотел бы останавливать крейсерами.

– Всего один, Уолтер, – поморщился третий морской лорд, контр-адмирал Мэй. – После того как русские перестволили свои десятидюймовки на более слабый германский калибр и выкинули половину среднекалиберной артиллерии со своих «Пересветов», я отказываюсь считать их броненосцами. Скорее, теперь это броненосные крейсера. По слухам, паровые машины у них заменены на турбины, и их скорость выросла до двадцати узлов.

– Мы должны перехватить их, пока они не вышли из Скагеррака, – нахмурился Дуглас, – тем более что есть информация об отсутствии у них на кораблях противоминной артиллерии.

– Эван, можем ли мы подбросить нашим дорогим союзникам пару дюжин стотридцатифутовых? – поинтересовался граф Селбурн.

– Сейчас это бессмысленно, а потому вредно, Уолтер, – ответил вместо шотландца второй морской лорд, сэр Арчибальд Дуглас. – Я сам готовил флот микадо и вот что скажу: у японцев попросту не хватит моряков, они и так уже выпустили недоученными всех, кого могли. Видимо, проблему этой эскадры придется решать нам.

– Если мы действительно считаем «Пересветы» броненосными крейсерами и русские дойдут до Владивостока… У них будет на Тихом океане один быстроходный броненосец, пять, считая «Россию», быстроходных броненосных крейсеров, семь двадцатитрехузловых бронепалубников…

– Восемь, – не согласился Мэй, – «Варяг» проходит сдаточные испытания в Филадельфии вместе с «Ретвизаном».

– Всё-таки проходит… Стало быть, и там все наши усилия были напрасны…

– Ну на год мы их задержали…

– Это похоже на конец японской торговли, – резюмировал граф Селбурн.

– Или нашей. Если все пираты будут базироваться на Бендер-Аббасе, боюсь, сил, выделяемых на погром этого гнезда, будет недостаточно.

– Да, это было бы значительно большей неприятностью. Мы не можем ускорить операцию? – поинтересовался первый лорд адмиралтейства.

– Нет, сэр! – хором ответили Данфорд и Керр.

– Экипажи выведенных из резерва «Адмиралов» нуждаются в дополнительной подготовке, – пояснил Дуглас. – А если мы начнем операцию вразнобой, русские успеют перегородить Босфор минами, и вторая Крымская кампания сильно осложнится.

– Нам нужно пополнить запасы угля и снарядов в Александрии и на Цейлоне, – согласно кивнул контр-адмирал Данфорт, отвечавший за снабжение.

– Итак, джентльмены, как же мы собираемся не пропустить русских к Индии? Или к Японии? Или хотя бы задержать их до того момента, пока мы вместе с нашими японскими друзьями не решим проблему радикально и навсегда?

– Мы точно не успеем перехватить их в Скагерраке? Хотя бы миноносцами?

– Это было бы нежелательно. Мы сейчас ведем небольшую, но довольно интересную игру с Данией, и преждевременная атака русской эскадры в датских водах чревата неприятными последствиями.

– Три японских миноносца сейчас заканчивают испытания в Портсмуте, – заглянув в бумаги, сообщил Уильям Мэй, – фактически…

– Три – это слишком мало, – перебил третьего лорда Керр. – Два русских крейсера немецкой постройки «Новик» и «Медуза» специально предназначены для охоты на минные силы. Оба вооружены немецкими скорострельными четырехдюймовками. Одного попадания такого снаряда, в крайнем случае двух, достаточно, чтобы сорвать атаку. Кроме того, в русской эскадре шесть больших истребителей, причем четыре из них, немецкие, весьма хороши и в плохую погоду. Для гарантированного эффекта надо атаковать не менее чем двумя десятками истребителей, и даже это даст нам вероятность всего-навсего от четырех до шести попаданий.

– Увы. Если не удается решить проблему быстро, придется решать ее медленно. Куда они пойдут, Уолтер?

– Русские зафрахтовали два угольщика и загрузили их недурным кардиффом, – нахмурился первый морской лорд, – изрядно переплатили за срочность. Сейчас они в Шербуре, ожидают дальнейших распоряжений.

– Значит, Макарофф пойдет Каналом, – задумался адмирал Данфорт. – К Шербуру его миноносцы как раз исчерпают запасы… Мы остановим их там.

– Они вполне могут пройти французскими водами, – не согласился граф Селбурн, – и хотя отношения русских с французами изрядно испортились, атака британскими кораблями эскадры Макароффа вряд ли будет воспринята лягушатниками равнодушно.

– Мы не будем атаковать, – разлепил губы второй лорд, – по крайней мере пока. Мы их просто остановим. Мы ускорим ремонт и погрузку, – он строго взглянул на четвертого. – К двадцатому января у нас в Канале будет шесть «Маджестиков» и пять «Формидеблов»… И это я еще не считаю «Трафальгар» с «Нилом» и «Адмиралов». Плюс все эсминцы, которые мы сможем собрать, плюс крейсера… Если русские не остановятся, мы их даже не утопим, а развеем по ветру.

– На каком основании?

– На основании нападения на подданных его величества, разумеется. Наглого, неспровоцированного и злодейского нападения. Вы обратили внимание вот на эту часть приказа? «При прохождении районов, опасных в плане атак миноносцев потенциального противника, держать орудия наготове и силою оружия пресекать попытки минных атак». Русские сами подставились. Точнее, подставятся.

– В Скагерраке?

– Нет. Мы не сможем разместить там мирных рыбаков, которые будут злодейски расстреляны русскими пиратами, хотя бы потому, что в датских водах нашим рыбакам нечего делать. Я думаю, прискорбный инцидент произойдет при прохождении московитами Доггер-банки, там всегда много рыбацких лоханок.

– Если японские миноносцы как следует напугают русских, – добавил Керр.

– Постарайтесь сделать так, чтобы подданные его величества не пострадали сверх необходимого, Арчи, – распорядился первый лорд адмиралтейства. – Уолтер, наши броненосцы должны встать стеной на пути подлых пиратов, отжимая их во французские порты. Эван, за вами газетчики. Я оповещу сэра Генри, чтобы он случайно оказался во Франции как раз через… пять дней. Нам нужно, чтобы разбирательства длились не меньше двух месяцев. Разумеется, интернирование было бы идеальным вариантом, но… Не думаю, что мы будем готовы ранее, чем к апрелю.

– Их следует задержать, пока наши «Адмиралы» не достигнут боеготовности. Тогда у нас будет эскадра из девяти броненосцев на Мальте или в Александрии и восьми на Цейлоне.

– Да, этого более чем достаточно. Тогда мы сможем впустить русских и в Средиземное море, чтобы, перекрыв Суэц, Проливы и Гибралтар, попросту уничтожить их, – согласно кивнул второй морской лорд. – А если они пойдут вокруг Африки, прямо в Персидский залив…

– Они наверняка предусмотрели и такой вариант, Арчи, – кивнул первый морской лорд. – Я слышал, что два зафрахтованных неизвестными лицами угольщика ушли к Мадагаскару. Я, разумеется, отправлю несколько пар крейсеров в дозоры, в том числе и к африканским берегам. Тем более что буры…

– Буры могут попытаться захватить мадагаскарские корыта. К примеру, чтобы использовать их в качестве каперов.

– Да, при необходимости они вполне могут пойти на это, – согласился граф Селбурн. – А если у них ничего не получится… Пожалуй, нам не помешает иметь шесть или восемь крейсеров первого ранга в Дурбане. Даже если русские войдут в Индийский океан, у них не должно остаться ни фунта угля. И, Уолтер… Думаю, нам всем будет интересно, что же сейчас творится в Бендер-Аббасе. Мне не хотелось бы направлять твои корабли и людей Арчи под береговые пушки. Уилл, – обратился первый лорд адмиралтейства к адмиралу Мэю, – ты не интересовался, как там твой «Полифемус»?[41]

17 января 1902 года. Вейхайвей – база ВМФ Британии в Китае

– Простите, сэр, но кто это был?

Адмирал Киприан Артур Георг Бридж рванул стоячий воротничок форменной ослепительно белой сорочки так, что пуговица, жалобно звякнув о стоявший на столе графин, скакнула на сочный густой ковёр, ослабил галстук, долгим взглядом с головы до ног смерил своего адъютанта, встал и распахнул тщательно закрытое окно. В кабинет ворвался январский воздух, стекающий с заснеженных китайских сопок, обволакивающий своим скользким холодным дыханием немногочисленные капитальные постройки китайской деревни и корабли британской эскадры. Fleet in being – флот как фактор присутствия – в этой тоскливой глуши выглядел избыточным и нелепым, как шикарное сафьяновое кресло-трон в стиле барокко среди барханов пустыни. Адмирал поморщился, вздохнул и нехотя повернулся спиной к пейзажу, надоевшему своей нелогичностью.

– Бенджамин, мальчик мой, ты совсем одичал в этих Богом забытых краях. Это и есть тот самый Китченер, покоритель варваров и герой светских хроник.

Глаза лейтенанта загорелись.

– Неужели?

– Ты рад, Бен?

– Простите, сэр, но там, где появляется «неистовый Горацио», вершится история.

– Вот и ты заговорил заголовками бульварной прессы. Есть и другое мнение: там, где материализуется этот выскочка, заканчивается порядок, all hell broken loose[42], а престиж Британской короны спускается в гальюн.

– Простите, сэр, но вечный покой египетской мумии пугает меня больше, чем участие в разгроме преисподней.

– Тебе хочется славы, Бенджамин? Желаешь вписать свое имя в анналы? Пожалуй, я предоставлю тебе такую возможность. Китченер настаивал на постоянном присутствии представителя флота рядом с ним. Я поручу эту работу тебе как самому восторженному его почитателю в моем штабе. Только осторожнее. Работая рядом с этим генералом, можно запачкаться не только в крови, но и в грязи…

– Я не понимаю вас, сэр…

Адмирал вздохнул, закрыл окно, вернулся за стол, ещё раз взглянул на заснеженные сопки за окнами Дома правительства, упёрся взглядом в пышущего энтузиазмом лейтенанта.

– Бенджамин, составьте приказ…

– На кого, сэр?

– На этот раз – на себя. Вы командируетесь в распоряжение генерала Китченера до особого распоряжения. Возьмите с собой не менее двух расторопных делегатов связи. Завтра вам предстоит отправиться к нашим японским коллегам, к ним у генерала тоже есть вопросы. Вы прекрасно освоили японский, можете помочь с переводом. Пока всё.

– Он шумел, требуя такую малость?

– Нет, он в такой своеобразной манере спрашивал, почему я еще не потопил русский флот, и интересовался, что это за цирк устроили московиты в Порт-Артуре.

– Мне подготовить справку?

– На твоё усмотрение. Флот и море Китченера интересуют постольку-поскольку. Как ты выразился, «неистовый Горацио» решил бросить к ногам короля всю Монголию, Тибет и Сибирь, хотя Метрополия от него этого не требует.

– Вы не верите в его счастливую звезду?

– В отличие от него, я уже один раз воевал с русскими…

– И мы тогда победили!

– Три империи за целый год неимоверным напряжением сил смогли взять всего один город. Ты действительно считаешь это победой? Не хочу своим брюзжанием портить тебе предвкушение надвигающейся славы и сопричастности с великим… – И уже официальным тоном продолжил: – Ступайте, лейтенант. Советую хорошенько выспаться перед новой службой – рядом с генералом Китченером сделать это будет непросто. Да, и пригласите капитана крейсера «Орландо» для получения инструкций…

* * *

Горацио Герберт Китченер был тем человеком, про которого американцы сказали бы «self-made». У него не было богатых и влиятельных родственников, да и вообще с покровителями было откровенно туго. Скажем честно – этого вояку никто не любил, но при этом все отдавали должное его характеру и настойчивости. Высоты, покорявшиеся его более изощренным коллегам медленно, с тщательным согласованием каждого шага у вышестоящего начальства, Китченер брал нахрапом, стремительно, не считаясь ни с возможными последствиями, ни с мнением окружающих.

«Победителей не судят!», «Пан или пропал» – оба эти девиза можно было с полным основанием поместить на гербе этого баловня судьбы. Ещё на старте своей военной карьеры Горацио усвоил, что «кто не рискует, тот не пьет шампанское», и действовал всю свою жизнь соответственно.

Служа в Египте, Китченер на свой страх и риск затеял суданскую авантюру. Необходимость включения Судана в корону Британской империи не была очевидной ни для английского командования в Египте, ни для лондонских правительственных кругов. Но Китченер рискнул, понимая, что победы во славу Британии и присоединение новых колоний – единственный шанс шагнуть в высшее общество, и не прогадал. Его военная карьера в тот период сделала стремительный, качественный скачок. С позиции младшего офицера королевских инженерных войск он в 38 лет продвинулся до генерал-адъютанта египетской армии и был представлен королеве. Монаршее благоволение, интерес и восхищение английской прессы показали Китченеру, что он всё делает правильно. У его образа действий находится множество сторонников на родине, а значит – больше наглости и решительности. Долой условности и моральные барьеры, препятствующие достижению цели! С таким настроением Горацио прибыл в 1899 году в Трансвааль и в 1900-м был назначен главнокомандующим британскими войсками в англо-бурской войне.

Газета «Новое время», официоз российского МИДа, обвиняла английских генералов во главе с Китченером в том, что их методы ведения войны были сродни псовой охоте на несчастных буров. Английские газеты, наоборот, требовали предоставить своему любимцу полную свободу, вплоть до самых жестоких мер. «Неистовый Горацио» не обманул ожидания соотечественников. В результате его бешеной активности появились печально известные концлагеря для жен и детей буров, карательные отряды мобильного реагирования. Их участники сами признавались: «воюя по-китченеровски, невозможно иметь свидетелей». Карательная практика некоторыми британскими политиками признавалась нерациональной даже с точки зрения прагматических задач, не говоря уже о моральной стороне вопроса. Но в целом новая тактика, агрессивная и безжалостная, позволила Китченеру сломать сопротивление буров, и его авторитет в метрополии взлетел на недосягаемую высоту.

Триумф в Судане и на юге Африки помимо лавров завоевателя принес генералу сомнительную международную славу палача мирного населения. Обстоятельства его победы над Омдурманом, массовые убийства раненых, осквернение гробницы Махди даже стали поводом для парламентских разбирательств. Уинстон Черчилль, в ту пору корреспондент «The Morning Post», писал, что Китченер утратил право называться джентльменом. В системе ценностей англичанина это был весьма чувствительный упрек, но только не для Горацио. Он искренне считал, что если что-то сделал «не по правилам», но Бог его не наказал, значит, Всевышнему угодно именно такое поведение, а раз так – плевать на этих столичных чистоплюев.

После победы над бурами Китченер, получивший звание генерал-лейтенанта и титул виконта, пользовался бешеной популярностью. В Британии его авторитет казался непоколебимым. Новое официальное назначение на должность главнокомандующего всеми войсками в Британской Индии и неофициальное – спасителя главного бриллианта английской короны от нашествия «русских варваров», вполне соответствовали его амбициям. Прибыв в Вейхайвей, Горацио принялся за дело с присущей ему энергией. Под видом союзнического обмена информацией он фактически переподчинил себе японскую разведку. Первую китайскую бригаду, набранную из местных жителей под командованием британских офицеров, разбил на мобильные отряды, поручив им полевую разведку, диверсии в Маньчжурии и на КВЖД. От флота, как от собственного, так и от японского, генерал требовал провоцировать русских, вынуждать их вести себя агрессивно.

«Вы должны непрерывно тыкать палкой в этот улей! – буквально кричал он на адмирала Бриджа, упершись стеком во Владивосток. – И круглосуточно держать под рукой журналистов, чтобы они на своей шкуре смогли почувствовать, насколько несносными и опасными являются русские пчелы!»

Адмиралу Бриджу эта возня активно не нравилась. Он, без сомнения, не был пацифистом, а в рамках британской морали его можно было причислить даже к «интернационалистам», одинаково ненавидевшим все нации, кроме собственной. Но как джентльмену ему претили «эти дешевые театральные трюки», поэтому втайне он искренне желал, чтобы выскочка Китченер сломал себе шею на очередной авантюре, и желательно подальше от моря, чтобы, не дай бог, флот не обвинили в том, что не уберегли «народного героя»[43]. Однако просто манкировать требованиями главнокомандующего всеми вооруженными силами Британской Индии тоже было неправильно. Командир крейсера «Орландо» Джеймс Генри Томас Бёрк застал своего адмирала, как всегда, деятельным и энергичным.

– Джеймс, вы мне давно жаловались на скуку, одолевшую после штурма Таку. Поздравляю, Всевышний услышал ваши молитвы, и теперь отдыхать не придется. Вам поручается вместе с нашими японскими союзниками потревожить русского медведя в его берлоге, но сделать это так, чтобы в агрессии обвинили именно их, а не вас… В фантазии и средствах не ограничиваю, но советую держаться хоть в каких-то рамках. Нам здесь достаточно одного mayhem-creator[44].

19 января 1902 года. Северное море

Возможно, на свете есть менее приятные места, чем январское Северное море, помеченное на русских картах как Немецкое. Но это обычно либо крайний Север, либо крайний Юг. Может быть, ещё Бискай. А чтобы рядом с тёплой Европой, между Германией и Шотландией, и такое недружелюбное – оно единственное в своём роде. Сколько ласковых поэтических эпитетов художники слова посвятили морю! Нежно-лазурное, малахитовое, изумрудно-бирюзовое сине-зелёное и прочая-прочая-прочая… Январскому Северному морю не подходит ни один из них. Вода за бортом корабля напоминает ту, что остаётся в тазике после стирки изрядно грязной, да к тому же линяющей одежды, а рваные верхушки волн сродни остаткам мыла на поверхности. Но моряки – особый народ. Они любят море любое. Поэтому, вопреки глазам своим, придумали другие определения: стальное, серое, строгое, сердитое, но всё равно желанное и родное.

– Прошли, Степан Осипович, – обернулся к бородатому адмиралу значительно менее бородатый капитан первого ранга. – Пронесла Царица небесная.

Он оглядел идущую справа колонну крейсеров. Первым по короткой злой волне легко катился мореходный «Громобой», за ним не так уверенно ковыляли «Диана», «Паллада», «Аврора», «Богатырь» и «Витязь»[45]. Капитан перешел на левое крыло мостика, окинул взглядом эсминцы и минные крейсера, конвоирующие длиннющую сигару танкера «Эммануил Нобель». «Новик» с ведомыми «Бдительным», «Бесстрашным», «Беспощадным» откровенно зарывался в холодную волну своим низким полубаком. Не лучше чувствовала себя приобретенная у немцев «Медуза». За ней, как цыплята за курицей-наседкой, все в брызгах и пене поспешали эскадренные миноносцы «Бесшумный», «Внимательный», «Выносливый». По паспорту – все «повышенной мореходности», а в действительности… Страшно даже представить, что творилось сейчас на этих крохотных корабликах водоизмещением всего четыреста тонн. По палубе непрерывно перекатывались холодные морские волны, грозя подобраться к низенькой рубке и ничем не защищенному мостику. Рука капитана дернулась, словно он собирался перекреститься, но опустилась вниз.

– Полагаете, англичане перехватили бы нас прямо в датских водах? – делано удивился адмирал.

– Да, и, возможно, чужими руками. Я бы не удивился. Узкоглазые сейчас у англичан принимают миноносец «Касуми». Кроме него англичане могут своим союзникам подкинуть еще какой-нибудь. По одному японскому офицеру из состава дипмиссии микадо в Лондоне – на мостик, флаги японские поднять – и вперед. Датчане – нация травоядная, пальчиком погрозят, да и успокоятся. И Мария Федоровна ничего не сделает. Пару Уайтхедов нам под мидель – и либо ждать-чиниться, либо наша эскадра станет еще меньше. А у меня среднего калибра после модернизации кот наплакал, не отбиться: три шестидюймовки да четыре противоминных Канэ на борт, не то что у немца нашего.

Он обернулся назад, разглядывая идущего третьим, под вымпелом младшего флагмана, «Боброка», ощетинившегося разнокалиберными стволами, и тяжело вздохнул.

– Там, куда мы идем, поймать нас миноносцам – еще постараться надо. Да и мало у япошек миноносцев. Меньше трех десятков. Свои они только начинают строить, поэтому ваши, Василий Арсеньевич, линейные крейсера там будут королями моря.

– Дотуда еще дойти надо. А если немцы нас все-таки сдадут? Где базироваться будем? Хотя что я… Вы ведь не скажете мне, Степан Осипович?

– Не скажу… Пока… А скажу я вам, Василий Арсеньевич, что через час мы повернем не к зюйду, а к норду.

– То есть… Штурманец!

Сидевший за столиком лейтенант подскочил и мелкой рысью рванул к командиру и адмиралу.

– Лейтенант, посчитайте курс между Оркнеями и Шетландами, – распорядился адмирал. – Британию будем обходить с севера, а затем – на Корву и Санта-Крус. Через… сорок две минуты передайте предварительный на эскадру.

Лейтенант испарился.

– Государь считает, – вздохнул адмирал, – что ловить нас будут в Ла-Манше. Прямо у себя под боком, чтобы не слишком утруждаться.

– В Ла-Манше мы во французские воды уйдем, – не согласился капитан.

– Это ежели французы нас пустят.

– А с чего бы не пустить?

– А с того, что к прохождению Канала будем мы с вами уже международными преступниками, потому что на Доггер-банке расстреляем пару-тройку, а то и больше, мирных рыбаков, что там пасутся. Как есть расстреляем. Злодейски.

– Сведения надежные? – спросил капитан.

– Надежнее не бывает. К слову, насчет японских миноносцев вы правы: британцы передали им вместе с «Касуми» еще два стошестидесятифутовых, они и названия уже получили: «Фумидзуки» и «Сатцуки». Так что мелькнут они в паре кабельтовых от нас, в тумане, да с развернутыми аппаратами…

– А попали мы в кого постороннего или нет – это уже вопрос тонкий, – усмехнулся Бойсман.

– Обязательно попадем, Василий Арсеньевич, обязательно. Британцы уже и приказ у штабных выкрали – при проходе опасных мест палить направо и налево, чтобы не допустить минных атак. Двое-трое подсадных с заложенными зарядами да раскиданными осколками нашего калибра наверняка уже на позиции.

– А угольщики наши? Как же мы без угля?

– Если вы про те, что сейчас нас якобы ожидают южнее Ла-Манша, так они постоят пару суток, да и пойдут в Петербург: кардиффа у нас, сами знаете, вечно не хватает. Встречать нас господа островитяне будут и на Доггер-банке, и в Ла-Манше. Всей эскадрой Канала поджидают. А вот на Корву нас «Джон Юз» будет ждать, угольщик из новых, с тросовыми погрузчиками.

– Жаль, что всех на нефть не перевели, – вздохнул Бойсман. – Нефтяная погрузка – просто круиз по сравнению с угольной… В первый раз жалею, что иду не на миноносце или не на минном крейсере.

– По плану вам «систерны» должны будут следующей зимой ставить, – вздохнул Степан Осипович. – Дожить бы до следующей зимы…

– Хорошо будем воевать – доживем, – пожал плечами Бойсман, – а плохо будем – и «систерны» не помогут. С крейсерами англичане к Оркнеям успеют, а вот «невинных жертв» от Доггер-банки туда подтянуть – нет, никак не успеть. Ну что ж… Аплодирую, Степан Осипович. На Санта-Крусах хоть скажете, куда идем? Или в Монтевидео изволите?

– В Монтевидео. И только про следующий переход, – отрицающе помотал бородой Макаров. – Приказ Хозяина. Уж больно много у нас англофилов, особенно на берегу. Хотя от них тоже польза случается, как видите. Да не волнуйтесь, капитан. Если что, и у Николая Иваныча пакет с полным приказом на операцию есть, и у Кербера тоже. Да и у вас в сейфе, как подозреваю, завалялся конвертик на случай моей внезапной кончины.

– Завалялся, – не стал отрицать Бойсман. – Но дай-то бог мне его попросту спалить по приходе на место.

– Дай-то бог, Василий Арсеньевич, дай-то бог! Штурман, показывайте, что у вас там напрокладывалось!

В тот же день. Остров Ормуз, северный склон охряной горы

– Всем молчать. Как мыши, сидеть, ну! – шепот фельдфебеля Кухаркина[46]был столь зловещ, что даже поручик Жуковский, выпущенный год назад из Михайловского артиллерийского училища и успевший пообтереться в армии, невольно замер.

– Удушающая жара, Сирил. Как местные ее терпят, не представляю.

Русские неожиданно услышали английскую речь. Англичане остановились на самом гребне холма. С его обратной стороны в нише из плотного песчаника, буквально под их ногами, располагался тщательно замаскированный наблюдательный пункт береговой батареи восьмидюймовок. Сами орудия еще только демонтировались со списанных канонерок, да и орудийные позиции, размеченные на местности, находились в той степени готовности, про которую принято говорить «и конь не валялся».

– Персы живут здесь с детства, сэр, – ответил Сирил, – и вряд ли знают что-либо иное.

Англичанин склонился, внимательно разглядывая ведущую к карьеру дорогу.

Жуковский отпрянул в глубину наблюдательного пункта, чтобы случайно не выдать своё присутствие, и поклялся, что наградит фельдфебеля десятью рублями за его идею замаскировать следы артиллеристов, заставив местных персов прогнать по будущим позициям не меньше трех десятков запряженных ишаками повозок с добываемой по соседству охрой.

– Что-нибудь заметили, Сирил? – поинтересовался высокий джентльмен совершенно скучающим тоном.

– Сам бы я развернул… карьер именно здесь, – ответил Сирил, – отсюда открываются отличные углы… обзора. Но не видно, чтобы тут перевозили тяжёлые грузы, не говоря уже о строительных работах. Ни палаток, ни следов локомобилей. А я знаю, что у русских они есть. Ничего. Видимо, они не заинтересовались этим… превосходным видом. Даже следы сапог отсутствуют.

Жуковский скосил глаза – на его ногах действительно были мягкие персидские чуни, а форму прикрывала длинная светло-серая с красноватым отливом рубаха. Удививший его приказ гэпэушника из разведки Туркестана капитана Корнилова оказался не таким уж дурацким.

– Наверное, они заняли только старую португальскую крепость, – пожал плечами старший из джентльменов. – Я бы еще проверил вон тот лес, – он указал на зеленое пятнышко у основания мыса Харра. – Возможно, там мы наконец найдем… интересующих нас бабочек.

– Энтомологи, – с уважением нарушил молчание фельдфебель, когда коляска с гостями запылила вниз по дороге. – Бабочек иголками препарируют! «Жантельмены», епта!

Поручик с удивлением посмотрел на него.

– Я ж с гимназии исключен, вашбродь, – усмехнулся фельдфебель, – согласно указу государя императора Александра Второго Миротворца «О кухаркиных детях». Матушка моя, Царствие ей Небесное, как раз кухаркой-то и была. Стопроцентное, говоря нашим языком, накрытие. А в армии вот прижился, в артиллерии. Математику всегда страсть как уважал, не то что древнегреческий.

– А почему вы сейчас не в училище, Иван Дмитриевич?

– После войны ужо. А то кто ж вас да молокососов от греха преждевременной демаскерации убережет, ась?

– Хм. Благодарю, Иван Дмитриевич. Поскольку за земляные работы браться еще рановато и пока гости не убрались окончательно, возьмите-ка пару солдатиков посмышлёнее и подготовьте огневые карточки. Я потом со своими сверю.

– Слушаюсь, ваше благородие! – кивнул фельдфебель. – Кузнецов-маленький, Акопян, ко мне! Шевелись, шелкопряды беременные!

25 января 1902 года. Литерный № 2. Транссиб

– И всё-таки, господа, – инженер Шухов скосил глаз в сторону нахохлившегося Ленина, нетерпеливо барабанящего по столику пальцами, улыбнулся, поправился: —…и товарищи, мне кажется, что мы подступаем к этой проблеме совсем не с того края. Само понятие «эксплуатация физического, то есть мускульного труда рабочего» в огромной степени абсурдно, и я намерен доказать это с цифрами в руках.

Шухов устроился поудобнее на вагонный диван, положил на узенький столик купе бумагу и привычным движением крутанул в пальцах анилиновый карандаш.

– Итак, мощность человека в среднем составляет десятую долю лошадиной силы, или 0,07 киловатта. При этом он должен ежесуточно потреблять 2600 килокалории, или примерно 3 киловатта в час. Поэтому логичен вопрос: как можно эксплуатировать человека, пусть даже его рабочий день составляет двенадцать часов, если он за это время способен произвести мускульных усилий только на 0,84 киловатта в час, почти в три раза меньше, чем потребляет сам? Смотрите, считайте!

Столыпин, Дзержинский и Балакшин одновременно нагнулись над цифрами.

– Даже если бы у нас была технология прямого преобразования энергии питательных веществ в механическую работу, – увлеченно продолжал Шухов, – то необходимый только для самоокупаемости мускульный труд занял бы около… три разделить на семь сотых, равно… сорок два человеко-часа в сутки.

– Вы, господин инженер, своими расчётами хотите показать, что эксплуатации трудящихся не существует? – Полномочный представитель императора в Финляндии прекратил выбивать барабанную дробь, обхватив двумя руками фирменный железнодорожный подстаканник.

– Я хочу сказать, Владимир Ильич, что эксплуатация – явление более сложное, чем то, что описывает в своих книгах товарищ Маркс. Она охватывает гораздо больший круг лиц, чем наёмные рабочие, и уж точно не может измеряться такой эфемерной умозрительной величиной, как прибавочная стоимость.

– Например? – Ленин откинулся в кресле, предвкушая политический диспут на тему, в которой он считал себя на голову выше собеседника.

– Нет-нет, подождите, – вмешался Столыпин, – Владимир Григорьевич, извольте завершить свою мысль. Честно говоря, я сам ни разу не смотрел на проблему наемного труда с энергетической точки зрения, поэтому буду премного благодарен за разъяснение. Где же тогда кроется извлекаемая прибыль, если грубая физическая сила рабочего сама по себе нерентабельна?

– Здесь, – улыбнувшись, Шухов ткнул себя карандашом в лоб, – время, проведенное рабочим у станка, рентабельным делают машины и технологии, а они, в свою очередь, есть овеществлённый труд, сиречь – потраченное рабочее время ученых и инженеров, занятых не только на конкретном предприятии. Вот, например, в этом карандаше, а точнее в шести технологических операциях по его изготовлению, сосредоточен напряженный мыслительный процесс нескольких поколений умных людей. Таким образом, капиталист, если уж брать термины Маркса, на каждый человеко-час рабочего эксплуатирует от сорока до четырехсот часов высокоинтеллектуального труда людей, большинство из которых он вообще в глаза не видел и даже не подозревает об их существовании. Рабочий из всей этой эксплуатируемой группы – самое дешевое и легко заменимое звено.

– Самое дешевое? – хмыкнул Ленин и покачал лысеющей головой.

– Владимир Ильич, дешевый – не значит негодный. Ни в коем случае не хотел принизить или оскорбить достоинство трудящихся. Но я лично могу заменить рабочего на его месте, а он меня – нет…

– Так научите! – запальчиво вскрикнул революционер.

– У нас имеются более толковые преподаватели, чем я, – продолжал говорить Шухов тихо и спокойно, – и уверен, что каждый из рабочих сможет стать инженером и ученым, но он тогда перестанет быть рабочим и, увы, выпадет из сферы ваших интересов…

– Почему это?

– Ну вы же сами назвали свою партию рабочей, – подал реплику Балакшин, – и все время говорите о защите именно пролетариата… Вы постоянно указываете на эксплуатацию наемных трудящихся, не замечая, что в прибавочной стоимости доля труда рабочих составляет, как подсчитал господин инженер, одну сороковую или даже одну четырёхсотую часть.

– Ну всё-таки наличие прибавочной стоимости господин инженер признал, – с нажимом произнес Ленин, глядя исподлобья на инженера, – а ведь буквально три минуты назад назвал её эфемерной.

Шухов вздохнул и перевернул листок с расчетами.

– Простите, Владимир Ильич, но я не искушен в политических диспутах и не умею складывать слова в безупречные филологические и юридические конструкции. Воспользовавшись словосочетанием «прибавочная стоимость», хотя с метрологической точки зрения в нем совсем всё плохо, я постарался применить вашу терминологию. Если же иметь в виду расчеты, а не риторику…

Шухов несколькими быстрыми штрихами нарисовал свою знаменитую башню, аккуратно внёс размеры конструкции.

– Мы потратили около трехсот рублей на материалы, заплатили еще двести рублей рабочим на заводе моего партнера и работодателя Александра Вениаминовича Бари. Какова прибавочная стоимость этой башни, Владимир Ильич?

– Ну, это зависит, сколько вам заплатит заказчик, – нашелся революционер.

– А от чего зависит, сколько он нам заплатит?

– Предполагаю, что от вашей способности торговаться?

– Стало быть, прибавочной стоимости в этом изделии ещё нет, хотя башня уже покинула заводскую территорию? Сейчас она девственно чиста от капиталистической эксплуатации?

Ленин замешкался, подбирая подкрепленный цифрами контраргумент. Шухов, не намереваясь останавливаться, достал еще одну бумагу – рекламу котлов его собственной конструкции.

– Вот еще один пример. Читайте: «Изготавливаем вертикальные паровые котлы Шухова». Я знаю себестоимость изделия и могу по условиям контракта устанавливать отпускную цену. Рабочие, собирающие котлы, уже получили заработную плату. Какую теперь цену я должен поставить, чтобы не стать мироедом и кровопийцей, то есть не присваивать прибавочную стоимость, а брать исключительно то, что мне полагается за интеллектуальный труд инженера-конструктора? Ваше мнение, Владимир Ильич?

– У меня такое впечатление, – Ленин говорил сухо, как ветки ломал, – что вы задаёте вопрос, зная на него ответ, а тема эксплуатации трудящихся вас вообще не интересует.

– Наоборот, – Шухов бросил карандаш на бумаги, – очень интересует. И вопросы я задаю не риторические, а практические, вопросы человека, не желающего жить в условиях социального конфликта. Меня просто, как инженера, привыкшего считать и доверять больше цифрам, чем словам, не удовлетворяют эмпирические размышления о светлом будущем. Хотелось бы увидеть его чертежи с расчётами, размерами и технологией воспроизводства.

– И меня тоже волнует вопрос эксплуатации, – поддержал Шухова Балакшин, – наши кооператоры в большинстве своем вообще не используют наемный труд, иначе конечный продукт сразу становится нерентабельным. Но эксплуатацию они чувствуют на своей шее каждый раз, когда сталкиваются с банкирами и перекупщиками. Потому и сбиваются в артели, ибо поодиночке не выжить.

– Владимир Ильич, у вашего соратника товарища Дзержинского и его Чрезвычайной комиссии разговор с ростовщиками короткий, не так ли? – улыбнулся Столыпин, пытаясь сбросить возрастающий градус спора…

– Марксизм, – Ленин пропустил мимо ушей комплимент главы правительства, – указывает на единственный прогрессивный и революционный класс, способный кардинально изменить ситуацию в государстве. И этот класс – пролетариат.

– Позвольте, – уязвленный невниманием к своей персоне, Столыпин закопал «трубку мира» и выкопал томагавк. – Не вы ли в своей фундаментальной работе с подражательством Чернышевскому «Что делать?» чёрным по белому пишете: «…пролетариат не способен самостоятельно формулировать никаких требований и задач, кроме экономических». А для заявленных коренных преобразований в государстве, по вашему же мнению, пролетариату требуется костыль в виде партии профессиональных революционеров, где среди руководства никакими рабочими и не пахнет.

– И давно царские министры изучают мои работы? – насмешливо прищурил глаза лидер РСДРП.

– С первого дня моего пребывания в этой должности, – Столыпин ухмыльнулся, – и не только ваши. И Струве с Плехановым, и Бакунина с Кропоткиным, которые, кстати, разошлись с Марксом, указав, что реализация его теории неизбежно ведёт не к коммунизму, а к государственному капитализму.

Стук в дверь оборвал беседу в самом её разгаре.

– Пётр Аркадьевич, – на пороге стоял адъютант Столыпина, – срочной аудиенции просит ротмистр Лавров…

– Простите, господа строители, – глава правительства торопливо застегнул сюртук, – надо идти. Постарайтесь за время моего отсутствия не устроить в одном отдельно взятом купе филиал Вандеи. Государь не просто так собрал нас вместе, поставив задачу разработать устраивающую всех теорию государственного строительства. Как он сказал, «без теории нам смерть»! Вот и отнеситесь соответственно…

* * *

После ухода Столыпина беседа сама собой затихла, и только Ильич, теребя подстаканник, ещё долго переваривал услышанное, пока не взорвался от переполнявших его эмоций.

– Нет, ну каков наглец! Марксу изволит Бакуниным тыкать! Да что может вообще понимать в марксизме помещик и царский чиновник?

– Хм… – кашлянул Дзержинский, сохранявший молчание в процессе разговора.

– Феликс Эдмундович! – Ленин, поняв, что его внимательно слушают, решил апеллировать к известному революционеру, ушедшему последнее время с головой в ликвидацию беспризорности силами своих «иезуитов с красными звёздами», – надеюсь вы понимаете всю нелепость ситуации? Это же абсурд – проверять передовую и единственно правильную теорию построения общества будущего какими-то нелепыми расчётами мощности трудящихся в лошадиных силах!

– Владимир Ильич, – Дзержинский говорил так тихо, будто боялся разбудить спящего, – уверен, что вы помните «Манифест Коммунистической партии», а конкретнее – программу построения коммунизма из десяти пунктов, приведенную в этом документе.

– Ну, конечно… близко к тексту, – осторожно обронил Ленин, не понимая, к чему клонит суровый «главный красный инквизитор».

– А я ещё в тюрьме выучил наизусть. Так вот, по порядку, первый и четвертый пункт – «экспроприация земельной собственности» и «конфискация имущества эмигрантов и мятежников» в России уже идёт, и вы это имели возможность лицезреть собственными глазами, а я – осуществлять собственными руками. За год у сельских ростовщиков и контрабандистов изъято почти пять миллионов десятин пашни. Это при том, что у всех помещиков России вместе взятых в собственности находилось всего шесть миллионов[47].

Ленин согласно кивнул, продолжая выжидающе смотреть на Дзержинского.

– Второй пункт программы Манифеста – высокий прогрессивный налог – тоже введен! Причем невиданная нигде больше в мире ставка пятьдесят процентов налога на прибыль от спекуляции и ростовщичества равнозначна запрету и того, и другого.

Согласились все, сидящие в купе. Нелюбовь к процентщикам была всеобщей и повсеместной.

– Третий пункт – отмена права наследования, как видите, тоже сокращен кардинально. Наследование титула – это, знаете ли, вековая база высшего света, и невозможность передавать его по наследству производит еще не оцененную перестройку общества… Впрочем, вам как дворянину…

– Меня это не интересует, – нервно поморщился Ленин. Дворянство и революция, дворянство и бесклассовое общество плохо вязались между собой и создавали для него постоянный дискомфорт при общении с «низшими сословиями».

– Как скажете. Продолжим. Пункты пять, шесть и семь – централизация кредита, транспорта и увеличение числа государственных фабрик – также реализуются у вас на глазах. Столыпин это поддерживает двумя руками, ибо управлять лоскутным одеялом невозможно. Одинаковая обязательность труда – пункт восемь – вытекает из ликвидации всех и всяких синекур, в первую очередь великокняжеских, благодаря этому бюджет уже сэкономил миллионы рублей. Соединением земледелия с промышленностью, стиранием границы между городом и деревней – пункт девять – занимается денно и нощно Александр Николаевич.

Балакшин привстал и церемонно поклонился, чуть не смахнув своей бородой стаканы с остывшим чаем.

– Ну и, наконец, пункт десять – общественное и бесплатное образование всех детей. Вы прекрасно знаете количество манифестов и указов на эту тему, а я лично ежемесячно открываю казенные школы и интернаты для малообеспеченных и беспризорных…

– И какой вывод из всего вышесказанного?

– Простой: то ли провидением Всевышнего, то ли влекомое непреодолимыми обстоятельствами, но царское правительство России, начиная с первых дней двадцатого века, кирпичик за кирпичиком строит именно то здание, которое описал в своем манифесте Маркс. Я перечислил все пункты. Добавлю, что, призывая «централизовать все орудия производства в руках государства», основатели марксизма предупреждали: это может «произойти сначала лишь при помощи деспотического вмешательства в право собственности и в буржуазные производственные отношения». Вот наш самодержавный тиран и централизует орудия производства в руках государства путем достаточно деспотического вмешательства. Все строго в соответствии с «Манифестом Коммунистической партии». И это, кстати, главная причина, по которой я принял предложение участвовать в работе комиссии графа Толстого и вообще остался в России, а не уехал в Польшу или в вашу вотчину – Финляндию.

– Революционный царь? Смешно!

– А что вас смущает? Если есть революционный капиталист Энгельс, революционный дворянин Ульянов и даже революционный князь Кропоткин, то почему не может быть революционным император? Тем более что революция – это просто переход от менее эффективной модели отношений к более эффективной. Все хотят в светлое будущее, Владимир Ильич, никто не желает прозябать в темном прошлом, – резюмировал Дзержинский и, прислонив голову к мягкой обшивке, прикрыл глаза, явно не собираясь продолжать дискуссию.

– Вы хотите знать, что меня смущает? – Ленин вскочил и попытался ходить взад-вперед по купе. – Меня смущает притягивание за уши случайных… да-да, я подчеркиваю, случайных результатов действий царской администрации к плану системных революционных преобразований, которые под силу только одному классу, ведомому партией, готовой взять на себя ответственность за самые радикальные изменения в жизни общества! А вы? А в буржуазной и тем более в клерикальной среде есть хоть кто-то, кто способен взять на себя такую ответственность?

– Феликс Эдмундович, – всплеснул руками Балакшин, – вы просто обязаны показать Владимиру Ильичу свой проект закона об ответственности политических партий и политиков!

– Какой проект? – живо сверкнул глазами Ленин.

– Закон, предусматривающий полную материальную ответственность и уголовное наказание за невыполнение предвыборных обещаний… Как там у вас было… «О запрете пустых политических лозунгов!» Феликс Эдмундович, просим!..

* * *

Столыпин нашел начальника контрразведки ротмистра Лаврова в специально выделенном под его службу сдвоенном купе. В прокуренном насквозь – хоть топор вешай – походном кабинете Владимир Николаевич корпел у бюро, как заправский картежник, раскладывая пасьянс из агентских визиток, похожих по размеру и «рубашкам» на обычные игральные карты. Когда император своим указом снял обязательное условие набирать сотрудников среди потомственных дворян, его скромное «разведочное отделение» из двенадцати человек всего за год разрослось до совершенно фантастических размеров в четыреста сотрудников. Осталось количество превратить в качество. А вот с этим была проблема.

Специализированных учебных заведений, где учили «на контрразведчика», в России не существовало. Неоткуда было взяться и соответствующим преподавателям. Да что там учителя! Традиции этого загадочного ремесла в начале ХХ века были крайне размытыми и рыхлыми. Не справляясь с ворохом навалившихся проблем, Лавров одно время настолько отчаялся, что подал императору рапорт с просьбой о переводе в армию, но был вызван и… аудиенция затянулась на семь часов. Владимир Николаевич вышел из кабинета монарха совсем другим человеком. Проблем меньше не стало, но они уже не громоздились в голове ледяными торосами, а были уложены в элегантные штабеля, в строгой очередности, а в портфеле лежал конспект, который вполне мог быть озаглавлен жителем XXI столетия, как «Организация контрразведки для чайников».

Услышав в соседнем купе голос Столыпина, ротмистр досадливо поморщился – опять не успел разобрать картотеку, но, быстро свернув «колоду карт», закрыл крышку бюро и скорым шагом направился в импровизированный штаб.

– Пётр Аркадьевич, прошу прощения…

– Ну что вы, Владимир Николаевич, это я к вам ворвался без стука. Просто решил, что идти сейчас через два вагона к себе в кабинет мимо вашего купе, а потом там вас дожидаться, как-то слишком церемонно. Вы ведь не по протокольному вопросу?

– Нет, по оперативному. Если коротко, то на вас готовится еще одно покушение, если мне не изменяет память – четвёртое, но теперь по нашему ведомству.

Лицо Столыпина сделалось жёстким, как будто высеченным из цельного куска гранита, и жёлтым, как пергамент.

– Кто? Где? Когда? – глава правительства спрашивал отрывисто, будто передергивал затвор «мосинки».

Лавров взял в руки прилично потёртую папку и жестом предложил присесть к откидному столику.

– Пётр Аркадьевич, у нас есть примерно полчаса до станции, я успею всё рассказать и продемонстрировать… Простите, если буду при этом курить? Вторую ночь прилечь не получается – с ног валюсь.

– Извольте, голубчик, но может быть, лучше будет потратить имеющиеся полчаса на сон?

– Нет, не лучше. На грузовом полустанке будет проведена совместная с ведомством Трепова операция, осложняющая задачу злоумышленников. Расскажу по порядку. В конце прошлого года в посольство Японии в России был откомандирован из Франции военный атташе Мотодзиро Акаси. По настоятельному требованию государя он был взят под негласное наблюдение еще до пересечения границы, и нас сразу насторожил весьма замысловатый маршрут движения дипломата из Франции в Россию. Сначала он заехал в Швейцарию, где имел встречу с Плехановым, оттуда направился в Швецию, где имел продолжительную беседу с известным финским журналистом-социалистом Конни Циллиакусом и ещё с одним контрагентом, личность которого пока установить не удалось. В это же время зафиксированы неоднократные контакты военного агента Японии капитана Тано с офицерами нашей армии. В частности, удалось установить, что квартиру последнего систематически посещал русский офицер в адъютантской форме. Как правило, такие визиты делались по субботам в четыре-пять часов дня[48]. После подключения филёров Евстратия Медникова было установлено, что это штаб-офицер по особым поручениям при главном интенданте ротмистр Ивков, от которого Тано получал конфиденциальную информацию о движении военных грузов по Транссибу, в частности – расписание движения литерных поездов. Эти сведения Тано, в свою очередь, передал находящемуся на нелегальном положении эсеру Гершуни.

– Задержан?

– Не было смысла. Что толку от одного эсера, даже высокопоставленного, если мы не знаем, что он здесь делает и каковы планы людей, связанных с ним?

– Продолжайте…

– Из Швеции Акаси едет в Германию, где его секретарь через подставную компанию по рекомендации военного агента в России фон Лютвица приобретает почти шесть пудов тринитротолуола немецкого производства, а капитан Тано в это же время у Нобеля покупает капсюли-детонаторы, якобы в качестве образцов для японских горных инженеров. Кстати, в это же время Ивков несколько раз встречался с Лютвицем и с французским военным агентом полковником Мулэном на Варшавском вокзале столицы и в Варваринской гостинице.

– Простите, Владимир Николаевич, а откуда такая конфиденциальная информация про подставную фирму и ее связь с дипломатом Японии…

– Дело в том, Пётр Аркадьевич, что это была наша подставная фирма, созданная людьми, имеющими некоторое отношение к нашей службе.

– Всё, больше ни одного вопроса…

– Часть тринитротолуола была переправлена в Санкт-Петербург дипломатическим багажом…

– Который вы не имели права вскрывать…

– Петр Аркадьевич! Вы обещали! Ни одна дипломатическая печать не пострадала…

– Продолжайте, умолкаю…

– Позавчера капитан Тано очередной раз встретился с Гершуни и передал ему увесистый чемодан, в котором находилась взрывчатка…

– Простите, Владимир Николаевич, я обещал… но как?

– С начала прошлого года по личному распоряжению государя в структуре лейб-жандармерии образована поисковая группа со специально натасканными на взрывчатку собаками. Один из «охотников» якобы случайно оказался рядом с эсером, и собака не подвела…

– Ещё раз прошу покорнейше простить…

– Ничего, я уже завершаю… Теперь самое главное. На этой станции к вам на прием должен попроситься делегат связи, некий граф Зелинский[49], и передать конфиденциальное письмо лично в руки. Это и есть один из заговорщиков.

– У него будет с собой «адская машинка»?

– Скорее всего, нет. Блестящему офицеру тащить какую-то коробку или чемодан – привлечь к себе внимание. Его задача – убедиться, что все приговоренные на месте. А вот где будет заложена взрывчатка – увы, мы не знаем. Либо сообщники попытаются сделать это во время остановки поезда, либо заминируют пути или даже мост.

– А не проще ли просто стрельнуть?

– Тоже не исключаем, поэтому настоятельно рекомендуем под верхнюю одежду надеть панцирь Чемерзина. Но их цель – не только вы. Слишком много интересующих людей собралось вместе. Литерный поезд, где на осмотр строящихся предприятий Урала едет половина правительства, ведущие конструкторы и ревизоры, – лакомый кусок. Так кардинально обезглавить страну перед войной…

– Значит, все-таки война?..

– Петр Аркадьевич, считайте, что это мои фантазии… Теперь к сути операции. На стрелке, сразу после станции, нас будет ждать на боковой ветке литерный поезд-близнец. Наша задача – быстро и организованно перебраться в него. Этот состав уже с нашими сотрудниками пойдет дальше. Ну а там – как Бог сподобит…

Лавров вздохнул и начал ожесточенно тереть красные от недосыпа глаза.

– Значит, сначала принимаю этот пакет… отъезжаем от станции и только тогда организованно переселяемся? – осторожно уточнил Столыпин. – А наоборот никак нельзя?

Ротмистр помотал головой.

– Заподозрят неладное и отменят операцию. Станция наверняка под наблюдением. А нам надо осиное гнездо не потревожить, ниточки не обрубить. И чтобы с поличным…

– Кто утвердил операцию?

– Петр Аркадьевич… Вам не обжаловать и не отменить. Только принять к исполнению…

* * *

– Эко вы, батенька, фантазёр, – Ленин смотрел на Дзержинского со снисходительным удивлением, – Томмазо Кампанелла… И где же вы в нашей отсталой, дремучей России найдете столько желающих добровольно взойти на эшафот? Нет и еще раз нет! На современном историческом этапе «наша задача – учиться государственному капитализму у немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства»[50].

– Может быть, Россия не так обихожена и комфортна, как заграница, – покачал головой Балакшин в знак несогласия, – но по совестливости своей Западу не уступает. Крестьянство согласно с написанным в Евангелии от Луки: «от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут». Применительно к гласным, измерять результат их деятельности можно и нужно. Измерять и сравнивать с предвыборными обещаниями, из-за которых они и становятся избранными, что всегда есть ноша тяжкая, а не награда.

– Выборы – это свобода волеизъявления! – Обычно бледное лицо Дзержинского порозовело, а в усталых блеклых глазах зажегся недобрый огонек. – Выбранный народом – самый свободный, потому что ему не нужно заглядывать в глаза начальству для получения поста. Его начальство – избиратели. Но свобода без ответственности не бывает. Тут всё должно быть четко, по-военному. Пообещал – сделай! Не сделал – мошенник. Могут быть, конечно, обстоятельства непреодолимой силы, не позволившие… Вот пусть суд и разбирается, насколько они весомые. Невыполнение депутатом предвыборных обещаний должно квалифицироваться точно так же, как действия недобросовестного подрядчика, собравшего деньги с пайщиков на строительство и не выкопавшего даже котлован… Ты – депутат, тебе народ доверился. Обманул, злоупотребил доверием – значит, жулик. Суд, Сибирь… Это единственное место, где оправдана презумпция виновности, и политик должен доказать, что он не виноват в невыполнении обещаний и сделал всё от него зависящее… Доверие – это то, на чем зиждется государство. Не будет его – рухнет, рассыплется как карточный домик вся страна. Выборными представителями должны быть те, кто как оголённый нерв народа… А если не так, то лучше самодержавие, или, по крайней мере, честнее… Партии? То же самое! За них даже голосовать можно списком! Но ответственность – такая же, только коллективная! Есть у партии предвыборная программа – вот пусть её партийцы всем гуртом выполняют. Не выполнили? Все вместе виноваты! Та же статья, только в группе лиц, отягчающая… И тогда всю эту партию, включая содержателей-жертвователей, – строить дороги, можно даже всех в один острог, где они смогут до тонкостей отточить новую партийную программу к следующим выборам…

– Депутатов будет трясти как осиновый лист от такой перспективы, – недоумевающе пожал плечами Ленин, перед которым зримо рисовались предстоящие выборы в Финляндском княжестве.

– А если не будет трясти депутатов, то трястись будет все Отечество. Нет, чем выше пост, тем больше должна быть ответственность. Там, где работягу можно только пожурить, начальника уже надо сечь батогами, а политиков и вовсе казнить на лобном месте. А пока ничего этого не происходит, государство будет наполняться жуликами, хоть назначенными, хоть выбранными, и авторитет власти, хоть самодержавной, хоть республиканской – без разницы, будет падать. И дойдёт до того, что возненавидят эту власть и те, кто её выбирал, и те, кого выбирали. Начнётся уничтожение с приставкой «само». Гражданская война – это тоже разновидность уголовной ответственности. Высшая мера наказания, к которой приговаривается сразу весь народ, все подданные, независимо от сословной принадлежности и социального статуса… За лень и политическую близорукость.

Дверь купе стремительно распахнулась, и на пороге показался уже одетый Столыпин.

– Извините, господа теоретики. Быстро и организованно переселяемся…

25 января 1902 года. Харбин

Владелец одноименного фотоателье Кикути Масамицу шёл на работу во внеурочное время, когда Харбин еще спал, и только позёмка сопровождала его в недолгой прогулке по зимнему городу. Для текущего бизнеса никаких срочных дел не было. Что вообще может быть неотложного таким ранним утром, почти ночью? Первые клиенты появятся часов через шесть, заказы еще вчера выполнены и разложены по конвертам. Все, кроме одного. Но он не касается Кикути Масамицу, зато напрямую связан с капитаном японской разведки Исимицу Макиё, самоотверженно и вдохновенно работающим на своего императора под именем владельца процветающего фотобизнеса.

Фотоателье «Кикути» открылось в Харбине совсем недавно, в августе 1901 года, а в Генеральный штаб начальнику 1-го управления генерал-майору Идзити Косукэ уже отправлено более тысячи фотографий КВЖД, Транссиба, русских военных объектов и офицеров, охотно фотографирующихся на память в самом русском городе Китая. Фотографировать приходилось не только людей. Двое помощников Исимицу – агенты Танака Кодзиро и Хисаёси Кацуо, содержащие маленький, но уютный отель «Сунгари» и организующие для многочисленных командированных чиновников и офицеров самый различный отдых, – регулярно поставляли для фотокопирования документы, аккуратно изымаемые на время из портфелей заезжих простофиль.

Сегодня был как раз тот самый случай. Информация о важной персоне, путешествующей инкогнито с конфиденциальным заданием русского царя, пришла от самого Мотодзиро Акаси из Санкт-Петербурга еще неделю назад. Завербованный японской разведкой корейский подданный Аким, владелец прачечной в Красноярске, подтвердил следование интересующего всех путешественника. Эстафету в Иркутске перехватил такой же «фотограф», как Исимицу, кадровый разведчик капитан Ивао Саку и аккуратно передал из рук в руки своей разведочной группе, устроившейся на строительство Кругобайкальской железной дороги. У Исимицу и его людей было достаточно времени подготовиться к встрече, и когда странник прибыл, его бережно, как китайский фарфор, усадили на правильного извозчика, отвезли в правильную гостиницу и напоили чаем с лошадиной дозой лауданума. Проспит до полудня точно! Портфель этого чиновника был аккуратно изъят и надежно закреплен под шубой предприимчивого капитана, спешащего отснять его содержимое и вернуть обратно, пока никто не хватился.

Профессиональный фотограф Ямамото Ицума и переводчик Акияма Ундзиро уже были на месте[51].

– Просмотреть, сфотографировать, составить краткую опись содержания, – капитан отдал портфель подчиненным и быстро прошел в свой кабинет. До рассвета будет время просмотреть донесения и составить сводный отчет. Неделя была урожайная. Генерал Косукэ будет доволен.

То, что затеваются большие дела, Исимицу понимал по характеру распоряжений и запросов из Токио. Майору японской армии Ханаде, работающему под прикрытием священника буддистского храма во Владивостоке, поступил приказ создать диверсионную группу за спиной у русской армии в Маньчжурии. Задача – по команде перерезать Транссиб, сонную артерию российского Дальнего Востока, красноречиво говорила о замыслах и приготовлениях. С аналогичным заданием в Тяньцзинь выехал руководитель китайского отделения ГШ полковник Аоки Нобудзуми. Ему предстояло наладить совместный с китайцами сбор информации, организовать диверсионные акции на русских коммуникациях и подстрекать отряды маньчжурских хунхузов к нападению на царские гарнизоны. Аоки уже заручился поддержкой Юань Шикая. Со скороспелым императором полковника связывали долгие теплые отношения. В 1898 году по личной просьбе Шикая Аоки оставил свой дипломатический пост и возглавил секретную японскую группу военных советников, чьей официальной задачей была модернизация китайской армии. Сегодня, в обмен на признание Юаня новым императором, он с готовностью согласился развернуть штыки против гайдзинов. Юань, в частности, заявил Аоки: «Я уже послал из Порт-Артура в Маньчжурию десять разведчиков. Все их отчёты будут незамедлительно передаваться японской стороне».

Численность и дислокацию русских войск в Маньчжурии Исимицу просили уточнить уже, наверное, пятый раз. «Да что может быть нового у этих сонных русских?» – поморщился капитан, раскладывая донесения агентов – из филиалов фотоателье в поселке Пограничном во главе с Танака Кодзиро, из лавки по продаже пива «Эбису» в Порт-Артуре от Акияма Ундзиро, из скобяных лавок в Маньчжоули, Чаньчуне, Ляояне… Ничего нового, ничего опасного. И так невеликие войска Приамурского военного округа, где с учетом гарнизонов Порт-Артура и Дальнего было всего пятьдесят шесть тысяч человек личного состава и сто шестьдесят четыре орудия, оттянулись на зимние квартиры и усиленно занимались там какой-то переподготовкой, оставив на реке Ялу и в Ляояне завесу из двух дивизий под командованием генералов Ренненкампфа и Артамонова. В крепости Порт-Артур ничего не происходило, даже предназначенные для нее орудия застряли в Харбине из-за разрушенной ихэтуанями железной дороги.

Особенно внимательно японская разведка присматривалась к региону восточнее озера Байкал. Японские карты этих мест просто превосходны. Можно смело признать, что в 1902 году японцы знали о России гораздо больше, чем русские об экзотической для них Японии. Но были и у японской разведки на картах России белые пятна. Все шесть восточносибирских бригад реорганизованы в шесть полков офицерского и унтер-офицерского состава и буквально заперты в специальных лагерях, окруженных густой завесой конных и пеших патрулей. Эти странные закрытые зоны были главной головной болью Исимицу в последние полгода. Проникнуть туда пока не получалось. Даже родственники военнослужащих ничего не знали о том, что творится за высокими шестиметровыми заборами. Единственное, что радовало их – двойное денежное содержание, регулярно выплачиваемое военным ведомством. Из этих импровизированных крепостей регулярно появлялись отряды различной численности, но всегда очень мобильные. Они со скоростью бешеной лисы буквально пролетали по Маньчжурии и скрывались обратно за глухой оградой, причем понять смысл и траекторию их перемещений не представлялось возможным. Проще было с военными топографами, наводнившими всё пространство от Квантуна до Хингана с началом зимы. Предмет их интереса понятен и прозрачен: если русские действительно решили идти в Индию, то маршрут следования войск должен быть нанесен на подробные двухверстовые карты…

Шифровку из Токио о необходимости всю разведывательную информацию передавать в штаб союзников генералу Китченеру капитан Исимицу охотно бы проигнорировал, но начальство требовало подтвердить полученный приказ. Оставалось, скрипя зубами, подчиниться. Конечно, Англия – союзник. Строит корабли. Кредитует армию. Но рассчитываться за это кровью подданных микадо капитан считал неправильным. Исимицу был бы счастлив, если бы все русские гайдзины форсированным маршем отправились в логово к английским гайдзинам, и не стал бы мешать им уничтожать друг друга. У начальства было другое мнение, и капитан честно скомплектовал второй экземпляр разведданных для отправления в Вейхайвей.

Переводчик Акияма Ундзиро вежливо постучал и, дождавшись приглашения, с поклоном положил на стол записку с описью скопированных документов. Исимицу лениво пробежал глазами убористый текст, зацепился глазами за последние строчки, прикрыл глаза… Еще раз внимательно перечитал содержание…

– Ты ничего не перепутал? Так и написано «три миллиарда»? – переспросил он переводчика.

– Всё переведено в точности, как вы и приказали.

– Покажи оригинал!

Исимицу Макиё впился глазами в каллиграфический почерк ведомости царской канцелярии. Перечитал, провел рукой в тонкой лайковой перчатке по цифрам, будто пытаясь попробовать их на ощупь, еще раз по буквам разобрал ту же цифру, написанную словами…

– Ступай, мне надо подумать…

Переводчик, поклонившись, вышел. Капитан встал из-за стола, подошел к окну, оглядев знакомые очертания просыпающегося в темноте города. Рассвет – хорошее время для принятия решений… Пора возвращать портфель и думать, что делать с этой информацией о русских драгоценных камнях и золоте, накапливаемых в Агинском дацане. Почему именно там? В такой глуши? Но если именно в этих местах разворачивается русский экспедиционный корпус для похода в Индию, то все логично… В стороне от суеты – чужие там не ходят, а охрана более чем солидная… А вот и ещё одно подтверждение – акт о сдаче в эксплуатацию железнодорожной ветки длиной сорок верст – от дацана до станции Транссиба Могоутуй… Кто же там всем так ловко заправляет? Советник Пётр Бадмаев и Агван Доржиев? Интересно, какие погоны носят эти монахи вне дацана?[52]Всемилостивейшая Аматэрасу, как же не хочется эту горячую новость отдавать жадным британцам. Но приказ есть приказ.

– Упаковывайте, – вздохнул Исимицу и передал переводчику зашифрованное донесение. – Отправить по известному вам адресу немедленно.

В это же время в Токио

«Япония – центр мира, в котором благодаря исключительно счастливому положению, развитию и силе фактически сосредотачивается верховная власть над политикой и торговлей всего света» – так считали японцы в соответствии с догмой религии синто.

Подготовка к предстоящей войне с Россией шла под лозунгом очистительной борьбы с «белыми варварами».

Один из виднейших и влиятельнейших государственных деятелей Японии того времени Окума Сигэнобу говорил: «Мы должны воевать с Россией из принципа. Нам необходимо перебраться на материк. Наши землевладельцы сеют хлеб на скалах. У нас нет земли, где мы могли бы работать. Нам необходимо бороться не на жизнь, а на смерть».

На страницах газеты «Ници – Ници» появился лозунг: «Бейте и гоните дикую орду, пусть наше знамя водрузится на вершинах Урала!»

В эти дни генерал-майор Игучи занёс в свой дневник: «Корейцы, опираясь на своих могущественных союзников русских, оскорбляют наших соотечественников. Будет поздно, если кабинет министров не примет великого решения послать наши войска в Корею; возможно, больше не представится шанса сдержать русских ради величия нашей нации и мира на Востоке. Русское высокомерие делает переговоры противоположными нашим интересам. Я требовал от генерал-майора Фукусимы воздействовать на фельдмаршала Ямагату и премьера Кацуру, чтобы те приняли нужное решение. Я опасаюсь того, что Кацура не обладает нужной твердостью, что его колеблющаяся воля подведет нацию в критический час. Хуже того – мы не можем полагаться на потерявшего силу духа фельдмаршала Ямагату; не видно того огня, который был так заметен в нем прежде. Генерал Каваками умер четыре года назад, и в могилу за ним последовал генерал-майор Тамура. Ойяме не хватает боевого духа. Отсутствуют гармоничные отношения между армией и флотом. Военный и особенно военно-морской министр Ямамото знают только сферу своих обязанностей, но не положение всей нации.

Они слепо упускают предоставившиеся возможности. У них нет решимости броситься в решительный бой. Мы проходим великий кризис империи».

27 января 1902 года. Окрестности озера Дайланор

Генерал Шуваев заполнил формуляр, с наслаждением распрямился на стуле и потянулся так, что хрустнули суставы.

– Ну, кажется, закончили!

– Дмитрий Савельевич, – генерал Поливанов, сидящий напротив, аккуратно складывал ведомости в портфель, что-то озабоченно пересчитывая в уме, – как-то это всё неправильно, не находите? Нарочито и показушно, что ли? Склады выносятся неоправданно далеко по отношению к фактической дислокации войск. Дивизии еще только формируются, а мы строим как сумасшедшие и насыщаем интендантские запасы так, будто военные уже на марше… И опять же, принято решение о переходе на новую форму, а на склады загружаем всё старьё… Снаряды чугунные, берданки ржавые… Вон, даже пушки древние прикатили… На каком только складе их откопали?

– Алексей Андреевич, я вам сейчас всё объясню. – Шуваев, закончив с бумагами, вытащил из своего портфеля плоскую бутылочку с вишневым ароматным напитком и два крохотных, как наперстки, стаканчика. – Все ваши сомнения у меня присутствовали, когда государь ставил нам задачу в своей Ставке. Но сейчас, погуляв по монгольским сопкам и посмотрев на местность, уверенно могу сказать о том, что меня смутило на картах: эти склады мы строим не для себя…

– Дмитрий Савельевич, поясните!

– Охотно. Но сперва – ваше здоровье!

Опрокинув «наперсток», Шуваев довольно крякнул, помотал головой и повторил священнодействие с напитком.

– Уфф… намёрзся… Надо что-то решать с палатками. Может быть, позаимствовать идеи походного жилья у монголов?.. Так о чем мы там? А, вот… Армия перевооружается и переобмундировывается. Но только та, которая находится на казарменном положении. Наш противник об этом может пока не знать и наверняка не знает, а то вёл бы себя по-другому. И вот на его глазах, а вы видели уже не раз его «глаза», вырастает инфраструктура целой армии. Что он может подумать?

– Направление главного удара?

– Именно! Враг уже видит активную подготовку к боевым действиям. Ну а то, что мы с вами самой армии не видим, говорит о том, что информация эта ложная или преувеличенная, рассчитанная на неадекватную реакцию противника или имеет цель ввести врага в заблуждение насчет направления главного удара. При принятии этой гипотезы всё странное сразу становится понятным: и списанное старье, хоть и имеющее все признаки снаряжения, и всего одна рота охраны с командиром, имеющим распоряжение людьми не рисковать, при угрозе – отступить…

– А где же, по-вашему, будет тогда нанесен главный удар?

– А вот это, Алексей Андреич, вопрос не по моему чину! Давайте лучше еще немного согреемся и пойдем отдыхать – вот сколько сегодня всего наворотили… Даже башню ажурную шуховскую поставили. Завтра связисты подтянутся – будем докладывать о наших свершениях по беспроволочному телеграфу! Вот где чудо-то! Из монгольских степей – сразу в Санкт-Петербург императору! Ну, за науку и за нас, тыловиков, обеспечивающих ее всем необходимым!

В это же время. Владивосток[53]

В этот год, как и положено, бухта Золотой Рог замёрзла в самом начале декабря. А на Рождество на льду в центральной части города напротив Адмиральского сада организовали каток. Северную и южную часть Золотого Рога соединил зимник – дорога, по которой осуществлялось транспортное сообщение с районом мыса Чуркина. Мост через бухту в те зимние месяцы был ни к чему, и по льду бухты, как по променаду, до катка и обратно чинно фланировали праздные горожане.

– Николай Александрович! – Из рубки стоящего на кильблоках номерного миноносца выглянуло розовощёкое, измазанное сажей лицо барона Радена. Чёрные, густые, тяжеловесные гусарские усы на молодом подвижном лице лейтенанта выглядели по-бутафорски, а вот орден Святого Георгия 4-й степени – самый настоящий. Фердинанд Владимирович был начальником морского десанта, отправленного для обороны русского посольства в Пекине во время боксерского восстания, за что награжден не только отечественным, но еще и пятью иностранными орденами «в воздаяние примерной храбрости и самоотверженности».

Капитан второго ранга Сакс безрадостно посмотрел на ободранный льдинами борт крошечного, но боевого кораблика и провел ладонью по длинной вмятине, которой не хватило лишь малой доли дюйма, чтобы превратиться в длинную, чуть ли не в четверть корпуса, пробоину. Затем взглянул на лишенный одной из лопастей винт и тяжело вздохнул.

– Баловство все это, – мрачно произнес он, обращаясь к барону, – все эти ледоколы, газолиновые двигатели, дальноходные мины, которыми просто не попасть на такой дистанции… Аппараты трехтрубные по отдельности не наводятся, а чтобы лишить меня огневой мощи, точнее – немощи, хватит одного-единственного снаряда. Все это баловство, господа. Его величество сам не знает, чего хочет. Минные стрельбы зимой! Можно подумать, что японцы горят желанием воевать во льдах!

– Учитывая превосходство японцев в базировании – их порты, заметьте, не замерзают! – начать военные действия зимой было бы для них вполне логичным, – не согласился лейтенант, ожесточенно оттирая масляные пятна ветошью. – Хотя вы правы в одном, Николай Александрович: до конца зимы напасть они не успеют, а следующей зимы ждать не будут, уж очень быстрый разбег взяли, теперь не остановятся.

– К тому времени, когда залив очистится ото льда, японцам уже не с кем будет воевать, – хлестнул перчаткой по борту миноносца Сакс, – потому что мы прекраснейшим образом перетопим себя сами!

– Не преувеличивайте, Николай Александрович, – усмехнулся барон Раден. – В конце концов, поврежден только «двести десятый», а остальные…

– «Двести восьмой» и «двести девятый» все еще на замене машин, – не согласился Сакс. – А ваш «двести одиннадцатый» чудом уцелел. Если бы вы, Фердинанд Владимирович, не перекинули рубильник…

– Но перекинул же, – парировал Раден. – К слову, у меня самого были сомнения. Согласитесь, восемнадцать узлов для миноносца – уже неприлично, и как бы ни воняли эти газолинки…

– Зато восемь моторов, точнее – десять, считая электрические! И восемь генераторов! Эта пахнущая газолином лоханка стоит сейчас, как хороший броненосец!

– Вы преувеличиваете, Николай Александрович! – барон закончил оттирать масло с рук и переключился на форменные ботинки. – Заметим, что при всей этой машинерии у нас с вами не осталось ни одного котла, а что до этой вони… Знаете, я готов согласиться на обмен – вонь вместо дыма из труб. Вы оценили, что нас с вами теперь не так-то легко заметить? На требуемые двадцать кабельтовых нашим «номерным» будет подойти намного проще, чем «именительным», особенно если кто-то из них будет дымить по соседству, отвлекая на себя внимание и огонь.

– И снова спрошу, барон: а толку? На двадцать кабельтовых даже эта новая мина идет четыре минуты. За это время цель может хоть на обратный курс лечь…

– Обратный – не обратный, но знаете, Николай Александрович, мне кажется, что мы сейчас находимся в положении артиллеристов, когда попадание в цель становится событием вероятностным.

– Предлагаете стрелять залпами и разбрасывать по морю не снаряды, а мины?

– Да. И не одним миноносцем, а всем звеном. Шесть торпед с разницей в углах наводки в пять градусов – это сотня саженей, двадцать саженей между минами… Одна из шести должна попасть.

– Да. Думаю, головной вырабатывает данные для стрельбы, сообщает ведомому…

– Флажками? – прищурился Сакс.

– Да хоть мелом на рубке писать или сигнальному поднимать таблички с цифрами. У вас, Николай Александрович, найдется хоть один толковый сигнальщик, который цифирь не перепутает?

– Надо попробовать, – кивнул тот. – Надеюсь, торпедолов вернется не пустым. Через неделю меня залатают…

– Я готов сам подать рапорт командиру над портом, – улыбнулся лейтенант. – Снова затребую ледокол, торпедолов и мины. Вижу, что вы сейчас не в духе.

– Будешь тут в духе, – нахмурился Николай Александрович, – когда все борта чуть ли не насквозь продраны, и один винт как корова языком… Сегодня ты обычный миноносец, а завтра – подводный. Кстати, вы не слышали, как…

– Говорят, на этот раз сами всплыли, хотя стрельбы еще не проводили. Только через месяц, – пожал плечами барон.

– Вот уж кто и вправду самоубийцы, – фыркнул Сакс. – Фердинанд Владимирович, позвольте поинтересоваться, что вы начищаетесь, как гардемарин-первогодок перед вахтой? Ради кого парад?

– Любезный Николай Александрович! – Барон поправил элегантную, но абсолютно не по погоде, фуражку. – Если я вам расскажу, то вы захотите ее увидеть, а если увидите – влюбитесь без памяти, и мне тогда придётся вызывать вас на дуэль, поэтому ограничусь целомудренным: она дочь священника!

– Из нового, Покровского?

– Нет, из Урадзио хонгандзи.

– Японка?

– Ну-у-у-у, какая же она японка? Японочка! Её зовут Изуми, и она действительно изумительная! Она нашла меня специально, чтобы передать благодарность от супруги японского посла, чью семью я имел честь защищать в Пекине от мятежников и… Николай Александрович, как она изумительно потешно лопочет по-русски!..

– Надеюсь, вы выполнили инструкцию? – снова нахмурился Сакс.

– Вы про приказ докладывать контрразведке обо всех случаях контакта с иностранцами? – вздёрнул бровь Раден. – Я вас умоляю, господин капитан второго ранга! Владивосток – портовый город, здесь каждый второй – иностранец. К тому же… – Раден нервно натянул тугие перчатки, – я хоть и природный немец, но русский офицер, а посему, Николай Александрович, докладывать о своей личной жизни жандарму, хоть он и носит флотский мундир, считаю ниже своего достоинства…

Сакс открыл было рот, но вспомнил унылую физиономию долговязого лейтенанта-контрразведчика, курировавшего миноносные экипажи, над которым подшучивали даже кондукторы, и решил промолчать. Эти новые правила и регламенты, удушающая секретность, атмосфера недоверия и шпиономании, окутавшая в последнее время плотным облаком самый восточный город империи, Саксу тоже не нравились, мешали дышать и чувствовать себя спокойно и уверенно. «Ну и чёрт с ними, с этими инструкциями! – зло подумал капитан. – Этих флотских жандармов скоро станет больше, чем вахтенных офицеров! Пусть сами играют в свои бумажные игры с рапортами и формулярами! А у моряков и поважнее дела найдутся! Вон, винт надо срочно заказывать и с артиллерией что-то решать: штатные тридцатисемимиллиметровые пятистволки сдали, а ни обещанных дюймовых пулемётов Браунинга, ни захваленных пушек Макклина так никто и не увидел… А ведь хвалились даже трехдюймовку каким-то образом впихнуть… А теперь чем воевать? Кулачком грозить супостату? Пусть поищут шпионов среди интендантов! У них там точно гнездо…»

– Барон, подождите, – окликнул Сакс мечтательного лейтенанта, – спросите у своей очаровательной Изуми-тян, нет ли у неё на примете хорошенькой учительницы японского языка? Я обещаю быть прилежным учеником…

1 февраля 1902 года. Ставка Главнокомандующего

Пользуясь паузой между докладами на объединенном совещании МТК и ГАУ, император просматривал списки инженеров и ученых, переселившихся за прошлый год в Россию. Первых пришлось затаскивать на аркане персональных контрактов с пятизначными цифрами, за ними потянулись опасливые ручейки самых отчаянных или тех, кому терять уже было нечего. Но когда приехавшие распробовали хлебушек с маслом, отписали домой восторженные письма, и по Европе, бьющейся в тисках очередного кризиса, покатился слух о возможности переждать «тёмные времена» за пазухой у этих «крейзи рашн», ручейки превратились в полноводную реку, грозящую вот-вот выйти из берегов.

Император пока не отказывал никому. Дефицит производств и квалифицированных кадров в России был запредельным. Поэтому, когда по совету Маши под его руку попросился сразу целый завод American Motor Co из Long Island, что в Нью-Йорке, он дал согласие не раздумывая. Эти мастеровитые парни еще 1896 году соорудили двигатель внутреннего сгорания «American», имевший удивительное сходство с моделями, известными императору из его прошлой жизни. Четырехтактного двигателя с воздушным охлаждением мощностью всего в две лошадиные силы хватало, чтобы приводить в движение 16-футовую прогулочную лодку. Теперь «ковбои», набрав учеников и подмастерьев из местного населения, ваяли всё то же самое, но в сто раз мощнее. Вместе с ними такую же задачу решали ещё восемь аналогичных коллективов. Императору оставалось только выбирать лучшие из решений, более всего соответствующие его личному послезнанию.

А народ всё прибывал и прибывал. Каждый разорённый завод в Европе и Америке превращался в новый трудовой коллектив на Урале и в Сибири. Учить своих под все поставленные задачи не хватило бы и десяти лет, а тут – вот они, готовые, пережившие локауты и банкротства, а оттого – сговорчивые. Бери – не хочу. И он, как провинциальная мещанка, впервые попавшая в столичный магазин с неограниченным кредитом, хапал и хапал ученых и инженеров, техников и мастеров, не имея никаких сил остановиться. Помнил по прошлой жизни, что такое разгромленные фабрики и опустевшие заводы, где не хватает главного технологического звена – хозяина производства, болеющего за дело, и рукастого мастерового, этому делу обученного.

В 1917 году для большевиков, увлеченных мировой революцией, но никогда не работавших на заводах и фабриках, еще не было очевидно, что расстрелять или выслать за границу инженера стоит полушку, а вырастить и обучить – сотни часов и тысячи золотых, во всех смыслах, рублей. Ценнейшие технические кадры тысячами сгорали в огне Гражданской войны, умирали от голода и тифа, эмигрировали, сопровождаемые свистом и улюлюканьем, как, например, Сикорский, услышавший, что его самолётики мировой революции не требуются.

Память об этом чудовищном разбазаривании отечественных кадров заставляла императора трепетно относиться к любому технарю, как блокадники после войны относились к хлебу – стремились собрать каждую крошку и сохранить, даже если сытость уже наступила и магазины-склады под завязку забиты мучными изделиями. Но был еще один резон, который он повторял, стиснув зубы: «Не так важно, чтобы у нас было! Главное, чтобы у них не было!»

Электротехники, химики, металлурги, турбинисты, механики, фармацевты… Более сотни опытных мастерских и лабораторий вместе с оборудованием и архивами, более пятнадцати тысяч инженеров и техников с чадами и домочадцами. Все, кто согласился, были рассажены по отдельным «монастырям особого назначения» и продолжали конкурировать друг с другом, но уже в рамках одного государства.

А среди оставшихся в Европе и не принявших предложение императора прошло моровое поветрие. Нападения с целью ограбления, пьяные драки, бытовое насилие, внезапные скоропостижные заболевания серьёзно проредили научный и производственный потенциал Старого и Нового Света, а безбашенные дашнаки и связанные с ними американские мафиози, ирландские фении и прочие маргиналы, не имеющие никакого отношения к государству Российскому, получили серьезное финансовое подспорье от таинственных доброжелателей и готовы были к новым свершениям на хулиганском поприще…

Упавшая указка щёлкнула по полу, как пистолетный выстрел. Император вздрогнул, вскинул голову и с удивлением глянул на знакомое лицо нового докладчика… Да это же тот самый Барсуков, только моложе и упитаннее, чем во время их последней встречи в 1944-м, когда Сталин провожал заслуженного генерала-артиллериста на пенсию…[54]

Капитан ГАУ Барсуков тоже заметил взгляд монарха и откровенно стушевался.

– Продолжайте, Евгений Захарович, – желая поддержать офицера, широко улыбнулся император, – мы вас все внимательно слушаем, даже если делаем вид, что спим…

Сдавленные смешки и шуршание вернули капитану некую уверенность, и, подобрав упавшую указку, хоть и слегка заикаясь, он произнёс:

– Таким образом, введение дополнительного ведущего пояска на снарядах хоть и удорожает его приблизительно на два процента, снижает количество кувыркающихся в полете боеприпасов в десять раз.

– Это хорошо, Евгений Захарович. Но что у нас с фактически выпущенным утяжелённым боекомплектом?

– К сожалению, переделка сопряжена со значительными трудностями…

– Эти трудности… Я думаю, мы на них пойдем, – кивнул император. – Тот, кто рискует жизнью, должен быть полностью уверен в своем оружии. Кроме того, эта стоимость ничтожна в сравнении с ценой проигранного сражения или проигрыша войны. Что можно – переделывайте на месте, во Владивостоке, что нельзя – везите на ближайшее специализированное производство и затем обратно. Мы должны успеть до марта.

– Но это невозможно! – вздёрнул брови докладчик.

– Трудно, – возразил император. – Но мы обязаны сделать это. К тому же утяжелённые снаряды нового образца пока потребны исключительно на Дальнем Востоке и на Чёрном море, я имею в виду «Потемкина»… Что у нас, кстати, с «Потемкиным», Алексей Николаевич?

Крылов неторопливо поднялся, уткнулся красными от недосыпа глазами в исполинского размера тетрадь, произнёс, пробегая взглядом по столбцам цифр в своих записях:

– Будет готов в середине февраля, государь. А вот три остальных…

Император вопросительно посмотрел на инженера.

– Согласно требованию довести длительную боевую скорость до пятнадцати узлов, на «Екатерине» и «Синопе» завершается монтаж машин того же типа, что и на «Потемкине»… Думаю, к концу апреля успеем.

– В конце марта, Алексей Николаевич, никак не позже. Хотя бы один из них. Британцы завершат развертывание к началу весны, а их наследник престола вместе с первым морским лордом прибывает в Стамбул в конце февраля. Не думаю, что на окончательную утряску всех деталей англичанам понадобится больше двух недель…

Крылов понял, что спорить бесполезно. «И еще хорошо, что монарх не спросил…»

– Что же касается «Двенадцати Апостолов», – как будто прочитав мысли докладчика, продолжил император, – то здесь мы можем несколько задержаться. У минной позиции на выходе из Босфора нам нужны хотя бы два броненосца. Вторая пара может сменить их через месяц.

– Сделаем все возможное, государь.

– И невозможное тоже, – разрешил император. – И раз уж мы заговорили… Что у нас с минами заграждения, Федор Федорович?

– Господин Верховный Главнокомандующий, – жилистый, с серыми от въевшейся в них металлической пыли руками поручик по адмиралтейству, явно из унтер-офицеров, чувствовал себя неловко, – на шестнадцать часов сего дня переделаны под тележный ход четыреста двадцать три мины на Балтике, сто двадцать одна – на Черном море, шестьдесят семь – в Персиянском заливе, двести восемь – во Владивостоке, из коих в Николаев и Петропавловск отправлено по восемьдесят штук.

Император грозно зыркнул на попытавшихся улыбнуться офицеров.

– Испытали?

– Так точно. Постановка с рельсовых путей возможна на скорости до десяти узлов силами экипажа и не вызывает трудностей. Переделка миноносцев занимает не более недели.

– Отлично. Ну что ж, – император вздохнул, – торпеды? Иван Ильич…

– Проведенные испытания, – поднялся молодой для своего чина кавторанг, – к сожалению, разочаровывают. Дальность хода в двадцать пять кабельтовых достичь не удаётся, максимум двадцать два, причем на последних пяти кабельтовых удержание курса не гарантировано из-за выбега гироскопа. Однако мокрый подогрев осуществляется уверенно, и с применением дополнительного дутья на диск прибора проблема может быть решена. Но понадобится еще два месяца…

– К сожалению, этих двух месяцев у нас нет. Можем ли мы прямо сейчас приступить к переделке имеющегося запаса торпед?

– Да, государь. Врезка подогревательного отсека с керосиновым и водяным баками и коммутацией труб отработана, пуск мин из строенных аппаратов производится надежно, перелома корпусов при входе в воду не наблюдается. Но есть опасность…

– Давайте, я буду бояться за вас, Иван Ильич. А вы приступайте к модернизации немедленно. Пускать мины придется не с двадцати, а с пятнадцати кабельтовых. А что с другими типами торпед?

– Электрические мины с питанием от аккумуляторов повышенной ёмкости испытаны, но их дальность хода еще меньше и едва достигает двенадцати кабельтовых, – отрапортовал кавторанг. – Они обладают серьезным преимуществом в виде полного отсутствия пузырькового следа. Кроме того, поскольку эти мины выделывались заново, а не являлись переделками мин образца девяносто восьмого года, они успешно применяются и из подводных аппаратов, установленных как на крейсерах, так и на подводных миноносцах.

– Полагаю, в первую очередь следовало бы снабдить такими минами именно наши подводные лодки, – предложил еще один капитан. – К сожалению, на лодку Александровского такие аппараты не поставишь, но вот на «Сома»…

– Разумное мнение, – кивнул император. – Полагаю, вы с капитаном Назаровым договоритесь о производстве и поставках электроторпед… Назовем их, к примеру, «38-02э», в отличие от парогазовых «38-02п»… Надеюсь, вы разрешите этот вопрос сразу после совещания. А что по другим предложениям, Иван Ильич?

– Пороховая турбинная торпеда не показала хороших результатов, – вздохнул Назаров. – Перекисная, на топливе из перекиси водорода и керосина, прошла сорок кабельтовых на тридцати двух узлах. Это просто невероятный результат, но мы потеряли шесть человек при взрыве. Еще один взрыв, к счастью, обошелся без жертв. И это не говоря о том, что само производство перекиси водорода весьма опасно и пока еще с трудом покрывает даже испытательные потребности.

Император задумался. В той жизни он вдоволь наслушался жалоб конструкторов, как ракетных, так и торпедных, на своенравный характер этого весьма многообещающего топлива. Концентрированная перекись взрывалась от контакта с цветными металлами, кроме чистого алюминия, от повышения температуры на считанные градусы и даже просто от случайного чиха… Он нашел глазами скромно сидящего в уголке представителя контрразведки флота и едва заметно кивнул. Контрразведчик, словно бы случайно, показал угол картонной папки и тоже едва заметно кивнул ему в ответ.

– В таком случае работы по этим темам временно прекратить. Сосредоточиться на торпедах «п» и «э», с массовой поставкой не позднее марта. Совершенствовать и исправлять недостатки будем уже в рамках серийного производства.

По комнате пронесся тяжелый вздох. Видимо, моряки все же надеялись на то, что на этот раз доводить свое оружие прямо во время применения им не придется.

Император поморщился. «Наивность, – подумал он про себя. – Надо все же объяснить им, что поставлено на карту. Если солдат должен знать свой маневр, то офицер – и подавно».

– Вы никогда не думали, в чем цель войны, господа?

– Победа, – отрезал седой как лунь адмирал Чихачев.

– Целью войны, – поучающим тоном заметил монарх, – является мир лучший, чем довоенный. И здесь мы с вами находимся в очень сложной ситуации. Мы – сухопутная страна и вынуждены тратить на наши внутренние коммуникации, на тот же Великий Сибирский путь или, скажем, Мурманскую и Персидскую дороги, гигантские суммы. Исходя из этого, мы никогда не сможем иметь столь же мощный флот, как та же Британия, критически зависящая от моря в своей повседневной жизни. И даже тот флот, который мы можем позволить себе построить и содержать, будет вынужденно размазан между четырьмя или даже пятью слабо связанными театрами. Трагедия нашего положения в том, что даже если мы достигнем победы на суше, но не дадим укорот врагу на море, – продолжал император, – послевоенный мир будет для нас не лучше, а хуже довоенного. Торговля сегодня на три четверти – морская. Без моря мы колония! Именно поэтому, имея небольшой относительно тех же британцев, японцев или американцев флот, мы должны иметь возможность нанести противостоящему нам врагу такие потери, чтобы в будущем столкновение с нами морские державы считали опасным и невыгодным.

Он прошелся по кабинету вперед-назад.

– Англичане – моряки умелые, а потому драка с ними обещает быть страшной. Флот должен быть готов стоять насмерть! Кто не чувствует в себе таких сил, пусть списывается на берег немедленно. Мы подготовили указ, запрещающий спускать флаг перед неприятелем, – глаза императора блеснули. – Ни шагу назад! Мы можем позволить себе потерять все броненосцы до единого, но враг должен обильно полить собственной кровью каждую милю отвоеванного у нас моря.

Седой адмирал согласно кивнул.

– Вспомним, – продолжил самодержец, – что привело к тому, что севастопольские адмиралы были вынуждены затопить свои корабли, превращая опытные и дорогие для казны экипажи в храбрую, технически грамотную, но плохо знакомую с сухопутной спецификой пехоту?

– Техническая отсталость, государь, – вздохнул Чихачев.

– Именно, Николай Матвеевич. Поэтому мы стремимся компенсировать численное преимущество противника нашими техническими уловками, тратим безумные деньги на модернизацию тех вооружений, которые можно довести до реального боевого применения в ближайшее время. Из-за эффективной дальности противоминного калибра менее чем двадцать кабельтовых нам нужны торпеды, проходящие две мили и больше. Если наши миноносники достигнут десяти процентов попаданий с такой дистанции, одна торпеда из залпа дивизиона да найдет вражеский корабль. Сколько дивизионов будет готово у вас к весне, Карл Петрович?

– Четыре, государь, – ответил подтянутый контр-адмирал с новенькими, не обмятыми еще погонами.

– К вам придет восемнадцать вражеских броненосцев против ваших пяти. Или, если Степан Осипович все-таки доберется до Владивостока, против ваших девяти, – вздохнул император. – В Черном море мы должны ожидать минимум восемь против наших четырех, два из которых еще не будут готовы к весне. На Балтике – восемь, а то и десять, против трех наших стариков. Задача эффективного противостояния таким силам совершенно неразрешима в рамках традиционного подхода. Мы должны компенсировать недостаток кораблей первой линии минными заграждениями, торпедными засадами и береговой артиллерией там, где это возможно. Иначе опять собственными руками топить корабли, ссаживая пехоту на берег и подтверждая мнение о бессмысленности и ненужности флота для России?

Присутствующие переглянулись. Обрисованная перспектива им категорически не нравилась.

– Замечу: это очень вредное и, я бы сказал, гибельное для России мнение. – Самодержец взял из коробки балканскую папиросу, сунул ее в усы и затянулся. – Именно поэтому мины, якорные и самодвижущиеся, береговая артиллерия, подводные лодки – все это должно быть готово встретить «дорогих гостей». Наши броненосцы должны атаковать противника с недоступных пока для него дистанций. Тогда, подсчитав потери первых боестолкновений, враги задумаются, стоит ли им продолжать действовать столь резво. Поэтому мы вложим всю свою силу и энергию в самый первый удар. Он должен стать для противника шоком, а затем… Если враг не успокоится и решит дожать нас, считая, что все решит последний батальон, миноносец и снаряд, тогда начнется экономическое соревнование. Это уже другая война и другая тактика. Но мы тоже имеем шансы ее выиграть, в том числе и на море. Враги даже не подозревают, насколько их торговля уязвима, – император задумался. – Но пока мы концентрируемся исключительно на том оружии, которое даст максимальный эффект к началу войны. Оно должны быть испытано, доведено до приемлемого уровня надежности и доставлено в войска и на корабли, освоено в достаточной степени, чтобы применить в первых же боестолкновениях. Тогда и последующая задача, я имею в виду войну экономик, будет для нас намного легче.

Разведка вступает в бой первой

5 февраля 1902 года. Дальний

Торговец строительным лесом и земельными участками в Маньчжурии, совладелец фирмы «Грюнберг и Рейли», нетерпеливо дёрнул скобу, пропуская позднего посетителя.

– Что так долго? Сколько можно ждать? – зашипел он на заснеженного с головы до ног пехотного прапорщика, яростно стряхивающего с себя сугроб прямо под ноги.

– Заткнитесь, Сидней, и слушайте, – брезгливо перекатил слова через губу поздний гость, разговаривая так, как умеют делать только аристократы, с молоком матери впитавшие в себя манеры общения с плебеями, – больше никакой информации от меня не будет. Охрана складов полностью заменена, наш полк отправляется на переформирование. Здесь – поступления металла и камней за последнюю неделю…

Лейтенант разведки Великобритании Сидней О’Рейли, рожденный в Одессе как Соломон Розенблюм, жадно схватил протянутые листки и впился глазами в ровные столбики цифр, из-за чего весь документ был похож на архитектурный проект квадратно-гнездового дома.

– Поступления еженедельно удваиваются, – пробормотал он, водя толстым пальцем по плотной бумаге. – Как жаль, барон, что ваш полк нёс караул всего один месяц, а нам жизненно необходимо знать, сколько там всего. И ваш опыт горного инженера был бы весьма кстати…

– Собственно, ради этого я и пришел! – Поздний гость смотрел на О’Рейли с легким налетом превосходства, в котором незримо витало презрение, но не такое, когда в ответ хочется возмутиться и бросить перчатку, а другое, когда неожиданно начинают полыхать уши и ты ощущаешь себя голым на Дворцовой площади… Прапорщик смотрел на О’Рейли именно такими глазами, но ради важной информации английский разведчик одесского происхождения готов был стерпеть любое унижение.

– Меня, как горного инженера, привлекли к работе по проверке минералов, и мне удалось скопировать акты ревизии, которая только что закончилась. Я готов вам их передать, но…

– Да-да, я понимаю, давайте пройдём и обсудим!

– Решительно нет времени. В качестве аванса скажу: масса накопленных на складах металлов и камней поддерживается на уровне трети стоимости эмитированных товарных векселей финансового дома братьев Рябушинских. Таким образом, зная отношение новой эмиссии к общему номиналу, можно спокойно вычислить изменение остатков на складах. Ну а если вы хотите знать отправную точку… Вот вам мои условия, – прапорщик небрежно сунул в руки О’Рейли небольшой конверт, – найдёте меня в Харбине. Честь имею!..

Выйдя из одинокой фанзы на окраине города, служившей явочной квартирой для встреч с британским разведчиком, барон Врангель облегченно вздохнул, перекрестился и ловко запрыгнул в небольшие сани с запряженной в них каурой кобылкой.

– Ну как, подопечный созрел? – осторожно спросил у прапорщика капитан Едрихин, когда барон плюхнулся на покрытое попонкой сено и лошадка ходко потащила возок по укатанному снегу.

– Уи, мон женераль! – довольно ответил Врангель, подставляя разгоряченное лицо холодной белой крупе, причудливо закручивающейся в ночном воздухе. – Подопечный, я уверен, попрётся теперь за мной на край света, и я молю Бога, чтобы он донёс-таки информацию до начальства, а не пробовал играть в самостоятельные игры.

– Ну в этом мы ему поможем, – саркастическая улыбка скривила губы Едрихина, – информация ушла Китченеру сразу по трем, не связанным друг с другом каналам, теперь ждём гостей. А про Харбин тоже сказали?

– Обижаете, Алексей Ефимович… – Врангель подобрал ноги в щегольских сапогах, свернувшись в кокон и спрятав все свои конечности под тулуп. – Всё рассказал, всё показал, «письмо казаков турецкому султану», что вы с полковником Потаповым неделю сочиняли, передал. Только все равно не могу понять, как конкретно мне… ну или моей роте поможет это непрерывное кормление противника дезинформацией? Как она поможет победить на моем тактическом уровне?

– Тактика, уважаемый Пётр Николаевич, – снисходительно улыбнулся Едрихин, – это только самый первый, можно сказать, самый простой уровень. Второй, оперативный – это уже почти исключительно логистика[55]. Как сделать так, чтобы твои подразделения оказались в той или иной ключевой точке в определенный момент времени, а части противника, способные им помешать, туда бы добраться не успели? Как сохранить подвижность и, соответственно, скорость реакции своих войск и уменьшить их для войск противника? Где сосредоточить снабжение, куда его перебросить и как лишить оного противника? В какой момент будет наиболее выгодно это сделать?.. Ну и так далее… А так как противник обязан реагировать на наши действия и планы, то потоки информации, направляемые на него, позволяют нам руководить его действиями как своими. Единственное условие – поток должен быть непрерывным, правдоподобным и проверяемым.

– Да, крепко преподают в академии, – уважительно кивнул Врангель, – надо будет поступать…

– А это не академия, – ответил после небольшой паузы Едрихин, – я имел удовольствие присутствовать на заседании Главного штаба с государем… Вот он и выдал. Я только конспектировать успевал и молился, чтобы ничего не пропустить и не забыть.

Врангель удивленно вздернул брови и даже повернулся к собеседнику, насколько позволял кокон тулупа.

– Знаете, Алексей Ефимович, а ведь у меня в голове крутились точно такие же мысли, когда государь говорил с нами о политике…

– Значит, у нас есть с вами что-то общее, Пётр Николаевич, и это общее – он… Время позднее и я рад бы вас отпустить, но не могу. У нас чрезвычайное происшествие. В контрольный срок не вышла в точку встречи разведочная партия прапорщика Гордеева. Не вышел на связь и наш человек в Пекине. Очевидно, случилось что-то нехорошее. Собираем всех, кого сможем, и выдвигаемся к Цзиньчжоу – навстречу разведчикам. Очень рассчитываем на ваших людей. Не откажете?

– Бог с вами, Алексей Ефимович! Одно дело делаем…

Цзиньчжоу

Пуля врезалась в тёплый труп лошади с противным шлепком, как будто кто-то с размаху наступил сапогом на жабу. Вторая высекла каменные брызги с пологого валуна и с противным визгом улетела в темнеющее зимнее небо. Прапорщик смачно выругался и спрятался за импровизированное укрытие, выпростал руку из полушубка и с тоской поглядел на набухающий кровью рукав новенького, еще не обношенного мундира.

– Нет, Тимофей Егорыч, никуда они не ушли, здесь нас ждут. Наверняка уже послали за подмогой. Дождутся, навалятся гуртом – и пиши-пропало.

Вахмистр[56], с усами Тараса Бульбы и абсолютно не вяжущимся с ними ястребиным носом, глубже надвинул папаху на глаза, чтобы не выдавать сквозившее в них отчаяние, пробежался взглядом по лысому склону утёса. Скрипнул зубами от безысходности, оттянул затвор карабина, проверяя наличие патрона в патроннике.

– Ничего, Стёпушка, – обратился он не по уставному к юному офицеру, – мы ещё повоюем.

– Дядя Тимофей, – не стал чиниться прапорщик, – куда тут воевать с двумя винтарями против пяти? Да и не было у меня приказа Бородино устраивать. Надоть было тихо забрать у нашего человека из Пекина и быстро доставить в штаб… Видать, очень ценные эти бумажки, раз они, как клещ, в нас вцепились…

Разведчики замолчали, прислушиваясь. Преследователи тоже затаились, и только начинающаяся позёмка посвистывала среди беспорядочно наваленных на склоне каменюк.

– Слышь, дядька Тимофей, – сглотнув ставшую вязкой слюну, прошептал офицер, – мы знаем, что их пока пятеро… И они тоже знают, – зло мотнул он головой в сторону подножия сопки, – что мы вдвоем. Они думают, что загнали нас на верхотуру, и сейчас наверняка рассредоточились по склону, чтобы мы в темноте не просклизнули… С другой стороны – обрыв. Наверняка думают, что туда-то мы точно не сунемся, да и нет у них сил нас по кругу обложить. А я прикинул, там ведь не больше пяти саженей будет. Ты вот что: режь сбрую наших саврасок, вяжи понадежней, хватай мою сумку и тихонечко спускайся, а я тут пошумлю, чтобы они на тебя не отвлекались.

Глаза вахмистра сверкнули из-под папахи недобрым светом.

– Ты что это удумал, бисово отродье? – прошипел он, насквозь прожигая прапорщика взглядом. – Как я без тебя вернусь? Куда? В станицу как покажусь? Как мамке твоей в глаза посмотрю? Мне ж не только твоё начальство, мне ж весь круг наказал беречь тебя как зеницу ока. Один ты у нас такой головастый… И в университете своём, и языкам басурманским обученный, и первый столичный офицер в нашем роду с аксельбантами. Не-е-е, даже не проси, я на такое несогласный!..

– А ну-ка, вахмистр, смирно! – в шёпоте прапорщика прорезались стальные нотки. – Приказ в штабе слышал? Найти и доставить! Приказа умирать не было! Вот бери и доставляй!

С силой пихнув в руки казака переметную сумку, прапорщик отвернулся, чтобы дядька не увидел в его глазах блеснувшую слезу. Несколько раз сглотнул, успокаиваясь, и уже другим, просительным тоном повторил, не глядя на тяжело дышащего в спину вахмистра:

– Ну рассуди сам, Тимофей Егорыч, что толку будет, если мы оба тут сгинем? Все смерти наших людей в Пекине, наших братов, прикрывших нас собой, тогда зря будут? Все эти бумаги, будь они неладны, так до наших и не доедут – к узкоглазым вернутся. Да и не смогу я никуда лезть. Видишь – подстрелили, ироды… Выходит, что идти надо тебе, а я тут пока повоюю… Ты только карабин мне свой оставь, а то у меня патронов с пяток всего. А на словах передай, чего в бумагах нет: архив майора Татибана Коитиро, агента японской разведки в аппарате военного советника при наместнике провинции Чжили и при новом императоре Юань Шикае, добыт с помощью гардемарина израильской учебной эскадры Якова Натансона… Если бы не его одесский опыт специалиста по сейфам, не видать нам… Нужно, чтобы его родных обязательно нашли… И Яшу наградить хотя бы посмертно…

Когда вахмистр отдельного разведочного батальона Забайкальского казачьего войска коснулся ногой подножия обрыва, темень уже сделалась непроглядной. На оставленном склоне изредка щёлкали выстрелы его карабина, и в ответ сразу же раздавалось нестройное тявканье японских «Арисак». Прислушавшись и определив местоположение ближайшего стрелка, потомственный пластун и охотник лёгким привычным движением перехватил бритвенно острый бебут[57]и решительно двинулся в направлении стрелявших.

«Как же, сопляк, оставлю я тебя одного… Приказывать он мне вздумал, – шептал про себя казак, подбираясь к позиции неприятеля. – А вот и первый, выцеливает Стёпушку, родного племянника. Мальчонка только погоны золотые получил, первое задание лично от полковника Потапова… И просто так оставить?!»

Х-ха-а. Длинное тонкое лезвие казацкого ножа легко пробило шейные позвонки и горло, лишив возможность японца даже крикнуть… А пластун, не оглядываясь на агонизирующее тело, тенью скользя между камней, уже неслышно приближался к следующей жертве. Охота и война – два дела, сызмальства известные забайкальским казакам, – превратили их в совершенную машину для выслеживания зверя и уничтожения врагов. Другие в этих суровых краях просто не выживали… Вахмистр замер, прислушался… Да, вот тут, чуть правей, клацнул затвор винтовки, значит, надо взять еще дальше, обогнуть этот камушек… да их тут сразу двое! Один, видно, что-то почуяв, перевернулся на спину… Поздно, голубчик!

Х-ха-а-а-а! Скользящий удар бебута беспощадно вскрывает горло первого врага, и рука сразу же уходит в замах, а колено надежно фиксирует извивающееся тело второго. Теперь быстро-быстро найти двух последних. Скинуть внезапно потяжелевшую бекешу и папаху… Не обращать внимание на струящуюся по рукаву кровь и стремительно намокающий чекмень. Где ж они? Хлопок карабина на склоне и сразу же хлесткий выстрел в ответ буквально в двадцати шагах… «Ну вот и все, закончились прятки… Теперь вы мои!»

Отстреляв последнюю обойму, прапорщик отбросил ставший бесполезным карабин и деловито пересчитал патроны к офицерскому нагану. Отсутствие винтовочных даже к лучшему: левая рука совсем онемела, навскидку не постреляешь, а тут даже взводить не надо – только нажимай…

– Степан! – раздался неожиданно голос дядьки Тимофея оттуда, где должны были таиться преследователи… – Стёпушка, подь сюда… басурмане кончились…

Вахмистр полулежал, прислонившись спиной к валуну, намертво зажав уздечку испуганно прядавшей ушами японской лошади. Разорванный в нескольких местах чекмень в отсвете проглядывающей сквозь тучи луны блестел, как обычно блестит на сукне пропитавшая материю влага. В двух шагах изломанными куклами валялись тела преследователей, один из которых был явно европейцем.

– Наш, сучёныш, – заметив взгляд прапорщика, кивнул на труп казак, – крыл меня на чем свет стоит, пока я его не успокоил…

– Дядька Тимофей, да как же… – Прапорщик опустился на колени перед пластуном.

– Ты вот что, Стёпушка… Без лошадки, да раненый до наших не доберешься… Так что садись и скачи. Поспешай. И про нас, и про Яшу своего геройского всем сам расскажешь… Мамане твоей поклон передай, а я тут полежу, отдохну. Устал я что-то шибко сегодня, пока возился с этими нехристями.

В тот же день. Вейхайвей

Китченер брезгливо осмотрел стоявшего перед ним навытяжку японского офицера.

– Это значит, что русские теперь знают всё, что собрала ваша полевая разведка в Маньчжурии?

– Пока нет, сэр, и мы надеемся перехватить похищенные документы.

– Господи, с какими идиотами приходится работать, – закатил глаза англичанин, – надеются они… На что?! Русские не смогут прочитать ваши каракули? Не сообразят, на что вы обращали внимание? Да у вас на лбу написано направление главного удара! Надеюсь, майор Татибана Коитиро уже совершил это ваше ритуальное самоубийство? Был бы он моим подчиненным, я бы его просто расстрелял. Каким ослом надо быть, чтобы самому пригласить своего врага починить сейф с секретной документацией! Да пусть бы он лучше у вас еще сто лет не открывался, чем показать его местоположение и содержимое посторонним… Да что с вами говорить!.. Капитан Барт! Подготовьте приказ: провести глубокую – до этой точки, – указка генерала уперлась в карту Забайкалья, – разведку силами британского корпуса. Доверьте это дело канадцам, они привычнее к этому отвратительному климату и низким температурам.

Лейтенант Хилл! Меня интересуют все реки рядом с русской железной дорогой. Мне требуется заключение о возможности передвижения по ним сейчас и в летнее время. Если крепок лёд, начать немедленное выдвижение вверх по Ляохэ вот сюда, за Мукден и далее – до Сунгари. Запросите флот – нам нужны любые мелкосидящие и желательно вооруженные посудины. Нужно срочно делать устаревшей похищенную секретную информацию, попавшую в руки противника… Интересно, какой неожиданной глупостью ответят в Петербурге на украденные у японцев сведения?

В тот же день. Санкт-Петербург. Верфи[58]

Двое мужчин, стоявших на невысоких лесах у стены эллинга Балтийского завода и наблюдавших за десятками ацетиленовых огоньков, вгрызающихся в голый стальной скелет, синхронно вздохнули.

– Понимаю Николая Евлампиевича[59], – сказал наконец старший из двух инженеров. – Словно душу режут. Может, и не стоило мне сюда приходить.

– Полно, Ксаверий Ксаверьевич[60], – попытался успокоить его тот, что помладше, с окладистой бородой. – И вы, и Бог свидетель: никак эти корабли исправить было нельзя, никак. С расчетами не поспоришь. Перевернулись бы при малейшем затоплении. Очень вредную штуку нам французы подсунули.

– А все одно печально. Ну что ж, Алексей Николаевич, теперь вам и карты в руки. А я…

– Вы тоже без дела не останетесь. Бумаги же государь подписал. Сколько вы до того свой институт пробивали? И добились! Будете нам смену готовить. А то стыдно сказать – ординарный расчет балки поручить некому.

– Так-то оно так… И всё равно корабли жалко. Хоть как помогли бы в сражении…

– «Бородинцы» на эту войну не успевали. К следующей уже устарели бы. А так мастеровых да материалы перебросили и «Аврору» успели в поход отправить, «Ослябю» да «Витязя». До резки только сейчас дело дошло, потому что мастеровых у нас ещё меньше, чем инженеров.

– И то верно. Значит, до шестисот футов строительные места удлинять будете?

– Государь тысячу требовал, но тогда придется строить новые эллинги да стапеля. Не осилим мы пока тридцать пять тысяч тонн на киль.

– А на какую скорость сторговались?

– Государь согласился, что его чаемые тридцать узлов пока недостижимы, но двадцать один потребовал обеспечить. Ниже, говорит, через пять-семь лет уже неприлично ходить будет.

– И что в результате всех споров получилось?

– Двадцать три тысячи тонн, пятьсот девяносто пять футов в длину да восемьдесят восемь в ширину. Носовая оконечность ледокольного типа, турбины, нефть в котлах…

– И никакого среднего калибра?

– Да мы и не пытались даже. Как «Пересвет» с новыми дальномерами стрельбы провел, какой уж тут средний калибр на шестидесяти кабельтовых. Броня на поясе – девять дюймов. Три трехорудийные башни: как те новые береговые, только уже двенадцатидюймовые. Ну и противоминный калибр – сто семь миллиметров по германскому образцу.

– То-то Антон Францевич[61]вчера задумчив был…

– Государь ему приказал делать оба орудия о пятидесяти двух калибрах.

– Почему именно о пятидесяти двух?..

– Так спросили бы.

– Ну уж нет. Еле от тридцати узлов отбились – целую тетрадь с расчетами предъявлять пришлось. Сил уже не осталось спорить. В следующем году первую пару повелел заложить, здесь да в Новом Адмиралтействе. А через два года – еще пару, по усовершенствованному проекту.

– Еще до готовности орудий? – Ратник поднял бровь.

– Почему-то он уверен, что пушки получатся хорошо, – пожал плечами Крылов. – Чутье у него на технику просто выдающееся. Видели бы вы, как он Николеньку Пущина[62]гонял на майском совещании! Тот попробовал было возразить, что даже немцы за десять месяцев минные крейсера не строят, а он только усы погладил и спросил: «А вы, Николай Николаевич, разве немец?» И сразу ему три идеи подкинул, как строительство ускорить. Дельные идеи, между прочим.

– И что Николай Николаевич?

– На телеграф бросился, прямо с совещания. Списался со старыми знакомыми с «Шихау», оборудование для кислородной резки заказал, пневмоклепочники в САСШ дополнительно закупил. И знаете что теперь? Как только лед сойдет, первого из «Алмазов» обещает вывести на испытания. Государь лично изволил ему дюжину турбин из британского да германского заказа выделить, крейсереныш будет не хуже «Новика».

– Значит, успеет Николенька с минными крейсерами на войну?

– Может успеть. Да и Бубнов со своими нырялками тоже. Про курьез Александровского слышали, небось?

– Не только слышал, участвовал. До опалы своей.

– Да бросьте, Ксаверий Ксаверьевич, какая опала? Кому ни попадя государь молодежь учить не доверит. Так что с лодкой?

– Вывели, в малый док поставили, проклепали. Погрузились. Не всплыли. Подняли. Починили. И опять со дна поднимать пришлось. И всё это на глазах иностранных атташе! Вы бы видели выражение лица этого сэра Генри, слышали бы его ядовитые реплики… Тут меня и отстранили. Все работы сразу засекретили, чтобы не конфузиться перед иностранцами… Тем-то и обидно: Бубнов после второго ремонта сколько раз уже и погружался, и всплывал. Аккумуляторы туда поставил, моторы электрические вместо пневматики, Нобеля ограбил на два его нефтяных двигателя, прямо со стенда один снял…

– А Эммануил Людвигович?

– Доволен. Ему сразу заказ пришел на две дюжины стодвадцатисильных машин. Иван Григорьевич даже не стал дожидаться реверса, что у Нобеля придумали, тоже решил на первых порах чистое электродвижение использовать. Потери, конечно, великоваты, но тут уж не до жиру.

– Не до жиру, – печально согласился Ратник, глядя, как в ацетиленовом пламени резаков гибнет так и не ощутивший своим стальным телом родную морскую стихию броненосец «Император Александр III». С высокого помоста, сделанного прямо на крыше эллинга, картину разгрома так и не достроенных броненосцев прилежно снимала на фотографические камеры жизнерадостная стайка иностранных репортеров, среди которых чаще, чем когда-либо, мелькали ярко выраженные азиатские лица, совсем недавно прибывшие из Маньчжурии и Приморья.

В тот же день. Владивосток

Военный атташе микадо барон Фукусима Ясумаса выплюнул выбитый зуб и с ненавистью посмотрел на кряжистого мужика в форме унтер-офицера корпуса жандармов с шифровкой «3» на погонах.

– Ты пожалеешь, плебей! – прошипел он, разбрызгивая кровь по своей маскарадной дохе. – Я – подданный императора Японии, дворянин и дипломат, и ты обязан со мной обращаться с должным почтением, а пока ты не позовёшь кого-нибудь соответствующего мне по чину…

Произнося это, барон внимательно наблюдал за реакцией аборигенов и с тоской констатировал, что его слова не производят на них ни малейшего впечатления. Значит, его жёсткая обработка – не эксцесс исполнителя… Обидный провал! А как всё хорошо начиналось!

Год назад на одном из банкетов в Берлине британский атташе, по взаимной договоренности с Фукусимой, завёл разговор о том, какое расстояние способна пройти лошадь под всадником, и посланник микадо немедленно заявил, что его лошадь в состоянии перенести его из Берлина прямо во Владивосток. Его подняли на смех, а этот идиот, русский посол, ожидаемо предложил заключить пари и сам выправил японскому разведчику необходимые подорожные. Фукусима пустился в путь и действительно доехал до Владивостока, хоть и не на одной лошади. Майор Ясумаса проследовал вдоль всей линии строящейся Транссибирской железной дороги. Превосходно образованный офицер, свободно говорящий не только на русском, но на английском и немецком языках, тщательно заносил в свой походный блокнот все военные сведения, наблюдаемые лично либо полученные по дороге от агентов японской разведки и гостеприимных русских ротозеев[63].

Резонно предположив, что русские могут нанимать корейцев или китайцев, понимающих японский язык, все записи барон делал на слоговом письме катакана, недоступном китайскому пониманию, а для всех цифр в генштабе были разработаны специальные значки, понятные только офицерам японской разведки, выучившим их наизусть. Сейчас весь дипломатический багаж Фукусимы был беспардонно распотрошен, двойные стенки чемоданов взломаны, и тетради с секретными записями громоздились на огромном дубовом столе. За ним восседал унтерофицер контрразведки – явно из студентов, судя по интеллигентским очкам, субтильному сложению и запачканным чернилами пальцам. А он, дипломат и офицер из Страны восходящего солнца, сидит, надежно привязанный к стулу.

«И дёрнуло же меня сунуться на этот загадочный остров… – поморщился барон, чувствуя, как стремительно немеет вся левая половина лица, о которую затормозил плебейский кулак. – Интересно, кем раньше был этот костолом? Купчишкой? Пролетарием?»

– Двенадцать лет караваны торговые охранял, – как будто отвечая на вопрос барона, не спеша произнес жандарм, внимательно осматривая лицо пленника, – насмотрелся на всю эту нечисть… Ну а что они китайцами и корейцами стараются прикинуться – и вовсе глупо. Морду японскую за полверсты видать. То, что энтот – цельный барон и майор, на нём не написано. Задержан при попытке проникновения на остров Попова в одежде китайского купца… Документов при себе не было. При аресте ссылался на несуществующий подряд несуществующего заказчика… Ты как, Тихон Спиридоныч, всё записал?

– Тихон! – барон сделал ещё одну попытку, призывно глядя на «студента». – Вы же культурный, цивилизованный человек. Скажите этому костолому, что его начальство не одобрит! Вам же всем…

Голова Фукусимы мотнулась, как привязанная на шнурке, под весом тяжелого кулака унтера.

– Говорить будешь, когда я скажу, – свистящим шепотом произнес царский сатрап. – Ты что, думаешь, наш студент тебя сейчас жалеть начнет? У него такой, как ты, красавец невесту увёл, думал, будет через неё информацию о нашей службе получать… Тоже благородный, в чинах… задурил голову девчонке, обещал в Японию увезти. А она, как узнала, что не по любви, а по служебной надобности он с ней, так и руки на себя наложила… Так вот, – голос унтера снизился до зловещего шипения, – его наедине с арестованными начальство запретило оставлять… Нет, он бить не будет, ручонки твои шаловливые поломает и оскопит, чтобы такие, как вы, не размножались.

Жандарм распрямился, мацнул небрежно арестанта по щеке, от чего тот скривился, и уже громко, обращаясь к «студенту», произнес:

– Тихон Спиридонович, зачитайте его благородию «Вечерние ведомости».

Круглые стёкла его очков демонически блеснули. Он встал, подхватил какой-то желтый листок и голосом конферансье, объявляющего выход примы, зачитал:

– При прогулке по окрестностям Владивостока похищен хунхузами или другими злоумышленниками и увезен в неизвестном направлении японский дипломат, атташе в Берлине, его превосходительство майор Фукусима Ясумаса. Имеющим хоть какие-то сведения о возможном местонахождении нашего высокого гостя или о злоумышленниках просим сообщить за вознаграждение…

– Ну вот, господин барон, – осклабился жандармский унтер, – теперь только от вас зависит, каким будет следующее объявление – о счастливом возвращении вас на родину или о вашем обезображенном трупе, найденном в ближайшем водоёме…

Ясумаса скрипнул зубами.

– Вы ничего от меня не узнаете…

– А нам никакой информации от вас и не надо. Всё, что можно, вы нам уже воленс-ноленс сообщили… – Омерзительно улыбнулся «студент» и раскрыл зловеще-чёрную папку. – Досье на майора второго управления генерального штаба Японии Фукусиму Ясумасу. Словесный портрет опускаем. В разговорах с нужным собеседником обычно разыгрывает глуповатого и недалекого вояку, охотно ходит на пьянки и делает вид, что очень плохо говорит на иностранных языках, хотя на самом деле – идеально. Спрашивает обо всем подряд, но делает вид, что ничего не понял. Главное его оружие – память. Улавливает и запоминает все сторонние реплики, поведение за беседой, имена, знакомства, технические детали, наименования, маркировки машин и механизмов. Прекрасно знает жаргоны, в том числе матюки и особенности произношения. Так, тут дальше неинтересно… А, вот. В Москве громогласно объявил, что готов платить любые суммы за военные изобретения, пригласил явившегося к нему поручика-инженера Савельева со служебной документацией на ужин в ресторан, и, пока изволили обедать, помощники майора вскрыли портфель поручика, изучили принесенные чертежи, приборы и дали заключение, которое атташе аккуратно занес в свой дорожный журнал… С поручиком не расплатился… Далее, в Казани имел встречу со служащим Министерства путей сообщения титулярным советником Фране, завербованным в 1899 году капитаном второго управления генштаба Японии Окано Сёдзиро. Майор Ясумаса получил от Фране список воинских поездов, проследовавших через Казань за последние шесть месяцев, передал агенту двести рублей денег десятирублевыми ассигнациями, инструкции и шифры о дальнейшей передаче информации посредством телеграфа. В Златоусте…

«Студент» продолжал монотонно зачитывать текст, а профессиональный разведчик Фукусима Ясумаса каждой клеточкой ощущал, как разверзается перед ним бездна, как летит в неё вся тщательно продуманная и выстроенная система получения информации из России. Имена агентов и связных, профессии прикрытия и места работы кадровых офицеров генштаба Японии в России, адреса явочных квартир, даже размеры взяток, выплаченных российским чиновникам, были известны царской контрразведке в таких мелочах, что сомневаться не приходилось: весь второй агентурный отдел находился под плотным наблюдением коллег из России. Эти гайдзины, оказывается, читали хитроумно составленные комбинации как открытую книгу, включая шифрованные сообщения, получаемые из Токио и отправляемые в генштаб Японии… На пятой минуте импровизированного доклада Фукусима почувствовал, что хочет умереть, задушив себя, но руки и ноги были связаны замысловатым узлом и составляли одно целое с тяжелым дубовым стулом.

Прикрыв глаза, майор попытался сосредоточиться на своих мыслях, которые разбегались в разные стороны, как зайцы, и скорее ощутил, чем услышал, что в комнате появился еще какой-то человек. Фукусима поднял веки, и в тот же миг в открытые глаза ударил яркий свет настольной лампы, заставивший зажмуриться и отвернуться.

– Вы хотите умереть, майор? – прозвучал слегка насмешливый густой баритон. – В вашей профессии это естественный и не самый плохой конец карьеры. Вижу, что вас впечатлил рассказ Тихона Спиридоновича о разведочной сети в России. Но ведь есть кое-что страшнее смерти… Представьте, как будут впечатлены в Токио, если узнают, что всё это стало нам известно благодаря вашей добровольной и небескорыстной помощи? А если в вашем генштабе узнают, что сведения, передаваемые вами по пути следования, были дезинформацией? Представляете эти аршинные заголовки столичных газет: «Барон Ясумаса – платный провокатор!», «Майор генштаба Японии продался царской охранке…»

– Что вам от меня надо? – просипел Фукусима, задыхаясь от ярости.

– Ничего особенного, – баритон был так же ровен и насмешлив, в нём только появились плохо скрываемые торжествующие нотки. – Немного понимания, чуть-чуть внимания и скромную капельку вашего разумного энтузиазма…

Своих не бросаем

Погоню они увидели издалека. С холмов, обрамляющих седловидную гору Аньшань, белоснежная равнина на фоне занимающейся зари просматривалась верст на десять. Черная точка одинокого всадника, казалось, прилипла к горизонту, и только опытный наблюдатель мог уловить еле заметное движение в сторону горного хребта.

– Спешиться, осмотреться! – не отрываясь от бинокля, приказал Едрихин крохотной группе всего в десять человек, трое из которых были моряками.

Врангель хмуро осмотрел распадок, через который проходила единственная дорога из Пекина в Мукден. Оседлать высоты не получится из-за недостатка людей. Самим засесть в этой узкой горловине – противник легко обойдет с любой стороны, поднимется не торопясь по сопке и перестреляет, как куропаток. Идти дальше, на равнину – ещё хуже…

– Надеюсь, что это он, – с сомнением в голосе продолжил Едрихин и тяжело вздохнул.

Врангель уже понял, насколько разведчик переживает за эту операцию, и даже не пытался его как-то успокоить.

– Алексей Ефимович! Здесь единственная позиция, с которой мы худо-бедно контролируем окрестности. Спустимся в долину – станем слепыми и беспомощными. Дорога всё равно одна. Влево-вправо – лошади ноги переломают.

Едрихин молча кивнул и опять приник к своему шикарному морскому биноклю.

– А вот и сопровождающие лица, – пробормотал он совсем другим, жёстким тоном и, обращаясь к поручику-инженеру, кивнул: – Николай Николаевич, приступайте.

К чему нужно приступать, Врангель не понял, но люди Едрихина, очевидно, знали, что делать, и у подножия крутого склона закипела работа. Двое саперов, о роли которых барон даже не догадывался, снимали с вьюков тяжелые ящики, укладывали около неприметного валуна и быстро долбили киркой мерзлую землю. Третий, улыбчивый румяный унтер, деловито расчехлял катушки с проводами. Моряки тем временем отвели лошадей в глубину распадка, стащили с вьюка кургузый пулемет Хайрема Максима и деловито прилаживали его на треногу за валуном, выпирающим со склона наподобие корявой фиги.

– Погоня – не менее эскадрона, – комментировал тем временем увиденное в бинокль Едрихин, – и это не японцы. Эх-х, хорошо идут, в отличие от нашего. Никак не могу разглядеть, кто это…

Драма, разворачивающаяся у подножия горы, была уже видна невооруженным взглядом. Одинокого всадника отделяло от преследователей не более двух верст, и расстояние стремительно сокращалось. Его лошадь, то ли смертельно уставшая, то ли раненая, уже еле трусила, спотыкаясь через каждые два шага на третий, да и сам всадник был явно не в лучшей форме. Он мешком осел в седле и даже не пытался пружинить ногами в такт рыси. Голова, беспорядочно болтающаяся от тряски, постоянно клонилась к лошадиной гриве, и только изредка он приподнимал её, оглядывался назад, изображая понукание и пришпоривание.

– Прапорщик, – обратился к Врангелю Едрихин, – подарок Марии Федоровны освоили?

Подарком вдовствующей императрицы в войсках называли ручной пулемёт Мадсена, выпускаемый в Копенгагене фирмой Dansk Rekylriffel Syndikat. Получив в свою вотчину Министерство иностранных дел Российской империи, вдовствующая императрица, она же дочь Кристиана IX, короля Дании, со свойственной ей энергией и решимостью согнула в бараний рог своих датских родственников, обе палаты парламента – фолькетинг и ландстинг, а также попавший под горячую руку кабинет министров консерватора Зеестэда. Шикарным поводом для масштабных репрессий стали многочисленные нарекания по качеству и срыв всех сроков строящегося на верфях «Бурмейстер ог Вайн» крейсера «Боярин».

Обещания фантастических неустоек и штрафов для скромной датской экономики привели к тому, что оружейная фирма перешла в собственность «этой бешеной Дагмары» в обмен на многострадальный крейсерский долгострой и теперь аврально насыщала российскую армию своими ружьями-скорострелками. Подарком же их называли за то, что первая партия была передана военному ведомству абсолютно бесплатно, Мария Фёдоровна оплатила эту поставку из собственных средств.

Врангель кивнул и шумно сглотнул, пытаясь побороть рвущееся из желудка волнение. Всё, о чем он мечтал, надевая офицерские погоны, становилось близким и осязаемым – война стремительно и как-то буднично, без парадов, флейт и барабанов, переходила из книжной теории в грубую практику. И теперь, ввиду малочисленности их отряда, каждый его промах мог оказаться роковым и последним.

– Ваша позиция справа по склону – насколько успеете выдвинуться. Задача – не дать обойти нас и подняться на гребень. Я прикрою левый фланг. Николай Николаевич, – обратился он к поручику-инженеру, – прошу вас – так же, как у Даймонд-хилл. Начинаем по вашей команде. Все слышали?

Убедившись, что подчиненные рассредоточились по местам, а саперы даже умудрились присыпать дорожной щебенкой электропровод, Едрихин кивнул Врангелю, и тот полез на отрог, скользя подошвами сапог по наледи и ежесекундно рискуя сорваться вниз вместе с осыпающимися камнями.

– Ну, Царица Небесная, спаси и сохрани! – коротко перекрестился прапорщик и, неуклюже подхватив рогатое чудовище Мадсена, заторопился к присмотренной позиции – беспорядочно наваленной груде булыжников, чудом удерживающихся на покатом склоне.

Утро тем временем вступало в свои права, превращая светло-серый край горизонта в ослепительно яркую дугу, опоясывающую мёрзлую землю. Преследователи, сократившие отставание до полверсты, одновременно вскинули карабины, и утреннюю тишину разорвал винтовочный залп, трехкратно отразившись эхом в горах. Попасть на таком расстоянии, сидя верхом на гарцующей лошади, можно было лишь случайно. Стреляли, заставляя преследуемого понервничать, спешиться и попытаться найти укрытие. Прапорщик Гордеев, прекрасно понимая, что остановиться – значит умереть, только ниже пригнулся к гриве обессиленной лошадки и сжал, сколько было сил, бока несчастного животного. Кобылка захрипела, сделала несколько прыжков и вновь перешла на тяжелую рысь, не в силах больше ничем помочь наезднику.

– Ну же, ну! Ну еще немного, – грыз от отчаяния ворот шинели Врангель, глядя, как непозволительно медленно двигается к спасительному распадку разведчик и как быстро нагоняют его враги.

Выстрелы гремели уже непрерывно. То слева, то справа от всадника стали подниматься фонтанчики мерзлой земли. Вот он проехал валун, у которого недавно возились саперы, вот ему осталось какие-то полсотни шагов до спасительной позиции моряков, как вдруг лошадь под разведчиком присела, получив в круп сразу две пули, жалобно, совсем по-человечески застонала и шумно завалилась на бок, придавив своей тушей ногу всадника.

Радостное улюлюканье послышалось со стороны преследователей. Почти сразу же раздался топот копыт, и в низине показались всадники в приметных широкополых шляпах-«стетсонах», высоких ботинках «Slater Shoe Company», с кожаными бандольерами через левое плечо. Дозор британского экспедиционного корпуса, эскадрон «А» The Royal Canadian Dragoons, спешил поквитаться с последним из группы этих несносных русских, так неприлично ощипавших разведывательное управление союзников и нанесших оскорбление её командиру Татибана Коитиро.

Врангель не заметил, как вздохнул, перекрестился и крутанул ручку «адской машинки» поручик-инженер. Зато не только увидел, но и всем нутром ощутил, как полпуда динамита, заложенные по обе стороны ущелья под огромные валуны, послушно грохнули, швырнув в лицо драгунам мелкую гальку, сшибающую всадников и калечащую лошадей. Две ударные волны, встретившись посредине распадка, скрестились, наложились друг на друга и разлетелись вдоль склонов, буквально выдувая из сёдел солдат, не попавших под каменную картечь.

– Ну, с Богом, – шепнул Врангель и прильнул щекой к обжигающе холодному прикладу датской машины для убийства себе подобных. А внизу уже ревел обиженным медведем вчистую списанный на берег станковый пулемет.

Битва завершилась меньше чем за минуту… Ошалевший барон всё ещё жал на спуск, не понимая, почему вдруг замолчало его оружие, выплюнувшее длинную очередь на двадцать пять патронов, а жалкие остатки канадского эскадрона уже развернулись на сто восемьдесят градусов и, погоняя лошадей, бросились прочь от оказавшейся такой негостеприимной седловидной горы.

Когда Врангель спустился вниз, Гордеева уже извлекли из-под лошади, закрывшей собой разведчика от каменного дождя и взрывной волны. Его бинтовали в четыре руки, укутывая одновременно в овчинный тулуп, а он всё поворачивал землистое от кровопотери лицо и хрипел осипшим голосом:

– Братцы! Братцы! А я думал – хана мне! Всю ночь гнали, как дикого зверя! Братцы! Как же я рад вас видеть…

– Отдыхай, Степан Степанович, – поправил бинт на голове разведчика Едрихин. – Ты своё дело сделал, и сделал хорошо. Жаль, что так случилось с твоей группой и с казачьим конвоем. Если б знать раньше… Урок нам на будущее: надо всё предусмотреть и трижды перестраховаться. Учиться нам еще и учиться, как говорит государь. Но одному нас точно учить не надо. Своих не бросаем!

Дзен

Майор Фукусима Ясумаса, большую часть жизни проводя в Европе, к японским историческим традициям относился с почтением, но без фанатизма. Немецкий орднунг, который он искренне и глубоко уважал, входил в явное противоречие со школами Сото и Риндзай, требующими отстраненности и созерцательности как составной части философии Нихондзинрон – японской теории уникальности. Но сегодня майор отдал себя полностью во власть родной восточной культуре, и в его голове вместо параграфов, уставов и инструкций непрерывно крутилась хокку поэта Мацуо Басё:

Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине.

В голове барона сами собой всплывали уж совсем еретические сравнения себя с лягушкой, а старого пруда – с этой огромной дикой северной страной. Ему казалось, что он изучил её до самого последнего камушка, думал, что знает всё про страхи и радости гайдзинов, населяющих эти суровые края. Но то, что он ощущал сейчас, шло полностью и абсолютно вразрез с его накопленными знаниями и устоявшимся мнением. Лягушка прыгнула в пруд, слабый шлепок – и нет её, как будто и не было. А пруд стоит так же, на том же месте, и даже круги по воде маскирует зеленая ряска.

Барон, освобождённый от пут, сидел в кабинете полковника Потапова и уже не менее часа смотрел на огромный, во всю стену, лист белёной фанеры, на котором аккуратно, чёрной тушью была нарисована структура всего японского генерального штаба. Строго засекреченные управления и отделы, не менее конфиденциальные фамилии руководителей и заместителей, их звания, титулы, подчиненность, даже их личные психологические портреты были прописаны сухим канцелярским языком и представляли собой не просто стратегическую информацию. Эти сведения – тайна даже для японского генералитета. Фукусима был осведомлен максимум о четверти изложенного на этом наглядном пособии, свободно висящем в русской контрразведке провинциального Владивостока… А что же тогда за карты висят в Петербурге? Что тогда известно русскому императору? И главное – кто поставляет такие сведения русским? Какой пост он должен занимать в Токио? От этих вопросов мозг барона вскипал, мысли путались, и он с головой уходил в спасительную медитацию. Это был полный, абсолютный и беспощадный дзен, хотя барон знал, что в России простолюдины такое состояние называют совсем другим словом.

Полковник Потапов, казалось, вовсе не замечал неподвижно сидящего на стуле майора. Русская контрразведка жила своей жизнью. С донесениями и письмами прибегали вестовые, с короткими докладами входили подчиненные, среди которых майор заметил даже женщин – небывалое дело не только для Японии, но и для всего остального мира. Складывалось впечатление, что такая фигура, как майор разведки Ясумаса, вообще не очень-то был здесь интересен, ни в общем, ни в частности. И действительно, что он может сообщить нового, если сам не знает и части той информации, что уже известна русскому разведывательному корпусу о самых секретных службах Японии.

– Господин барон, – вытащил майора из уютного дзена уже привычный баритон Потапова, – я могу вас отпустить немедленно и дать в сопровождение конвой, чтобы исключить попадание в подобные неловкие ситуации на русской территории. Кроме этого, хотел бы принести извинения за действия моих подчиненных. Их манеры не страдают изысканностью, зато отличаются простотой и эффективностью, что необходимо для работы в грубых местных условиях. К тому же откуда взяться хорошим манерам, если в контрразведке и жандармском управлении на одного потомственного дворянина сегодня приходится пятеро представителей низших сословий…

Барону показалось, что Потапов акцентировал его внимание на последних словах и специально сделал паузу, чтобы сказанные цифры глубже врезались в память. Но для чего? Что это за игры? Что он потребует взамен?

– Взамен я попрошу вас после возвращения в Токио честно и подробно рассказать всё, что вы видели и слышали у нас, в том числе в этом кабинете, – продолжил контрразведчик, и легкий кивок Потапова в сторону карты исключил всякое двусмысленное толкование его слов. – Кроме того, можете доложить, что вы завербовали полковника русской контрразведки, готового поставлять вам информацию стратегического характера…

«Божественная Аматерасу, – мысленно взмолился японский разведчик, – что происходит? Что они со мной делают? Ну да, конечно, как я мог забыть! Это же Византия! Великая восточная империя, известная на весь свет своим многоэтажным коварством, где значение даже обычных слов никогда не соответствовало их привычному пониманию. Везде, в каждом действии, каждом предложении присутствует скрытый смысл. Они наслаиваются один на другой, маскируя истинные намерения говорящего. При этом думает он совсем не то, что обещает, а обещает совсем не то, что делает, хотя внешне всё выглядит до приторности прилично и правдоподобно… Эти технологии введения в заблуждение и подавления врага были известны и отточены за тысячу лет до возникновения Японской империи, а мы решили на щелчок пальцев оставить с носом прямых наследников Византии. Какая наивность! Наивность и безысходность, потому что сейчас он, барон Ясумаса, поставлен в условия, где любой вариант ухудшает его положение. Отказываться идти на свободу? Более чем глупо. Соглашаться на предложение Потапова – значит принять условия врага, даже не понимая его истинных целей. Утаить от начальства всё, что он видел и слышал, – ещё более глупо, тем более что…

– Господин полковник, – произнес Фукусима максимально ровным тоном, – разрешите спросить?

– Весь внимание, барон!

– Кому ещё вы делали подобное предложение?

– Дорогой майор, – Потапов явно ожидал этого вопроса, – неужели вы думаете, что я знаю все действия наших русских спецслужб так же, как знаю все действия ваших, японских?

Насладившись эффектом от фразы, прозвучавшей ещё одной звонкой пощёчиной японскому профессионализму, Потапов встал, не спеша обошёл вокруг стула, на котором с идеально ровной спиной, не поворачивая головы, сидел разведчик, взял с комода резной ларец, инкрустированный красным деревом, и широким жестом предложил собеседнику сигары «Перфекто», уложенные, как снаряды в зарядном ящике. Фукусима непонимающе посмотрел на Потапова, на ларец и медленно покрутил головой, отказываясь от предложения.

Полковник снисходительно улыбнулся, достал спрятанную в углублении ларца сигарную гильотину, ловко отрезал кончики, чиркнул спичку и с наслаждением раскурил изделие «Hoyo De Monterrey», глядя в окно на потрясающий по красоте зимний пейзаж бухты Золотой Рог.

– Один монах-францисканец Уильям Оккама еще в тринадцатом веке сказал: «Не следует множить сущее без необходимости», – будто разговаривая с собой, медленно произнёс Потапов. – Не надо искать везде скрытый смысл. Иногда сигара – это просто сигара…[64]

– Но простите, господин полковник, – Фукусима решил, что время сохранять лицо прошло и требуется получить хоть какую-то дополнительную информацию для своего мозга, готового взорваться от противоречивых взаимоисключающих фактов, – вы лично чем-то не удовлетворены? Вам кажется неверной политика вашего монарха?

Потапов безжалостно оставил сигару «умирать» в серебряной пепельнице на подоконнике и вернулся за свой рабочий стол, вертя в руках коробок со спичками.

– Да, я много чем недоволен и вижу достаточно проблем в своем Отечестве, но обсуждать их буду не с вами, – произнес он тоном, сквозившим снова презрительной брезгливостью. – Что же касается отношений между нашими странами, то это другое… Простите за откровенность, но я не вижу в вас противника. Ваша страна вообще и вы, барон, в частности – это просто палка, рогатина, которую некие шаловливые ручонки суют в берлогу медведя, рассчитывая выманить его на открытое пространство под пули охотников. Причем хозяев шаловливых ручек судьба рогатины не волнует. Она далеко не первая, использованная в этих целях…

Потапов перегнулся через стол и теперь смотрел прямо в глаза Фукусимы. Барон готов был поклясться, что в зрачках полковника плещется расплавленная сталь.

– Сначала на нас натравливали поляков. Когда они закончились, пришла очередь шведов. После шведов на нас погнали французов… В войске Наполеона, как в Ноевом ковчеге, было каждой твари по паре. С юга на нас триста лет науськивают османов. И вот пришла пора японцев. А теперь, барон, вспомните, что стало с предыдущими рогатинами – польской, шведской, французской, турецкой, – и задайте себе вопрос: желает ли Япония повторить сомнительный успех покорного инструмента в чужих руках и чужой игре?

– Я не думаю, что британский престол столь беспечен… – начал майор, но был перебит нетерпеливым жестом полковника.

– А я разве что-то говорил про короля Эдуарда и его свиту? – Потапов прищурил глаза, наклонив голову набок. В его голосе опять зазвучали презрительные нотки. – Британский монарх имеет право въехать на территорию Сити только с разрешения лорд-мэра. Думаете, это просто забавный обычай? Нам прекрасно известны фамилии, стоящие за решениями короля Британии и толкающие вас на русские штыки. Нам также известны все, кто остался в тени этих фамилий. Я мог бы поделиться с вами этими знаниями, если бы понимал, как вы намерены ими распорядиться.

Потапов взял в руки спичечный коробок, медленно, как напоказ, вытащил длинную, словно церемониальная палочка, спичку, зажёг её небрежным движением и поднял вверх, аккурат перед лицом японца.

– А может быть, это и есть ваше дао? Истинное предназначение вашей нации? Может быть, для вас это высшая честь – быть пушечным мясом для англосаксов? Вы же не можете не сопоставлять собственные и наши ресурсы и не понимать, что ваша армия сгорит, как эта спичка, даже если мы позволим себе разменивать двух наших солдат на одного японского… А мы такой роскоши позволять себе не будем – обещаю…

Спичка догорела до самых кончиков пальцев. Потапов небрежно стряхнул обугленный остов на стол и с размаху обрушил на него пресс-папье, превратив уголёк в пыль. Фукусима, не ожидая такой казни для деревяшки, от неожиданности подпрыгнул.

– Идите, барон, и думайте, – сложив губы в насмешке, бросил ему вслед Потапов, – хорошенько думайте, кому и для чего вы служите. Моё предложение остается в силе. Все ваши вещи, включая тетради с секретными разведданными, будут возвращены немедленно…

Майору Ясумасе показалось, что слова «секретные разведданные» были произнесены Потаповым с особой издёвкой, но крыть было нечем. Он молча поклонился, по-строевому развернулся и вышел из кабинета, ставшего для него на эти два часа филиалом ада на Земле. Вышел, понимая, что он больше никогда не станет прежним, не сможет думать, не сможет действовать так, как он думал и действовал до этого загадочного, судьбоносного происшествия, поставившего жирную точку в его путешествии через весь континент.

– Алексей Степанович! Господин полковник! – Вольноопределяющийся вчерашний студент в звании унтер-офицера положил перед Потаповым стенографический отчёт разговора с японским разведчиком и тревожно смотрел на грузно осевшее в кресле тело офицера. – С вами всё в порядке? Может, доктора?

– Нет-нет, всё хорошо. Устал просто как собака. – Потапов с трудом разлепил больные мутные глаза и глянул на «студента».

– Позвольте выразить вам своё восхищение!..

– Пустое, Тихон Спиридонович, – попытался улыбнуться контрразведчик, опечатывая папку, – с маркизом Ито полгода назад было гораздо сложнее… Вы вот что, весь стенографический отчёт – под сургуч и фельдъегерской почтой в столицу, государю лично в руки… И напишите сопроводительную записку вашим потрясающим каллиграфическим почерком: «Ваше императорское величество…». Хотя нет, он этого не любит. Лучше так: «Господин Верховный Главнокомандующий! Операция „Всадник без головы” завершена. Все ваши инструкции выполнены скрупулёзно и в полном объёме. Жду новые». Я приложу печать и распишусь. Вопросы есть?

– Никак нет!

– Ну вот и славно. А с майора глаз не спускать. Как бы он от полноты ощущений какую глупость не сморозил. Кто будет присматривать за ним, решили?

– Если он опять в отель – только Катя, больше некому.

– Да уж. Екатерина Васильевна вас скоро в чинах обскачет… Нынче любимая ученица Евстратия Медникова. Не жалеете, что отпустили её к нам на службу?

– Да как её удержишь? К тому же она – природная актриса. С Михалычем на пару иностранцев разыгрывают – любо-дорого посмотреть. Он, старый мерин, с её подачи и от её имени навострился мною арестантов стращать…

– Это вы про страшную историю с брошенной невестой?

– Очень натурально получается. Майор этот из желтого белее снега стал… А я, вы же знаете, за чинами не гонюсь – морем болею. Очень на вашу протекцию рассчитываю.

– Правильно делаете, что рассчитываете. С вашим знанием японского-китайского-корейского на Тихоокеанском флоте точно лишним не будете. Придёт эскадра Степана Осиповича – обещаю за вас похлопотать. Будете к тому времени уже «мокрым» прапорщиком.

– Степан Осипович – это хорошо, – мечтательно вздохнул «студент». – Как у него там, в Атлантике, ничего не известно?

Потапов покачал головой, вздохнул и еще раз посмотрел на спящий подо льдом Золотой Рог, так страстно жаждущий принять в свои объятия знаменитого адмирала.

В это же время в Атлантике[65]

– Я не ждал от «рашнз» такой прыти, Джекки.

– Пару корзин они все же утопили, хотя, если честно, две – это не тот результат, который я бы поставил в вину командиру любого нашего крейсера. Вполне приличный итог, знаешь ли.

Джекки[66], смуглый моряк с отсутствующими знаками различия, но по поведению явно в немалых чинах, оперся руками на ограждения мостика, наблюдая, как по протянутым тросам со стрел идущего под Андреевским флагом угольщика на палубы двух крейсеров, пристроившихся по его бортам, скользят сетки, набитые мешками с углем.

– Разведка узнала, что моряки реквизировали в Петербурге все мешки, до которых смогли дотянуться. Сейчас внутри этой черномазой «леди», – он кивнул в сторону транспорта, – сидит куча медведей и набивает их кардиффом. Жаль, что мы не знали этого раньше, иначе я отрядил бы за мистером Макаровым еще пару крейсеров.

– Даже четырех крейсеров было бы мало, – возразил собеседник.

– Смотря для чего. В принципе, возможно, мы смогли бы утопить и угольщик, и этот неизвестный нам танкер – кстати, еще один сюрприз… Конечно, это стоило бы флоту его величества минимум двух килей, если не всех четырех. Впрочем, кораблей у короля много. Но я про другое. Русские явно знали, что мы будем ждать их в Ла-Манше, и заранее приготовили нам сюрприз, и не один. Боюсь, после ухода «Тезеуса» мы не сможем отследить их. Разве что мистер Макаров будет настолько любезен, что позволит нам пополнить с этой посудины и наши бункера. Дьявол, я же предлагал его величеству конфисковать весь заказ русского царя прямо на стапелях!

– Если они продолжат идти на юг, мы можем загрузиться либо в Южной Африке, либо на Фолклендах, – пожал плечами собеседник Джека. – Смотря куда они направятся. Заодно дадим телеграмму в адмиралтейство, и нам пришлют подмогу. Жаль, что радиостанция добивает всего на сотню миль.

– Ещё на верфи я облазил этот угольщик от киля до клотика, его грузоподъемность – всего десяток тысяч тонн, и этого никак не хватит Макарову до Японии… Бункеровать такую ораву им придется не меньше двух недель, а за это время подойдет еще пара наших «Диадем». Тогда мы их точно не упустим.

– Боюсь, что этого угля и нефти им хватит до самого Мадагаскара, Джек. Если немцы, как говорит разведка, действительно смогли сделать турбины для русских экономичными не только на полных ходах, но и на крейсерских…

Джекки задумался.

– Я всегда ратовал за эти новые штуки, – наконец сказал он. – Турбины, нефть в качестве горючего, – он кивнул на идущий впереди танкер, от чьих бортов только что отвалилась пара эсминцев. – Будь у нас радио немецкого образца, мы могли бы вовсе не отсылать «Тезеуса».

– Добавь еще и дальномеры, Джекки, – вздохнул собеседник. – Мало того что их база на крейсерах не меньше десяти футов, тогда как мы довольствуемся четырьмя… Ты обратил внимание на эту странную коробку на том сооружении, что у головного «Пересвета» вместо мачты?

– Разумеется. Надо сказать, силуэт у него теперь довольно уродливый.

– Мне кажется, что русские установили в нее сразу два дальномера. Зачем?

– Поскольку приборы явно вращаются синхронно, русские не могут засекать дистанцию до двух кораблей сразу…

– Зато они смогут одновременно измерять расстояние и до цели, и до всплесков. Ты понимаешь, что это значит?

– Сокращение пристрелки до двух-трех залпов, – отреагировал Джекки. – Не спорю, опасно. Точнее, было бы опасно, если бы их немецкие орудия не были таким дерьмом.

– А ты уверен, что у них в башнях именно немецкие орудия, Джекки? – прищурился собеседник. – Не ты ли мне только что говорил про сюрпризы?

Джекки надвинул фуражку на самые глаза и вздохнул.

– Мне очень хочется прервать погоню и отправиться в Англию, – медленно сказал он, – но мы пойдем за ними до тех пор, пока они не зайдут в какой-нибудь порт. Хотя я не припомню ни одного, чтобы где-нибудь в Южной Америке можно было достать тридцать тысяч тонн угля. Затем попробуем натравить на них пару «Диадем» – это действительно хорошая идея…

– Я тоже надеюсь на это, Джекки, и ненавижу сюрпризы не меньше тебя.

8 февраля 1902. Томск. Народный дом

Столыпинский литерный № 2 после Златоуста уже не летел по Транссибу, расталкивая товарняки по разъездам и тупикам, а медленно полз, останавливаясь почти на каждом полустанке. Десанты инженеров и чиновников растекались по новостройкам. Технические специалисты спешили в мастерские, где ещё невыветрившийся аромат недавно обработанного строительного леса смешивался с острым запахом машинного масла. Врачи осматривали госпитали, от которых за версту несло карболкой. Потом все вместе интересовались бесконечными рядами новеньких крестьянских пятистенок, где от мест зимовок домашней живности ощутимо пахло навозом. И конечно, всех интересовали Народные дома по проекту Франца (Фёдора) Осиповича Шехтеля – Моцарта русской архитектуры с его знаменитым неорусским стилем. Закончить такую красоту за неполный год было решительно невозможно. Проект Народного дома, составленный в 1897 году по просьбе друга архитектора Антона Павловича Чехова, предусматривал строительство монументального эллипсовидного здания, включавшего театр, библиотеку, читальню, аудитории для занятий, лекторий, магазины и чайные, всё, чего так не хватает в провинции для ощущения причастности к цивилизации.

Главное внимание правительственной комиссии было приковано к новым индустриальным объектам. Транссиб за неполный год оказался увешан ими, как новогодняя ёлка – игрушками. Большая часть зданий была еще не закончена, поэтому ревизии подлежало закупленное для строящихся заводов производственное оборудование, условия его хранения, готовность к монтажу и пуску.

Полномочия на пресечение бардака и бесхозяйственности у комиссии имелись самые широкие, и её двухнедельный путь уже был увенчан шлейфом жертв среди начальников и охранников складов, их родственников, деловых партнеров, успевших разукомлектовать и растащить вверенное им ценнейшее заводское оборудование. Ленин на собраниях и совещаниях уже сорвал голос, убеждая членов комиссии в тщетности индивидуальных репрессий и необходимости коренного изменения социального строя на социалистический. Тогда, по мнению оратора, всякие хищения государственной собственности будут исключены напрочь. Столыпин мрачнел, скрипел зубами и подписывал постановления о привлечении к суду очередных казнокрадов. А тем временем под гнетом наблюдаемого безобразия ленинские идеи в политической комиссии всё больше овладевали массами, заканчиваясь весьма приметными дискуссиями.

– Эта птица не взлетит, – уверенно произнес Николай Васильевич Верещагин[67], разглядывая Устав коллективного хозяйства, над которым всю ночь корпел Балакшин после длительных консультаций с марксистами, – вы ей одно крыло начисто отрезали.

Инициативное собрание шумно выдохнуло, неделю поломав голову над вопросом, как выполнить поручение императора и что можно предложить крестьянам, чтобы производительность их труда росла, а социальное напряжение в русской деревне снижалось и хозяйства на селе укрупнялись.

Если бы это сказал кто-то другой, его точно закидали бы мочеными сибирскими яблоками. Аккуратная кадушка с ними была доставлена на пробу и уже ополовинена присутствующими. Но слова принадлежали брату известного художника, патриарху российского кооперативного движения, стоявшему у истоков ссудо-сберегательных товариществ и русской молочной промышленности. Альтруизмом и научными познаниями Верещагина-старшего восхищались и в крестьянских избах, и в министерских коридорах. Об авторитете и значимости его дела говорит тот факт, что ради визита на его ферму Дмитрий Иванович Менделеев отказался лично докладывать об открытии Периодического закона на заседании Русского химического общества, поручив это делопроизводителю общества Меншуткину. Сам же Менделеев в те дни лично готовил сыр и масло, а также вызвался доить по очереди с хозяином корову по кличке Нянька.

– Это почему же? – осторожно спросил мэтра Балакшин.

Другие соавторы Устава марксисты Струве и Туган-Барановский, соратники Ленина по редколлегии «Искры», набычились, но вступать в полемику не спешили.

– Вы хотите, чтобы ваши крестьяне добровольно отказались от своей частной собственности, сделав ее общей? И все эти кони-коровы-козы, веялки-сеялки-косилки, сепараторы и маслодельни станут для них чужими, а ухаживать за ними ваши крестьяне будут как за собственными? Вы в самой постановке вопроса не чувствуете противоречия?

– Поясните, – не выдержал Струве, – какие вообще могут быть противоречия при отказе от частной собственности на средства производства, если это более высокий уровень производственных отношений, чем капиталистический, и в разы более прогрессивный, чем бытующий в нашей деревне патриархально-феодальный?

– Никогда не будет человек разумный следить рачительнее за чужим, чем за своим, – твёрдым учительским тоном отрезал Верещагин. – Вся жизнь сельской общины – пример тому. Земля общая, но крестьяне все равно режут ее на части и обрабатывают каждый свой кусочек отдельно, хотя всем понятно, что одно общее поле обрабатывать экономически выгоднее хотя бы за счет отсутствия межей и чересполосицы.

– И каким же образом рождаются столь нелогичные с экономической точки зрения решения? – придав голосу максимум язвительности, задал вопрос Туган-Барановский.

– А человек – вообще существо нелогичное, – снисходительно пояснил Николай Васильевич, не обращая ни малейшего внимания на ершистость собеседников. – Можно было бы поискать и накопать прагматичные причины такого крестьянского поведения, но мне кажется, мы имеем дело со столкновением идеального с материальным, где материальное терпит сокрушительное поражение.

– Поясните, пожалуйста. – Просьба Балакшина звучала уже более заинтересованно.

– Интуитивно, на подсознательном уровне отторгалось, отторгается и всегда будет отторгаться вторжение в святая святых любого человека – в его право быть подобием Творца небесного, в его желание лично, своими руками создавать собственный мир. Это в первую очередь домашний очаг, обладающий сакральным смыслом. Сие место – первое, где человек повторяет за Отцом небесным его таинства, превращая пустое холодное ничто в теплое пристанище для тела и души. Сначала он вслед за Всевышним говорит слова, озвучивая мечты, потом начинает стучать топором и молотком, превращая мечты во что-то ощутимо материальное. Возведя стены и кровлю, как когда-то Всевышний построил свод небесный, раб божий разводит огонь в очаге, подражая создавшему солнце, украшает своё жильё резьбой, рисунками, безделушками так же, как Творец украшал землю бессмысленными на первый взгляд изгибами рек и вереницами гор… А когда человек заканчивает создавать уют в своих четырех стенах и ему становится там тесно, он выходит во двор и начинает налаживать жизнь вокруг своего дома. Появляются овин, хлев. И наверняка, мастеря ясли, человек вспомнит, как пришел в этот мир Христос. В этом основа деятельности индивидуума, как божественной единицы, как личности. А вы его этой самости хотите лишить… Не получится. Индивидуальное – уникальное, оно все равно прорвется наружу через любое усредненное общественное.

– Вы говорили, что мы отрезали только одно крыло? А второе?

– Второе крыло человека – это его взаимодействие с себе подобными. Те, кто пытается заменить общественное личным, абсолютизируя и боготворя частную собственность, тоже обречены на провал. Истина, как всегда, посередине, между этими двумя ипостасями человеческой натуры. Именно нарушение баланса между личным и общественным приводит к социальным катаклизмам, превращаясь в бунты и революции.

Верещагин, разгорячившись, расстегнул сюртук, и луковица его карманных часов возмущенно тренькнула, упав на заваленный бумагами стол.

– Человеку свойственно уставать и отдыхать, отдавать и получать. Это два великих равновесных процесса, управляющих всей нашей жизнью. То же правило подходит для любых социальных групп. Желающие жить только для себя или только для других оказываются одинаково нежизнеспособны…

– Мне кажется, наш спор становится слишком абстрактным. Может быть, проще на каком-то примере? – фыркнул Струве. Его как марксиста не впечатлил библейский экскурс Верещагина.

– Вас волнует несправедливое распределение произведенного продукта? Вот и давайте заниматься этой проблемой, а не городить огород обобществления коней и коров, маслобоен и плугов. Пример? Извольте: нам, всем присутствующим, захотелось хлеба с маслом. У вас есть молочный сепаратор, у него есть корова, а у меня – только мои руки. Нам надо сложить все эти составляющие вместе ровно на время, необходимое для получения искомого продукта. Произведем, поделим и разбежимся каждый по своим делам, вы – с маслобойкой, он – с коровой, я – со своими руками.

– И получим равное количество конечного продукта?

– Как договоримся! Я лично не против равенства. Только вычтем из общего дохода амортизацию маслобойни и коровы – исключительно для возможности воспроизводства капитальных вложений, чтобы было чем платить за ремонт машины и услуги ветеринара…

– И в чем разница? Где существенное отличие от предлагаемого обобществления?

– После окончания работы на общество хозяин коровы отведет ее не в общественный хлев, а в свой собственный и будет ухаживать за ней как за своей, потому что если по понедельникам корова «работает» на общие, то по вторникам – на собственные нужды владельца. С маслобойней и с мельницей – тот же коленкор. Они передаются во владение общества только на время производственного цикла, а все остальное время принадлежат конкретному человеку.

– А если мы производим что-то кроме масла? Если у нас сложная технологическая конструкция, где необходимо объединять не людей, а целые заводы?

– Никакой разницы в объединении заводов и людей нет. Там – юридические лица, тут – физические, все остальное – аналогично. Но вы не уловили главного: объединяться должны не только производители, но и потребители. Они, как самые заинтересованные в качестве конечного изделия, должны стать полноправными совладельцами процесса производства…

– Да они ж потребуют золотой алтын за бесплатно! – всплеснул руками Балакшин. – Потребители, желая всё даром, разорят любое успешное предприятие.

– Всегда есть кто-то, кто требует невыполнимое, – пожал плечами Верещагин, – но мне лично дорог производитель, снабжающий меня качественным товаром. Я готов блюсти его интерес, вникать в его проблемы, принимать участие в его судьбе и платить ему так, чтобы хватало на хлеб с маслом, чтобы он жил, работал и радовал меня как можно дольше.

– А если останетесь в меньшинстве?

– Значит, что-то не так в самом принципе формирования ответственного товарищества владельцев. Кто у вас может принимать решения? Кто угодно? Это неправильно.

– Предлагаете имущественный ценз?

– А хоть бы и имущественный… Чем плох вариант управления, когда решения принимают те, кому есть что терять?

– Разрешите, господа?

Спорщики, увлёкшись обсуждением, совсем упустили из виду хлебосольного хозяина, промышленника Второва[68]. Горячая дискуссия проходила после ревизии его Николо-Сергиевской золотопромышленной компании, а потому сам промышленник был законным и заинтересованным присутствующим лицом. Старший сын Николай, самый способный из восьмерых детей известного иркутского купца, был поразительно похож на главу семейства. О его авантюрном и в то же время прагматичном складе ума позволяет судить такой случай. Будучи пятнадцати лет от роду, Николай Второв путем подлога и подкупа смог продать купцу Варфоломееву несуществующие права на участок дороги Томск – Новониколаевск. За эти художества потерпевшему была отдана одна из компаний семьи. Уголовного дела, правда, открыто не было. В результате Николай на несколько лет и без жалованья был отослан в отдаленную местность в Томской губернии. Несмотря на всю скандальность, данный этап в жизни Николая Второва можно смело записать ему в актив. Ведь именно тогда он получил от отца известную свободу действий, приобрел неоценимый опыт и совсем не утратил азартной настырности.

– Имущественный ценз совсем не обязателен, – уверенно начал промышленник, – обладание имуществом не всегда свидетельствует о наличии у владельца ума и совести. А вот поручители, готовые нести за него ответственность, свидетельствуют. Мы тут вдали от цивилизации и государства вынуждены самостоятельно блюсти порядок и добросовестность, не прибегая к дорогостоящим судам и адвокатам. До них далеко. А до золота – рукой подать, и сами знаете, какой это соблазн.

Все участники дискуссии замолкли. Одно дело – теория и совсем другое – конкретная, работающая модель. А Второв, ободренный вниманием, подхватив карандаш и бумагу, начал быстрыми штрихами иллюстрировать свои слова.

– Вход в наше товарищество свободный, но каждый новый участник должен иметь двух поручителей из числа старых пайщиков. Пайщики несут полную материальную ответственность за все дела и сделки нового участника. Любые конфликтные ситуации разрешают те, кто за них поручился. На улаживание конфликтов отводятся сутки, больше времени не даём – работать надо. В случае если у поручителей возникают разногласия и они отказываются отвечать за своего подопечного, через двадцать четыре часа рекламация переходит на поручителей-поручителей, и так далее.

Второв говорил, а карандаш его порхал по бумаге, рисуя паутину связей между кукольными человечками.

– Если возникает спорный вопрос или конфликт, тот, кто считает себя потерпевшим, заявляет протест, после чего сразу же приостанавливаются все сделки ответчика. Если за следующий день его поручители не урегулировали конфликт с поручителями истца, тогда блокируется деятельность самих поручителей… Если и они не находят общий язык, то еще через день замораживается работа поручителей, и так далее. Однако, – Второв довольно улыбнулся, – за все время работы товарищества дальше поручителей ответчика дело не уходило ни разу. Сама угроза разрастания конфликта и перехода рекламации на следующий «этаж» обеспечивала достаточную ответственность сторон за улаживание конфликта.

– И что же, – Верещагин недоверчиво покрутил листок с рисунками Второва, – вы хотите сказать, что, получив возможность вот так, на щелчок пальцев, приостанавливать работу другого человека, вы не получили «девятый вал» необоснованных претензий, имеющих целью исключительно шантаж и вымогательство?

– Томск – это не место для книжного благородства, и жуликов тут хватает, – по тону Второва можно было понять, что с такими ему приходится иметь дело регулярно, – по старой привычке многие участники устраивали склоки и заявляли необоснованные претензии. Но пройдохи, заторговавшиеся поручительствами, как и некоторые их протеже, скоренько вылетели из товарищества. Остальные быстро поняли, что честно работать выгодно, и уже не пытались ловчить…

– Ну это у вас золотодобыча, – неуверенно протянул Балакшин, – а у нас-то деревня.

– А какая разница? – пожал плечами Второв. – Что в руднике, что в поле, в лавке или на заводе. Человек или отвечает за свои слова, или нет, ему доверяют или опасаются. И важно, имеют ли члены общества возможность сами воздействовать на нарушителя или вынуждены бежать к чиновнику с жалобой. В нашем товариществе эта проблема решается на самом низовом уровне, без отрыва от производства.

– А что скажете по поводу интересов покупателя? Ведь вы работаете для удовлетворения его потребностей.

– Буду только рад расширить свое товарищество за счет пайщиков из ответственных и порядочных покупателей. Считаю, что они не только не будут мешать, но и помогут выявлять ловкачей и общие огрехи в организации производства. Ну а гарантией необоснованных претензий будет та же система поручительств, которая, повторяю, прекрасно работает в любой хозяйственной отрасли и даже в политике…

Последние слова промышленника разбудили даже успевшего задремать Струве.

– Позвольте, – сварливо вернулся он в разговор, – какие такие поручительства в политике? Это когда два чиновника ручаются за третьего?

– Нет, – на лице Второва не было и тени улыбки, – это когда избиратель настолько верит своему избраннику, что готов нести ответственность перед всем обществом за его порядочность и предвыборные обещания.

– Но как же тогда соблюсти условие тайных выборов?

– А тайные выборы – это вообще глупость несусветная, придуманная жуликами для своего же блага. Мне лично незачем скрывать свои симпатии при выборе гласного. Если я его знаю и если я ему доверяю, то говорю об этом открыто и не понимаю, зачем нужна непонятная секретность…

Балакшин закончил устилать лист убористым почерком, поднял голову и произнес усталым, но торжествующим тоном:

– Кажется, господа, мы нащупали золотое сечение справедливой организации. Предлагаю на сегодня сделать паузу, а я, с вашего позволения, немедленно отправляю в столицу протокол нашего совещания. Надеюсь, что государь найдёт время для тщательного изучения нашего мозгового штурма.

20 февраля 1902 года. Кронштадт, лаборатория профессора Розинга[69]

– Вот, ваше императорское величество! – профессор Розинг[70]церемонно подвел императора к длинному лабораторному верстаку. – Это макет бесконтактного магнитного взрывателя, срабатывающего, если торпеда или мина окажется под днищем вражеского корабля!

Император оглядел коробки аккумуляторов, подозрительно напоминавших умформеры – устройства, изменяющие напряжение постоянного тока, стойку с коробочками реле разного размера, густо переплетёнными жгутами проводов…

– Включайте, Борис Львович! – кивнул он.

Профессор замкнул рубильник, электромотор взвыл. «Точно, умформер», – подумал самодержец.

– Извольте подождать, ваше императорское…

– Проще, Борис Львович!

– Прошу прощения, Николай Александрович. Нужно, чтобы генератор вышел на режим и частота перемены тока достигла хотя бы двадцати тысяч периодов в секунду…

– Двадцать килогерц, – кивнул император.

– Кило…

– Немецкий физик Генрих Герц, помнится, внес большой вклад в изучение электромагнитных колебаний, – пояснил император. – Так почему бы вместо «периодов в секунду» не говорить просто «герц»?[71]

– Как прикажете, ваше… государь. Итак, рабочая частота детектора – двадцать… килогерц. Для ее получения мы используем многополюсный генератор…

– Вы не пробовали использовать колебательный контур? С катушкой индуктивности и конденсатором? – поинтересовался самодержец.

– Лампы! – воскликнул Розинг. – Трёхэлектродные лампы. Они действительно дают возможность подпитки контура. Понимаете, государь, мы реализовали эту идею, полученную от разведки, но… Пока нам не удается достигнуть нужных характеристик, и, сказать по правде, стабильность их работы довольно низка, не говоря уже о том, что надо разрабатывать технологию получения тугоплавкой проволоки нужного состава, поддержания вакуума в лампе, температурного режима… Мы, конечно, проводим эксперименты, и, может быть, через год-два…

«Скорее, через три, – подумал император. – Через год у них будет нечто, напоминающее промышленный образец, а серия – не раньше пятого года».

Монарх неудовлетворённо поморщился от собственных подсчётов и от того, что он наблюдал в лаборатории. Профессор Розинг подносил к медной катушке магнит, изображавший корабль противника, проплывающий над миной или глубоко идущей торпедой. Вслед за этим через раз загоралась лампочка, символизируя срабатывание взрывателя. После каждой неудачи Розинг виновато озирался на монарха и лез в свои тенета из проводов и пирамиды из реле… Понятно, что он в конце концов доработает свой громоздкий и неуклюжий механизм, но сроки… Получалось слишком мало и слишком поздно. Этот влюблённый в свои провода и катушки изобретатель, как, впрочем, и все остальные интеллигенты, не понимал, что каждая минута промедления будет стоить огромной крови, и донести до него эту жестокую математику кровавого геополитического противостояния сейчас было невозможно.

Император почувствовал, как его переполняет желание стукнуть кулаком по столу и распорядиться, чтобы всю лабораторию вместе с персоналом закрыли на замок снаружи и не открывали, пока не будет получен устойчивый удовлетворительный результат. Закрыл глаза, набрал воздух и выдохнул, прогоняя абсолютно неуместный гнев.

Розинг напомнил ему об одной из самых страшных ошибок, когда в кровавой вакханалии тридцатых либо погибло, либо чуть не сгинуло немало увлекающихся талантливых ученых, не давших вовремя нужного результата и обвиненных во вредительстве. Некоторые из них были не без греха. Взять хоть того же короткошеего полковника, который вместе с Тихонравовым незадолго до конца его той, почти забытой жизни придумал, как достать американцев с помощью ракет, и он, Сталин, меньше чем за месяц до «той» смерти даже успел подписать техзадание на создание РДД – ракеты дальнего действия…

А ведь какие махинации производил товарищ Королёв в тридцатые, переставляя оборудование с одной версии беспилотного самолета-снаряда на другую, втирая очки заказчику и выкраивая любую возможность заняться не тем, что было нужно стране, а тем, что было интересно лично ему… И как он горел космическими полетами… Стране повезло, что полковник Королёв выжил. Император мысленно пожелал ему удачи – и в этой жизни, и в той. Да и самому Розингу, угодившему в «прошлой» жизни в Архангельск по обвинению в финансировании контрреволюционной организации.

– Простите, государь… – Розинг неловко сместился, пытаясь прикрыть спиной реле, испустившее тонкую струйку дыма. Магнит в его руках подрагивал.

Император вспомнил одного любителя «чудо-оружия», считавшего, что победы можно достичь исключительно с помощью технических новинок, а не за счет правильной политики, стратегии, подготовки, расстановки кадров и обычного, не чудесного, а просто-напросто соответствующего задачам вооружения, доставленного в нужных количествах, в нужное время и в нужное место. Тот любитель «вундерваффе» плохо кончил и чуть не утащил за собой собственную страну.

– И сколько весит ваше устройство, Борис Львович? – поинтересовался царь.

– Сто двадцать три фунта, государь, – смутился профессор. – Электрические машины довольно тяжелы…

– Пятьдесят пять килограммов… – император перевел старомодные фунты в привычный для себя вес. – Итого в случае торпеды на взрывчатку останется… девять килограммов?

– Мы могли бы уменьшить массу…

– Да, это необходимо сделать, – согласился император. – Но мне кажется, что настоящее изделие, – последнее слово он произнес с особым акцентом, – все-таки должно использовать поменьше движущихся деталей. Я и про умформеры, и про реле, – пояснил он. – Полагаю, лампы и колебательный контур помогут нам не только снизить вес, но и резко повысить надежность. Теперь, когда вы показали принципиальную возможность такого подхода, надо все создать на правильной элементной базе, не так ли?

– Д-да, государь! – Розинга явно отпустило.

– Тогда подумайте, что нам следует сделать, чтобы ускорить решение проблем с лампами.

– Всё, государь. Буквально всё. Я уже перечислял…

Император нахмурился. Ранее Розинг удивительно точно и коротко описал проблемы. В его лаборатории, как и в империи в целом, не хватало всего. Стеклянных колб нужного размера и качества, вольфрама, стали, меди, платины, оборудования для вытяжки проволоки, вакуумных насосов… В дефиците было абсолютно всё. Чудо, что за неполный год в таких условиях Розинг достиг хотя бы таких результатов, буквально на коленке смастерив рабочие триоды и первый прототип магнитного взрывателя. Дельный человек, определенно талантливый.

– Ну тогда давайте займёмся этим «всем», ведь никто кроме нас такую работу не выполнит. Может, будут какие-то вопросы и пожелания?

– Как там Степан Осипович, ваше величество? Дошли? – В словах Розинга было столько надежды и тревоги, что император невольно улыбнулся и коротко кивнул.

– Так точно, Борис Львович! Дошли и велели кланяться. С нетерпением ждут ваше изделие. Поторопитесь.

– Передавайте адмиралу и всей его эскадре наши искренние, горячие заверения: сделаем всё, что можем, – прошептал профессор, провожая глазами монарха.

25 февраля 1902 года. Южная Америка

Уругвай начинается с Монтевидео, а сама столица – с великолепной эвкалиптовой рощи Пенаро и продолжается огромным пляжем на берегу океана с широкой дорогой, тянущейся вдоль него, окаймленной низкорослыми пальмами и гигантскими агавами. По этой набережной почти непрерывной чередой тянутся гостиницы, рестораны, казино, таверны, пряча между собой особняки и виллы. Круглосуточное сонное царство. Вся жизнь города сосредоточена вокруг порта. Монтевидео всегда вел самостоятельную экономическую политику, торгуя одновременно с Испанией, Буэнос-Айресом, не брезгуя бразильской контрабандой и разными полулегальными сделками со Старым Светом, зато имел достаточно средств, чтобы оплачивать испанскую бюрократическую машину и растить свою собственную креольскую элиту.

Торговые маршруты и место перевалки грузов всегда вызывали живой интерес разведок разных стран. Солировала среди них Великобритания, имея в Монтевидео с середины XIX века самое крупное посольство и разветвленную сеть агентов. Все было заточено под поиск контрабандистов и пиратов с последующим использованием их всех в интересах английской короны.

Февраль у второго секретаря посольства Великобритании в Уругвае, а по совместительству – офицера директората военной разведки (Directorate of Military Intelligence), Энтони Вууда положительно задался. После двух лет прозябания в этой дыре он вдруг понадобился сразу всем. За последние две недели из адмиралтейства пришло телеграфных сообщений больше, чем за всю предыдущую службу. Поручения, с трудом поместившиеся в карманный блокнот, лейтенант выполнял бы полгода, но две недели назад из САСШ подоспела помощь расторопных агентов. Из штаб-квартиры директората в Лондоне вовремя предупредили о широких полномочиях специальных преставителей, во избежание возникновения некоторого недопонимания. Уж слишком шустро взялись за дело временно прикомандированные, весьма независимые и даже высокомерные лица.

Подготовке и экипировке этой спецгруппы Энтони успел позавидовать неоднократно. Но особенно восхитила и очаровала лейтенанта хрупкая синеглазка, легко и с улыбкой решавшая, казалось бы, нерешаемые проблемы.

«Надо узнать подробности о герре Розенберге, скупившем весь уголь на тысячу миль вокруг? Тони! Зачем же сразу что-то красть? Можно просто ласково поговорить с его управляющими! Требуется разговорчивый офицер русской эскадры? И что вы, Тони, собираетесь делать? Напоить-оглушить-связать-допросить? Фу, как грубо! Можно пофлиртовать и разрешить за собой поухаживать! Нет-нет, помощь не нужна, я всё сделаю сама – мужчины в этом деле будут только мешать…»

И ведь разговаривала, узнавала, доставала, превращая головную боль лейтенанта и многочисленные вопросы «как?» в подробные отчеты. Сортируя и складывая их в папки для отправки в метрополию, лейтенант уже видел себя в Букингемском дворце на приеме у короля и слышал явственно слова благодарности за скрупулёзно выполненные поручения и получение сведений стратегического характера: маршрут движения русской эскадры, её снабжение и предполагаемое место базирования, укомплектованность, боезапас, текущие поломки и ещё множество мелочей, позволяющих лордам адмиралтейства принять единственно верное решение.

Последняя опись, подпись, печать – и можно отправляться на встречу с этим несносным Джекки, вломившимся в Монтевидео с грациозностью слона, попавшего в посудную лавку. При появлении на рейде английского крейсера русских моряков из припортовых таверн и кафешантанов как сдуло.

В результате местные торговцы лишились прибыли, а лейтенант – свежей информации. Даже находчивая оптимистка Мари разводила руками: русские передвигаются по городу строем, офицеры меньше чем по трое на берег не сходят, демонстрируя бдительность и трезвость, чего не было и в помине до прибытия посланцев Британской империи. Не беда.

Того, что набрано, уже хватит с лихвой. До встречи с адмиралом ещё три часа. Он успевает на ланч, обещанный ему Мари! Ах, дьявол, как хороша жизнь!

* * *

Несомненно, самое популярное и любимое уругвайское блюдо – это жаренное на древесных углях мясо, подаваемое практически в любом ресторане столицы. Кроме мяса на ребрышках – asado, свиного сала – tocino или бекона – panceta на углях жарили различные колбасы, в том числе очень популярную кровяную morcilla, копченую chorizos, а также разные виды ветчины – вареную cocido, сырую crudo или подкопченную на дыму ahumado.

В Монтевидео найдётся чем со вкусом запить вкушаемое. Уругвай – четвертая страна Южной Америки по производству вина отменного качества, созданного на основе сорта винограда «Таннат», завезенного из Франции в далеком 1870 году. Ну а для гурманов-трезвенников – терпкий мате, завариваемый в местной посуде из сушеной тыквы – калабасе.

Все вышеперечисленное целый день так шкворчало, шипело, булькало и источало потрясающие ароматы во всех уважающих себя заведениях Монтевидео, что слюноотделение начиналось задолго до того, как ресторан обнаруживался визуально. Не удивительно, что клиент входил сюда полностью созревшим на существенное облегчение собственного кошелька в обмен на приобщение к гастрономическим таинствам. Среди всеобщих восторгов общества Лукулла и Дионисия чужеродным пятном выделялись два офицера в британской военно-морской форме, сидевшие дольше часа у столика на террасе с постными лицами за крошечными чашечками крепчайшего кофе.

– Goddamned![72]Ну сколько можно его ждать! Джекки, может быть, что-то случилось? И что это вообще за дурацкие инструкции – воздерживаться от посещений собственного посольства?

– О чем они поют? – мрачно спросил Джекки у своего собеседника, игнорируя его риторические вопросы.

Тот сосредоточенно прислушался к немелодичному реву, издаваемому колонной русских моряков в испачканных углем робах. «Рашнз» маршировали достаточно бодро, направляясь к шлюпочным пирсам.

Настал, настал тяжёлый час

Для родины моей,

Молитесь, женщины,

За ваших сыновей.

Трансвааль, Трансвааль, страна моя!

Бур старый говорит:

За кривду Бог накажет вас,

За правду наградит…

– Вообще-то они поют про буров. – Собеседник Джекки вкратце перевёл содержание.

– Мне одному кажется, что они разучили и поют эту песню специально для нас? – саркастически усмехнулся адмирал. – За последний год количество русских волонтеров на службе буров увеличилось более чем в десять раз, и они явно обстреливают в Трансваале свой офицерский корпус и подробно изучают в Африке тактику наших сухопутных войск.

– Русские в последнее время стали заигрывать не только с бурами, но и с сынами Сиона, – отметил собеседник. – Как по мне, так они просто хотят избавиться от этой весьма беспокойной публики, отправив своих романтиков туда, где стреляют, а евреев – в Палестину, заодно как следует ослабив султана и создав очаг напряженности неподалеку от Суэцкого канала. Весьма коварно, скажу тебе, Джек.

– Значит, они действительно идут к Красному морю и Персидскому заливу, – нахмурился адмирал. – И скорее всего, те мичманы в ресторане…

– Если этот шалман можно назвать рестораном, а тех досрочно произведенных в офицеры юнцов – мичманами, – удивился собеседник. – Молодые идиоты. Можно подумать, в негритянках и правда есть что-то особенное, но они так предвкушают…

– Я еще помню времена, когда был таким же, как они, – скупо улыбнулся Джек. – Правда, тогда мне больше нравились тамилки. Итак, с того момента, как мы обнаружили здесь «Ретвизан» и «Варяг», которые еще две недели должны были проходить сдаточные испытания, русские получили броненосный отряд из одного броненосца первого класса, четырех – второго, одного броненосного крейсера с девятидюймовой артиллерией и в придачу крейсерский отряд из шести бронепалубников… Боюсь, на игрища с негритянками так не ходят.

– Согласен, Джек. Между прочим, внимательно ли ты рассмотрел их рубки? Это увешанные железом мини-крепости. Хм. Так ходят только на войну. Кстати, обрати внимание на этих господ!

Собеседники не спеша, словно бы нехотя, повернули головы в сторону грязной улицы и проводили взглядом две лаковые коляски, заполненных усатыми мужчинами с явно прусской военной выправкой.

– Справа – морской агент Вильгельма в Уругвае, – пояснил Джеку его собеседник. – И готов поспорить – он едет инспектировать мистера Розенберга. Вряд ли четыре причала и угольные склады на тридцать-сорок тысяч тонн, куда мистер Розенберг свез весь уголь в округе, закупив его по двойной цене, а потом продав русским по тройной… Так вот, вряд ли такие пирсы и склады могли внезапно возникнуть в этой дыре без помощи крупной державы.

– Ты рискуешь проиграть, дружище. Полагаю, боши едут выкупать у этого прохиндея Розенберга его портовые владения. Я заметил во втором экипаже два довольно пухлых саквояжа. И надеюсь, что в них все-таки фунты, а не доллары или марки.

– Почему ты на это надеешься, Джек?

– Потому что чем больше синьор Розенберг сдерет с Вилли, тем меньше у него останется на его любимые броненосцы, – усмехнулся Джек. – А в случае необходимости мы этот терминал или захватим, или попросту сожжем, наплевав на местные власти. Хотя жаль, что у нас с собой не оказалось пары сотен тысяч фунтов.

– Миллиона, Джек. Мистер Розенберг не кажется мне человеком, способным согласиться на меньшую сумму за такой актив. А вот на большую – вполне. И кстати, раз уж наши «Диадемы» не успевают, а русские уже почти закончили погрузку и выйдут в море не позже послезавтрашнего дня, нам следует отправить минимум шесть крейсеров к мысу Доброй Надежды. Сам посуди, если вся эта толпа окажется на Мадагаскаре, где, к слову, уже неделю стоят еще два угольщика…

– Мои «Соверены» окажутся между молотом и наковальней. Семь броненосцев в Персидском заливе, да пять этих… Двенадцать против восьми…

– Скорее всего, одиннадцать, Джек. Всех больших парней с сорокакалиберными пушками они собирают во Владивостоке. «Ретвизан» пойдет именно туда, и перехватить броненосец с его скоростью и дальностью хода нам будет очень непросто. А вот остальные… Если они соединятся с персидской эскадрой, у них будет три корабля с двенадцатидюймовками в тридцать пять калибров и восемь – с девятидюймовками… Если они разобьются на два отряда, один – с нормальными пушками, а другой – с меньшим калибром, но, судя по всему, весьма быстроходный, как летучая эскадра, это может быть неприятно. Ты, к слову, не думал, против каких именно броненосцев эти самые девятидюймовки могут оказаться достаточно эффективными?

– Ты имеешь в виду наши барбетные корабли? Да даже трехсотфунтовый фугас, разорвавшись на бруствере, может натворить дел… Возможно, нам стоит задуматься о срочной установке на них бронированных колпаков, хотя бы в пару дюймов…

– Это еще месяц задержки или два. Времени у нас не осталось. Я бы отправил в помощь «Соверенам» еще три «Формидебла», но, боюсь, мы не сможем оголить Канал: немцы как-то подозрительно оживились и очень недобро поглядывают на Францию.

– Значит, нам придется сокращать количество килей у Николая другими средствами. Спасибо, старина, ты мне здорово помог. Даже если Стивенс вернется ни с чем, ты сопроводишь русских, насколько хватит остатков угля… Если они при выходе отсюда дадут не десять узлов, а полные восемнадцать – я бы, к слову, так и сделал, – ты вряд ли сможешь держаться за ними больше суток.

– Двенадцать часов, – печально констатировал собеседник, – иначе до Фолклендов мне придется грести вёслами. Чертов Розенберг. Ох, как мне хочется попросту раскатать его пирсы изо всех стволов… А что предпримешь ты, Джек?

– Сегодня вечером сюда с Фолклендов прибудет бронепалубник, и я уйду на нем в метрополию. Не все выводы можно доверить телеграфу, знаешь ли… А потом – прямиком на Александрию: мне нужно быть со своими парнями… И где этот чёртов Энтони? Он слишком много себе позволяет. Местная вольная жизнь его совершенно отучила от дисциплины и пунктуальности. Придется взяться за воспитание и научить его хорошим манерам. Let’s go! Эй, хомбре! Счет, ленивая скотина! Престо, мозо, престо!

* * *

– Мария Александровна! Вам теперь точно придётся уходить с нами, – заключил руководитель русской разведывательной миссии в Монтевидео граф Канкрин, закончив обыскивать труп лейтенанта Энтони Вууда. – Его хватятся с минуты на минуту, поэтому все работы требуется свернуть немедленно.

Маша с сожалением осмотрела уютную гостиную двухэтажного особняка, превращенную стараниями морских инженеров в операционный зал с рядами телеграфных аппаратов и фонографов. Главное достоинство этого здания – воздушная линия связи из посольства Британии, проходящая через его крышу на центральный телеграф Монтевидео. Специалисты технического центра морской разведки подключились к ней две недели назад, пропуская через свою аппаратуру и аккуратно записывая все сообщения, идущие из посольства и обратно, расшифровывая, внося в них собственные поправки, обратно шифруя и отправляя далее по назначению в слегка, а то и в полностью измененном виде. Маша перевела взгляд от телеграфных аппаратов, торопливо упаковываемых подчиненными Канкрина, на портфель лейтенанта. С такой любовью собранная и втюханная ему дезинформация… Полмесяца кропотливой работы! Что теперь с ней станется?

– Оставим рядом с телом, – перехватив её взгляд и поморщившись, прокомментировал Канкрин, – надеюсь, полиция передаст документы по назначению, не вскрывая посольские печати…

– Александр Георгиевич, – Маша умоляюще посмотрела на начальника, – вы же знаете местную полицию. Выпотрошат… Вся работа коту под хвост!

– Раньше, Мария Александровна, надо было думать, – уже по-другому, жёстко ответил Канкрин. – Как вы могли не заметить, что он за вами увязался?

Маша потупила глаза. Промашка была явной. Возразить было нечего. В состоянии эйфории от собственной удачи, ощущения, что всё получается, она расслабилась и потеряла бдительность. Не обратила внимания на заблестевшие от вожделения глаза ухажёра после её кокетливых уверений, что живёт одна. Мимо ушей пропустила слова, что в традициях мужчин его семьи внезапные визиты к любимым женщинам. Не заметила, как Тони тихо проследовал за её экипажем, дождался, когда на втором этаже откроется окно, вскарабкался по водосточной трубе и буквально свалился на голову дежурной смене шифровальщиков. Те, строго в соответствии с инструкцией, стреляли без предупреждения…

Маша села в кресло и закрыла лицо руками. Её упрямая натура не соглашалась с вариантом «ах, не получилось, ну и подумаешь…». Вокруг скрипели сапоги, шуршал быстро сматываемый кабель, шелестели спешно перемещаемые в саквояжи пачки исписанных листов с перехваченными шифровками британской разведки, а в её голове крутилась мысль о собственном проклятии неоконченных дел. Или она закроет гештальт, или будет мучиться с ним всю оставшуюся жизнь.

– Георгий Александрович!

Канкрин с удивлением увидел, как Маша преобразилась, как в плотную ниточку сдвинулись губы и изящные брови нарисовали на лбу упрямую «птичку».

– Вы мне цитировали слова государя, что военачальник, который не терпит возражений, терпит поражения… Так вот, я имею смелость вам возразить. Просто так оставлять документы беспризорными нельзя. Их требуется доставить адресату во что бы то ни стало!

– Ну и что вы предлагаете? – устало оперся о подоконник Канкрин. – Послать посылкой в Лондон в адмиралтейство?

– Вы намерены обставить гибель Вууда как ограбление неизвестными?

Канкрин молча кивнул и посмотрел на часы, начавшие отбивать мерные удары.

– В таком случае жертв ограбления может быть больше, не так ли?

– Мария Александровна, при всём уважении, я не готов к масштабному террору местного населения, – начал говорить граф и вдруг осёкся, упершись взглядом в глаза своей помощницы, ставшие из синих серыми. – Постойте-постойте, я правильно вас понял?

– Георгий Александрович, родненький, – Маша просительно сложила руки, – вы же сами понимаете, что это единственный шанс закончить то, что мы начали. К тому же я смогу навести их по ложному следу и отвлечь внимание от порта, где вам еще предстоит серьезная работа. В конце концов, это была моя ошибка, и кому, как не мне, её исправлять?

Последние слова Маша уже почти выкрикнула. Техники даже прекратили работать, недоуменно оглядываясь на спорящих и впервые наблюдая, чтобы их начальники конфликтовали.

– Хорошо, – сыграв желваками, ответил Канкрин, – каков ваш план?

* * *

Утренние газеты Монтевидео вышли с сенсационными заголовками о наглом ограблении представительницы нью-йоркского бюро «Pacific express», которую ценой своей жизни спас, заслонив от пуль бандитов, второй секретарь британского посольства. Потерпевшая тоже была ранена, но, к счастью, не опасно и в настоящее время находится в больнице. Ценности, к сожалению, спасти не удалось. Их, как и портфель дипломата, злодеи забрали с собой и скрылись в неизвестном направлении.

Газеты знали не всё, что знала полиция. В частности, они были не в курсе, что потерпевшая, как только пришла в себя, на следующий день на первом же допросе сообщила инспектору, что нападавшие, думая, что она мертва, говорили между собой по-немецки.

Но и полиция обладала не всей информацией. Она была не в курсе, что посольство Германии в Уругвае получило от агента морской разведки, внедренного на русскую эскадру, информацию о крайне интересном особняке в Монтевидео, используемом русскими для прослушивания телеграфных сообщений англичан и оставленном в связи с отплытием эскадры. Скромные работники посольства с военной выправкой моментально проверили указанную информацию, нашли ее полностью соответствующей действительности, срочно оформили документы и уже приступили к установке соответствующей аппаратуры. Самым густым мраком тайны оказалась окутана сделка с выкупом пакета документов, опечатанного пломбами директората разведки Великобритании, между военно-морским агентом кайзера и контрабандистами.

26 февраля 1902. Москва. Кремль

Изрядно побледнев, Мария Фёдоровна все-таки моментально взяла себя в руки и, вытащив запыхавшегося генерала из приёмной, зашипела на него так, что бедный служака начал непроизвольно икать и заикаться.

– Граф, извольте успокоиться и внятно по порядку пояснить, что произошло?

Главноуправляющий Собственной Его Императорского Величества канцелярией по учреждениям императрицы Марии Федоровны казачий генерал Николай Алексеевич Бахметев, получивший титул графа и фамилию Протасов по завещанию ещё до указа о запрете наследовать титулы, позорно икнул, кивнул головой и скороговоркой отрапортовал, выпучив глаза от усердия:

– Металлурги Курако и Грум-Гржимайло привезли на полигон новые броневые листы для железнодорожных крепостей. Сказали: гарантируют, что трехдюймовка их не пробьёт. Тогда государь улыбнулся, встал за плиту и дал команду начать контрольный обстрел…

Генерал побагровел и опять задергался от спазмов диафрагмы.

– Ну, Николай Алексеевич, дальше что?

– Суворин встал… Инженеры – тоже… Потом там столько народу столпилось…

– К чёрту подробности! Бронеплиту пробило?

– Нет… уфф… но какой-то дефект… Брызнуло мелкой крошкой, почти всем досталось.

– Он в госпитале?

– Что вы, матушка! Господь с вами, кормилица вы наша! Государь на ногах остался стоять… Даже не ругался сильно… И совещание провёл, где указал инженерам на просчёт, рассказал, почему броня, как картечь, может покосить свой же гарнизон, сидящий в крепости, подсказал, на что обратить внимание и исправить… Да он и сам вскорости изволит быть, сможете лично убедиться!..

– Ну, появись он только мне на глаза, мальчишка!..

* * *

Император поправил повязку, упорно сползающую на глаза, вздохнул, опёрся о столешницу и, улыбаясь с нежностью, понятной только ему, посмотрел на неистовствующую Марию Фёдоровну. Все мамы в чем-то очень похожи. Особенно когда гневаются на своих детей, а за их неугасимой яростью проглядывается искреннее беспокойство за здоровье и жизнь мужчины, на личность которого обращен этот священный гнев.

«Интересно, могла бы моя Кеке стать руководителем? По характеру – несомненно! Такая же властность, такая же искренность!»

Он помнил в её глазах такое же смятение и страх, но не тот, что загоняет под лавку, а другой, материнский, настойчиво требующий встать между опасностью и своим детёнышем. Жаль, что он в той жизни был еще глупым, неопытным и не понимал, что материнская верность перешибёт и переживёт любую другую – революционную, классовую, государственную… Зато сейчас он позволил себе освободить от традиционных оков и задействовать этот вулкан энергии и страсти в мирных целях. «Какая экспрессия, какая риторика! Не хватает только малого и большого флотского загиба… Всё остальное русское в Марии Фёдоровне присутствует!..»

– …Ты не жалеешь себя! Не жалеешь меня! В конце концов, тебе не жаль своих людей. Заботишься, чтобы не умер от голода крестьянский сын, и тут же тащишь под артиллерийский огонь отцов уважаемых семейств! Провозгласил восьмичасовой день для рабочих, но сам работаешь по двенадцать-шестнадцать часов. Не выдерживают такой адовой службы и уходят лучшие. Вместо них приходят вчерашние лавочники и крестьяне, грубые и необразованные…

– Матушка, – император почувствовал, что вдовствующая императрица начала уставать, и решил брать инициативу в свои руки, – в Евангелии от Луки сказано: «…И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут». Если кто-то уходит, значит, он не справляется. Лучшие – это те, кто выдерживают…

Мария Фёдоровна опустилась в кресло, устало уронила голову на кулачки.

– Я просто очень за тебя боюсь. Тебя и так все хотят убить, а ты еще сам лезешь туда, где опасно! Как будто тебе не хватает серьезных влиятельных персон, желающих твоей погибели. Твоей и твоих фаворитов… Ты восстановил против себя слишком многих. Аристократы никогда не простят тебе потерянных привилегий и запрет на наследование титула, у многих это – всё, что осталось от прежней роскоши. Столоначальники не простят жестоких расправ за казнокрадство и мздоимство. Ростовщики не забудут драконовские налоги на их доходы, помещики – лишение права свободно вывозить зерно. Банкиры желчью исходят из-за обмелевших золотых рек, в которых они купались больше десяти лет. И все они сейчас активно записываются в революционеры. Да-да, они все стали демократами и республиканцами. Иностранцы этих новоиспечённых фрондёров активно подкармливают. Кого – французы, кого – англичане и японцы, кого – американцы… Немцы твои любимые тоже отметились…

Перечисляя свои страхи и тревоги, Мария Фёдоровна не заметила, как снова вскочила и начала мерить шагами паркет перед сыном.

– А эти покушения на Столыпина! Эта дерзкая попытка пустить под откос литерный поезд! Они могли убить всю правительственную комиссию!

– Ну так не пустили же, не убили.

– Но вместо них погибло больше двадцати жандармов…

– У них работа – погибать вместо других… Впрочем, как и у нас. Поймите, матушка…

Император встал и подошел вплотную к Марии Федоровне.

– Наше время не жалеет ни их, ни нас. Вместе с энергией угля и нефти из недр освободились и вырвались наружу могучие силы, которые потрясут современный мир до основания. Очень немногим удастся удержаться на ногах. И чем больше устают и не высыпаются сегодня наши люди, тем больше у них шансов остаться в живых завтра. А двадцать пять солдат в форме жандармов в потерпевшем крушение поезде – это наша пограничная застава. Погибнув, они дали нам возможность определить источник угрозы, перегруппироваться и нанести сокрушительный ответный удар по вражеской агентуре в нашем тылу.

Мария Федоровна чуть заметно передернула плечиками. Девятый вал арестов, прокатившийся после ночного нападения на поезд Столыпина, впечатлил и пронял даже самых бесшабашных и флегматичных. Одновременно в казённый дом попала почти половина завсегдатаев столичного яхт-клуба, а от них уже ниточки потянулись на биржи и в банки, на Путиловский, Балтийский, Сестрорецкий, Адмиралтейский, Ижорский, Охтинский и Обуховский заводы, в штабы округов и экипажи Балтийского флота.

– Кстати об арестах, – уже тихим, спокойным, деловым тоном произнесла вдовствующая императрица, – почему мы арестовываем своих подданных и тут же отпускаем без всяких условий и с секретными данными этого японца?

Император улыбнулся. Тактика информационных диверсий ещё только зарождается и станет отдельным видом полноценного оружия только во время Гражданской войны.

– Эти сведения, – он согнул правую руку в локте и незаметно прижал ладонь к солнечному сплетению, от чего голос становился более глубоким, – превратили барона Фукусиму Ясумасу из офицера, обладающего секретной информацией, в информационную бомбу, и она обязательно взорвётся с предсказуемыми последствиями.

– Ники, не говори загадками, – буквально простонала Мария Федоровна, – я сейчас не в том состоянии, чтобы разгадывать твои ребусы. Знаю только, что стоим на пороге войны, и майор японской разведки теперь в курсе того, что знаем мы.

– Никаких загадок, всё просто, скучно и обыденно. Нашу информированность всё равно не удалось бы скрывать бесконечно долго. Вопрос заключался только в том, когда и при каких обстоятельствах тайное станет явным. Любой руководитель секретной службы, узнав, что конфиденциальности его подразделения больше не существует, а секретная агентура раскрыта, немедленно приступит к реорганизации, отзыву агентов и формированию новой структуры. Если, как вы сказали, война на пороге, то сколько времени займет эта реорганизация и в каком состоянии разведка японцев встретит начало боевых действий?

– А мы? В каком виде мы начнем войну, если вместо мобилизации мы, наоборот, сокращаем армию? Уже сейчас в Маньчжурии против двадцати наших батальонов англичане и японцы сконцентрировали восемьдесят своих…

– Уже больше ста…

– Что?

– Бэйянская армия будет поддерживать англичан и сохранит нейтралитет к японцам…

– Час от часу не легче!.. Мы не будем увеличивать наши силы в Маньчжурии?

– Пока нет. И сразу по нескольким причинам. Первая – полгода назад мы подписали с маркизом Ито соглашение о разделе сфер влияния на Дальнем Востоке…

– Оно закончилось расправой над несчастным, ничего не подозревающим Безобразовым и его людьми!..

– Ну почему расправой? Они хотели заготавливать лес – они это делают… Правда, немного не там и в другом статусе… Но я, как и обещал, отпущу всю эту компанию на все четыре стороны, как только отработают потраченные на них казенные средства…

– Хорошо, не будем про Безобразова. Ты говорил про маркиза…

– Ито – представитель партии мира, и наше миролюбие, включая численное сокращение войск, – его козырь в дворцовых интригах Токио. Мы скрупулезно выполняем подписанное с ним соглашение, и это ещё один козырь. Сегодня партия мира в Японии слаба и оттеснена из внешней политики ястребами, открыто говорящими о знаменах Хиномару на Урале. Но всё течет, всё меняется… А наши войска в Маньчжурии… У нас их там сейчас ровно столько, сколько мы можем кормить и снабжать амуницией и боеприпасами.

– Маршал Людовика Четырнадцатого Жак д’Эстампа дела Ферте говорил, что Бог всегда на стороне больших батальонов…

– То, что он ошибался, доказала кампания Наполеона в России. Любая армия без нормального снабжения превращается в вооруженную, плохо управляемую толпу, представляющую большую опасность для собственного командования, чем для противника. Поэтому вместо механического увеличения войск мы в этом году увеличили пропускную способность Транссиба, хоть пока и не закончили Круглобайкальскую ветвь, смонтировали и запустили в Забайкалье два новых патронных завода, построили три госпиталя, больше сотни фабрик и мастерских по производству военной формы, амуниции, бакалейных и консервированных продуктов, хотя всё равно наше тыловое обеспечение нельзя назвать удовлетворительным. От толп голодных, разутых-раздетых, плохо обученных вооруженных крестьян на передовой толка не будет. Поэтому мы превратили оба восточносибирских корпуса в дивизии трёхполкового – десятибатальонного состава, где призывники остались только в тыловых службах, а ударные части сформированы из офицеров и унтер-офицеров, накормленных, экипированных, хорошо вооруженных и занимающихся исключительно боевой подготовкой. Вон, только винтовочных патронов за полгода по три тысячи на каждого стрелка на полигонах извели.

Мария Федоровна кивнула и поморщилась. Про совершенно дикий расход боеприпасов на учебных стрельбах она слышала неоднократно, но не понимала существенной пользы от такого действа. Ведь заслуженный и опытный генерал Драгомиров ее уверял, что русский солдат воюет штыком, а не пулей.

– То же самое касается морского ведомства, – продолжал тем временем император, – нам не нужны корабли, устаревающие в момент закладки на стапеле. Именно поэтому мы решили отказаться от серии «Бородино», хотя всему миру преподнесли это как образец нашего миролюбия, а маркизу Ито я даже отправил письмо, где назвал отказ от этих броненосцев прямым следствием подписанного с ним соглашения и нашим односторонним шагом, демонстрирующим миролюбие и надежду на взаимность с японской стороны.

– Зачем тогда ты вывел в море даже самые устаревшие лоханки?

– Как и не воюющие войска, не выходящие в море корабли – самые опасные для собственного государства, – жёстко ответил император. – Представьте себе, что у нас в Гельсингфорсе есть даже не три, а четыре новейших броненосца, могучих и современных, построенных по последнему слову техники, не уступающих линкорам противника. Но если они не достигли боеготовности к началу войны, если они отсиживаются за минными полями, поскольку наши адмиралы берегут их как зеницу ока, если их экипажи не встречаются с врагом, не поражают его и не видят, как этот враг хочет убить их… Как скоро матросы и офицеры деградируют от безделья, ощущения собственной никчёмности и невостребованности? Как скоро они решат, что настоящий их враг – не тот, которого они так и не увидели в свои прицелы, а их собственные командиры, адмиралы, да и мы с тобой? Когда начнутся сначала бунты, а потом и революция? Ведь лед Гельсингфорса может стать красным от крови адмиралов, не ведущих подчиненных в бой, а раздражающих их муштрой и дисциплиной.

– С военачальниками и капитанами – логика та же? Японцы собирают в кулак всех своих полководцев. Из отставки вызван генерал Марэсукэ Ноги. Начальник генштаба Ояма Ивао лично будет командовать армией Маньчжурии, начальником его штаба назначен генерал Гэнтаро Кодама. А у нас – водоворот отставок…

– Беда любого генерала в том, что он готовится к прошлой войне, – максимально мягко возразил император, – у нас эта проблема усугубляется тем, что полководцы мирного времени и полководцы, умеющие воевать, – это почти всегда разные люди. Японцы собирают тех, кто получил опыт, воюя с Китаем. Именно поэтому наши подразделения первыми поведут в бой те, кто воевал против британцев в англо-бурской войне.

– Уф-ф-ф, у тебя на каждый мой вопрос есть ответ?

– Даже на те, которые вами ещё не заданы. Вы ведь хотите спросить про реформу государственного управления?

– Да! Не слишком ли большая роскошь – в такое горячее время затевать нелепые эксперименты с партиями, выборами, народными предприятиями и крестьянскими коллективными хозяйствами? Пока передрались только члены правительственной комиссии, в которую ты включил этих политических хулиганов – Ленина и Струве. Теперь такая же свара начинается в газетах. А если она продолжится, мы получим гражданскую войну в тылу воюющей армии.

– Именно в горячее время стоит устраивать эксперименты, матушка. Если их не затеять сверху, найдется огромное количество желающих организовать их снизу. Они как раз должны уберечь нас от гражданской войны. Республиканские идеи уже давно овладели массами, и их не получится замести под ковёр, будет только хуже. Запрещенное традиционно нравится больше разрешённого. А если не можешь предотвратить – надо возглавить. Чем сейчас и занимаемся…

– Сейчас ты занимаешься безумными экспериментами на полигоне, которые могли стоить тебе жизни!

– А это тоже политика, матушка! Часть моей работы – посылать людей рисковать своей жизнью. Они это воспринимают как должное, но исполнять свой долг будут до тех пор, пока уверены, что я тоже готов рисковать своей жизнью ради них. Кроме того, это – наглядный и очень понятный урок для тех, кто строит и конструирует. Они на простом и живом примере должны понять, что невозможно делегировать права, не делегируя ответственность. За свои дела и даже за свои слова нужно быть готовым отвечать по самой высокой мерке. Слишком многое поставлено на карту, чтобы всё это делать зависимым от гвоздя, в нужный момент не оказавшегося в кузнице…[73] Но что мы всё обо мне да обо мне? Вы разве не расскажете, как чувствуют себя наши союзники в Европе?

– Не паясничайте, господин Верховный Главнокомандующий. Там всё очень серьезно и драматично. Франция в панике, она готова была вступить в войну на стороне России, но только против Германии… Воевать против Британии и Германии Франция не намерена, она лучше сдастся и признает потерю Эльзаса с Лотарингией, чем встретит немцев в одиночку, потому что «русская армия сильно занята»…

– Насколько я понял, ветер дует из приёмной кайзера?

– Да, в узком кругу фаворитов Вильгельма гуляет множество сквозняков в виде новых грандиозных планов, и Шлиффен – только один из фантазёров. Швабы уверены, что если англичане сцепятся с Россией, они не только решат французский вопрос, но и бросят Британии вызов на море.

– Ну что ж, всё предсказуемо. Что думают англичане – не спрашиваю. Вся мощь их интеллекта сосредоточена нынче в Вейхайвее. Генералу Китченеру предстоит решить весьма любопытную головоломку.

В это же время. Вейхайвей – Токио

Разрешив небрежным движением руки адъютанту удалиться, генерал Китченер впился глазами в донесения разведки. Три совершенно разных источника (японский, каким-то образом распотрошивший личного статс-секретаря русского царя; собственный агент разведки его величества лейтенант О’Рейли, завербовавший одного из офицеров охраны; и русские социал-революционеры, имеющие среди конвойного полка несколько сочувствующих) сообщали сведения, взаимно друг друга дополняющие и в целом друг другу не противоречащие. А значит, в забайкальской глуши действительно хранятся сокровища этой варварской империи, ставшие причиной столь нервного ажиотажа на всех европейских биржах. Поставки по русским товарным бондам намечены на конец 1902 года – начало 1903-го, поэтому вывозить накопленные ценности русские начнут в середине лета. Что ж, время есть, и озабоченность короля и вице-короля русским корпусом вторжения в Индию послужит идеальным предлогом для стремительного броска его войск к «сокровищам царя Приама». Надо только всё правильно рассчитать.

Генерал нагнулся над картой, внимательно разглядывая топографические знаки и пытаясь представить визуально, как выглядят в реальности те или иные условные обозначения высот, водоёмов, лесов и целой россыпи китайских деревень, стоявших так близко, что их названия наслаивались друг на друга, мешая читать план местности.

В это же время, имея точно такие же сведения, те же вопросы решал лучший стратег Японии, министр армии при премьер-министре Ито Хиробуми генерал-лейтенант Гэнтаро Кодама. За высказанную им однажды мысль, что «в политике, как и в битве, острый топор лучше тупого кинжала», он получил прозвище «министр-топор». Назначение в штаб Маньчжурской армии было, на первый взгляд, явным понижением, но Кодама пошёл на него, понимая, насколько важна для всей империи именно эта кампания. Она разом может вывести Страну восходящего солнца в ведущие державы мира, а эта жирная красная точка в Забайкалье позволит не только рассчитаться с гайдзинами за все их кредиты, но и стать основой для безбедной и счастливой жизни сразу нескольких поколений.

Глядя на одну и ту же карту, ставя одну и ту же задачу, генералы, разделенные Жёлтым и Японским морями, пришли к одному и тому же решению. Двадцать семь тысяч русских против совместной стотысячной группировки союзников не выстоят при любом стечении обстоятельств. Их даже не требуется громить, достаточно заблокировать в местах сосредоточения – Порт-Артуре, Мукдене и Харбине… Главное – опередить в развертывании и успеть предпринять меры, препятствующие вывозу драгоценностей и подтягиванию войск из-за Урала.

Начало кампании следует совместить с кропотливой работой в тылу противника. Гореть и взрываться должно всё, что может быть использовано для транспортировки людей и грузов. Лучше всего для диверсий подойдут группы специально подготовленных китайцев, монголов и русских – таковых ввиду последних реформ царя скопилось немало.

Основные силы будут атаковать русских двумя колоннами. Восточная нанесет отвлекающий удар вдоль железной дороги на Мукден и Харбин. Западная, используя Сунгари и ее притоки, должна выйти в тыл всей русской группировке в районе Цицикара и, захватив подвижной состав, форсированным маршем отправиться в Забайкалье. Ну а начинать кампанию придется китайцам. Юань Шикаю за признание императором придется поработать – спровоцировать конфликт с русскими, объявить их оккупантами и обратиться за помощью к великим державам. Выдвижение начать немедленно!

6 марта 1902 года. Лондон. Адмиралтейство[74]

– Значит, ты был в курсе, что мы их упустили, Джекки? – невесело усмехнулся первый морской лорд, устраиваясь поудобнее в кресле после окончания официальной части доклада.

– В курсе, Уолтер, – адмирал Фишер кивнул настолько резко, что твердый воротничок мундира глубоко врезался в шею, заставив морского волка побагроветь. – Я получил радиограмму еще на подходе к Англии. Ну почему мы, первая морская нация мира, можем связываться только на пятьдесят миль, а чертовы немцы и русские – на пятьсот, если не на тысячу?

– Мы работаем над этим.

– Успеем к апрелю? – поднял бровь командующий Средиземноморской эскадрой.

– Мы делаем все возможное. Но русские загрузили «Телефункен» заказами до сентября, а «Маркони» пока не может предложить ничего похожего. И ты снова оказался прав: если бы у нас была связь на пятьсот миль, мы бы их не потеряли.

– Как это вообще могло случиться?!

– В Монтевидео Джеймс все-таки нашел триста тонн угля и даже успел погрузиться. Даго подогнали баржу прямо к его борту, матросы не зря работали всю ночь. Как ты и говорил, сразу по выходе из Монтевидео русские легли на ост-тень-зюйд, прямо к южной оконечности Африки, и дали восемнадцать узлов. А у нашего «Эдгара» на форсированной тяге начали лететь трубки котлов.

– Но «Эдгару» не нужно форсировать котлы, чтобы идти на восемнадцати.

– Он их догонял. Как выяснилось уже после твоего ухода, на стоянке ему на правый винт вынесло рыбацкую сеть. И едва «Эдгар» дал ход, ее намотало так, что чудом не повредило механизмы. Пока парни ныряли и резали тросы, русские ушли почти на сотню миль. Джеймс пытался нагнать их, но…

– Но там не было рыбаков. За всё время моего пребывания в Монтевидео. Не было! Ни одна лоханка не болталась рядом с этими чертовыми причалами. Там вообще никого… Что это была за баржа, Уолт?

– Я проверю, – первый морской лорд сделал несколько быстрых заметок. – Я обязательно проверю. Ты прав, Джек, таких совпадений не бывает. И… Я не исключаю, что русские и вправду знали о проблемах наших кораблей при форсированном дутье.

– Они вообще непозволительно много знают. И эта пропажа документов, предназначенных для нас. Не удивлюсь, если они уже в Петербурге.

– Ошибаешься, они в Берлине! Только сегодня пришла весточка от нашего человека из окружения кайзера.

– Вот как? Вилли всё же решил играть в свою игру, или он помогает своему русскому визави?

– Он всегда играет в свою игру, даже когда осыпает царя комплиментами.

– Не могу не согласиться, – кивнул адмирал. – Итак, мы выставили завесу крейсеров на траверзе Кейптауна…

– Но русские, отойдя достаточно далеко, взяли на восемь румбов вправо и пошли в Тихий океан, правильно? И наши крейсера только зря жгли уголь?

– Почему ты так решил, Джек?

– Иначе у них не было необходимости стряхивать «Эдгара» с хвоста и гнать к Мадагаскару угольщики. Кстати, где они?

– В Персидском заливе, – вздохнул первый морской лорд. – Они направились туда через неделю после ухода Макарова из Монтевидео. Видимо, русские не успели перевести все свои корабли на нефть.

– Немудрено. У них на флоте слишком много Бельвиллей, а при сжигании нефти в этих котлах нижние трубки выходят из строя за пару часов.

Фишер задумался.

– По крайней мере, теперь ясно, что нам не стоит беспокоиться о том, что к русским в Персидском заливе подойдет подкрепление. Знаешь что, Уолт… Отправь «Центурионов» к Австралии. На месте Макарова я бы обязательно пощипал «осси», если… Точнее, не «если», а «когда». Я уверен, что русские в курсе наших планов… Так вот, я бы пощипал их, когда все начнется. И в Австралии достаточно угля для того, чтобы они могли пиратствовать на наших коммуникациях сколько им угодно. Лет двадцать назад они интересовались Новой Гвинеей, а это совсем рядом.

– Я, к слову, отметил забавное совпадение, – усмехнулся первый лорд. – Одним из крейсеров Макарова командует брат мистера Миклухо-Маклая, выступавшего за колонизацию Новой Гвинеи русскими. Все наши броненосцы второго класса и «Бленхейм» вышли к Австралии сразу же после окончания ремонта. Четыре «Диадемы» тоже идут туда. Силы береговой обороны приведены в полную готовность. Надеюсь, «Ретвизан» действительно пойдет во Владивосток, и тогда, возможно, трех с половиной броненосцев, включая «Цербера», и пяти крейсеров нам хватит для обороны.

– У тебя есть основания сомневаться в этом?

– Ты ведь в курсе, Джек, что русские перестволивают все свои десятидюймовки на немецкий калибр? Все до единой.

– Разумеется. Не самое мудрое решение. Немецкие пушки еще хуже. Слишком легкий снаряд, слишком малая начальная скорость…

– А ты никогда не думал, куда они дели свои старые снаряды? Ведь лейнируют они исключительно расстрелянные орудия, Джек.

– Черт. Ты полагаешь, что их канониры стреляли столько, что наловчились попадать акуле в глаз?.. Брось! Русские никогда не были прилежными учениками там, где требовалось знать больше таблицы умножения.

– Арчи очень обеспокоен, знаешь ли. При достаточной практике можно научить не только стрелять, но и попадать. А учитывая, что у русских принято запасать по два боекомплекта на ствол, практика у флотских и береговых артиллеристов должна быть просто первоклассной. Кстати, Уилли Мэя очень заинтересовали их двойные дальномеры. Он отправил твой отчет Барру и Струду, но… Они обещают первый образец не раньше августа.

– Мы можем оттянуть события?

– Нет. Иначе мы лишимся Индии, и это будет катастрофа.

– Но какого черта они вообще…

– Джек. Дже-ек. Не заметить лихорадочного вооружения японцев может только слепой, не осознать, против кого и с какой целью они вооружаются – только идиот. А теперь поставь себя на место царя. Как считаешь, что бы произошло, не продай мы макакам шесть «Канопусов» и не усиль их экипажи своими людьми?

– Русские раскатали бы их до состояния камбалы, сэр. Японцам нужно было еще два года на подготовку. Они хорошие моряки, но…

– И что произошло бы потом? Когда русские высадились бы под стенами дворца микадо?

– Мы бы обязательно вмешались, как и в семьдесят восьмом. По крайней мере, я убедил бы его величество…

– Его величество не надо было бы убеждать, Джек. Русские в Японии – это не меньшая катастрофа, чем русские в Индии. Или в Проливах. Мы просто не можем позволить себе такого. И царь это понимает. Он дьявольски умен. Единственный вариант для него – сделать так, чтобы нам стало не до Японии. И он поднял ставки. Он пошел ва-банк. А банк у него вполне приличный. Поэтому мы должны разгромить их быстро, решительно и на всех театрах военных действий, а не на одном, как в прошлый раз.

– И поэтому…

– И поэтому послезавтра я с его высочеством выхожу в Стамбул. На «Александре».

– Понимаю… – медленно произнес Джек. – Не то чтобы я не хотел устроить иванам вторую Крымскую лично, господин адмирал…

– Не обижайся, Джек. Во-первых, в Индийском океане ты знаешь каждую селёдку. И что тоже важно, каждая селёдка там знает тебя. Во-вторых, визит принца Уэльского вместе с первым морским лордом что-то да значит. И в-третьих, «Александра» когда-то была моим кораблём, а я сентиментален.

Джек нехотя кивнул.

– Да, кстати, не стал говорить сразу, – первый морской лорд вздохнул. – Раз уж не стоит опасаться удара в спину, я изымаю из твоей эскадры «Цезаря», «Илластриес» и «Викториес». Прости, Джек, но одними «Адмиралами» я с их новым «Потемкиным» не справлюсь.

– А «Маджестики» Канала?

– Они пойдут на Балтику вместе с «Нилом», «Трафальгаром» и парой «Формидеблов». Нам надо впечатлить кое-кого, и на Балтике это должны быть не только русские. Кроме того, у «Формидеблов» и «Маджестиков» лучшая противоминная артиллерия.

– Да, Вильгельм слишком непредсказуем.

– Речь не только о нем. Но я обещаю, Джек: когда тройка «Маджестиков» справится с «Потемкиным» и у русских останется только три медленных броненосца с устаревшими тридцатикалиберными двенадцатидюймовками, я верну тебе все, что забрал.

– К тому времени будет уже всё равно. Я просто размажу русское старьё своим старьём. Я жалею, что «Полифемусов» у меня будет не семь, по числу броненосцев у русских.

– Четыре корабля из этой русской семерки тоже будут с девятидюймовками. Наши агенты зафиксировали замену стволов на «Ростиславе» и тройке малых броненосцев.

– Да, я учитываю это, Уолт… Проверь-ка, не меняют ли русские свои двенадцатидюймовые тридцатикалиберные пушки черноморских броненосцев на немецкие девять с хвостиком… Если да, значит, что-то с этими чертовыми орудиями не так. Такой глупости в сочетании с продемонстрированным в Уругвае коварством просто не бывает.

Мотовилиха

Владимир Ильич присел за любовно обработанный умелыми руками столик из сибирской лиственницы и с наслаждением отхлебнул из глубокой глиняной кружки пенный янтарный напиток. Ленин совсем не ожидал в этой пермской глуши отведать настоящего немецкого пива и посидеть в такой же уютной пивоварне, как знаменитая «Хофбройхаус», к которой он так прикипел в Мюнхене. Качество напитка местного заведения, спрятанного от посторонних глаз за монастырскими стенами, было явно не хуже, а может быть, даже превосходило изделие баварских пивоваров. И всё благодаря тому, что вместе с двумя пильгерстанами конструкции братьев Манесманн в Пермь приехало больше трех сотен квалифицированных мастеров из Deutsch-Österreichische Mannesmannröhren-Werke Aktiengesellschaft. Они были авторами как технологического чуда, выдавшего сегодня прокат первых бесшовных труб, так и бытового, выражающегося в идеальном порядке, царившем в цехах и на прилегающей территории, в появлении непритязательных, аккуратных мест отдыха, вроде этой пивоварни во главе с обаятельным Юлиусом, уроженцем Вестфалии.

«Не-е-ет, – подумал Ильич, наслаждаясь творением пивовара, – если в Германии революция еще медлит разродиться, наша задача – учиться государственному капитализму немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства. Посмотреть на карту России! К северу от Вологды, к юго-востоку от Ростова и от Саратова, к югу от Оренбурга и от Омска, к северу от Томска идут необъятнейшие пространства, на которых уместились бы десятки громадных культурных государств.

На всех этих пространствах царит патриархальщина и самая настоящая дикость. А в крестьянских захолустьях всей остальной России? Десятки верст проселка, бездорожья отделяют деревню от железных дорог, от материальной связи с культурой, с капитализмом, с крупной промышленностью, с большим городом. Разве в этих местах не преобладает та же обломовщина и полудикость?..»[75]

– Владимир Ильич, – голос Столыпина прервал размышления революционера, – разрешите потревожить?

Ленин поморщился. Только что на мажорной ноте закончился митинг, где его заключительный лозунг «Пролетарии всех стран – соединяйтесь!» сорвал бурные аплодисменты. Меньше всего ему сейчас хотелось видеть этого царского держиморду. Но делать нечего…

– Присаживайтесь, конечно, – революционер нехотя показал жестом на скамейку напротив себя, – собираетесь читать нотации?

Столыпин медленно, с достоинством присел и уставился своим немигающим взглядом в насмешливые прищуренные глаза идеологического врага.

– Не буду скрывать, – проговорил он тихо, внятно выговаривая каждое слово, – была б моя воля, я бы арестовал вас сразу после окончания скандальной речи. Но по каким-то совершенно непонятным для меня причинам государь питает к вам особое расположение и приказал не чинить никаких препятствий…

– А может быть, он таким образом проявляет своё понимание неизбежности грядущих революционных преобразований? – перебил главу правительства Ленин.

– Склонен думать, что он так проявляет своё сочувствие к трагичной судьбе вашего родственника и демонстрирует нежелание преследовать семью преступника, – парировал Столыпин, с удовольствием наблюдая, как нервно дернулось лицо Ленина, ненавидящего даже намёки на то, что его путь в революцию мотивирован исключительно желанием личной мести за трагическую судьбу брата.

– В таком случае, – глаза революционера стали острыми и холодными, как кусочки февральского льда, – вам потребуется как-то связать с казнью Саши и жизнь Карла Маркса, чью теорию я считаю единственно верной и собираюсь претворять её на практике последовательно и упорно.

– Но ни Маркс, ни Энгельс никогда не призывали рабочих Германии и Англии всемерно содействовать поражению своего правительства в войне с внешним врагом и к превращению войны империалистической в гражданскую. Даже ваши соратники по партии Струве и Туган-Барановский вас не поддержали…

– Ах вот вы про что! – Ленин довольно хмыкнул и откинулся на спинку стула, не отрывая своего взгляда от глаз Столыпина. – Революционный класс в реакционной войне не может не желать поражения своему правительству. Это – аксиома. И оспаривают ее только сознательные сторонники или беспомощные прислужники социал-шовинистов. Революция во время войны есть гражданская война, а превращение войны правительств в войну гражданскую, с одной стороны, облегчается военными неудачами, «поражением» правительств, а с другой стороны – невозможно на деле стремиться к такому превращению, не содействуя тем самым поражению[76]. А то, что у Маркса нет ни слова на эту тему… В «Манифесте Коммунистической партии» чётко и понятно сказано, что свержение вашей власти и завоевание её пролетариатом возможно только с помощью насилия. Я же рассказал, каким образом это произойдёт.

– А вас не смущает, господин ниспровергатель, что пролетариатом в России может назвать себя хорошо если каждый двадцатый? Вместо демократии вы предлагаете власть меньшинства.

– Ну так вы же своими руками изменяете соотношение, – широко улыбнулся Ленин, не скрывая сарказма. – В «Манифесте Коммунистической партии» Маркс писал: «Прогресс промышленности, невольным носителем которого является буржуазия, бессильная ему сопротивляться, ставит на место разъединения рабочих конкуренцией революционное объединение их посредством ассоциации. Таким образом, с развитием крупной промышленности из-под ног буржуазии вырывается сама основа, на которой она производит и присваивает продукты. Она производит, прежде всего, своих собственных могильщиков. Ее гибель и победа пролетариата одинаково неизбежны». Поэтому я с такой радостью воспринимаю все последние изменения, бурный рост заводов и фабрик, а вместе с этим – не менее бурный рост числа заводских рабочих, будущих хозяев жизни…

– Но вы же сами в своей работе «Что делать?» объявили «будущих хозяев жизни» не способными к политической борьбе и каким-либо другим требованиям, кроме экономических, – съязвил Столыпин достаточно раздраженно, что не могло укрыться от собеседника.

– А мы на что? Мы – организация профессиональных революционеров, которые возглавят и поведут необразованный и неорганизованный класс трудящихся в светлое коммунистическое будущее!

– Так вы претендуете на место жрецов, которые точно знают, что кому надо? – Столыпин старательно отзеркалил сарказм Ленина. – А есть у вас гарантии того, что, разрушив государство, не оставив камня на камне от нынешних порядков, завоевав политическое господство и став полноправным монопольным властителем, ваша организация не превратится в закрытую касту неприкасаемых по образу и подобию самых одиозных восточных деспотий?

– Это решительно невозможно! – выставив вперед бородку, рубанул ладонью воздух Ленин, обрушив руку на стол, отчего пивная кружка подпрыгнула, забрызгав пеной собеседников. – Наша задача не построить новое государство вместо старого, а разрушить, избавиться от государства вообще как от абсолютно ненужного рудиментарного органа насилия класса угнетателей над эксплуатируемыми…

– Весьма смело, – Столыпин тоже откинулся на спинку кресла, небрежно отряхивая с сюртука пивные капли. – Только знаете… Я слышал от государя, что «государство существует не для того, чтобы превращать земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад»[77]. И я с ним полностью согласен!..

– Интеллигентская рефлексия маленького человечка, страшащегося больших перемен, – небрежно махнул рукой Ленин. – Нет, батенька, с прошлым кончать надо решительно и без оглядки на нерешительных и слабых. Коммунистический мир равенства и справедливости, мир без угнетения человека человеком, пугаясь, не построить!

– Призывов «строить» я пока как раз и не слышал, – парировал Столыпин, – только снести до основания. А зачем? Кто был ничем, всем всё равно не станет! Ноль, на какую цифру его ни умножай, останется нулём. Помогать желающим выбраться из нищеты надо, согласен. Уравнять стартовые условия – тоже. Так это все уже и происходит. Зачем крушить? Чтобы избавиться от паразитов и дармоедов? Бесспорно, избавиться от крыс и тараканов можно, разрушив дом, но где потом жить? Может, всё-таки договоримся обойтись менее кардинальными мероприятиями?

– Ни о чем мы с вами не договоримся, господин царский цербер, – рубя слова, как дрова, отрезал Ленин. – У вас не получится приручить меня и вам не купить пролетариат своими подачками! Никому ещё не удавалось затормозить колесо истории. Не удастся и вам задержать мировую революцию, зарево которой уже поднимается над Европой. Как писал Маркс в Манифесте, призрак бродит по Европе – призрак коммунизма, все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские. И вот теперь к ним присоединился месье Столыпин! Напрасно! Ничего у вас не выйдет!

Только сейчас Ленин заметил, что он уже не говорит, а кричит. В пивоварне все прекратили заниматься своими делами. Посетители отставили кружки и прервали разговоры. Всё внимание заведения оказалось приковано к спору двух российских чиновников – членов высочайшей комиссии по разработке нового политического устройства империи.

– Ну что ж, товарищ карбонарий, позиция предельно понятна, – таким же стальным тоном отчеканил Столыпин. – К вашему несчастью, я знаком с «Капиталом» Маркса. Эта теория гласит, что пролетарии и только они создают весь прибавочный продукт на Земле. И обосновываете этим выводом право пролетариев на разбой. Однако данная теория противоречит закону сохранения энергии, всему накопленному человечеством опыту и здравому смыслу. Вы старательно этого не замечаете. Подозреваю, потому, что не желаете утратить моральное право на грабёж. В каждом ковше осмотренного нами утром экскаватора покоится столько энергии, сколько пролетарий никогда не выработает. Одних только расходов на подготовку инженеров хватит на десять жизней пролетария. Рабочий лишь один из участников пользования недрами планеты и теплом солнца. Соответственно, никаких особых привилегий ему не положено. Но ещё меньше прав на истину в последней инстанции имеет ваша организация профессиональных революционеров, сиречь профессиональных разрушителей, никем не избираемая и никому не подотчётная. А от ваших слов о необходимости поражения Отечества и о гражданской войне как чуть ли не главном условии «светлого будущего» вообще несет бесовщиной. Пока над нами мирное небо, так и быть, развлекайтесь сочинением призывов к мировой революции. Но если начнется война, предупреждаю: я буду первым настаивать на немедленной изоляции вас, как чумного, от общества. Хотя… если услышу от английских или японских социалистов призыв к поражению их правительств в войне с Россией, изменю своё мнение.

Работайте, Владимир Ильич! Необходимую бесперебойную связь с заграницей я вам обеспечу. Как говорит государь, «с полной личной ответственностью за результат». Готовы нести таковую, господин революционер? По лицу вижу, что не очень…

Эпилог

Кремль

Прочитав отчет Столыпина, император отложил бумаги, поднялся из-за стола, мягкой походкой прошёлся по кабинету московского Кремля… По тому же самому, что и в прошлой жизни. Какая насмешка мироздания…

Всё пока идёт строго по плану. Владимир Ильич тоже, на удивление, предсказуем. У каждого, даже очень сильного, человека есть свои маленькие слабости. У Ленина это мировая революция. С ней как с писаной торбой он носился в 1917 году, громогласно провозгласив на Финляндском вокзале в день возвращения из эмиграции. Теперь Ильич сел на своего любимого конька поражения правительства в войне как необходимом условии для начала революции. Прекрасно! Надо постараться сделать так, чтобы об этом узнали на Западе. Они обязательно вцепятся в человека, озвучившего такую идею, и постараются эксплуатировать в своих целях.

Император остановился и прислушался к себе. Чувствует ли он какие-то сомнения или угрызения совести, используя как наживку того, кого долгое время считал своим учителем? Нет, не чувствует… Ленин сам всегда был холодным прагматиком, легко жертвовал соратниками, разменивая их в политической борьбе, как пешки на шахматной доске, отсекая всех, кто мешал его личному восхождению на пирамиду власти. А тут он будет даже не жертвой, а приманкой в мышеловке, заботливо приготовленной его способным учеником для более крупного зверя, о наличии которого сам Ильич пока даже не подозревает.

Император остановился у замерзшего окна, процарапал на инее несколько отметин, подсчитывая хищников, разгуливающих нынче вокруг России… Их было гораздо больше, чем заготовленных ловушек и патронов. Но кое-что он все же успел…

Сократил армию. Про это уже год гремят все газеты Старого и Нового Света, этому радуются тайные и явные враги, не замечая, как собираются в единый кулак наиболее боеспособные офицеры, желающие жить и воевать по-новому, как отстраняются и увольняются воинствующие ретрограды и просто случайные люди, воспринимающие службу в качестве приятного времяпровождения или, что еще хуже, ступеньки в придворной карьере. Двадцать девять корпусов усохли до двадцати дивизий. Зато по насыщенности артиллерией и пулеметами, гужевым транспортом, тыловыми службами, по мобильности и огневой мощи каждая из них соответствует японской или английской армии. Новые уставы, новое обмундирование, оружие… Больше трех тысяч добровольцев получили бесценный опыт боевых действий в Трансваале и теперь передают его в войсках.

Удалось снизить напряжение на селе. Отменены выкупные платежи, списаны крестьянские долги, веригами висевшие на нищих селянах. Освобождены от налогов домохозяйства с доходом менее одной тысячи рублей в год, а это, считай, девять десятых населения. Огромное достижение – не дали разгуляться голоду, а заодно существенно проредили хлебных ростовщиков. Кризис все-таки – самое благодатное время для организационных изменений. В спокойное, сытое время их бы приняли равнодушно, а то и в штыки. Но когда речь идет о выживании, никто не спрашивает: «зачем это надо?» Все готовы делать, что прикажут, лишь бы решить проблему…

Император закончил царапать иней на стекле и разом перечеркнул все отметины одной энергичной линией. Россия, как всегда, не готова к решительному противостоянию с неприятелями. Она всегда долго запрягает. Но, как никто другой, император хорошо знал о способности страны мобилизоваться и извлечь из своих закромов такие запасы энергии, о которых недруги даже не подозревают. Особенность нынешнего политического момента в том, что враги пока тоже не готовы. Это значит, что он будет заставлять их лезть в драку со спущенными штанами, провоцируя внешней лёгкостью победы и соблазняя сказочными дивидендами в случае удачи.

Япония не готова к войне с Россией, ей не хватает еще минимум двух лет для строительства флота, для обучения моряков, переобучения армии с учетом опыта англо-бурской войны. Он не даст микадо этих двух лет. Англия никак не может расплеваться с Трансваалем и вынуждена растаскивать свои невеликие сухопутные силы по нескольким театрам военных действий. Ещё год, и она сможет сосредоточиться на чём-то одном. Так вот шиш вам! Придётся воевать на три фронта, никуда не денетесь! Франция и Германия сосредоточенно дышат в затылок Англии, тщатся сравняться с ней по количеству вымпелов… Не будем им мешать. Даже наоборот – подстегнем дредноутную гонку, способную обанкротить самую сильную экономику. Америка пока не избавилась от своей политики изоляционизма и не успела залезть с ногами в Европу… Теперь, надеюсь, не залезет. Он найдёт, чем занять бравых янки, чтобы эта мысль как можно дольше не приходила в их бесшабашные головы. Пока не готов к работе центр финансирования мировых войн – Федеральная резервная система. Он и о нём тоже обязательно позаботится… Революционеры жаждут крови, но пока не готовы к масштабному террору. Желающим пострелять и повзрывать он предоставит такую возможность, но только с одним условием – цели будет выбирать он сам… Несогласных придется утилизировать, но не так, как это делало беззубое царское правительство в его прошлой жизни, а до третьего колена.

Всё это – не цель, а обстоятельства, способствующие или препятствующие решению главной задачи. Не за тем он вымолил себе право на второй шанс, чтобы гонять по глобусу американских банкиров и английских генералов. Не для того он так страстно желал вернуться… Его цель – то, что подданные кодируют словом «наследник» и ошибочно считают человеком. Но человека можно обмануть, запутать, запугать, убить. Поэтому «наследник» должен быть неодушевлённой прагматичной системой, вычленяющей из огромной человеческой массы и забрасывающей на самый верх управленческой пирамиды того, кто в конкретный момент наиболее полно отвечает вызовам времени и способствует выживанию собственной страны.

Россия – триединое существо, непрерывно озабоченное всего одной проблемой – выживанием, потому что вокруг агрессивная, токсичная среда, которая постоянно испытывает ее внешний и внутренний контур защиты на прочность. Не дай бог, найдёт хоть одну трещинку – именно эта эрозия будет будироваться, расчёсываться снаружи и изнутри, постепенно превращаясь в громадную нерешаемую проблему, влекущую крах государства, страны, нации.

Требовалось выстроить непротиворечивую и гармоничную программу поиска и выдвижения достойных. Для этого он создал нелепые комиссии, изводящие пуды бумаги в описании новых правил управления империей. Он, как горняк, лопатит эту руду в надежде найти золотые песчинки простого решения сложной проблемы. Если бы он сам знал, в каком направлении искать ответ! Если бы он мог хотя бы предположить, как выглядит решение поставленной задачи!

«Мы можем что-то напутать в хозяйстве, но так или иначе мы выправим положение. Если мы напутаем в теории, то загубим все дело. Без теории нам смерть!» – сказал он в прошлой жизни Дмитрию Чеснокову. Поставить задачу стоило более конкретно и жёстко: не страшно, когда меньшинство управляет большинством, если это меньшинство – гении и умницы. Страшно, когда тупое стадо болванов начинает учить своим понятиям крохотную кучку разумных людей.

Первые растут, как сорняки. Вторых формируют безжалостные внешние обстоятельства. Так же, как железо выплавляют из руды, а потом закаливают, кидая из огнедышащего горна в леденящий холод, так и самых обычных людей бросает жизнь из огня да в полынью, превращая, в конце концов, в холодную сталь, а страну, населенную такими людьми, – в стальную империю.

Примечания

1

Из книги Льва Вершинина «Россия против Запада. 1000-летняя война».

2

Из интервью с Анной Гейфман.

3

Вот примерно так выглядит женская юбка с мундиром.

4

Курако Михаил Константинович – металлург, основатель школы российских доменщиков. В 1901 году работал обер-мастером Мариупольского завода, сменив американца Джулиана Кеннеди. Самостоятельно изучил физику, химию, английский язык (французский знал ранее).

Грум-Гржимайло Владимир Ефимович – российский и советский изобретатель, инженер металлург-теплотехник, педагог и организатор производства, член-корреспондент АН СССР. В 1901 году работал на металлургическом заводе в Нижнем Тагиле.

5

Реальный факт. И реальное награждение – 28 декабря 1901 года.

6

К высокому через трудное! (лат.)

7

Движение американских линкоров (USS West Virginia, USS Colorado и USS Maryland) обеспечивали два турбогенератора по 15 000 кВт. Ток подавался в четыре электромотора мощностью по 5424 кВт, вращавших гребные винты. Пар для турбоагрегатов вырабатывали восемь котлов Babcock & Wilcox под давлением 20 атмосфер. В общей сложности корабельная электростанция мощностью 28 900 л. с. обеспечивала скорость в 21 узел. Дальность плавания линейных кораблей Colorado без дозаправки в море составляла 9700 морских миль.

8

По различным оценкам в 1901–1912 годах голодало 49 губерний, 6,5 % населения, от голода и его последствий погибло около 8 миллионов человек. Царское правительство было озабочено тем, как бы скрыть масштабы голода. В печати цензура запрещала употреблять слово «голод», заменяя его словом «недород».

9

Здесь и далее курсив – это цитаты В. И. Ленина из его книги «Что делать?». – ПСС, том 6.

10

Ленин в то время перманентно восхищался германскими рабочими и социал-демократами и постоянно ставил их в пример. В той же книге «Что делать?» он писал: «Немецкие рабочие имеют два существенных преимущества перед рабочими остальной Европы. Первое – то, что они принадлежат к наиболее теоретическому народу Европы… Второе преимущество состоит в том, борьба ведется планомерно во всех трех ее направлениях, согласованных и связанных между собой: в теоретическом, политическом и практически-экономическом (сопротивление капиталистам). В этом, так сказать, концентрическом нападении и заключается сила и непобедимость немецкого движения…»

11

Потресов Александр Николаевич – видный деятель российского социал-демократического движения, один из основателей РСДРП и редакторов «Искры».

12

Циллиакус Конни (Конрад Виктор) – финский авантюрист, писатель, революционер и политик. Жил в США, Франции, Японии. В 1900 году начал издавать в Стокгольме газету Fria Ord («Свободное слово»). Имел широкие связи в российском революционном движении, а также во французской, американской и японской разведках.

13

Пистолет Макклина.

14

Дурляхов (Дурляхер, Дурлахер, Дурляков Ростислав (Роберт) Августович – военный конструктор артиллерийского вооружения, из прибалтийских немцев. На службе в Русской императорской армии, затем – в РККА. С 1900 года состоял в комиссии по вооружению крепостей и был штатным преподавателем артиллерии в Михайловском артиллерийском училище.

Барсуков Евгений Захарович – русский и советский военачальник, учёный, организатор тяжелой артиллерии особого назначения, генерал-майор артиллерии (1944), доктор военных наук, профессор, действительный член Академии артиллерийских наук. С 1899 года служил в Главном артиллерийском управлении в чине капитана. Состоял членом Артиллерийского комитета ГАУ, комиссии по составлению артиллерийских уставов и наставлений.

15

Знаменитый пулемет Льюиса – это воплощенная в железе идея Самуэля Макклина.

16

12 декабря 1901 года Маркони провёл первый сеанс трансатлантической радиосвязи между Англией и Ньюфаундлендом на расстояние 3200 километров (передал букву «S» азбуки Морзе). Ранее это считалось принципиально невозможным.

17

Не хорошо (фр.).

18

Судзиловский Николай Константинович – учёный-этнограф, географ, химик и биолог, занимался агрономией; революционер-народник, один из первых участников «хождения в народ». Был членом Американского общества генетиков. Первый президент сената Гавайских островов.

19

Исторический факт: Россия действительно предоставила Персии в 1901 году заем в 20 500 000 рублей. Так как большая часть денег пошла на погашение прежних обязательств, а также была промотана шахом, через два года Персией был заключен второй заем ещё на десять миллионов.

20

Исторический факт: в 1901 году английский финансист Уильям Нокс д’Арси получил у персидского шаха Музаффара аль-Дина из династии Каджаров концессию на «добычу, разведку, разработку, переработку, экспорт и продажу натурального газа и нефти… в течение шестидесяти лет». За концессию д’Арси выплатил шахскому правительству 20 000 фунтов стерлингов. Договор также предусматривал, что шах получает 16 % с продаж нефти (роялти) в случае успешной реализации проекта. Концессия охватывала территорию всей страны, за исключением пяти северных провинций, граничащих с Российской империей.

21

Исторический факт: отношения между императором России и королем Сиама были дружеские и практически семейные. Подлинная телеграмма короля своей супруге из Петербурга в 1897 году: «На прощальном завтраке с российской стороны присутствовало множество родственников императорского дома, атмосфера была очень непринужденная. Императрица, мать императора Николая II, даже расплакалась. Уговор с ней был такой – она считает себя моей мамой, а я считаю себя ее сыном. Целовала меня каждый день, а сегодня договорились быть сыном и матерью, и подставила щеку для поцелуя. С сыновьями и дочками – как с братьями и сестрами. Они все со мной целуются. Наших детей императрица-мать совсем зацеловала и считает их своими внуками». Прощаясь, император Николай II выразил намерение побывать в Сиаме еще раз, по пути на церемонию открытия Транссибирской магистрали, которая должна была состояться в 1899 года.

22

Луцкий Борис Григорьевич – российский и немецкий инженер-конструктор, изобретатель, пионер авиации и автомобилизма. Продолжительное время был главным инженером (техдиректором) фирмы Daimler и входил в совет директоров фирмы «Даймлер-Мариенфельде». При содействии Луцкого активно развивалось сотрудничество между фирмой Daimler заводом Лесснера в России, в автомобилях которого были реализованы патенты Луцкого. В 1907 году при активном участии Луцкого был построен двигатель внутреннего сгорания мощностью 6000 лошадиных сил, предназначавшийся для русского миноносца «Видный».

23

Макроэкономика – раздел экономической теории, изучающий функционирование экономики в целом, экономическую систему как единое целое, совокупность экономических явлений. Впервые термин был употреблён Рагнаром Фришем 14 августа 1934 года.

24

Сукин сын (фр.).

25

Неждановский Сергей Сергеевич – русский изобретатель, конструктор и исследователь в области летательных аппаратов, воздушных винтов, аэросаней, глиссеров и т. д. В 1893 году выдвинул идею самолёта бесфюзеляжной схемы с крылом толстого профиля («летающее крыло»).

26

Махинации англичан с русской платиной, афера купца Нечаева с малышевскими изумрудными месторождениями, липовские копи самоцветов и никеля – невыдуманные исторические факты.

27

Сведения о личных средствах царской семьи взяты из книги Зимина «Царские деньги».

28

Генерал Поливанов – военный министр и председатель Особого совещания по обороне государства с 10 сентября 1915 года по 15 марта 1916 года. Основное внимание сосредоточил на улучшении снабжения армии. Сторонник привлечения широких кругов общественности к военному производству. Во время управления Поливанова острый кризис в снабжении армии был в целом преодолён. С февраля 1920 года – в РККА, член Военно-законодательного совещания при Реввоенсовете.

Генерал Шуваев 13 декабря 1915 года был назначен главным полевым интендантом и начальником сформированного управления главного полевого интенданта Ставки Верховного главнокомандующего. Будучи лично честным и неподкупным человеком, практически искоренил коррупцию в интендантском ведомстве. С 1918 года – в РККА, главный военный интендант в Петрограде. Преподавал в военно-учебных заведениях Красной Армии. В 1922 году – начальник штаба Петроградского военного округа РККА.

29

Корнилов и Снесарев – будущие генералы, выдающиеся востоковеды, талантливые разведчики. Корнилов Лавр Георгиевич кроме обязательных для выпускника Генерального штаба немецкого и французского языков хорошо овладел английским, персидским, казахским, монгольским, калмыцким, китайским языками и урду. Снесарев Андрей Евгеньевич, командир сменного Памирского отряда, был одной из виднейших фигур «Большой игры». В 1899 году совершил служебную поездку по Индии. В 1900-м – в Англию. Был учёным секретарём Императорского Русского географического общества. В апреле 1918 года получил приглашение от бывшего царского генерала М. Д. Бонч-Бруевича вступить в Красную Армию и ответил согласием.

30

Белый, Бржозовский, Стольников, Мехмандаров – герои Порт-Артура, Бржозовский – комендант крепости Осовец, той самой, на подступах которой покрыла себя неувядаемой славой 13-я рота 226-го Землянского полка, подвиг которой был прозван «Атакой мертвецов».

31

Первой о связи графа Канкрина со Сталиным и его роли в организации личной разведки генсека написала в своей полухудожественной книге Ольга Грейг.

32

Капитан-инженер Зиггерн фон Корн – изобретатель прообраза огнемёта.

33

Русская колония Новый Израиль в Уругвае была основана в 1913 году русскими хлыстами во главе с Василием Лубковым.

34

Князь Ратиев, который не так часто появлялся в фокусе зрения во второй-третьей книге, в октябре 1917 года во время штурма Зимнего, будучи дворцовым полицмейстером, спрятал и таким образом спас от разграбления царские сокровища. Советское руководство публично выразило благодарность князю И. Д. Ратиеву на страницах газеты «Известия» (от 5 ноября 1917 года) за «самоотверженный труд по защите и сохранению народных сокровищ» и назначило его главным комендантом Зимнего дворца и всех государственных музеев и дворцов Петроградского района.

35

«Война? Я нахожу это не очень-то и ужасным! Смерть одного человека: это катастрофа. Сотня тысяч смертей: это статистика!» (нем.)

36

В реальной истории образование Secret Intelligence Service произошло в 1909 году.

37

Документы и переписка директора МИ-6 традиционно подписываются этой буквой зелеными чернилами.

38

Черт возьми! (англ.)

39

В реальной истории скандал произошел уже во время боевых действий: вместо того чтобы продолжить успешно начатый поход, начальник эскадры повернул к корейскому берегу, а позже штормовая погода и небоеспособное состояние корабельной артиллерии (в стволах орудий замерзла вода, попавшая туда через неплотно закрытые дульные чехлы) и вовсе вынудили возвратиться во Владивосток.

40

В соавторстве со Станиславом Тверитиным.

41

Уильям Нолдгрэйв, второй граф Селбурн – первый лорд адмиралтейства. Лорд Уолтер Керр – первый морской лорд, отвечающий за штабное планирование, секретные операции и разведку. Адмирал Арчибальд Дуглас – второй морской лорд, отвечающий за формирование штатов флота его величества. Контр-адмирал Уильям Мэй – третий морской лорд, отвечающий за технику, конструирование, строительство и ремонт кораблей, называемый также контролёром флота. Контр-адмирал Джон Данфорд – четвертый, или младший морской лорд, отвечающий за снабжение. Арнольд-Фо-стер Х. О. – финансовый секретарь адмиралтейства. Эван МакГрегор – постоянный секретарь адмиралтейства.

42

All hell broken loose (сленг.) – всё выходит из-под контроля, ад вырывается наружу.

43

Китченер погиб на английском крейсере, торпедированном немецкой подлодкой.

44

«Mayhem» – беспредел, «сreator» – творец.

45

Бронепалубный крейсер 1-го ранга «Витязь» погиб в огне во время пожара на Адмиралтейской верфи 1 июня 1901 года. В нашей истории, после того как адмиралы своими руками убирали из эллингов горючие материалы и засыпали песком деревянные настилы, трагедии удалось избежать.

46

Кухаркин Иван Дмитриевич (1871–1944) – генеральный инспектор артиллерии, генерал армии (1932). В 1891–1902 годах проходил службу в рядовом составе береговой артиллерии, дослужился до фельдфебеля, по результатам дополнительных квалификационных экзаменов в 1907-м выпущен из Михайловского артиллерийского училища капитаном.

47

«В начале ХХ века по всей России насчитывалось всего 570 передовых помещичьих хозяйств, имевших в распоряжении 6 млн десятин земли» (Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса).

48

Указаны реальные оперативные факты и фамилии из разработки ротмистра Ивкова русской контрразведкой.

49

Кроты в российском Главном штабе завелись задолго до Русско-японской войны, кроме Ивкова – офицеры Генштаба Александр Федоров, Владимир Барский и граф Игорь Зелинский.

50

Ленин В. И. О продовольственном налоге (Значение новой политики и ее условия), 1921.

51

Все имена офицеров японской разведки, полученные ими приказы из Токио и легенды, под которыми они работали в России, подлинные.

52

Петр Бадмаев – действительный статский советник, то есть гражданский генерал.

53

Раздел написан в соавторстве со Станиславом Тверитиным.

54

Барсуков Евгений Захарович – русский и советский военачальник, учёный, генерал-майор артиллерии (1944), доктор военных наук, профессор, действительный член Академии артиллерийских наук.

55

Логистика – древнегреческое слово, что означает «счётное искусство». Впервые употреблено в трактатах по военному искусству византийского императора Льва VI. В русский язык термин «логистика» ввёл в начале XIX века французский военный специалист Антуан Жомини.

56

В русской кавалерии и жандармерии вахмистр являлся ближайшим помощником командира сотни, эскадрона, батареи по строевой подготовке, внутреннему порядку и хозяйственным делам. Чин вахмистра соответствовал чину фельдфебеля в пехоте.

57

Бебут – вероятнее всего, тюркского происхождения. Клинок изогнутый, двусторонней или односторонней заточки, длиной до 50 сантиметров.

58

Написано в соавторстве со Станиславом Тверитиным.

59

Кутейников Николай Евлампиевич – российский военно-морской деятель, учёный-кораблестроитель.

60

Ратник Ксаверий (Саверий) Ксаверьевич – флотский инженер-конструктор. В 1893–1905 годах – управляющий, затем начальник Балтийского завода.

61

Бринк Антон Францевич – русский учёный-артиллерист, главный инспектор морской артиллерии Российского императорского флота, генерал-лейтенант корпуса морской артиллерии.

62

Пущин Николай Николаевич – кораблестроитель, генерал-лейтенант Корпуса корабельных инженеров.

63

Путешествие майора Фукусимы – реальное событие, случившееся в 1892 году.

64

Простите, доктор Фрейд, но эта ваша фраза тут была очень уместна.

65

Написано в соавторстве со Станиславом Тверитиным.

66

Адмирал Джон Арбетнот Фишер. Прозвище Джекки. В августе 1890 года Фишер получил звание контр-адмирала, а через два года был назначен третьим морским лордом и контролером адмиралтейства на 5 лет. Уже в 1897 году контрадмирал Фишер стал командующим Вест-Индской и Североамериканской станциями. Кроме этого, начиная с июля 1899 года он был командующим Средиземноморским флотом. Активно критиковал политику адмиралтейства и пытался доказать необходимость реформ.

67

Верещагин Николай Васильевич – старший брат художника В. В. Верещагина, создатель новой отрасли российского народного хозяйства «масло и сыроделия», инициатор крестьянского «артельного маслоделия».

68

Второв Николай Александрович – «Русский Морган», во время Первой мировой войны решил проблему снарядного голода на фронте, основал первый в России завод электростали и одноимённый город.

69

Написано в соавторстве со Станиславом Тверитиным.

70

Розинг Борис Львович – русский физик, учёный, педагог, изобретатель русского телевидения.

71

Название «герц» для единицы частоты было утверждено в 1930 году.

72

Проклятье! (англ.)

73

Стихи в переводе С. Маршака «Гвоздь и подкова» можно было встретить (в основном в сборниках пословиц) еще в XVII веке.

74

Написано в соавторстве с Александром Тверитиным.

75

Из работы В. И. Ленина «Значение новой политики и ее условия» (1921).

76

Из работы В. И. Ленина «О поражении своего правительства в империалистической войне» (1915).

77

Слова Бердяева, написанные им уже в эмиграции после революции.

Content

Сергей Васильев
Император из стали. Стальная империя

Предисловие

Ad augusta per angusta!

Это война, государь!

Китайская шкатулка

Эскадры

Разведка вступает в бой первой

Цзиньчжоу

Своих не бросаем

Дзен

Мотовилиха

Эпилог

Примечания