Александр Яковлев

Светоч Русской Церкви: Жизнеописание святителя Филарета (Дроздова), митрополита Московского и Коломенского

К 225-летию со дня рождения святителя Филарета, митрополита Московского и Коломенского

По благословению епископа Саратовского и Вольского ЛОНГИНА

Часть первая

Смиренным инок

Глава 1

Рождество в Коломне

Родился будущий святитель 26 декабря 1782 года[1], на второй день Рождества Христова, в городе Коломне в семье диакона кафедрального Успенского собора Михаила Федоровича Дроздова. Новорожденный был первым ребенком в семье. Крестили его 1 января 1783 года в честь святителя Василия Великого, чья память отмечается в этот день. Крестным отцом стал друг семьи соборный ключарь Петр Васильев, крестной матерью – бабушка Домника Прокопьевна.

Стояли обыкновенные зимние дни в занесенной снегом Коломне. Шли Святки, и по домам ходили ряженые, дети с пением колядок. Они стучали в двери домов, пели праздничные ирмосы: «Христос раждается, славите. Христос с небес, срящите. Христос на земли, возноситеся. Пойте Господеви, вся земля, и веселием воспойте, людие, яко прославися». Только в одном из домов ряженых встретили не с легким сердцем: младенец, появившийся на свет несколько ранее срока, будто спешил, оказался хил и слаб, и за жизнь его серьезно опасались, потому и окрестили поспешно. Впрочем, и в том доме надавали поздравителям пирогов, пряников и орехов. Центром же внимания оставался маленький спеленутый комочек, глядевший перед собой ясными глазами. Как волновались родные! И как важно было для всех нас, чтобы этот мальчик выжил!

В жизни любого человека момент его появления на свет есть момент важнейший и во многом определяющий его последующую судьбу, но мы лишь впоследствии оказываемся в состоянии понять и оценить значение тех или иных фактов.

Рождение Василия Дроздова выпало на очень знаменательный день. Рождество Христово – по значимости следующий после Пасхи христианский праздник. На Великом повечерии в тот день во всех храмах пели: «С нами Бог, разумейте, языцы, и покаряйтеся: яко с нами Бог». Но он родился на второй день праздника, в который отмечается Собор Пресвятой Богородицы. И думается, подрастая, Василий внимательно вглядывался в большую икону этого праздника, в центре которой изображена Матерь Божия, восседающая на троне с Младенцем. Слева приближаются три волхва, с другой стороны – три пастуха. Внизу изображен хор восславляющих Богородицу Марию, слева – фигура Земли, указывающая на пещеру, где родился Христос, справа – фигура Пустыни с яслями в руках. Вверху сцену увенчивает большая арка – свод небесный, в котором Ангелы поклоняются нисходящему Святому Духу. Для Василия этот иконописный образ оказался судьбоносным.

Всем дается возможность избрать путь жизни, ведущий в мир горний, но мало кто решается на это, и жизнь наша распадается на фрагменты: светлые и темные, чистые и постыдные, радостные и горькие, ибо разные страсти борют нас, разные цели манят. Святитель Филарет не забывал никогда, что появился на свет под звуки радостного и торжественного пения «С нами Бог!», под покровом Девы Марии, с предзнаменованием непростого служения – волхвы, с обещанием непрестанного труда – пастухи… Уже в молодом Василии Дроздове поражает цельность его личности. Он жил в том же мире, что и мы, все видел, все понимал, но, с рождения осененный благодатью Святого Духа, сумел решиться на труднейший выбор: предпочесть служение Богу всему остальному.

Святитель Василий Великий, один из трех великих вселенских учителей и отцов Церкви, стал небесным покровителем сына коломенского диакона, как и многих миллионов мальчиков в России, но лишь Василию Дроздову суждено было уподобиться этому святому, подняться на подобную ему высоту учительства в Церкви. Поражает, как спустя века после святителя Василия Великого в другой стране, под другим небом появляется молодой человек, столь же щедро одаренный разнообразными талантами и способностями, столь же вдумчиво вглядывается в мир, обретает сокровища человеческого разума, но избирает служение не мирское. Подобно великим каппадокийцам, Василий Дроздов всю свою жизнь отдает на служение Церкви. Подобно им, борется за чистоту церковного учения, отстаивает самостоятельность Церкви от поползновений власти светской и соблазнов мира, устрояет порядок церковной жизни, просвещает светом Божественной Истины своих современников, терпит непонимание, насмешки, интриги, подчас по человеческой слабости совершает ошибки, но никогда и ни в чем не изменяет Богу.

Вид древней крепости в Коломне. Сер. XIX в.

Немаловажно и то, что родиной будущего святителя стал небольшой город с древней историей в центре Великороссии, не столица и не деревенька, а один из многих узловых пунктов формирования и развития русской государственности, русского хозяйства и русской культуры. Коломна расположилась на берегу Оки вблизи впадения в нее Москвы-реки. Впервые город упоминался под 1117 годом в Лаврентьевской летописи как пограничный город Рязанского княжества. В 1301 году выросший центр торговли и ремесел был присоединен к Московскому княжеству, в 1350 году учреждается Коломенская епархия – одна из древнейших в России. В последующие два века не раз Коломна опустошалась татарскими нашествиями, но всякий раз поднималась и возрождалась. Образовались слободы купцов, ямщиков, гончаров, кузнецов. В XVI веке в центре города был воздвигнут кремль, вокруг которого стали расти жилые кварталы. К началу XVIII века город превратился в важный торговый центр, а в 1740-е годы в нем организуется духовная семинария для подготовки священнослужителей. Здесь завязываются узелки, сопрягшие Дроздова с русской историей, русской традицией и народным бытом, угадываются корни идей, вдохновлявших будущие труды святителя в церковной, государственной и культурной жизни России.

Он родился в царствование Императрицы Екатерины II, недаром получившей наименование Великой; он взрослел в царствование Императора Павла I, закончившееся преждевременно; он возмужал и взлетел на высоты церковного управления при Императоре Александре I, начавшем в стране преобразования и победившем Наполеона; он получил славу Филарета Мудрого в царствование Императора Николая I, уважавшего Московского митрополита, но никогда до конца ему не доверявшего; он отметил полувековой юбилей своего служения в архиерейском сане в царствование Александра II, Царя-Освободите-ля, и успел внести свой вклад в начавшиеся Великие реформы. Так его жизнь оказалась частью истории России.

Стоит обратить внимание и на то, что крестили Василия Дроздова не в кафедральном Успенском соборе в кремле, где служил его отец, а в Богоявленской церкви, священником в которой был его дед по матери Никита Афанасьевич Филиппов. По-житейски понятно, что Домника Прокопьевна страшилась отпустить от себя семнадцатилетнюю дочь в таком положении, накануне родов. Кроме того, был канун Рождества, и диакон Михаил Дроздов (еще не имевший своего дома) решил провести праздник в семейном кругу, в доме тестя и тещи. Потому-то будущий святитель явился на свет Божий среди тесного собрания родных людей, согретый их любовью и вниманием. И как не усмотреть в этом прообраз его будущего служения – всегда в гуще людской, всегда на глазах людей.

Всякий человек несет на себе родовые черты. Родители святителя были людьми вполне обыкновенными и в то же время замечательными. Михаил Федорович Дроздов был сыном священника и внуком священника. Его отец Федор Игнатьевич Дроздов служил в сане протоиерея в Богоявленской церкви Коломны, но после смерти жены ушел на покой и стал вести жизнь затворническую и крайне аскетическую; время он проводил в посте и молитве, редко выходил из своего домика, видели его только в церкви; так, к удивлению окружающих, не принимая пострига, стал он истинным монахом. Другой дед святителя, Никита Афанасьевич Филиппов, напротив, до последних дней жизни оставался приходским священником, вел жизнь достойную, в которой, однако, находилось место и праздникам, и игре на гуслях.

Михаил Федорович Дроздов, отец будущего святителя, пошел по стопам своего родителя и не видел для себя иного служения, кроме духовного. Он получил обычное семинарское образование, но счел его неудовлетворительным. Пытливый ум и жажда познаний побудили его заняться самообразованием, и из своих скудных средств он покупал книги богословского, философского и исторического содержания. По окончании Коломенский духовной семинарии в 1780 году он был определен туда же учителем, а в 1782 году посвящен в сан диакона с назначением в Коломенский кафедральный собор и с оставлением в должности учителя. Жена его, Евдокия Никитична, мать будущего святителя Филарета, к моменту замужества была милой девушкой небольшого росточка, тихой, послушной, доброй.

Евдокия Никитична Дроздова, мать свт. Филарета

Обладая богатыми дарами терпения и любви, она с радостью несла нелегкое бремя материнства и семейных забот. От родителей она унаследовала искреннее благочестие; мать передала ей также навыки хозяйки, умение вести дом по старине.

Так в характере и в складе личности будущего святителя сложились самые разные черточки: глубокая церковность деда Никиты Афанасьевича и самозабвенный аскетизм деда Федора

Игнатьевича, отцовское неуемное стремление к знаниям и материнская терпеливая самоотреченность в служении ближним.

Но почему именно Василию Дроздову суждено было стать первым иерархом Русской Церкви в XIX веке, фактическим Патриархом при отсутствии патриаршества и оказать глубокое влияние на всю церковную и светскую жизнь страны? Господь даровал ему глубокий ум и гениальные способности, но Россия всегда была богата талантами. Огромная энергия и сильная воля Василия Дроздова сыграли свою роль, но такими качествами обладал не он один. Думается, решающую роль в формировании личности святителя сыграл его свободный выбор – служение Богу, а не миру. Всего себя он отдал Господу, и Господь позволил святителю Филарету послужить Ему во всю широту его богатой натуры, талантов и способностей, которые у большинства из нас остаются зарытыми в земле.

Уже при жизни митрополита Филарета его образ был воплощением образа Церкви. Церковное служение стало главным для него. Но в этом служении святитель всегда оставался верным духу истины, а не только букве церковного учения, что влекло за собой в его жизни и большие радости, и немалые огорчения. Блестящий взлет безвестного коломенского поповича породил немало зависти в церковной среде. Строгость следования церковным канонам вызывала недовольство дворянства и даже царей. Пытливое исследование истины и стремление довести ее до всех православных христиан привели к подозрениям и недоверию со стороны властей церковных и светских. Ревностная защита устоев Церкви стала причиной формирования репутации святителя как замшелого консерватора.

И все это отчасти правда, но только отчасти. Невозможно свести личность святителя Филарета к одному или другому свойству, упрощением было бы рисовать его образ одной или двумя красками – ибо он слишком велик, поразительно разнообразен, своеобычен и неоднозначен во всех своих проявлениях. Консерватор и бунтовщик, послушный верноподданный и независимый иерарх, твердый охранитель церковных традиций и открытый к новому реформатор, величавый князь Церкви и смиреннейший инок – таков был святитель Филарет, пришедший в мир Божий в 1782 году на второй день Рождества Христова в городе Коломне.

Глава 2

Детские годы

Вскоре после крещения первенца Михаила Федоровича посетила новая радость: 13 января 1783 года его рукоположили в иерейский сан и назначили священником в Троицкий храм Ямщицкой слободы на западной окраине города. Поначалу трудно было молодому священнику, потому что прихожане хотели поставить своего кандидата и всяческими способами пытались выжить неугодного им Дроздова. Однако своим ревностным служением, терпением и смирением иерей Михаил сумел завоевать сердца жителей Ямщицкой слободы. Грубые сердца их смягчились, согретые его душевной теплотой. Раскаявшись в недобром отношении к пастырю, прихожане однажды и навсегда изменили свое отношение к нему. Его признали, нестроение исчезло.

Там же, вблизи церкви, иерей Михаил купил небольшой дом, обустроил его, и с 27 февраля того же года молодая семья зажила самостоятельно. Одноэтажный дом был просторен: он состоял из прихожей, залы, четырех комнат и кухни. Одной стороной дом выходил на улицу, другой – на двор и сад. На крыше дома была воздвигнута башенка, с которой в хорошую погоду открывался чудесный вид на Коломну и ее окрестности. Длинная узкая полоса приусадебного участка была занята плодовыми деревьями.

Случилось так, что первые детские годы Василий Дроздов провел в доме своего деда Никиты Афанасьевича. Его мать, Евдокия Никитична, не могла уделять ему должного внимания из-за забот по дому, частых беременностей и болезненности. В доме деда и бабушки маленький Василий рос в атмосфере нежной любви и ласковой требовательности, однако столь ранняя оторванность от родителей, возможно, сказалась на его характере, на его отношениях с отцом. Домника Прокопьевна часто ходила в церковь и брала с собою внука, подобно Макрине, бабке Василия Великого, приучала его к церковной молитве.

В родительском доме Василий ощущал ту же атмосферу теплой веры. Мать водила его в Троицкий собор. Мальчик терпеливо выстаивал службу. Еще не понимая смысла всего, что пелось и произносилось в храме, он по-своему переживал совершаемое отцом служение. Все занимало его: колокольный звон, чтение, пение, каждение, священнодействие, возжигание и тушение свечей. После службы из-под высокого купола храма опускали свещник, свечи гасились, и свещник вновь поднимали вверх. Василию никогда не надоедало смотреть на это, он не спешил убегать домой – так пленяли его красота, гармония и благолепие богослужения.

Но и дома мальчик любил играть «в церковь»: он надевал на себя какую-нибудь одежду до пола, повязывал на шею платок и ходил по комнатам, распевая церковные напевы и помахивая «кадилом» – веревкой с привязанным к ней камушком. Но вскоре возраст брал свое, и Василий убегал на улицу играть с соседскими ребятами в пряталки, салочки, лапту. Шалостей сторонился, он был тихим мальчиком.

Дед Никита в свободное время любил играть на гуслях церковные напевы и выучил этому искусству внука. Василий обладал хорошим слухом и музыкальностью, эти свойства пригодились ему в последующем. Дом дедушки значил для мальчика не меньше, чем родительский, куда он вернулся окончательно только в семь лет.

Пришло время учиться, и первым учителем Василия стал отец. Даровитый и прилежный ученик быстро постиг основы грамоты и полюбил чтение, благо иерей Михаил успел к тому времени собрать небольшую библиотеку.

Летом Василий любил гулять в одиночестве. Он обходил с западной стороны Троицкий храм и спускался в глубокий овраг, в котором собирал светлые камушки. Если подняться по крутому склону оврага на противоположную его сторону, то открывались луга и поля, среди которых вдоль Оки бежала дорога, ведущая в Каширу.

20 декабря 1791 году девятилетний Василий был отдан в Коломенскую семинарию. Там царили суровые порядки и обучение велось плохо. Духовные школы в России в то время стояли на низком уровне: безраздельно царила схоластика, латынь стала главным предметом обучения, а главным методом оставалась зубрежка. Не все выдерживали десять и более лет обучения при крайне скудном питании и строгом отношении малодаровитых учителей, у которых самым обычным наказанием была порка розгами.

В то время не только русская духовная школа, но и богословие, церковная наука оставались на низком уровне развития. Долгие века заняли процессы распространения христианства на Руси, обустройства государственного, которому церковные деятели также отдавали немало сил, противоборство со многими чужеземными врагами, ибо кто только не пытался покорить Русь. В отстаивании своей независимости и самостоятельности Русская Церковь незаметно для себя замкнулась, отгородилась от внешнего мира. Она сохранила себя самоё, но сил на развитие уже недоставало. Свидетельством внутреннего кризиса Церкви стало возникновение раскола в правление царя Алексея Михайловича и Патриарха Никона. Преобразования Петра Великого, начатые с целью ускорить развитие страны и превратить ее в великую европейскую державу, затронули и церковную жизнь. Вместо Патриарха во главе Русской

Церкви был поставлен Святейший Синод, в котором «оком государевым» стал светский чиновник – обер-прокурор.

С обретением государством полного контроля над Церковью ее самостоятельность осталась в прошлом, Церковь была превращена в своеобразную часть государственной машины, однако по воле Петра духовные школы получили сильный толчок к развитию. В те времена греческая церковная ученость едва теплилась, а на Западе богословие развивалось. Стали учиться у Запада. Вводились отчасти, увы, и западная рутина и схоластика, рационалистический подход, заимствованный в протестантизме. Наследие Восточной Церкви было почти забыто: в своей ненависти к старине Петр запретил монахам даже иметь в келье перо и чернила. В учебных заведениях изучали латинскую грамматику, риторику и поэтику. Даже тексты Священного Писания на уроках чаще читали по-латыни. Богословие в семинариях стали изучать по Фоме Аквинскому, по трудам западных теологов Герхарда, Квенштедта, Голлазия, Буддея, философию – по Аристотелевой системе в переработке иезуитов.

Русская Церковь была моложе Западной и еще не успела разработать своих богословских систем. С падением в 1453 году Византии рухнули ее связи с центром православной церковности, а для выработки своей теологии на Руси недоставало еще и спокойных времен: шли войны, бушевали внутренние волнения, происходило становление государственности – не до науки было. Русские богословы в XVIII веке пытались составить хотя бы свои компиляции богословских идей, но труды епископа Георгия (Конисского) и митрополита Гавриила (Петрова) не были изданы. В то же время широкое распространение получил перевод книги некоего немецкого пастора Иоганна Арндта «Об истинном христианстве», в которой основой веры провозглашались не христианские догматы, а сокровенные переживания сердца человека.

Казалось бы, польза от петровской образовательной реформы очевидная: усваивались начала общеевропейской культуры, богословской учености. Однако они оставались в разрыве с вековым церковным опытом русского народа и его собственными традициями духовной жизни. Отцов Церкви переводили и читали в семинариях, но в основу всего учебного курса был положен опыт западного христианства. Два разнородных начала – традиционное национальное и современное западное – лишь сосуществовали рядом, но не соединялись. Церковная ученость оставалась внешней, а заимствованный западный духовный опыт усиливал в семинариях и в кругах образованных людей мечтательное морализаторство в духе Арндта.

Русское духовенство, пребывая в состоянии застоя, в своей массе покорно несло бремя государственного служения. Примеры иного служения были редки. Святитель Димитрий Ростовский, плодотворно соединивший в своем церковном творчестве положительные качества богословия Запада со святоотеческими традициями Востока и осмеливавшийся в проповедях потаенно осуждать грозного Петра, и близкие ему по духу владыки Стефан (Яворский) и Арсений (Мациевич) были одиночными явлениями среди русских иерархов. Но они были, и заложенные ими начала возрождения русской церковной жизни ожидали достойных продолжателей.

В семинарии Василий Дроздов учился латинской грамматике, поэзии, риторике, всеобщей истории, церковной истории, философии, философской и естественной истории. Учителя в ведомостях отмечали, что сей ученик «дарований, прилежания, успехов похвальных». Учиться было трудно. Условия жизни в провинциальной семинарии оставались нелегкими, средства – скудными, нравы учащих и учащихся – грубыми. Программа обучения была рассчитана на восемь классов, на их окончание уходило у большинства десять-двенадцать лет. Многие семинаристы за два-три года обучения едва могли одолеть премудрости катехизиса и русской грамматики в низших классах (они назывались «классами грамматики») и отправлялись в родные села служить псаломщиками. Окончание шестого класса («риторики») считалось большим достижением; в нем изучались библейская история, церковный устав и риторика, и немало выпускников шестого класса рукополагалось в сан священника.

Очевидно, что получение познаний и развитие мышления семинариста Дроздова происходило в последнюю очередь благодаря родной школе, но в первую очередь – благодаря советам и наставлениям отца. Иерей Михаил приучал старшего сына к книжной премудрости, поощрял любовь к чтению, развивал в нем философское мышление. Пытливый юноша самостоятельно штудировал книги по философии из отцовской библиотеки.

В эти годы отец благословил Василия петь на клиросе в Троицком храме, читал он там и Апостол. Небольшого роста, тихий и скромный юноша выработал тогда наблюдательность и умение анализировать поведение людей. Он начинает интересоваться также жизнью страны и Европы, всего большого и незнакомого мира.

В 1798 году Святейший Синод утвердил новый устав духовных школ. В нем детально определялась структура учебного плана, вводились краткая история Церкви, герменевтика, систематическая догматика и апологетика; предписывалось чтение Библии с разъяснением трудных мест, предлагалось ввести в обязательном порядке написание диссертаций для заканчивающих философский класс и произнесение публичных проповедей для учащихся в богословском классе, а также проведение в духовных академиях дважды в год публичных диспутов на философские и богословские темы. Словом, русские духовные школы поднимались на более высокий уровень. Василий Дроздов не успел вкусить и крох от этих нововведений. «В Коломенской семинарии учился я до класса философского, – вспоминал он сам позднее, – наставником по этому классу был такой человек, которого скудость мог постигнуть и ученик даровитый».

В 1799 году Коломенская епархия была упразднена. Коломенский епископ Мефодий (Смирнов) был переведен в Тулу, туда же перевели и семинарию. Однако ученикам Коломенской семинарии было разрешено завершить свое образование в московских духовных школах.

Глава 3

Годы становления

В те годы в Москве имелась Славяно-греко-латинская академия, располагавшаяся на Никольской улице вблизи Кремля; семинарии же были в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре и в Николо-Перервинском монастыре. Василию захотелось учиться в Москве, большой город манил его своими необъятными возможностями. Имелась и надежда на помощь родных: брат деда Никиты Афанасьевича протоиерей Александр служил в Успенском соборе Московского Кремля. Решение оставалось за отцом будущего святителя иереем Михаилом. Он же рассудил, что для надежного благоустроения первенца лучше определить его под защиту преподобного Сергия. Правда, в Сергиевом Посаде у Дроздовых не имелось ни родных, ни знакомых, так что возможны были сложности и трудности в устроении быта юноши: казеннокоштные семинаристы содержались дурно, им приходилось выполнять разные работы. Отец обещал Василию, что поможет ему прожить на свой кошт.

Имелась еще одна важная причина, по которой иерей Михаил Дроздов сделал свой выбор в пользу Троицкой семинарии. Московский митрополит Платон (Левшин) уделял большое внимание семинарии. Он поставил там образование на высокий уровень, сравнимый с уровнем Киевской духовной академии: в Троицкой семинарии постепенно освобождались от оков схоластики, солидно было поставлено изучение древних и новых языков; владыка ввел в семинарии особый, патриархальный уклад жизни, сближавший учителей и учеников; грубые нравы смягчились, было дозволено даже создать семинарский оркестр, ставились спектакли духовного содержания; владыка сам частенько посещал лекции и знал всех семинаристов в лицо, отличникам платил стипендию из своего кармана, и такие семинаристы получали добавление к фамилии – Платонов.

Свято-Троицкая Сергиева Лавра. Сер. XIX в.

5 марта 1800 года в Лаврское семинарское правление было подано прошение о зачислении студента философского класса Коломенской семинарии Василия Дроздова в Троицкую духовную школу. Судьба готовила юноше нелегкое испытание: его приняли в семинарию, но в уже завершенный им класс философии, невысоко ставя полученные им в Коломне знания. Иерей Михаил, зная способности и уровень познаний сына, счел это несправедливым и предложил его проэкзаменовать. На экзамене Василий дал вполне удовлетворительные определения философских категорий. Тогда задали ему написать сочинение на тему о врожденных идеях. «На это ничего не мог бы я отвечать по урокам своего прежнего наставника, – вспоминал митрополит Филарет позднее, – но, роясь, когда учился в Коломне, в книгах своего отца, читал я учебник по философии Винклера. Там я получил об этом вопросе некоторое понятие. И моим ответом были довольны».

Начались годы учения. Василий Дроздов был принят на свой кошт, и ему пришлось самому устраивать свой быт. Нанял он одну квартиру, потом пришлось перейти на другую, потом на третью. «Тут указали мне квартиру у священника Рождественского, которого семейство, как я узнал после, было расстроенное, и сам он с женою вел жизнь невоздержную. У него квартировали ученики, выгнанные из бурсы за шалости, и по бедности кормились хлебом, воруя его из казны. У них был заведен такой порядок, чтобы каждый понедельно кормил все общество, которое состояло человек из пяти. Не зная их способа пропитания, я стал с ними на квартиру. Но чрез месяц, когда все объяснилось, я не захотел оставаться с ними, пришел к префекту, объяснил ему свое положение и просил о принятии меня на казенное содержание со взносом денег. Но меня приняли и без этого условия».

Стоит оценить проявленную старшим Дроздовым мудрость и младшим – твердость. Иерей Михаил нежно любил первенца, но понимал, что неполезно опекать его до момента взросления: юноша должен сам учиться понимать жизнь и людей, устраивать свои отношения с миром и вырабатывать характер. Василий впервые оказался без родительской опеки, но сумел избежать соблазнов и искушений, самостоятельно выработал свое отношение к людям и обстоятельствам.

Поглощенный новой жизнью, Василий тем не менее с радостью встречал известия из дома. В том году его сестра Ольга вышла замуж за диакона Иродиона Сергиевского, а отец был возведен в сан протоиерея и назначен настоятелем Коломенского Успенского собора, где в течение 450 лет до него настоятельствовали Коломенские епископы.

«Ваше Высокоблагословение, милостивейший государь батюшка Михаил Федорович! – писал Василий родным. – Я слышал, что у Вас в Коломне много случилось перемен, для Вас не неприятных, что к имени Вашей должности присоединено титло первенства. Я не хочу теперь изображать заслуги, которые сему предшествовали и сделали Вас сего достойным. Я не имею намерения хвалить, не довольно умея ценить истинные достоинства. Я скажу только с чувством сердечной радости: “Поздравляю!”. Сплетением множества слов не лучше бы я выразил мои мысли, нежели сим одним. Итак, я, сердечно пожелав Вам счастливого успеха в должностях, Вами на себя приемлемых, – в чем уже и предуверен, – умолкну.

Р. S. Во время последовавшей с Вами перемены и со мною нечто последовало новое. Я принят на казенное содержание и живу теперь в монастыре. Вот и мои новости! Более ничего.

Батюшка и матушка! Благословите меня заочно, а я, с сыновнею покорностью о сем вас прося, пребуду вашим послушным сыном.

В.Д. 10 июня 1800 года».

С переходом на казенное содержание юный семинарист смог уделять учебе больше времени. Василию приходилось прикладывать больше сил, чем его соученикам, потому что надо было наверстывать упущенное в Коломне и усваивать преподаваемое. Философия, всеобщая история, древнееврейский и древнегреческий языки отнимали много времени. Однако усердие и способности юноши помогли ему добиться отличных успехов. Уже в ноябре 1800 года он пишет на древнегреческом языке приветственное стихотворение митрополиту Платону:

Пой в песнях великих героев, Омир!

Дела же Платона ты петь не дерзай:

Поэты наклонны и правду превысить —

А как превозвысить деянья отца?

Сам святитель впоследствии называл это стихотворение «детским», но семинарское начальство и сам митрополит Платон тогда отметили поэтический дар, проявившийся в семнадцатилетнем семинаристе.

Провидение не случайно свело юного семинариста и маститого иерарха. Владыка Платон за свою долгую жизнь сумел достойно послужить Церкви. Духовный наставник наследника престола великого князя Павла, уважаемый Императрицей Екатериной II придворный проповедник, возведенный в тридцать три года в сан архиепископа и получивший европейскую известность, владыка в полной мере вкусил славы человеческой, но ею не прельстился. Обладая прямым, горячим и твердым характером, он не надолго ужился в царском дворце и вскоре после назначения его в 1775 году на Московскую епархию отпросился туда насовсем. Он и в мыслях не восставал против введенного Петром Великим синодального устройства церковного управления: сознавал его неканоничность, но принимал с покорностью и всю свою энергию направил на развитие церковной жизни. Он провел важные изменения в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре и утвердил во всей епархии порядок поставления священниками на приходы только лиц, получивших семинарское образование.

Митр. Платон (Левшин)

Европейски образованный человек, он видел низкий уровень развития народа и духовенства, а потому основное внимание уделял постановке образования. Ученое и культурное духовенство, по его мысли, должно послужить делу поднятия общей культуры народа, изживанию в духовной жизни двух крайностей: грубости и мечтательности. Митрополит Платон предложил первый русский опыт построения богословской системы, написал первую русскую церковную историю, стяжал заслуженную славу первого русского проповедника. Правда, его богословское сочинение оказалось несколько неопределенным в формулировках, а его церковная история и проповеди, потрясавшие многих слушателей до слез, несли явный отпечаток современной ему исторической эпохи. Он был человеком своего времени.

Василий Дроздов едва ли сознавал слабости в творчестве владыки, это пришло к нему позднее. Но поначалу он не мог не восхищаться талантами митрополита, его горячей верой. Василию предстояло продвинуться дальше в развитии русского богословия и превзойти своего маститого учителя. Быть может, он думал об этом, ведь юность не может обойтись без мечтаний.

Взросление вызывает в человеке стремление осмыслить заново, по-своему окружающий мир и свое место в нем. Переживает это состояние и Василий Дроздов. Порывы юношеских страстей не минуют его. Он вдруг забывает написать домой и принужден оправдываться в ответ на упреки отца. Он отъединяется от легкомысленных соучеников, что вызывает их вражду, но находит добрых друзей – Андрея Саксина, Ивана Пылаева, Василия Розанова, Григория Пономарева. Он погружается в изучение риторики, психологии и даже медицины, старательно исполняет послушание по надзору за семинарской больницей, но находит время для игры в шахматы и с радостью в летнее время ловит рыбу в лаврских прудах. Он отдается свободному полету мысли, однако внимателен к событиям окружающего мира: в письмах домой описывает снежную бурю, обрушившуюся весной 1801 года на Посад, и посещение Лавры молодым Императором Александром I, сообщает родным о чудотворении иконы Богоматери в Ромнах, о ценах на хлеб и дрова, переписывает для них рецепт лекарства.

Тем временем Василий был в 1802 году благословлен на ношение стихаря для служения в Трапезной церкви и переведен в богословский класс, где курс читал ректор семинарии архимандрит Евграф (Музалевский-Платонов). Молодой ректор отличался глубокой ученостью и пытливым умом. Он не задавал своим ученикам простое чтение и заучивание отрывков из учебника, но толковал трудные места, сравнивал православные и протестантские объяснения христианских догматов. Архимандрит Евграф одним из первых в ту эпоху осознал необходимость вернуться к изучению наследия отцов Церкви и изучал их труды вместе с семинаристами. Он же ввел диспуты на русском языке, не уменьшая часов на изучение латыни.

Ректор был внимателен к ученикам и не мог не отметить Дроздова, одного из лучших: «Отлично остр, прилежен и успешен». Целеустремленность, способность к проникновению в суть предмета и жажда познаний соединялись у Василия Дроздова с терпением, усидчивостью и энергией. Однако это не превратило его в «молодого старичка». Написанное им в октябре 1804 года письмо к отцу бурлит молодым задором:

«…Честь имею поздравить Вас с приближающимся днем Вашего Ангела, хотя и надеюсь еще вперед писать о сем.

Я и не вовремя кричу,

Что многолетства Вам хочу,

Что в сердце вечно обитает,

Законов времени не знает.

Когда 8-го следующего месяца будут у вас наши родственники, прочтите им общий от меня визит:

Любезнейшим родным,

И малым и большим,

Всех благ прямых желаю

И также посылаю

Кому – агу! Кому – виват!

Пусть сами меж собой делят…».

Стал проявляться и характер Дроздова. Например, однажды ректор предложил ему написать приветственные стихи митрополиту Платону по случаю именин владыки и выйти к нему навстречу с товарищами, как бы увлеченными «непринужденным» разговором на заданную тему. Стихи Василий написал, а от разговора отказался: «Это театральное представление! Я не желаю быть актером».

Между ректором и учеником возникло охлаждение, впрочем, кратковременное.

Годы учения подошли к концу. Архимандрит Евграф докладывал митрополиту Платону об особенных успехах Василия Дроздова и Матфея Знаменского: «И по прилежанию, и по остроте ума как в других науках, так и преимущественно в поэзии они, без сомнения, лучше всех. Отличаются особенною скромностью». В ноябре 1803 года оба выпускника были назначены учителями в семинарию.

Василий Михайлович Дроздов преподавал древнегреческий и древнееврейский языки. Ежедневно он излагал грамматические правила, читал вслух тексты и выслушивал переводы, преимущественное внимание уделяя Псалтири, учил семинаристов разговорной речи, проверял их письменные переводы творений святителей Василия Великого и Григория Богослова. Жил он в скудных условиях, так что не мог обойтись без помощи отца, чем тяготился. Лишь в августе 1806 года с назначением учителем поэзии и лаврским проповедником его жалованье увеличилось настолько, что можно было обходиться без родительской поддержки.

Заметим, что должности лаврского проповедника ранее не существовало, и митрополит Платон учредил ее специально для Дроздова, чьи таланты успел высоко оценить. Самому Василию Михайловичу это назначение виделось труднейшим испытанием, он ясно сознавал свою малоопытность, тем более очевидную в присутствии признанного церковного витии владыки Платона, чьи проповеди имели европейскую известность. Однако как в учебе, так и в проповедании Дроздов не без робости, но с надеждой на помощь Божию исполнил повеление начальства.

Первая проповедь была произнесена им еще в 1803 году на день преподобного Сергия: «…Пространство веры неудобообъемлемо, – говорил он в ней, – Оно не ограничивается в тесных токмо пределах мертвого понятия о Божестве и человеческом естестве… Веру можно уподобить прекрасному древу, обогащенному удивительными плодами». Здесь наряду со школярской риторичностью и старательно подобранными архаизмами уже видны замечательные черты будущего великого проповедника: сила и энергия веры, глубокая убежденность в евангельских истинах, четкость построения проповеди и последовательность раскрытия главной темы, афористичность речи. С 1806 года он все чаще произносит проповеди в храме, вызывая восхищение не только молящихся, но и самого строгого ценителя. «А у меня появился отличнейший проповедник – учитель Дроздов, – писал митрополит Платон своему викарию епископу Дмитровскому Августину (Виноградскому). – Я сообщу его проповедь, и удивитесь».

Происходит дальнейшее сближение старца-владыки с молодым Дроздовым. Как знать, не прозревал ли митрополит Платон в скромном и невидном собою учителе своего преемника? Дважды обращались к нему жители Коломны с просьбой рукоположить Дроздова в иерейский сан и отпустить его в родной город на приход, но владыка отказывал им: «Он мне самому нужен!».

Митрополит еще в феврале 1806 года предложил Василию избрать монашеский образ жизни, но он уклонился от ответа.

Возможно, молодой учитель находился в муках выработки собственного жизненного идеала, и потому кое-что в стиле митрополита его смущало. Кое-что – это картины Болонской и Римской школы, китайские ширмы, занавеси и фарфор, статуэтка Будды на яшмовой колонне в митрополичьих покоях; это пение кантов семинаристами в лавровых венках, фейерверк и иллюминация при приеме в Лавре коронованных особ – смешение светского и духовного, затейливое и свободное соединение строгих церковных начал и мирского буколического духа XVIII века. Василий ничего этого не осуждал, но едва ли мог принять.

Душа человеческая – тайна для окружающих, а подчас и для самого человека. Как понять себя? Как распознать свое истинное призвание? Как верно определить свое место в жизни и способ своего служения? Эти вопросы волновали молодого учителя. Вероятно, ответ он искал и в книгах святого Григория Богослова, которого всегда особенно любил. «Все с себя сбрось и тогда рассекай житейское море; но не пускайся в плавание как грузный корабль, который готов тотчас потонуть», – гласило одно из двустиший святого аскета и богослова. А другое его двустишие, которое Василий Михайлович Дроздов вполне мог бы избрать своим девизом, призывает: «На пути к совершенству никогда не останавливайся».

Отец был против его монашества, но до дозволенного возраста пострижения – тридцати лет – было еще неблизко. Вот почему выбор был сделан нескоро, но обдуманно и твердо.

В письме к отцу от 1 ноября 1808 года Василий написал: «Не знаю точно, понравится ли Вам новость, которую скажу теперь; впрочем, если в Ваших письмах говорит Ваше сердце, надеюсь, что я не оскорбил Вас и не поступил против Вашего произволения, сделав один важный шаг по своей воле, по довольном, смею сказать, размышлении. Батюшка! Василия скоро не будет, но Вы не лишитесь сына – сына, который понимает, что Вам обязан более, нежели жизнью, чувствует важность воспитания и знает цену Вашего сердца. Простите мне, я не думал осмелиться хвалить Вас и не знаю, как это вырвалось. Без нетерпения, но с охотою, без радости, но с удовольствием я занимаюсь теперь некоторыми приготовлениями к преобразованию, а высокий благодетель мой отнимает у меня часть сих попечений. Дано приказание изготовить рясу и полукафтанье на его счет… Я прошу Вашего благословения и молитв и надеюсь, что Вы и в том и в другом не откажете. Простите…».

При всей очевидной почтительности, в этом письме ощутима некая преграда между отцом и сыном. То ли Василий тяготился властностью отца, то ли причиной была оторванность Василия от родителей в раннем детстве, только не стали близкими друзьями Михаил Федорович и его сын. Он не решился сообщить отцу, что еще в июле 1808 года на имя митрополита Платона им было подано прошение: «Обучаясь, а затем обучая под архипастырским Вашего Высокопреосвященства покровительством, я научился, по крайней мере, находить в учении удовольствие и пользу в уединении. Сие расположило меня к званию монашескому. Я тщательно испытал себя в сем расположении в течение почти пяти лет, проведенных мною в должности учительской. И ныне Ваше Высокопреосвященство, милостивейшего архипастыря и отца, всепокорнейше прошу Вашим архипастырским благословением совершить мое желание, удостоив меня монашеского звания».

Обрадованный владыка направил бумаги в Синод, на всякий случай указав Дроздова четырьмя годами старше. Митрополиту Платону, вступившему уже в восьмой десяток лет, мечталось, как в тихом уединении созданной им Вифанской обители он и молодой инок будут прогуливаться вдвоем в неспешных беседах о возвышенном, а когда призовет его Господь, Дроздов произнесет над его гробом последнее слово, подобное слову Григория Богослова об усопшем Василии Великом…

16 ноября 1808 года в Трапезной церкви Лавры состоялось пострижение Василия Дроздова в монашество с именем Филарет в честь святого Филарета Милостивого, а спустя пять дней митрополит Платон рукоположил его в первый священный сан – во иеродиакона.

Память святого праведного Филарета Милостивого празднуется в первый день декабря (14 декабря по новому стилю). Родился он в семье богатого византийского земледельца в 702 году и с детских лет выделялся благочестием и целомудрием. Филарет отличался необыкновенной добротой и щедро делился своим имуществом со всяким нуждающимся. Его богатства от этого стали уменьшаться, а опустошительное арабское нашествие привело его к полному разорению. Земли его захватили соседи, оставшихся пару волов и корову с теленком вопреки протестам жены и ропоту детей он сам отдал бедным просителям. Даже мед из единственного оставшегося у него улья он раздавал и, подобно Иову Праведному, непрестанно славил Бога. И Господь вознаградил его: внучку Филарета, красавицу Марию, взял в жены Император Константин VI Багрянородный. Но Филарет и после получения богатых царских даров и почестей не изменился, он по-прежнему все раздавал нищим и прожил в мире и покое до девяноста лет. Казалось бы, какой здесь пример для одинокого инока, лишенного богатства? Два важных урока дало житие Филарета Милостивого его молодому

соименнику: служи Богу больше, чем людям, но людям отдавай все, что имеешь.

Выбор для него был сделан. Казалось, инока Филарета ожидает славный путь служения в обители преподобного Сергия, но Провидение судило иначе.

В декабре Комиссия духовных училищ, созданная в 1808 году при Святейшем Синоде, потребовала прибытия в Санкт-Петербург иеродиакона Филарета и еще двух из лучших лаврских учителей. Попытки митрополита Платона отстоять своего любимца оказались напрасными. Сам же он, не желая покидать родную Лавру и своего покровителя, отказался, однако, подать соответствующее прошение, сказав митрополиту: «Я уже подал одно прошение – о пострижении меня в монашество. Произнеся тогда обет послушания, я отрекся от своей воли и теперь другого прошения подать не могу».

Глава 4

Свеча на свещнике

29 декабря 1808 года иеродиакон Филарет с товарищами выехал из Лавры. Дорога заняла пять дней, и в начале января 1809 года троицкие учителя прибыли в невскую столицу.

«Я поехал в Петербург в начале января 1809 года, – вспоминал позднее митрополит Филарет. – В это время были сильные морозы, доходившие до тридцати градусов. Дорогою я простудил ноги, так что и в поздние годы чувствовал боль в ногах».

Санкт-Петербург.

Вид Александро-Невской Лавры. 1820-е гг.

Санкт-Петербург произвел сильное впечатление на приехавших. Они знали Москву, но древняя столица в то время мало отличалась от провинциальных городов России, разве что Кремль, да торговые ряды, лавки и амбары в Китай-городе, да несколько дворцов вельмож придавали ей столичный облик. Просторно раскинувшаяся, с садами и огородами, с недлинными улицами и кривыми переулками, одно– и двухэтажная, утопавшая зимой в высоких сугробах, Москва вдруг увиделась троицким учителям большой деревней.

Санкт-Петербург же не только по названию, но и внешнему виду оказался воистину столицей, причем столицей европейской. Поразил своей шириной и длиной Невский проспект, величественная панорама Невы с Петропавловской крепостью, толчея толпы на улицах, бесконечная вереница карет, возков и саней на мостовой, множество военных, пеших и верховых, в разных мундирах, а в Александро-Невской Лавре – непривычно светское здание собора и внутреннее его убранство: вместо икон висели картины…

Однако встретили приехавших по-московски радушно. Архимандрит Евграф[2] всех разместил удобно, а иеродиакона Филарета даже пригласил в свои покои. Едва прошли боли в ногах, приехавший инок отправился представляться начальству. И это был первый из множества уроков, полученных им той зимой: не теряй времени, дело надо делать. 4 января Дроздов представился митрополиту Санкт-Петербургскому Амвросию (Подобедову), а затем архиепископу Калужскому Феофилакту (Русанову). Оба они входили в Комиссию духовных училищ – высший орган управления духовными школами, от них теперь зависела его судьба.

Позднее митрополит Филарет вспоминал, как отец Евграф повез его к владыке Феофилакту. То была личность известная и примечательная. Благодаря своим талантам и способностям, отличному знанию французского языка и изысканным светским манерам Феофилакт сделался известным при Дворе, в тридцать два года был возведен во архиепископа Калужского и открыто метил на столичную кафедру и на место первенствующего члена Святейшего Синода. Поддерживал Феофилакта его однокашник по семинарии, а ныне статс-секретарь Михаил Михайлович Сперанский, оказавшийся в большом фаворе у государя Александра Павловича. Важно отметить, что честолюбие было важной, но не главной страстью владыки Феофилакта. Подобно многим церковным деятелям, он стремился к поднятию Русской Церкви из того приниженного положения, в котором она оказалась; Феофилакт желал поднять авторитет приходского священства, образно говоря, переобуть его из лаптей в сапоги и ввести в дворянские салоны. С этой целью по его инициативе и при поддержке Сперанского была создана упомянутая выше комиссия по духовному образованию – создана вроде бы при Синоде, но прямо Синоду, в котором заседали старые консервативные архиереи, не подчинявшаяся. Словом, Феофилакт был личностью крупной и яркой, и троицкий инок сразу это ощутил.

Архиеп. Феофилакт

(Русанов)

Архиепископ «спросил, чему я учился, – вспоминал митрополит Филарет. – Я отвечал: “Философии”. Он вздумал сделать мне экзамен, спросил, что есть истина. Я, знакомый только со старыми вольфианскими и лейбницевскими понятиями философскими, отвечал: “Истина логическая есть то-то, истина метафизическая – то-то”. Феофилакт не удовольствовался, спросил, что есть истина вообще? Я затруднялся, не знал, что отвечать. Спасибо ректору, он вывел из замешательства шуткою. “На этот вопрос, – сказал он Феофилакту, – не дал ответа и Христос Спаситель”. Вопросы Феофилакта перешли к языкам. Узнав о знакомстве моем с языками древними – еврейским, греческим и латинским, он рекомендовал непременно учиться и какому-нибудь из новых, а в особенности французскому, уверяя, что на нем пишут или на него переводят все примечательное в науке. Это заставило меня обратиться к изучению французского языка. Может быть, впрочем, было бы лучше, если бы я знал немецкий язык. Для первоначального чтения, после ознакомления с французской грамматикою – самоучкою, попались мне сочинения Шведенборга[3], которые, несмотря на совершенное несогласие с его направлением, всем навязывал читать Феофилакт».

Калужскому архиепископу нужны были не только преподаватели в столичные духовные академию, семинарию и училище. Ему требовались молодые сторонники, послушные исполнители его планов, образованные и открытые новым идеям. К Дроздову он, однако, сразу же отнесся настороженно, зная о его близости к митрополиту Платону, своему критику и противнику. Тем не менее он попытался привлечь иеродиакона Филарета на свою сторону. Советы же изучать французский язык и читать труды Сведенборга он давал всем.

По словам самого святителя, в то время он ощущал себя «молодым человеком без поддержки, без связей». Быстрый умом инок Филарет вскоре понял, что все его познания, приобретенные в Лавре, важны, но неполны без соотнесения с достижениями современной европейской культуры, без учета уровня развития современного общества со всеми его ошибками и обретениями.

Теософская система шведа Эммануила Сведенборга, получившая в конце XVIII – начале XIX века очень широкое распространение в Европе, основывалась на христианских началах, но отвергала Церковь и все ее учение. В системе Сведенборга был истинен и действителен лишь Богочеловек Иисус Христос, а весь остальной мир представлял собой видимость чего-то; богообщение и спасение оказывались возможными помимо всяких сообществ, в том числе церковных, одним лишь напряженным общением любого человека с Богом. После смерти теософа в Лондоне образовалась особая сведенборгианская «церковь Нового Иерусалима», а его книги с критикой протестантизма, обоснованием его учения и описанием его духовных видений стали пользоваться широкой популярностью и в России.

Почему это произошло? Образованное русское дворянство, насильственно оторванное по воле Петра от вековых традиций и самобытного уклада жизни и насильственно европеизированное, больше привыкшее читать на иностранных языках, чем на русском, уже не могло удовольствоваться простым слушанием малопонятных церковных служб на церковнославянском языке и затруднялось чтением Библии по-церковнославянски. Без веры жить оказалось невозможно, но дворянские умы смущали непонятность богослужения и ремесленное требоисполнение русских батюшек. Оттого в своих духовных исканиях они стали тянуться к новейшим достижениям европейского ума.

И иеродиакон Филарет понял, что ему предстоит либо подняться на новый уровень познаний для успешного служения в Петербурге, либо смиренно вернуться в тихую Троицкую Лавру, за стены которой пока не проникают новомодные учения. Люди дюжинные удовольствовались бы имеющимся. Дроздов же прилагал к своей жизни евангельскую притчу о талантах буквально, верил в истинность слов: кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет (Мф. 13, 12). Он чувствовал в себе немалые силы и таланты, а потому избрал первый путь, помня, конечно, о других словах: от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут (Лк. 12, 48). Между тем принят он был ласково, но назначения не получал. Жил у отца Евграфа и читал, читал, да ходил в церковь.

Только 1 марта 1809 года состоялось назначение иеродиакона Филарета учителем риторики в духовной семинарии, затем бакалавром философии и инспектором семинарии. На предназначавшееся ему место учителя высшей риторики в духовной академии был назначен иеромонах Леонид (Зарецкий). Архимандрит Евграф трижды ходатайствовал перед Комиссией о назначении своего друга в академию, но владыка Феофилакт воспротивился, ощутив внутреннюю свободу и независимость Дроздова. За огорчением последовали утешение и радость. 28 марта, в праздник Святой Пасхи, митрополитом Амвросием он был рукоположен в сан иеромонаха.

В письме отцу иеромонах Филарет сообщал: «О моем расположении спрашивали не иначе как мимоходом, а потому я не мог отвечать решительно. Между тем поручен мне был класс риторики на время. Отец ректор по требованию Комиссии рекомендовал меня в бакалавра богословия в академию и надеялся и обнадеживал в исполнении сего представления. Сверх всякого чаяния сделан я, как уже писал к Вам, бакалавром философии и инспектором в семинарии, хотя представлены были Его Высокопреосвященством другие… Вы знаете, думаю, что я люблю богословие, ибо нахожу в нем утешение, но теперь должен заниматься холодною философиею. Имев к ней прежде мало внимания, теперь чувствую свои недостатки, однако это не так беспокоит, как обязанность наблюдать поведение двух или трех сот человек, из коих я до вступления в должность ни одного не знал. Заседание в семинарском правлении так же для меня ново и тем паче затруднительно, что все члены (отец ректор, я и эконом) новоназначенные…

Теперь Вы видите мое положение, которого я и сам еще не осмотрел совершенно. Ход здешних дел весьма для меня непонятен… Жалованье мое здесь менее, нежели прежнее троицкое. Стола еще не имею, ем по-христиански – хлеб и воду с вином. Это с тех пор как имею свою комнату. Хлеба ржаного и пшеничного в день надобно мне копеек на двадцать. Вот мое изобилие! Климат здешний много меня не беспокоит, только мокроты много. Раза два припадал от простуды, но легко и ненадолго, не знаю, что весна покажет…».

9 августа иеромонах Филарет назначен ректором учрежденного при семинарии духовного уездного училища с оставлением всех имеющихся обязанностей. Из этого можно сделать вывод, что молодой инок не согнулся под тяжестью многих трудов, да еще в непривычных условиях. Он сумел не просто устоять, но показать себя с лучшей стороны, показать не лестью или покорностью, а своим добросовестным трудом. В качестве инспектора семинарии он еженедельно являлся к владыке с докладами. Митрополит Амвросий сумел оценить способности Дроздова, присущее ему редкое сочетание кипучей энергии с тщательностью и скрупулезностью, его объективность и правдивость. Они ощутили друг в друге нечто общее, сблизились и стали доверять друг другу.

Общими усилиями архимандрита Евграфа и митрополита Амвросия состоялось назначение Дроздова во вновь созданную в 1809 году первую в России духовную академию – Санкт-Петербургскую, но, увы, ее вновь назначенный первый ректор отец Евграф не дожил до этого – он скоропостижно скончался от чахотки в ноябре 1809 года. А вскоре, 8 февраля 1810 года, иеромонах Филарет был переведен в духовную академию бакалавром богословских наук, ему было также поручено чтение курса церковной истории. Новое место, новые, более сложные задачи, но он был счастлив – то было дело по нему.

Новый ректор академии архимандрит Сергий (Крылов) принял Дроздова дружески, поселил рядом со своей кельей, опекал его, позволил ему пользоваться своими книгами, разделял с ним трапезу. От такой доброжелательной обстановки, а главное – с избавлением от крайне хлопотного и чуждого натуре Дроздова инспекторства, он ощутил прилив новых сил.

В новосозданной духовной академии недоставало учебных пособий по самым важным курсам. Иноку Филарету пришлось самому составлять учебные книги, причем по предметам, которые ему не преподавали, – к примеру, церковное право или церковные древности. Конспекты каждого курса он представлял для предварительного рассмотрения в Комиссию духовных училищ. Для подготовки к лекциям он просиживал вечера напролет над книгами, но каждый день входил в аудиторию подготовленным.

Позднее его лекции критиковали за компилятивный характер, да и сам он невысоко их оценивал, пусть так, но ведь он начинал на пустом месте. Студенты находили его блестящим и вдохновенным профессором: «Речь внятная; говорил остро, высоко, премудро, но все более к уму, менее к сердцу. Свободно делал изъяснение Священного Писания, как бы все лилось из уст его. Привлекал учеников так к слушанию себя, что, когда часы кончались ему преподавать, всегда оставалось великое усердие слушать его еще более, без ястия и пития. Оставлял он сильные впечатления в уме от учений своих».

Нельзя не сказать о том, что новым назначением иеромонах Филарет был обязан не только своим талантам, но и обретенному им покровителю – митрополиту Амвросию (Подобедову), главе Санкт-Петербургской и Новгородской епархии, первенствующему члену Святейшего Синода.

Этот маститый иерарх, не отличавшийся ученостью, но бесхитростный, добродушный и стойко державшийся обычаев доброй старины, нуждался в помощнике. Он ласково принял троицкого инока в отличие от гордого и самоуверенного архиепископа Феофилакта.

Владыка Амвросий не менее своего калужского собрата стремился к возрождению Русской Церкви, но при этом не спешил заимствовать плоды западной учености, а уповал на естественные улучшения по воле Божией.

Митр. Амвросий

(Подобедов)

Он не желал упускать академию из-под своего контроля, а Феофилакт стремился там владычествовать, нетерпеливо ожидая своего возведения в митрополичий сан. Троицкий инок должен был выбирать. Феофилакта он оценил как человека «корыстолюбивого» и «светского направления. Какая бы порча была для целой Церкви, если бы такой человек был первым митрополитом!».

Конечно же, дело здесь не сводилось лишь к состязанию честолюбий церковных иерархов – личность каждого из них означала определенное направление развития церковной жизни.

Иеромонах Леонид (Зарецкий), также прибывший от Троицы, но принявший сторону владыки Феофилакта, читал в академии эстетику. Читал плохо, путанно и поверхностно, не зная многих понятий из философской системы Канта.

Студенты были недовольны. Зарецкий же воспылал завистью к своему товарищу Филарету, у которого все удавалось. В том 1810 году владыка Феофилакт пригласил в академию немца Игнатия Фесслера, начавшего читать несколько курсов и перетянувшего к себе студентов от Зарецкого. Неожиданно для последнего лекции ученого немца встретили резко критическое отношение со стороны ряда преподавателей, в том числе иеромонаха Филарета. Этого Зарецкий понять не мог, ведь Фесслер, как создатель новой масонской ложи, пользовался покровительством самого Сперанского, и выступать против него было опасно для карьеры[4]. Удивительно ли, что инок Леонид (Зарецкий), служивший лицам, а не делу, остался в безвестности, а для иеромонаха Филарета самозабвенное служение делу стало естественным способом возвышения.

Принимая многое доброе из западной науки, иеромонах Филарет чутко примечал идущие оттуда вредные влияния. Многознающий Игнатий Фесслер стал проповедовать в духовной академии идеи мистические, близкие к пантеизму, фактически отрицая Церковь Христову. Удалить его из академии оказалось возможным лишь в июне 1810 года, когда в своем конспекте о древней истории Восточной Церкви он описал православное богослужение состоящим из «двух элементов: лирического и драматического». Позднее удалили преподавателей французского языка де Бое и немецкого языка Отто Смольяно: первый распространял среди студентов идеи католичества, а второй – протестантизма. Курсы Фесслера передали Дроздову, курсы иностранных языков – другим русским преподавателям.

Труды в академии занимали почти все время Дроздова, это и утомляло, и радовало его. Он постепенно вырабатывал свой образ жизни – вечного труженика, занятого с рассвета до заката. Без сомнения, он уделял много внимания и своей внутренней монашеской жизни. В этом ему надежным наставником служил святой Григорий Богослов, писавший полторы тысячи лет назад, но будто обращаясь к нему сегодня: «Желаю также, чтобы ты богател одним Богом, а целый мир почитал всегда наравне с паутинными тканями».

Однако жизнь устраивалась вопреки тем планам, что он лелеял в обители преподобного Сергия: вместо тишины и покоя почти деревенской монашеской обители – хлопотливая и шумная суета в центре столичной жизни, вместо степенного служения у мощей преподобного и одной-двух лекций в семинарии – выматывающее силы составление совершенно новых курсов, вместо тесного круга троицких иноков и старца-митрополита – косые взгляды завистников, ехидные отзывы и тайные наветы недоброжелателей.

В столице, вблизи царя и центра церковной власти, он оказался в обстановке накаленного честолюбия, беспрестанной лести и угодничества, влиявших и на церковную жизнь. Конечно же, это тяготило его, временами порождало скорбные мысли и уныние. Его иноческий путь, видевшийся прямым и открытым, оказывался очень непростым, требовал осторожности, внимания, сдержанности.

Он изливал свои переживания и чувства в письмах, помня, впрочем, о перлюстрации корреспонденции почтовыми чиновниками и полагаясь более на оказии.

«Любезнейший друг и брат! – писал Дроздов священнику Григорию Пономареву 5 января 1811 года, – Почти терял я надежду что-нибудь знать о тебе. Перемена состояния, имени, жилища закрыла меня от тебя; я, сжегши твои письма при торопливом отъезде из Сергиевой Лавры, позабыл, как надписывать к тебе письма… Наконец письмо твое сверх чаяния мне тебя возвратило. Суди посему о радости, с какою я получил оное… К здешней жизни я не довольно привык и едва ли когда привыкну более. Вообрази себе место, где более языков, нежели душ, где надежда по большей части в передних, а опасение повсюду, где множество покорных слуг, а быть доброжелателем почитается неучтивым, где роскошь слишком многого требует, а природа почти во всем отказывает, – ты согласишься, что в такой стихии свободно дышать могут только те, которые в ней или для нее родились. Впрочем, есть люди, которых расположениями я сердечно утешаюсь…»

30 июня 1811 года Император Александр Павлович пожаловал иеромонаху Филарету Дроздову наперсный крест с изображением Спаса Нерукотворного, обложенным 32 бриллиантами, 16 топазами и 230 малыми рубинами. Уже через несколько дней, 5 июля 1811 года, иеромонах Филарет был возведен в сан архимандрита, 11 марта 1812 года назначен ректором Санкт-Петербургской духовной академии, а 27 марта высочайшим указом определен настоятелем Юрьевского монастыря вблизи Новгорода, одной из старейших монашеских обителей.

В 1815 году выходит в свет книга архимандрита Филарета «Разговоры между испытующим и уверенным о Православии Восточной Греко-Российской Церкви», написанная в соответствии с пожеланием Императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги царствовавшего тогда Императора Александра I. Книга была составлена в известной на Западе диалогической форме, подобно знаменитым диалогам святого Григория Двоеслова, в ней чувствуется знание «Точного изложения православной веры» преподобного Иоанна Дамаскина и многих «Слов» святителя Григория Богослова, чья глубокая мысль и чеканная точность стиля явно покорили архимандрита Филарета. В этой книге ректор академии проявил не только незаурядные способности апологета и полемиста, но и немалый художественный дар. Книга легко читается, увлекает читателя.

В 1816 году выходят из печати его «Начертания церковно-библейской истории» и «Записки, руководствующие к основательному разумению книги Бытия, заключающие в себе и перевод сея книги на русское наречие» с посвящением государю Императору Александру Павловичу. Нельзя не поразиться этой работе. Как смог молодой монах, загруженный множеством текущих административных и учебных дел, не только найти время, но и основательно проработать ранее неизвестные ему богословские труды, комментарии и критические издания Ветхого Завета, вышедшие в Германии и Англии? Но прочитал, осмыслил и дал подробнейшее толкование первой книги Библии с использованием известных ему рукописных текстов на древнегреческом, древнееврейском и латинском языках. Надежной опорой в его работе стали книги немецкого теолога Иоганна Франца Буддея, особенно вышедшее в 1727 году в Лейпциге «Историко-богословское введение в мир богословия и его частей».

Стоит оценить и смелость архимандрита Филарета. Он не удовольствовался церковнославянским переводом, а предложил читателю текст Священного Писания на современном русском языке, переведенный с еврейского оригинала и дополненный в соответствии со славянским текстом по греческому оригиналу Септуагинты. Это качество святителя – всегда давать больше того, чем ожидают от него, – неизменно поражало окружающих.

Великий церковный труженик становится известным высшему петербургскому свету и Двору, его узнают и принимают видные сановники и аристократы, авторитет его вознесся на большую высоту и стал бесспорным. В чем причина столь стремительного возвышения? Конечно, не только в богословских заслугах и черновых трудах по духовным учебным заведениям. Причина – в проповедях Филарета.

Глава 5

Проповедник

Первой проповедью иеромонаха Филарета, получившей в Петербурге в 1810 году известность, стало слово в день Благовещения Пресвятой Богородицы, произнесенное в Троицком соборе Александро-Невской Лавры. Там собирались слушатели искушенные – монашествующие, представители столичной аристократии, прихожане из торговцев и мещан, все они кого только не слушали, удивить их было трудно. Но вышедший на амвон худой и невысокий монах удивил молящихся. Его слово оказалось выстроенным по привычным законам церковного красноречия, однако было полностью лишено выспренной риторики, столь привычной для церковных людей.

«Так, христиане, сии временные противности Царства Христова и его, так сказать, изгнание из мира, иногда явное и грубое, иногда тонкое и хитрое, суть такие события, которые предопределил человеколюбивый Бог в пользу любящих Его человеков. Он искушает их яко злато в горниле, дабы приять их, наконец, яко всеплодие жертвенное. Мир есть то горнило, в котором огнь искушений, постепенно разрушая плоть, очищает сокровище духовное и возвышает цену его пред очами неба…»

Сознавал ли кто из слушавших молодого монаха, насколько искренним, от горячего сердца было его слово? «Вообразим, например, что Христос внезапно явился бы в сем храме, подобно как некогда в Иерусалимском, и, нашед здесь, как там, продающих и купующих (Мф. 21, 12) – продающих фарисейское благочестие и покупающих славу ревностных служителей Божества, продающих свою пышность и покупающих удивление легкомысленных, продающих обманчивую лепоту взорам и покупающих обольщение сердцу, приносящих в жертву Богу несколько торжественных минут и хотящих заплатить ими за целую жизнь порочную, – всех сих немедленно, навсегда извергнул бы отселе, да не творят дома молитвы домом гнусной купли, и, как недостойных, отсек бы от сообщества истинно верующих…»

Мир сей не царствует, но рабствует! – утверждал проповедник. «Если исключить от него тех, которые всем его званиям предпочитают звание христианина, то в нем останутся одни рабы – рабы честолюбия, рабы злата, рабы чрева, рабы сладострастия и, все вместе, рабы самолюбия… Отврати, верующая душа, очи твои, еже не видети суеты; обратися в покой твой и втайне ищи тихого, безмятежного Царствия Божия в себе самой… В живой вере и в твердом уповании, в чистой совести, в ангельской любви – здесь Царствие Божие… Все сие – начало блаженства, скоро – бесконечность! Теперь оно в меру, скоро без меры! Сие заря утренняя, скоро день невечерний! Сие бдение полночное, скоро торжество брачное!»

Неожиданно для Дроздова некоторые молящиеся подходили к нему после службы и благодарили за проповедь. Они поняли главное сердечное чувство проповедника: не желание обличать и укорять, а призыв обратить свой духовный взор к Богу, поверх житейской суеты служить Богу, не смущаясь своей слабостью верить в неисчерпаемое милосердие Божие.

В 1811 году митрополит Амвросий поручил Дроздову произнести в Лавре слово в праздник Пасхи. «Так, Он воскрес, христиане! – торжественно начал проповедник, – Как одно мгновение изменяет лицо мира! Я не узнаю ада, я не знаю, что небо и что земля. Ад ли это, заключивший рабов проклятия, который теперь отдает сынов свободы? Земля ли это, где Божество сияет пренебесною славою? Небо ли это, где поселяются земнородные и царствует человечество? Непостижимое прехождение от совершенного истощания к полноте совершенства, от глубочайшего бедствия к высочайшему блаженству, от смерти к бессмертию, из ада в небо, из человека в Бога! Великая Пасха!»

Владыка Амвросий был восхищен великолепной проповедью. Сила и поэтичность слова, глубокое раскрытие в нем смысла новозаветной Пасхи привели его в восторг. И не только его.

Дроздова подозвал к себе обер-прокурор Святейшего Синода князь Александр Николаевич Голицын и поздравил с очень удачной проповедью. Князь бесцеремонно разглядывал молодого монаха и пожелал ему почаще проповедовать в Лавре. Дроздов сдержанно поблагодарил его и ожидал возможности отойти. Он нисколько не обольщался таким знаком внимания со стороны близкого друга государя. Он хорошо помнил их первую встречу. Спустя много лет митрополит Филарет не без юмора рассказал о ней своему биографу Николаю Сушкову.

Обер-прокурор князь А.Н. Голицын

Весной 1809 года был праздник в Таврическом дворце. Пригласили и духовенство, которое разместилось на хорах. Митрополит Амвросий взял с собой недавно прибывшего из Троице-Сергиевой Лавры иеродиакона Филарета. Тому показались крайне странными и недуховное празднество, и скачка вперегонку многих карет и колясок четвернёй, и пестрые толпы мужчин и женщин, суетливо рассыпающиеся по залу во все стороны без видимой цели, и громовая музыка, перекрывающая шум и говор. Он впервые в жизни видел все это. На хоры поднимается небольшого роста человек в вышитом мундире со звездой и лентой, вертляво расхаживает посреди членов Синода, кивает им головой, пожимает им руки, мимоходом бросает слово тому-другому. «Какое странное существо!» – подумал иеродиакон. Митрополит подвел его к человеку в мундире, представил, тот о чем-то спросил, но растерявшийся инок молча поклонился ему и отошел. То была первая встреча Дроздова с князем Голицыным. «Каким же неуклюжим дикарем показался тогда я ему! – вспоминал митрополит Филарет, – Что он должен был подумать обо мне? И теперь смешно, как придет на память мое неведение светских условий… Смешон был я тогда в глазах членов Синода. Так я и остался чудаком».

Да, инок Филарет остался чудаком в глазах света, потому что не включался в гонку честолюбий и борьбу за свое благополучие, а просто трудился, но за два года в столице он постиг правила светской жизни и, как даровитый человек, научился следовать им. Поэтому в праздник Пасхи князь Голицын увидел перед собой не диковатого провинциального монаха, а вполне светски держащегося священнослужителя, которого можно и ко Двору представить.

3 октября 1811 года в новопостроенном Казанском соборе отпевали графа Александра Сергеевича Строганова, по табели о рангах – действительного тайного советника, по душевному складу – великодушного мецената: Казанский собор был построен бывшим крепостным графа Воронихиным. Похороны столь знатного и богатого человека привлекли множество молящихся, в храме собрался «весь Петербург». И потому произнесенное иеромонахом Филаретом слово мгновенно сделалось широко известным. «В мире отходишь ты, знаменитый муж, но можем ли мы провожать тебя в мире?..» – так начал он свою проповедь, по содержанию – традиционно нравоучительную, по форме – построенную в традициях церковной риторики, напоминающую проповеди Феофана (Прокоповича) и Платона (Левшина). Но необычными были энергия слова, его краткость, простота выражений, прямое обращение к стоящим в храме людям, а не к абстрактным слушателям. Текст проповеди был передан в Зимний дворец, и там его оценили. Именно тогда Императрица Елизавета Алексеевна обратилась с просьбой к высокоталантливому иноку: составить в письменной форме разъяснения относительно различий в вере Православной Восточной и Западной Римо-Католической Церкви. Ей действительно хотелось разобраться в этом вопросе, и полученное от иеромонаха Филарета Дроздова разъяснение оказалось вполне убедительным. Она похвалила мужу протеже князя Голицына.

Впрочем, князь Александр Николаевич поначалу не понял Филарета, который казался ему просто талантливым самородком из духовенства. Но вот князь пригласил его 23 октября 1812 года освятить свою домовую церковь, послушал еще одну филаретовскую проповедь – о молитве «Отче наш» – и мнение его изменилось.

«,Да приидет Царствие Твое… Но кто из нас в легкомысленных мечтаниях не созидает здесь своего собственного царства? Каждый более или менее желает господствовать над людьми, над мнениями, над свободою, над природою. Один думает мечом своим начертать другим закон страха и уничижения, другой мнит сделать перо свое скипетром просвещенного света. Иной мечтает быть образцом и законодателем в удовольствиях и забавах… Возревнуем о служении Богу, подобно как мы ревнуем о господствовании в мире… Тогда молитва о Его Пришествии не будет лицемерием…»

Филарет был вечный труженик и вечный ученик. Сознавая в себе отпущенный от Бога дар слова, он немало трудился над своими проповедями, определял свои темы, вырабатывал свой стиль.

В первые петербургские годы, начитавшись французских проповедников Жана Батиста Массийона и Франсуа Фенелона, он увлекался замысловатостью выражений и игрой слов. Впрочем, иные слушатели отмечали возрастающее влияние на Филарета знаменитого французского проповедника Жака Боссюэ, который начинал свои проповеди очень просто и затем достигал высшего пафоса, почти не прибегая к риторическим приемам. Конечно же, архимандрит Филарет обращается также к опыту митрополита Платона и святых отцов Церкви – Иоанна Златоустого и особенно любимого им Григория Богослова. Он не стесняется заимствовать опыт у маститых проповедников, сказывается и его искренняя увлеченность книгой Фомы Кемпийского «О подражании Христу» и пылкими трактатами Якова Бёме, но все это он творчески перерабатывает. Долгие размышления и поиски точного слова приносят результаты. Возрастает искренность и сила религиозного убеждения, глубина раскрытия основ христианского учения, тонкий психологический анализ и правдивость выражений. Язык филаретовских проповедей гармонично сочетает ясность и простоту нового стиля с величавой торжественностью церковнославянского языка. При всем при том, по точному выражению протоиерея Георгия Флоровского, «проповедь у Филарета всегда была благовестием, никогда не бывала только красноречием».

«Чего теперь ожидаете вы, слушатели, от служителей слова? Нет более слова» – так неожиданно просто и строго начал свою проповедь архимандрит Филарет в Троицком соборе Александро-Невской Лавры в Страстную Пятницу 1813 года. Затем развернул перед молящимися целый богословский трактат о значении Креста для спасения христианина. Князь Голицын услышал тогда и ясный ответ на свой давний вопрос о Гефсиманском страдании Христа: так ли уж тяжело было оно для Богочеловека? «…Чаша, которую подает Ему Отец Его, есть чаша всех беззаконий, нами содеянных, и всех казней, нам уготованных, которая потопила бы весь мир, если б Он един не восприял, удержал, иссушил ее».

Естественно, что когда Император поинтересовался, кому будет поручено произнесение 13 июня 1813 года прощального слова перед погребением героя Отечественной войны фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, князь Голицын ответил: «Конечно же, Ваше Величество, лучшему нашему проповеднику – архимандриту Филарету!».

Проповедь над гробом Кутузова имела иной характер, чем предыдущие, но звучала столь же сильно, ярко и увлекательно. В центре ее проповедник вновь поставил проблему «Бог и человек». «Не поколеблемся убо над оплакиваемым поспешником видимого нашего спасения превознести Единого невидимого Виновника всякого спасения – Господне есть спасение (Пс. 3, 9). Господь с сильным крепостию (ер.: Суд. 6, 12), избирая его и наставляя, искушая и сохраняя, возвышая и венчая, даруя и вземля от мира. Вот истина, которую ныне к наставлению нашему мы можем созерцать в ее собственном свете и в зерцале времен протекших – к утешению в лице и деяниях Михаила, бессмертного архистратига Российского, светлейшего князя Смоленского…»

29 июня 1813 года архимандрит Филарет указом Императора «за неусыпные труды по званию ректора и профессора богословских наук в духовной академии, назидательные и красноречивые поучения о истинах веры» был награжден одним из высших орденов – святого Владимира 2-й степени. То было признанием очевидного факта: на небосклоне петербургской, а точнее – российской, жизни зажглась новая звезда.

Еще одним признанием этого стал курьезный случай, описанный самим владыкой: «В 1814 году, когда Император по возвращении из заграницы намерен был прислать сосуды митрополиту Амвросию, меня заставили писать рескрипт. А митрополит Амвросий, не зная того, меня же потом просил написать благодарственную речь Императору по этому случаю».

Неожиданным для обер-прокурора Синода стало открытие Филарета как крупной личности. То был не просто талантливый проповедник или способный церковный администратор, а подлинный деятель большого, государственного масштаба. Князю Александру Николаевичу стало интересно с Филаретом, хотелось сблизиться, но на предложение стать духовным наставником обер-прокурора Филарет ответил отказом. Тем не менее князь вовлек-таки отца ректора в интереснейший проект.

Глава 6

Библейское общество

Летом 1812 года Россия подверглась нашествию армии Наполеона. Этот революционный император, силой захвативший власть во Франции и затем двинувший полки французской армии для покорения всей Европы, казался непобедимым. Ему все удавалось, его силе все подчинялись; европейские короли и императоры составляли его свиту, а бургомистры Вены и

Берлина подносили ему с поклоном ключи от городов. Оставались непокоренными лишь Испания, Англия и Россия.

Россия, несмотря на вынужденно заключенные соглашения, сохраняла самостоятельность. Наполеон решил покончить с этой страной. Во-первых, он просто не любил и боялся России, огромной страны с загадочным народом. Во-вторых, он стремился закрепить свое положение хозяина Европы, а независимая политика Императора Александра Павловича ему мешала. И в-третьих, через азиатскую часть огромной империи он обрел бы выход на Британскую Индию и, лишив Великобританию возможности получать сырье и товары из Индии, подчинил бы себе непокорных англичан.

Удар врага в июне 1812 года оказался настолько сильным, что русская армия не смогла его сдержать. Началось отступление. Пал Смоленск. После Бородинской битвы была оставлена Москва. Многие близкие к царю люди советовали ему смириться и заключить мир с Наполеоном. Однако момент видимого торжества победителя обернулся началом его поражения и разгрома. В октябре 1812 года Наполеон оставляет Москву, под давлением Кутузова отступает по старой Смоленской дороге, его армия неудержимо тает и почти исчезает в русских снегах. 25 декабря, в праздник Рождества Христова, последний французский солдат покинул пределы России.

«Не нам, не нам, но имени Твоему» – повелел выбить на победной медали русский Император. Он также поддержал мысль о том, что главным памятником Отечественной войны должен стать не величественный монумент из захваченных французских орудий, а храм в Москве, посвященный Христу Спасителю.

Для самого Александра Павловича война с Наполеоном стала истинным потрясением и вызвала глубокие душевные переживания. Воспитанный в атмосфере вольнодумства екатерининского Двора, он вдруг с очевидностью убедился, что есть Бог и есть Промысл Божий, властвующий над странами и народами не меньше, чем над отдельными людьми. Иначе невозможно было объяснить поражение непобедимого полководца, приведшего с собой огромную армию, составленную из представителей десятка европейских стран.

Друг детства Императора князь Александр Николаевич Голицын, ранее столь же легкомысленный и вольнодумный, как и государь, после назначения обер-прокурором Святейшего Синода со временем внутренне переродился и открыл для себя реальность духовной жизни. Именно князь Голицын в тяжелейшие дни отступления русской армии, когда империя оказалась на грани краха, дал Императору почитать Евангелие, правда на французском языке, ибо церковнославянский был труден для русского царя, как и для большинства образованных русских людей того времени. Александр Павлович, воспитанный в духе сентиментального гуманизма, в тридцать пять лет поразился открывшемуся ему слову Божию. И, как всякому новообращенному, ему неудержимо захотелось поделиться своим обретением, своей радостью со всеми людьми, дабы свет истины Христовой просвещал всех его подданных.

6 декабря 1812 года Император утвердил проект учреждения в Санкт-Петербурге Библейского общества. Собственно, общество это было создано в Англии в 1804 году и ставило своей целью распространение Священного Писания среди всех христианских народов – цель очевидно благая. В 1814 году обществу было высочайше предписано именоваться Российским библейским обществом. Сам Император принял на себя звание члена общества и ежегодно вносил большие суммы на его деятельность. В состав комитета общества вошли виднейшие сановники: князь А.Н. Голицын – президент общества, граф В.П. Кочубей, граф А. К. Разумовский, министр внутренних дел О.П. Козодавлев, князь П.С. Мещерский, а также видные церковные иерархи – митрополит Санкт-Петербургский Амвросий (Подобедов), митрополит Киевский Серапион (Александровский), архиепископ Минский Серафим (Глаголевский), архиепископ Черниговский Михаил (Десницкий), духовник Императора протопресвитер Павел Криницкий и – ректор столичной духовной академии архимандрит Филарет (Дроздов). Без его участия князь Голицын уже не представлял себе никого серьезного дела в церковной жизни.

Первой задачей общества виделось облегчение способов получения Библии, издаваемой Святейшим Синодом на церковнославянском языке. Комитет общества на собранные средства закупал книги и распродавал их в столице и других городах империи за самую низкую плату, а беднякам раздавал бесплатно. Появился большой спрос, и Общество решило само издавать

Библию и особенно Новый Завет. Печатать стали в Москве в Синодальной типографии. За печатанием наблюдали члены комитета общества, два друга – архимандрит Филарет (Дроздов) и архимандрит Иннокентий (Смирнов). Один был ректором Санкт-Петербургской духовной академии, другой – ректором Санкт-Петербургской духовной семинарии. Стереотипное издание Нового Завета на церковнославянском языке вышло в начале 1816 года.

Для отца Филарета перевод Евангелия стал не просто дополнением к его многочисленным служебным нагрузкам, а самым заветным делом жизни. Он не просил – Господь Сам дал возможность послужить Ему и русскому народу путем приближения слова Божия к умам и сердцам миллионов людей, населяющих Россию. В этом архимандриту Филарету виделся лучший способ реализовать все свои таланты. В Свято-Троицкой Лавре его заветной мечтой было служение гробовым монахом у святых мощей преподобного Сергия, где в тишине храма ощутимо веет дыхание вечности. Теперь же иное: перевести Библию и – умереть, ибо большего желать было невозможно.

Отец Филарет стал душой переводного комитета. Он забывал о времени, ночами просиживая над древнееврейским, древнегреческим и церковнославянским текстами, пытаясь в максимально возможной мере сочетать верность букве и духу Божественной Книги. Он и представить себе не мог, что русская Библия станет подлинно подвигом его жизни, но сам он ее не увидит – как не суждено было Моисею вступить в землю Обетованную, к которой он привел свой народ…

Книгу поднес Императору князь Голицын вместе с отчетом о деятельности Общества. Александр Павлович порадовался хорошему изданию, полистал книгу и остановился на стихе, показавшемся ему непонятным. И он повелел князю «предложить Святейшему Синоду искреннее и точное желание Его Величества доставить и россиянам способ читать слово Божие на природном своем российском языке, яко вразумительнейшем для них славянского наречия, на коем книги Священного Писания у нас издаются».

28 февраля 1816 года князь Голицын сообщил членам Синода мысль государя. При этом князь добавил, что особой новизны тут нет, ибо несколькими годами ранее Константинопольский патриарх Кирилл особой грамотой одобрил народу чтение Нового Завета на новогреческом языке вместо древнегреческого. Само собою разумелось, что церковное употребление славянского текста оставалось, как и прежде, без всяких изменений.

Члены Синода заволновались. Старые архиереи страшились любой новизны, тем более связанной с текстами Писания. Еще жива была память о возникновении раскола, связанного с исправлениями церковных книг Патриархом Никоном, еще не для всех стала привычной Елизаветинская Библия, выпущенная в свет в 1751 году с некоторыми исправлениями. Они боялись взять на себя ответственность за исполнение повеления царя, но и отвергнуть его никак не могли. Наконец осторожные архиереи нашли решение, снимавшее с них всю ответственность, но не ставившее их в положение ослушников царской воли. Было решено готовить переводы на русский язык в столичной духовной академии под контролем Комиссии духовных училищ, а изданием русской Библии предложить заняться Библейскому обществу.

16 марта 1816 года Комиссия духовных училищ положила: «Поручить дело сие ректору Санкт-Петербургской духовной академии отцу архимандриту Филарету с прочими членами академии…». Сам отец Филарет взял на себя перевод Евангелия от Иоанна – самого трудного с богословской точки зрения и самого значимого духовно. Ему же принадлежит составление правил для переводчиков и вступительных статей к первым изданиям Четвероевангелия и Нового Завета с русскими текстами.

Вступительная статья к русскому Четвероевангелию была подписана тремя именами, но стиль Филарета трудно не узнать: «Словом Божиим все сотворено, и все сотворенное держится силою слова Божия. Для человека слово Божие есть нетленное семя, от которого он возрождается из естественной в благодатную жизнь; есть хлеб, которым он духовно живет, и вода, которою утоляет духовную жажду; есть светильник, сияющий в темном месте, пока придет рассвет и заря взойдет в сердце, и есть самый дневной свет, то есть живое и блаженное познание Бога и чудес Его во времени и в вечности. Без слова Божия человек мрачен, гладей, жаждущ и мертв духовно».

Было предложено переводить с греческого языка как первоначального преимущественно перед славянским. В переводе надлежало стремиться к точности и ясности выражений, а также к чистоте языка. «Величие Священного Писания, – указывал архимандрит Филарет, – состоит в силе, а не в блеске слов; из сего следует, что не должно слишком привязываться к славянским словам и выражениям ради мнимой их важности». Однако все добавления славянского текста, внесенные ранее в текст Елизаветинской Библии для пояснения греческого оригинала, сохранялись в квадратных скобках.

Параллельно он продолжал читать лекции в академии и контролировал академическую жизнь; раз в месяц произносил проповеди, неизменно привлекавшие общее внимание; по повелению царя составил особый чин благодарственного молебствия «за избавление державы Российской от нашествия галлов»; составил методические указания о преподавании богословских наук в духовных учебных заведениях; провел в Московской, Новгородской, Тверской и Ярославской епархиях ревизию деятельности духовной академии, семинарий и духовных училищ; написал по просьбе князя Голицына книгу с апологетикой Православия; издал свои комментарии на первую библейскую книгу, книгу Бытия, и для юношества – краткие «Начертания церковно-библейской истории».

Казалось бы, такого рода непрерывная и разноплановая деятельность иссушивает сердце, но отец Филарет не зря получил имя святого Филарета Милостивого. Он легко отзывался на всякого рода просьбы. Все возраставшее его жалованье быстро разлеталось от пожертвований на православные обители на Востоке, от постоянных раздач нищим и бедным у ворот Александро-Невской Лавры; нередко он отдавал свои деньги на неотложные нужды академии. Вслух об этом не говорилось, а делалось как-то само собой.

Спустя несколько десятилетий стала известна история с одним из лучших воспитанников академии Михаилом Глухаревым, ставшим позднее архимандритом Макарием, известным просветителем Алтая и местночтимым святым. Как-то вечером он входит в кабинет ректора академии с просьбой купить за двести рублей часы одного молодого человека, его товарища (тому очень нужны были деньги).

– Хорошо, что на этот час могу уделить на часы деньжонок, только не по вашей оценке, – ответил ректор.

– Как знаете, – покорно молвил Глухарев.

– Они дороже стоят. Вот, возьмите, – и протянул пятьсот рублей.

Как узнал отец ректор, что некий молодой человек очутился в трудных обстоятельствах? Но узнал и помог выпутаться.

В личностном плане период работы над переводом Евангелия также оказался очень непростым. Архимандрит Филарет сблизился с верхушкой столичной аристократии и литераторами, например, помог Г. Р. Державину провести через цензуру его стихотворение «Христос». Все это отнимало у него время и силы. А однажды статс-секретарь А. Н. Оленин пригласил его выступить с речью на торжествах по поводу открытия Публичной библиотеки. Однако после произнесения им в Большой церкви Зимнего дворца проповеди с осуждением любви к суетному миру, вызвавшей неудовольствие вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, его перестали приглашать во дворец. А 18 января 1816 года в

Коломне скончался его отец, протоиерей Михаил Федорович Дроздов…

Словом, работа над евангельским текстом шла не в отрешенной тишине монашеской кельи, а среди множества дел и забот. Быть может, так и нужно было.

Перевод был завершен за год, просмотрен некоторыми членами Синода и издан параллельно со славянским текстом в конце 1817 года десятитысячным тиражом. В отчете Библейского общества за 1818 год говорится: «Евангелие на российском языке, ожидаемое с нетерпением, принято с чрезвычайным удовольствием и умножило еще более желание читать слово Божие… Нельзя не упомянуть здесь о той радости, с какою приемлются единоплеменниками нашими сии книги словес Господних на природном, вразумительном для всякого языке, ни изъяснить той пользы, какой от того ожидать можно; таковая польза наиболее предвидится для юношества, которое снабжается сими книгами. Поистине можно сказать, что дело перевода сего есть величайшее благодеяние для российского народа, издревле наклонного к благочестию и всегда жаждущего просвещения духовного, Божественного…».

Читали книгу с жадностью. Знакомые по церковным службам тексты воспринимались яснее и сильнее, ведь переводчики сочли возможным использовать современную лексику, встречались даже такие слова, как «кафтан», «верста», «воробьи», «снопы», «глупые девы». Перевод был обращен прежде всего к мирянину и предназначен для семейного чтения. Более полное знание содержания облегчало понимание текстов, читаемых в церкви при богослужении. В 1819 году вышло уже третье издание Евангелия вместе с книгой Деяний Апостольских. Но тут возникли сложности.

Вся деятельность обер-прокурора Святейшего Синода по распространению христианских идей в России основывалась скорее на энтузиазме, чем на верном понимании Православия. С объединением в 1817 году Синода и министерства просвещения князь Александр Николаевич Голицын превратился в «светского архиерея», Синод был низведен до положения одного из департаментов нового ведомства, а само оно всячески поощряло деятельность разнообразных мистических течений, вплоть до открыто сектантских. Почти официально под религией стало пониматься нечто универсальное, свободное от вероисповедных различий, а стало быть, не ограничивающееся точными рамками Православия, которое размывалось в неопределенностях мистического тумана. Вся религиозная жизнь сводилась к пленительным и томительным «переживаниям сердца», причем именно эта «внутренняя жизнь сердца» объявлялась важнее всех догматов и даже церковных Таинств и подкреплялась ссылками на Евангелие. Любые открытые протесты против формирующейся некоей космополитической религии властью преследовались. Тем не менее благодаря покровительству обер-прокурора Святейшего Синода Библия на церковнославянском языке расходилась по стране, продолжалась работа по переводу Священного Писания на русский язык. В жизни вообще нередко случается, что к доброму делу примешиваются опасные искушения.

Стоит ли говорить, что архимандрит Филарет никак не мог разделять мистических мечтаний князя Голицына? Филарет читал все, что читал тогда весь просвещенный Петербург: Юнга-Штиллинга, Франсуа Фенелона, Карла фон Эккартсхаузена; общался с известными мистиками и масонами И. В. Лопухиным, А. Ф. Лабзиным, графом А. К. Разумовским и обсуждал с ними, например, аллегорические толкования Священного Писания немецкого мистика-богослова Мейстера Экхарта – ведь все эти люди входили в правление Библейского общества. Филарет мог находить общий язык даже с заезжими американскими квакерами, его интересовали самые разные случаи проявления духовной жизни. Но при всем том, подчеркивает протоиерей Георгий Флоровский, «Филарет оставался церковно твердым и внутренне чуждым этому мистическому возбуждению».

Стоит заметить, что эту твердость он проявлял не только по отношению к идеям. «Князь Александр Николаевич был мой благодетель, – вспоминал позднее святитель Филарет, – но я позволял себе не во всем соглашаться с ним».

Однако благодаря своей активной деятельности в Библейском обществе и переводу Евангелия он в глазах столичного общества выглядел «человеком Голицына» и потому стал объектом разнообразных слухов и сплетен. Для него лично ситуация осложнялась тем, что против его покровителя-князя при Дворе сформировалась партия во главе с генералом А. А. Аракчеевым, соперничавшим с князем Голицыным за близость к Императору. В показной и реальной борьбе за чистоту веры противники обер-прокурора впали в иную крайность, чем он сам: Голицын покровительствовал различным религиозным течениям, размывавшим границы Православия, а его противники, напротив, требовали сузить эти границы, прекратить всяческие искания в духовной жизни, страшились любых новаций и даже отказывались издавать творения святого Исаака Сирина, усматривая в них опасный мистицизм.

Следует отметить, что в закрутившейся на несколько лет дворцовой интриге вопросы церковной жизни, Библейского общества и перевода Писания на русский язык использовались прежде всего для компрометации обер-прокурора и удаления его от Императора. Аракчеев привлек крайне экзальтированного архимандрита Фотия (Спасского), пугавшего царя возможностью заговора под прикрытием мистических идей, опирался на поддержку адмирала А. С. Шишкова и митрополита Серафима (Глаголевского), ставшего в 1821 году столичным архиереем. Обер-прокурор, в свою очередь, нашел двух провинциальных священников, которые в столичных гостиных пропагандировали идеи его «двойного министерства»[5].

Отец Филарет держался в стороне от соперничества дворцовых партий, хотя по-житейски не мог не сознавать, что с падением князя Голицына его положение может ухудшиться. Путь интриганства был не по нему. Однако и на путь открытой борьбы он не встал. Когда его друг архимандрит Иннокентий (Смирнов) начал кампанию по разоблачению неправославных идей заезжих проповедников и новомодных авторов, Филарет пытался его удержать. «Нам, двум архимандритам, не спасти Церковь, если в чем есть погрешность», – говорил он и действовал иначе: боролся не против, а – за.

В мистической взволнованности общества он ощущал подлинную духовную жажду и считал, что следовало утолить эту жажду православным наставлением и просвещением. Он начал составление краткого изложения православной веры в форме Катехизиса – вопросов и ответов.

В 1817 году Филарет был возведен в сан епископа, в 1821 году назначен на почетнейшую Московскую кафедру в сане архиепископа, в 1823 году награжден орденом святого Александра Невского за труды по составлению Катехизиса, по которому основы православной веры могли постигать миллионы россиян. Тем не менее он не обольщался столь высокими отличиями, зная, что воля царская переменчива, и помня совет святителя Григория Богослова: «Смотри, чтобы не обманула тебя суетная слава, – это западня для людей, недалеких умом».

Сам автор Катехизиса знал о глубоком недовольстве со стороны партии боязливых православных охранителей тем, что Символ веры, десять заповедей и библейские тексты были изложены в книге на русском языке, а не на церковнославянском. Об этом говорил государю митрополит Серафим, находивший также деятельность Библейского общества «крайне вредной» потому, что «раздача Библии есть самое верное средство к введению Реформации». Архимандрит Фотий, со своей стороны, сравнивал филаретовский Катехизис с «грязной канавной водой» и называл его еретическим.

В конце 1823 года адмирал Шишков подал Императору записку «О злых действиях тайных обществ, выдумавших Библейское общество в Европе и неусыпно через оное всё к своей цели направляющих». Престарелый адмирал решительно причислил Библейское общество к масонским ложам системы иллюминатов (что было необоснованно), обвинил общество в содействии расколу и ересям в народе (что было верно) и заявил об ошибках в переводе Нового Завета и Псалтири на русский язык (что оказалось лишь проявлением его консерватизма). По его словам, «перекладка Священного Писания с высокого и важного языка на простонародное наречие» есть «сильнейшее орудие революционных замыслов».

Столь дружное давление на государя принесло желаемый аракчеевской партии результат: 15 мая 1824 года падает «двойное министерство», князь Голицын оставляет пост главы Библейского общества, а спустя два года и само общество закрывают. В ноябре 1824 года был остановлен перевод Библии на русский язык, запрещен филаретовский Катехизис и поставлен вопрос о запрете распространения филаретовских проповедей как «неправославных».

В Петербурге ходят слухи о грядущем снятии архиепископа Филарета с Московской кафедры, о том, что скоро его «задвинут» экзархом в Грузию. Из книжных лавок изымают Евангелия с параллельными текстами и Катехизис, а тираж переведенного на русский язык Пятикнижия сжигают на кирпичном заводе. В то же время многие задумывались: случайно ли в те ноябрьские дни на Петербург обрушилось стихийное бедствие – страшное наводнение?..

Калужский епископ Филарет (Амфитеатров), зная горячий характер своего соименника и опасаясь его возможных резких действий, 12 декабря 1824 года советует ему в письме «поберечь себя для Святой Церкви». Но смолчать было невозможно.

Владыка Филарет 8 декабря 1824 года обращается с письмом к первоприсутствующему в Синоде митрополиту Серафиму. Он защищает православность своего Катехизиса, но столь же решительно защищает твердость церковного управления, наконец, честь самого владыки Серафима, ранее одобрившего филаретовские Катехизис и проповеди. «Если сомнительно Православие Катехизиса, столь торжественно утвержденного Святейшим Синодом, то не сомнительно ли будет Православие самого Святейшего Синода?» – горько иронизирует Филарет.

В проповеди, произнесенной еще 15 августа 1823 года по возвращении из Петербурга, Московский владыка вдруг признается вслух: «…У меня остается одна беспокойная забота, забота неизвестности – будет ли продолжение служения моего благоугодно Богу, полезно Церкви, спасительно душам вашим?». Ему всего сорок лет. Он еще не подавил в себе пылкости чувств и открытой искренности выражений.

Свт. Филарет. 1-я пол. XIX в.

И далее он делится с молящимися размышлениями, которые явно порождены осложнившимися обстоятельствами его архиерейского и монашеского служения: «Итак, спрашиваю, что лучше: оставить ли жизнь свою на произвол течения дня, как ладью – стремлению волн, понесут ли ее к берегу, сокрушат ли о камень, погрузят ли в бездну, – или, напротив, назначить себе пристанище, избрать удобнейший путь и по направлению сего править кормилом? В веке, который хвалится образованностью и усилиями привести в порядок все части знания и деятельности, можно надеяться, что и основательный, и легкомысленный согласно скажут: лучше начертать план жизни, поставить себе известную цель и действовать сообразно с нею… Что сказать о христианине? Сколько план жизни, начертанный для него в Евангелии, возвышеннее, нежели всякий другой, столько яснее, нежели какому бы то ни было мудрецу, сияет ему руководящий и возбуждающий свет из гроба… Пристально смотря в живоносный гроб Христов, как в открытое окно будущего века, и приемля оттоле в храмину земной жизни небесный свет, он ощущает непонятную для других легкость – бодрствовать как сын света, подвизаться против царства тьмы и совершать живые дела света». Думается, это был не просто совет архипастыря своей пастве, но и завет самому себе.

Владыка Филарет не мог принять предложенного митрополитом Серафимом «обратного хода ко временам схоластики и латыни». Напротив, со времен ректорства в Петербургской духовной академии, опираясь на слова апостола Павла: не будьте дети по уму (ср.: 1 Кор. 14, 20), он исповедовал иной подход: «Богословие рассуждает». Однако обстоятельства оказались сильнее его, и он смирился. Перевод Писания был запрятан подальше. Дел у владыки и так хватало.

Глава 7

Декабрьское междуцарствие

Трудно сказать, когда именно владыке Филарету стало известно об убийстве Императора Павла I. Возможно, что еще в Свято-Троицкой

Лавре митрополит Платон открыл любимому ученику эту государственную тайну, ведь официально для всей страны и всего мира Павел Петрович «скоропостижно скончался от апоплексического удара». Митрополит Платон должен был переживать эту трагедию особенно остро: государь, его воспитанник, был убит при явном или неявном согласии собственного сына, взошедшего на престол Александра I.

В Петербурге владыка Филарет не мог не узнать постепенно из близкого общения с кружком столичной аристократии причины, вызвавшие заговор против Павла, и многие подробности заговора. Наконец в 1811 году в доме князя Голицына он знакомится с самим Императором Александром Павловичем. Неизвестно, исповедовался ли ему царь, крайне скрытный и подозрительный по характеру, но, будучи человеком проницательным, чутким и мудрым, Филарет не мог не ощутить некоей раздвоенности в душе царя, тщательно запрятанного чувства вины… Но все затенял покров тайны.

Первой серьезной угрозой правлению Александра Павловича стала война с Наполеоном. Французский император с наступлением для него периода неудач осенью 1812 года всерьез подумывал о подъеме в России крестьянского восстания и о публичном открытии всему миру причастности Александра I к убийству своего отца. Но поняв, что эти меры не смогут повлиять на судьбу войны, Наполеон оставил их. Тем не менее сам Александр Павлович отлично сознавал, что дальнейшее сохранение крепостного строя в России, оставлявшего десятки миллионов крестьян в полной собственности помещиков и сковывавшего свободное развитие национального хозяйства, есть серьезнейшая угроза безопасности государства и судьбе династии. Сам же он не мог решиться на отмену крепостного права, это означало отнятие у десятков тысяч русских дворян их законной собственности – людских душ и более чем вероятно могло привести к дворянскому мятежу против царя, свергнувшего с престола своего отца… Обстоятельства завязались в такой плотный узел, что безопаснее было его не трогать, все оставить без перемен, положившись на волю Божию.

Император Александр Павлович.

Вторая угроза для судьбы династии открылась в 1820 году. У самого Александра Павловича сыновей не было, дочери (законная и незаконная) умерли. Наследником официально был объявлен второй сын Императора Павла – Константин. Но великий князь Константин Павлович оказался натурой жестокой, грубой, неуживчивой. Его жена, великая княгиня Анна (немецкая принцесса Юлиана), сбежала от мужа после нескольких месяцев совместной жизни и отказалась остаться в России. Константин Павлович, назначенный царским наместником в царстве

Польском, нашел себе красивую польку Иоанну Грудзинскую и решил на ней жениться. Тем самым, вступив в морганатический брак[6], он лишался прав на русский престол, но пани Иоанна оказалась для великого князя дороже шапки Мономаха. Обо всем этом знали всего несколько человек в империи.

Время шло, и после одной своей болезни летом 1823 года Александр Павлович решил навести порядок в делах семейных и государственных. Следовало официально оформить отказ великого князя Константина от его законных прав на русский престол и назвать нового цесаревича. Им Император решил сделать своего следующего брата, великого князя Николая, у которого к тому времени уже родился сын Александр. Возникла проблема: кому довериться? Император не сомневался, что, поручи он любому из царедворцев составить в полной тайне несколько государственных актов, назавтра же тайна станет достоянием улицы. Он посоветовался с князем Голицыным. Тот подал мысль привлечь архиепископа Московского Филарета, в сдержанности которого нельзя было сомневаться. Император согласился, что владыка Филарет – именно тот человек, которому можно доверить самый большой секрет империи и который сможет в должном стиле оформить тайные акты.

16 августа 1823 года Александр Павлович подписал тайный манифест, в котором провозглашал переход власти после него к брату Николаю.

27 августа Император приехал в Москву и прислал владыке Филарету текст манифеста и письмо Константина с отказом от прав на престол, повелев сокрыть эти бумаги в алтаре Успенского собора Московского Кремля вместе с другими государственными актами, но никому не оглашая их содержания.

Стоит обратить внимание на несколько обстоятельств этого дела. Во-первых, еще в Петербурге владыка Филарет предложил снять копии с манифеста и других актов для помещения их на хранение в высших органах государственной власти – в Государственном Совете, Сенате и Синоде, ибо смена власти происходит в Петербурге, и могут возникнуть затруднения, если важнейшие государственные акты понадобится перевозить из Москвы. Его советом воспользовались, три копии бумаг подписал Александр Павлович, и это отчасти помогло сохранить устойчивость власти в роковые дни декабря 1825 года.

Во-вторых, открылась высочайшая степень доверия Императора к владыке Филарету. Вероятнее, что Александр Павлович распорядился поручить это дело Московскому архиепископу не просто как известному ему человеку, не как проповеднику-златоусту или церковному администратору и богослову. В Филарете Император видел близкого человека, которому он доверял и который, очевидно, уже знал его тайны.

В-третьих, стоит оценить степень самостоятельности действий Филарета в государственной жизни. В представленном им Императору первом варианте манифеста говорилось о готовности Александра Павловича добровольно уйти с престола. Едва ли Московский архиерей осмелился сам предложить такое решение своему государю, но, видя душевные колебания и терзания Императора, он мог и решиться предложить такой исход. Смелости и решительности для этого у Филарета доставало. Однако царь колебался, и в окончательном варианте было сказано о намерении Александра Павловича править до конца жизни. Видимо, не случайно во всех возникших после декабря 1825 года легендах о старце Федоре Кузьмиче упоминается митрополит Филарет, то ли благословивший Императора Александра на такой суровый подвиг, то ли преподавший особое благословение таинственному старцу.

Таким образом, владыка Филарет не просто давал советы царям – ему было доверено тайное тайных.

После внезапной кончины Александра Павловича 19 ноября 1825 года в Таганроге формально все права на престол перешли к великому князю Константину Павловичу. В Петербурге его младший брат великий князь Николай предъявил свои права, показал взятые из Государственного Совета, Сената и Синода копии манифеста, подписанные покойным Императором, но его отвергли. По законам Российской империи передача прав на престолонаследие не может происходить тайно. Вот почему великий князь Николай вынужден был принести присягу новому государю Константину, хотя тут же спешно отправил в Варшаву гонцов к старшему брату с просьбой немедленно прислать официальное отречение от престола. А Константин медлил – то ли по легкомыслию, то ли по нелюбви к брату, то ли пришло запоздалое сожаление… Так создалась ситуация междуцарствия.

Этим решили воспользоваться заговорщики из тайных обществ. Тайные общества русские офицеры стали создавать по своем возвращении из Европы после победы над наполеоновской Францией.

Для многих умных и чистых сердцем молодых людей нестерпимым показался контраст между самозабвенным героизмом русских мужиков, одетых в солдатские шинели в годы войны, и их же рабским положением в качестве помещичьих крестьян в мирное время. Царь отчего-то не решался освободить крестьян, но можно было устроить революцию по образцу и подобию Великой французской революции.

Гордые честолюбцы, которых всегда немало, в свою очередь, решили попробовать захватить власть в России. Их вдохновлял и опыт масонских лож, в которые они успели вступить на Западе, и память о череде дворцовых переворотов в России в XVIII веке, совершенных гвардейскими полками. Кажущаяся слабость Александра Павловича, его по видимости снисходительное отношение к информации о тайных обществах, которую ему сообщали, создавали иллюзию легкости государственного переворота. Но готовили его долго, писали программы, вербовали новых членов тайных обществ. Больше, впрочем, было пустых и долгих разговоров, от которых кружились головы молодых офицеров. Убийство царя запланировали на лето 1826 года, на время военных маневров в южных губерниях, однако внезапная смерть Александра Павловича нарушила планы заговорщиков.

В России всегда существовала крайне жестко централизованная власть. Все замыкалось на царе. В декабре 1825 года в стране оказалось не то два царя, не то ни одного. Но если нет царя – власть рушится. Именно поэтому заговорщики и поспешили воспользоваться периодом междуцарствия для своего мятежа.

Владыка Филарет, один из немногих в стране, знал правду о престолонаследии. Его положение «хранителя светильника под спудом» оказалось труднейшим. Смятение и нерешительность парализовали центр государственной власти. В конечном счете именно борьба амбиций и самолюбий трех братьев: Александра, Константина и Николая, а также влияние их весьма честолюбивой матери, вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, привели к тому, что вопрос о престолонаследии оказался запутанным. В истории России были примеры, когда в подобных ситуациях ответственность за судьбу страны брал на себя православный иерарх – например, святитель Алексий в XIV веке, святитель Гермоген в XVII веке. Воли и решимости для действия у Московского архиепископа хватало, но время было не то. Тем не менее он действовал твердо и самостоятельно.

Когда до Москвы дошло печальное известие о смерти государя, решили было присягать Константину, но владыка Филарет воспротивился. Генерал-губернатор Москвы князь Д. В. Голицын, которому Филарет открыл тайну, предложил тут же отправиться в Кремль и вскрыть пакет с тайными актами, тем более что на пакете рукой Императора Александра Павловича было начертано: «В случае моей кончины открыть Московскому епархиальному архиерею и Московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия».

Филарет отказался ехать в Кремль, как ни давил на него генерал-губернатор, предлагая присягать Николаю. Фактически владыка нарушал волю покойного государя, но делал он это, резонно полагая, что не может быть двух государей: одного в Петербурге и другого в Москве. Преждевременное оглашение манифеста 1823 года могло бы лишь усилить смуту в обществе, а может быть, и превратить Москву в центр мятежа под лозунгом «возвращения власти истинному государю Константину». Владыка Филарет был осведомлен о существовании тайных военных организаций в Петербурге и Москве.

Он не знал причины заминки в переходе власти: Николай никак не мог получить официальное отречение Константина на данный момент и потому не решался назначать присягу себе, как Императору. Но без власти жить нельзя, и 30 ноября Москва присягнула Константину. «Молитесь, отец наместник, – писал владыка Филарет архимандриту Афанасию (Федорову) в Лавру, – да не выйдете в напасть. Теперь особенно надо молиться».

По воспоминаниям самого святителя (писавшего здесь о себе в третьем лице), «дни, протекшие между 30 ноября и 15 декабря 1825 года, конечно, ни для кого в Москве не были так тяжки, как для архиепископа, которому выпал странный жребий быть хранителем светильника под спудом…».

Лишь 18 декабря, после получения официального манифеста о восшествии на престол Императора Николая Павловича, Москва присягнула Николаю.

Заметим, когда обстоятельства дела стали известны, в адрес Московского архиепископа стали раздаваться упреки, почему-де он раньше не открыл тайну; такого рода упреки и сто лет спустя предъявлялись ему историками. Нет нужды приводить новые оправдания, владыка сам ответил на эти упреки.

18 декабря 1825 года Успенский собор Московского Кремля был битком набит народом. После литургии воцарилась особенная тишина. Из распахнутых царских врат показался архиепископ Филарет в полном облачении, неся над головою серебряный ларец с государственными актами. Он достал запечатанный пакет, и подошедший генерал-губернатор засвидетельствовал подлинность почерка покойного государя. После этого владыка Филарет произнес такую речь:

«Внимайте, россияне! Третий год, как в сем святом и освящающем царей храме, в сем ковчеге, который вы видите, хранится великая воля благословенного Александра, назначенная быть последнею его волею. Ему благоугодно было закрыть ее покровом тайны, и хранители не смели прежде времени коснуться сего покрова. Прошла последняя минута Александра, настало время искать его последней воли, но мы долго не знали, что настало сие время. Внезапно узнаём, что Николай, с наследствованною от Александра кротостию и смирением, возводит старейшего брата и в то же время повелевает положить новый покров тайны на хартию Александра.

Что нам было делать? Можно было предугадывать, какую тайну заключает в себе хартия, присоединенная к прежним хартиям о наследовании престола. Но нельзя было не усмотреть и того, что открыть сию тайну в то время значило бы разодрать надвое сердце каждого россиянина. Что же нам было делать?

Ты видишь, благословенная душа, что мы не были неверны тебе, но верности нашей не оставалось иного дела, как стеречь сокровище, которое не время было вынести на свет, как оберегать молчанием то, что не позволено было провозгласить. Надлежало в сем ковчеге, как бы в гробе, оставить царственную тайну погребенною и Небесам предоставить минуту воскресения.

Царь царствующих послал сию минуту. Теперь ничто не препятствует нам сокрушить сию печать, раскрыть сей государственную жизнь сокрывающий гроб. Великая воля Александра воскреснет.

Россияне! Двадцать пять лет мы находили свое счастие в исполнении державной воли Александра Благословенного. Еще раз вы ее услышите, исполните и найдете в ней свое счастие».

Ларец был открыт. Владыка достал из пакета и зачитал собственноручные документы – манифест Императора Александра Павловича и отречение великого князя Константина Павловича. Затем началась церемония принесения присяги новому государю, Николаю Павловичу.

Дворянская Москва, подобно невской столице, была потрясена декабрьским мятежом, «нелепой трагедией наших безумных либералистов», по словам историка Н.М. Карамзина. Попытка государственного переворота, убийство генерал-губернатора М.А. Милорадовича, ранение нескольких генералов, попытка убить великого князя Михаила Павловича, открывшиеся планы убийства молодого царя, а возможно, и всей царской Семьи, намерения одним махом освободить помещичьих крестьян и ввести конституцию ошеломили людей. Многие переживали за родных и знакомых, оказавшихся в той или иной мере причастными к мятежу. Одни осуждали заговорщиков за легкомыслие, грозившее кровавой смутой, другие задумывались над иными, ненасильственными способами коренных преобразований в стране. Думал об этом и Филарет.

В письме к наместнику Свято-Троицкой Лавры архимандриту Афанасию он писал: «Более и более открывается, от каких ужасов и мерзостей избавил нас Бог, укрепив Государя в 14 день декабря. Молитесь, чтобы зло сие правдою и мудростию совсем уничтожено было. Но есть люди, которые после посещения Божия, о котором предварительно говорили, теперь еще говорят о таящемся на нас гневе Божием».

Вероятно, владыка Филарет очень хотел донести до молодого государя эту мысль: со злом мятежа следует бороться не только путем законных репрессий, но также «правдою и мудростию», иначе говоря, уничтожением самих основ возникновения антиправительственных помышлений, оснований для гнева Божия.

Спустя неделю после оглашения в Успенском соборе исторических документов владыка Филарет по обычаю отслужил молебен и произнес слово к новоизбранным судьям Московской губернии. Он говорил о законе, явно имея в виду декабрьских мятежников: «Закон есть опытом утвержденный разум не одного человека, но правительства, целого народа, многих поколений: как может сравниться с ним разум одного какого-либо человека?.. Боящийся Господа имеет закон, в котором все множество законов заключается, все разнообразие законов согласуется. Ибо если цель всех законов есть правда, порядок, благо и если всеобщее основание всякого блага, порядка, правды лежит во благой, премудрой и святой воле Божией, то всеобщее основание и корень законов есть не делать и не попускать ничего противного воле Божией, а сие-то и есть бояться Господа».

И очевидно адресуясь к занятому расследованием мятежа Императору Николаю Павловичу, в характере которого имелись и горячность, и мстительность, владыка произнес призыв к милосердию: «Боящийся Господа не повредит суда по любви к другу или по ненависти к врагу, поелику он никого не любит паче Бога и по любви к Нему хранит суд; а врагов он не имеет, потому что, боясь Бога, боится и закона Божия, повелевающего любить врагов».

В событиях декабря 1825 года владыка Филарет явно выступает в двух ипостасях: архипастыря и государственного мужа, равно мудрого и энергичного. Он проявил себя в те дни большим государственником, чем весь Государственный Совет, отказавшийся присягнуть Николаю Павловичу несмотря на открытую волю покойного Александра I. Владыка Филарет, напротив, действовал в соответствии с законами и обстоятельствами: он санкционировал присягу Константину Павловичу ради сохранения порядка, а присягу Николаю Павловичу – лишь после получения официального манифеста о восшествии того на престол.

Стоит заметить, что в планах декабрьских мятежников обнаружилось их намерение после победы восстания и свержения династии Романовых включить в состав временного революционного правительства наряду с М.М. Сперанским, А. П. Ермоловым, Н.С. Мордвиновым и архиепископа Филарета (Дроздова). Конечно же, сам владыка не имел и не мог иметь никаких контактов с заговорщиками, не случайно Николай Павлович распорядился в отношении него не вести даже никакого расследования. Однако очевидно, что к тому времени в общественном сознании уже сложился образ владыки Филарета как мудрого, смелого и дальновидного деятеля, равно способного к различным видам деятельности и пользующегося уважением в народе.

Это, видимо, и насторожило государя Николая Павловича, крайне ревниво относившегося к престижу царской власти, не терпевшего ни малейшей самостоятельности в действиях и мыслях и опасавшегося независимых людей. Не случайна резкая реакция Императора спустя несколько лет после декабрьского мятежа на совет князя А. Н. Голицына:

– Государь, посадите Филарета в Государственный Совет, он там сделает за десятерых.

– Что это ты вздумал мне давать советы, князь? – ответил на это Николай Павлович, – Я знаю, что Филарет настраивает против меня Москву.

Император Николай Александрович

Правда, в благодарность за действия Московского архипастыря Николай Павлович прислал ему бриллиантовый крест на клобук, а в день своей коронации 22 августа 1826 года даровал сан митрополита. Тем не менее отношения между царем и митрополитом Московским сложились непростые: с одной стороны – безусловное подчинение верноподданного, но при твердой верности своим убеждениям, с другой – настороженная уважительность при ревностном стремлении главенствовать. Многозначительно позднейшее признание святителя: «Когда я был в Петербурге, я был свидетелем многих событий, которые не всем доступны были. И начал было я писать записки о том, что мне было известно, и написал порядочную тетрадь. Но потом увидел, что мне не все было известно, и сожег».

Конфликты, подчас возникавшие между царем и митрополитом, нередко прорывались на поверхность, но это уже рассказ о московском периоде жизни святителя.

Часть вторая

Митрополит Московский

Глава 1

На кафедре святителей Петра и Алексия

Путь святителя Филарета к древней и славной кафедре Московской оказался непростым. Вернемся на несколько лет назад.

Архиерейская хиротония владыки Филарета (Дроздова) состоялась 5 августа 1817 года в Свято-Троицком соборе Александро-Невской Лавры и привлекла большое внимание. Общее мнение было, что новый владыка более чем достоин этого сана. Менее однозначной оказалась реакция самого тридцатипятилетнего архиерея – епископа Ревельского, викария Санкт-Петербургской епархии, ректора Санкт-Петербургской духовной академии и настоятеля Московского Новоспасского монастыря.

Епископское служение в Церкви есть служение особое, и для недавнего воспитанника митрополита Платона (Левшина) оно было окружено ореолом божественности. Епископ – глава Церкви. Но из рассказов митрополита Платона, а еще более – из наблюдений за петербургской действительностью питомец Троицкой Лавры знал о трудностях и опасностях епископского служения. Епископ всегда стоит на границе мира горнего и мира дольнего, он защищает Церковь от угроз извне и борется против угроз внутри Церкви. Сколько преткновений на этом пути, сколько соблазнов и искушений…

Например, спустя месяц после хиротонии владыка Филарет вместе с царским Двором отправился в Москву. Там предстояла закладка храма в честь Рождества Христа Спасителя – дело явно благое. Смущало многих москвичей то, что по мысли молодого архитектора А. Витберга строительство предполагалось осуществить на Воробьевых горах – самой возвышенной точке города и самой окраинной, там и жилья-то поблизости не было. Кто придет туда молиться? А если не будет молящихся – для чего же храм? Наконец, первоначальный величественный проект Витберга был воодушевлен мистическими идеями «всеобщей христианской религии» и выполнен в стиле западных храмов. Не лежало сердце Филарета к этому проекту, но воля царская – закон, и он смолчал, присутствовал на закладке храма.

15 марта 1819 года именным высочайшим указом епископу Филарету повелено быть архиепископом Тверским и членом Святейшего Синода. Несколько месяцев ушло на завершение дел в академии, он не мог пропустить выпускные экзамены в июле. Тем временем навалились дела синодальные, он внимательнейше прочитывал десятки дел и выносил свое суждение, как правило благоприятное, на общее рассмотрение собратьев-архиереев. Он испытывал большое удовлетворение от этих трудов, но, с другой стороны, ощущал вину перед тверской паствой и духовенством.

Лишь в мае 1820 года архиепископ Тверской Филарет смог отправиться на объезд своей епархии. За три месяца он объехал все приходы, произнес несколько проповедей в Твери, начал благоустраивать епархиальную семинарию. А уже 26 сентября 1820 года именным высочайшим указом архиепископу Филарету повелено быть архиепископом Ярославским. В Ярославском крае владыке и побывать не удалось, только успел между заседаниями Святейшего Синода направить приветственное послание к ярославской пастве.

3 июля 1821 года именным высочайшим указом архиепископу Филарету повелено быть архиепископом Московским и Свято-Троицкой Лавры архимандритом с присутствием в Московской синодальной конторе.

Это назначение, как и предыдущие, произошло без воли самого Филарета, он покорялся воле царской, а Александр Павлович в то время к нему крайне благоволил. Безусловно, имелись и другие кандидаты, и недоброжелатели Филарета утверждали, что он чрезмерно молод и неопытен для подобного назначения. Однако и доброжелатели Филарета не молчали. Сам он писал своему московскому знакомому графу С. П. Потемкину: «Сохрани меня Бог, чтобы я, как говорите, отвергал вас, то есть Москву. Я отвергал сам себя. Но отречение мое не помогло. Жребий, который мне выходил и который я опять хотел положить в урну, вынут рукою, от которой уже нельзя не принять его. Теперь не отвергните меня вы».

13 августа 1821 года архиепископ Филарет прибыл в Москву уже в качестве главы епархии.

На следующий день в Успенском соборе Московского Кремля он произнес слово при вступлении в управление Московской епархией: «Итак, единая для нас надежда мира с Богом есть милость Бога мира, по которой Он не только не хочет мстить нам за греховную против Него вражду, но и хочет нас освободить от порабощающих нас сею враждою врагов Его и наших; не только не взыскует от нас невозможного с нашей стороны удовлетворения Его правосудию, но и приемлет на Себя удовлетворение оному за нас ходатайством и Крестным подвигом Единородного Сына Своего; признаёт нас достойными наслаждаться миром Его, превосходящим всяк ум (ср.: Флп. 4, 7), как скоро мы признаём собственное недостоинство и утверждаем надежду нашу в Его милосердии… С нашей стороны вера, молитва и смирение открывают в нас ток горнему источнику благодати…».

Новый владыка заводит новый уклад жизни на Троицком Подворье, что находилось на Самотёке вблизи шумного московского торжища. Он сам принимает всех просителей, даже самых неприглядных юродивых. В августе на Подворье появляется А.П. Святославский, сначала в качестве писца, а затем – секретаря владыки и служит ему до самой своей кончины в 1856 году. Установлен иной, чем ранее, порядок рассмотрения церковных дел в консистории: теперь все дела посылаются на просмотр владыке, который утверждает или не утверждает решения консистории. В октябре отдается распоряжение о начале капитального ремонта в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре. Духовную семинарию владыка переводит с московской окраины Перервы в Москву, в Заиконоспасский монастырь, что вблизи Кремля.

Владыка Филарет не забывает о родных. Вместе с ними скорбит в конце 1821 года о кончине дедушки, Никиты Афанасьевича Филиппова.

Его регулярно вызывают на зимнюю и летнюю сессии Святейшего Синода, где работы много, и он работает не покладая рук, за себя и за всех остальных членов Синода.

Святитель вспоминал позднее: «Преосвященный Серафим прежде был ко мне расположен, а тут неудовольствие вышло из-за Катехизиса. Может быть, мои несколько горячие объяснения усилили его». Это сдержанное самопризнание о «некоторой горячности» стоит многого. Видно, пламенный характер Московского митрополита в те годы приводил к прямым и ожесточенным спорам. Впрочем, на текущих делах эти конфликты не сказывались. Первоприсутствующий в Синоде митрополит Серафим (Глаголевский), как правило, даже не просматривал всех решений, предлагаемых Московским владыкой, а прямо подписывал их, за ним подписывали и другие члены Синода.

Владыка Филарет, уделяя много внимания текущим делам, не упускал из виду и важнейших дел церковного устроения, например церковной проповеди. Из общения с простыми молящимися в Петербурге и из поездок по разным епархиям с ревизиями он знал о крайне низком подчас уровне церковного просвещения народа, доходящем до того, что верующие едва понимали содержание произносимого ими Символа веры, а священнослужители довольствовались совершением богослужения. Поэтому еще в марте 1820 года он настоял на обязательности катехизических поучений священниками в сельских церквах. В феврале 1822 года на заседании Комиссии духовных училищ архиепископ Филарет рекомендовал ввести в обязательном порядке в духовных школах произнесение проповедей для научения будущих пастырей. Ректорам и преподавателям предлагалось также произносить в воскресные дни речи с толкованием Священного Писания, для назидания и размышления, языком простым и вразумительным, в форме беседы. Предлагалось также ввести в семинариях и академиях регулярное чтение трудов отцов Церкви, для чего переводить их с древнегреческого и латинского на русский язык.

Новый владыка знакомился с Москвой дворянской и купеческой. Особенно дружеские отношения у него сложились с князем Сергеем Михайловичем Голицыным, известным своей добротой, богатством и древностью рода столько же, сколько неудачами в семейной жизни и щедрой благотворительностью. Они сотрудничали в нескольких благотворительных комитетах, в Тюремном комитете, и нередко вечерами карета архиепископа, запряженная шестеркой лошадей, стояла во дворе особняка князя на Волхонке: владыка заезжал попить чаю и побеседовать. Хозяйкой в доме была сестра князя, тишайшая княжна Анастасия Михайловна.

Князь поддержал инициативу архиепископа Филарета, и в декабре 1823 года при Чудовом монастыре было открыто Попечительство о бедных духовного звания. 10 августа 1824 года при участии преосвященного в Москве был открыт первый Дом трудолюбия, где неимущим людям давалась возможность заработать на хлеб. В ноябре 1824 года после сильнейшего наводнения в Петербурге архиепископ Филарет направил председателю комитета по оказанию помощи пострадавшим князю А. Б. Куракину письмо и три тысячи рублей. Позднее по его призыву в Московской епархии на эти цели было собрано около тридцати пяти тысяч рублей.

В торговой и промышленной жизни Москвы тон задавали старообрядцы, которых владыка Филарет иначе как раскольниками не называл. Поэтому он был особенно внимателен к тем представителям купеческого сословия, которые оставались верными Церкви, а также к единоверческим общинам.

Впрочем, сам владыка Филарет не обманывался видимым благочестием иных молящихся, хорошо зная и силу соблазнов мира, и слабость души человеческой. В феврале 1824 года на Москву и окрестности обрушилась настоящая снежная буря. Владыка привык осмыслять все происходящее с христианской точки зрения и в те дни в письме к архимандриту Афанасию писал: «Между тем и общее время что-то вдруг хмурит брови; кажется, слышится: “Горе живущим на земли”; а живущие на земли отягчают сердца свои объедением и пьянством и не думают о грядущих на вселенную…».

Определился и порядок служения архиепископа в московских храмах. Приглашали его с оглядкой, опасаясь всем известной строгости Филарета, но знали, что владыка особенно любил ездить на освящение новых храмов и тут редко отказывал. Чаще всего он служил в кафедральном Чудовом монастыре Московского Кремля, основанном святителем Алексием. Московский народ полюбил проповеди владыки Филарета. В его службу дворяне, купцы, простонародье теснились к амвону, чтобы не пропустить ни слова из проповеди, обыкновенно читаемой архиепископом мерным, несильным голосом.

5 марта 1822 года, в неделю Крестопоклонную, владыка Филарет произнес проповедь, в основе которой лежал призыв отнестись серьезно к своей жизни. «Кто бы ты ни был, слушающий сие, надобно и тебе подумать о пути. В видимом и временном мире, в котором ты живешь, нет ничего неподвижного, но все идет и проходит. И твоя жизнь идет и проходит. Ты покоишься иногда по-видимому телом, но твои сокровенные помышления, твои тайные желания непрестанно в движении, а потому если ты не идешь путем спасения, то верно идешь путем погибели, или: если не идешь, то падаешь – падаешь из жизни духовной в плотскую, из жизни человеческой в скотскую, и не приметишь, как обрушишься в жизнь адскую, в смерть сугубую – невозвратно! Подумай же о своем пути».

Привычные, для иных уже и надоевшие слова о грехе, о жизни вечной, о спасении в устах владыки Филарета обретали новое звучание. Он будто обмывал волшебной водой эти слова, с них сходила осевшая пыль, они обретали истинный, первозданный смысл, трогали души людей, заставляли задумываться, иногда потрясали до слез.

15 мая 1822 года в Архангельском соборе Московского Кремля архиепископ произнес слово в день памяти святого царевича Димитрия: «Во всех, и самых благодетельных, силах природы открыты источники страдания и разрушения… Человек родится, живет и умирает также под законом страдания и еще более прочих тварей покорен сему закону… Страдать не хочется, но страдать надобно!..».

В мае владыка Филарет отправился в свою первую поездку по епархии и начал с посещения родной Коломны. Порадовался с матушкой, отслужил панихиду на могилах отца и дедов, повстречался с братом, сестрой и младшими родственниками. В Неделю всех святых в Успенском соборе Коломны он отслужил литургию и произнес проповедь. Проповедь впервые прозвучала неудачно. Он не написал ее, понадеявшись, что дома и стены помогают, но в храме стоял громкий гул, у западной стены какие-то возгласы раздавались: понятно, коломенцы переживали радостное событие – прибытие так небывало вознесшегося земляка, которого многие помнили еще мальчиком. И сам архиепископ расчувствовался, мысли сбивались… Кое-как договорил, а на будущее поставил себе за правило: проповеди всегда предварительно заносить на бумагу. Этому правилу он был верен всю оставшуюся жизнь.

Летом 1824 года архиепископ Филарет вновь отправился в поездку по епархии, для него поездки стали своеобразным отдыхом после напряженных трудов. А уставал он сильно.

Архиерейское служение на самостоятельной кафедре, тем более Московской, при видимом блеске и почестях оказалось трудным. Сил и упорства было еще немало, помогали викарный епископ Кирилл (Богословский-Платонов), многие священники, настоятели монастырей, чиновники консистории, но немало имелось и людей косных, равнодушных, ленивых… Крайне угнетали его события в Петербурге, где нарастала волна гонений на Библейское общество и тормозилось дело перевода Библии, ставшее для него самым заветным делом. Руки опускались, и горечь отчаяния приливала к сердцу.

В одной из проповедей, произнесенной 12 июня в маленькой церкви города Волоколамска, он не захотел сдержать голоса своего сердца: «Какой бы ты ни предпринял благочестивый подвиг, в какой бы ни начал упражняться добродетели, не изменяй принятому однажды благому намерению; и хотя бы предстояли тебе препятствия, хотя бы казалось тебе, что успех не соответствует ожиданию твоему, не отчаивайся, не малодушествуй; и, напротив того, хотя бы показалось тебе, что ты довольно успел в добром деле и подвиге, не обленяйся, не будь беспечен… в трудности подвига уповай на Господа и терпи о Господе; в успехе дела не полагайся на себя и паки терпи о Господе».

Год 1826 начался трауром. Архиепископ Филарет встретил гроб с телом покойного Императора Александра Павловича у Серпуховской заставы и сопровождал его до Кремля, где отслужил литургию. Весной скончалась и супруга покойного Императора Елизавета Алексеевна. Гроб с ее телом владыка встретил 26 мая в Можайске и сопровождал до Москвы, по дороге отслужил четыре заупокойные литургии, несколько панихид и литии.

Продолжился год торжествами. В июле в Москве был отслужен благодарственный молебен (после казни 13 июля пятерых мятежников-декабристов) в память избавления Отечества от крамолы. 22 августа состоялось торжество коронации Императора Николая I, в которой участвовали митрополиты Новгородский Серафим (Глаголевский), Киевский Евгений (Болховитинов) и Московский Филарет. Ему и выпала честь говорить слово к новому государю.

Радость царская обернулась для владыки Филарета и радостью личной. Ему 22 августа был дарован не только сан митрополита и белый клобук с крестом из драгоценных камней, но и средства на постройку нового корпуса для Вифанской семинарии – любимого детища митрополита Платона. А б сентября митрополит Филарет читал и перечитывал полученный им указ Святейшего Синода: «Поручить Вашему Преосвященству, дабы Вы, пересмотрев составленные Вами прежде сего Пространный и Краткий христианские катехизисы Греко-Российской Церкви… составили из них две книги». Его оправдали! Его Катехизис возвращают! Какая радость может быть больше?

Годы служения могли бы протекать счастливо и безоблачно, если бы митрополит Филарет обладал качествами царедворца: вовремя смолчать, не противоречить воле высшей власти, проявить гибкость… Но когда он узнал, что один из любимцев царя, флигель-адъютант А. П. Мансуров, в нарушение церковных канонов вступил в брак со своей двоюродной сестрой княжной А. И. Трубецкой, правда с ведома великого князя

Михаила Павловича и с согласия самого Императора Николая Павловича, – заявил протест.

Он вступился не за «мертвую букву закона», как пытались доказать ему московские доброжелатели, а за честь Церкви. Церковное право нарушать нельзя – в этом был уверен непоколебимо. В таком духе владыка Филарет написал резкое по тону письмо в Петербург к князю А. Н. Голицыну, которого новый государь уважал и с мнением которого считался. В ответ ему сообщили о недоумении и недовольстве Императора, предложившего забыть это дело. Митрополит не пошел на компромисс и в декабре 1828 года написал Николаю Павловичу прошение об отставке, об уходе на покой. «Ну что делать с этим упрямцем?» – недоумевал Император. Мансурову с молодой женой предложили отправиться на время за границу. И надо же так случиться, что молодая супруга за границей вдруг занемогла и скончалась. Таким образом, скандальное дело завершилось естественным путем без нарушения церковных канонов.

Так начиналось служение святителя Филарета на Московской кафедре.

Глава 2

Митрополит и царь

Служение Московского митрополита состояло прежде всего из обыденных обязанностей. После раннего пробуждения и совершения утреннего правила владыка шел в свою домовую церковь на Подворье; после ранней литургии (если не предстояло ему совершать богослужение в каком-либо из московских храмов) легко завтракал и принимался в кабинете за дела.

Троицкое Подворье на Самотёке, что в Троицкой слободе. 1820-е гг.

Секретарь А. П. Святославский излагал содержание прошений, присланных консисторией решений, пришедших из Синода и других государственных учреждений официальных бумаг. Владыка недолго размышлял и диктовал резолюцию, хотя иные бумаги просматривал сам, а некоторые откладывал для последующего обдумывания. После обеда принимал просителей. Уделял некоторое время чтению книг и газет. В иные дни отъезжал с Подворья на заседания в благотворительных обществах, вечерами – в гости. Обыкновенно же вечерами, когда все обязательные дела были закончены и на Подворье наступала тишина, митрополит вновь садился за работу: читал письма и писал ответы своим многочисленным адресатам, набрасывал содержание будущих проповедей. Далеко за полночь он совершал вечернее правило и гасил свечу.

По несколько месяцев в году митрополит Филарет проводил на берегах Невы, на заседаниях Синода. Его осторожные попытки после возвращения его Катехизиса вернуться к переводу Библии на русский язык встретили ожесточенный протест митрополита Серафима, сказавшего:

– Если вы будете настаивать на продолжении перевода Священного Писания, я выйду в отставку.

Конфликт внутри Церкви виделся митрополиту Филарету чрезмерной платой даже за самое дорогое его сердцу дело.

– Перевод был бы полезен для Церкви, – ответил он, – потому что наши духовные не столько еще образованны, чтобы могли в нужных случаях обращаться к самим подлинникам. Впрочем, не дошел я до такого безумия, чтобы считать служение Вашего Преосвященства излишним для Церкви.

Что на Троицком Подворье в Москве, что на Троицком Подворье в Петербурге – главным оставалась работа за письменным столом. В это время зрение митрополита ухудшилось, пришлось заказать две пары очков для чтения. Ни высокий сан, ни почести, ни естественная усталость не сказывались на его отношении к делам, неизменно вдумчивом и основательном. Он написал возражения на присланный от Императора проект «Об улучшении духовного управления». Рассмотрев по поручению Синода книгу Я.М. Гиновского «Оглавление законам Греко-Российской Церкви», митрополит написал свою резолюцию: «Книга сия не знает различия между законом и распоряжением, между постановлением, высочайше утвержденным, и случайным предписанием Святейшего Синода, между неопределенными понятиями гражданскими и учением церковным и догматическим». Он предложил книгу исправить и только после этого допустить к публикации.

Ежедневный и непрестанный труд был для него естественной формой существования. Несколько лет назад, в 1822 году, на праздник Благовещения Пресвятой Богородицы он произнес слово, в котором заговорил о покорности воле Божией, ярчайший пример чему дала людям Пречистая Дева Мария, как наилучшей возможности устроения человеком своей жизни: «Преданность Богу есть такое расположение духа, по которому человек всего себя, все, что ему принадлежит, все, что с ним случиться может, предоставляет воле и провидению Божию, так что сам остается только стражем своей души и тела как стяжания Божия…». Но тут же со свойственной ему смелостью мысли обратил внимание слушателей на недостаточность самодовольного покорства: «Говорят, что это значит сложить навсегда руки, сесть и ожидать своего спасения. Совсем нет! Если кто в самом деле такое составил себе понятие о преданности Богу и поступает по сему понятию, тот в заблуждении: он предается не Богу, но лености… преданный Богу не тем отличается, что не действует, но тем, что не действует по собственной воле и разуму… преданность Богу не исключает действования – действования по воле Божией и по Духу Божию… Так желающий стяжать душу свою предает сие сокровище Искупителю душ и упокоевается в

Нем верою, надеждою и любовию; но в то же время всеобщему Стяжателю все свои способности и силы представляет в деятельные орудия к совершению великого оборота, чрез который ценою земного, тленного, ничтожного должно быть приобретено небесное, нетленное, Божественное».

Были дни, в которые он считал для себя обязательным служение литургии и произнесение проповедей: Господские и Богородичные праздники, дни памяти святителя Алексия и преподобного Сергия, а также царские дни – годовщины восшествия на престол, дни рождения и тезоименитства Императора и Императрицы. Содержание проповедей по-прежнему было разнообразно и никогда не было казенно-официальным. Начав с толкования евангельского чтения, митрополит нередко переходил к иной теме, раскрытию которой и посвящал основное содержание своего слова.

Так, в слове на день рождения Императора Николая Павловича 25 июня 1829 года он размышлял о мнимости величия человека в мире сем: «Дабы усмотреть, как много человек обманывается, если думает положить себе основание величия или какого-нибудь превосходства и совершенства и потом радости и благополучия только в себе самом и в окружающих его вещах, в удалении от Бога и в забвении о Нем, – для сего довольно взять в соображение простую истину, что человек есть тварь, а Бог – Творец его. Что такое тварь сама в себе, вне Бога? Ничто…».

Все проповеди Московского митрополита спустя день-другой после произнесения становились известными в Петербурге, их посылали не только почитатели «московского Златоуста» своим знакомым, но также и агенты III Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии – своему начальству. Святитель Филарет знал это, но не страшился обратить свое гласное слово и к царю, видя в том свою роль христианского пастыря. Без риска ошибиться можно предположить, что сам Николай Павлович, впавший в состояние самодовольства от воцарившегося в империи покоя и одержанных русской армией побед над Турцией и Персией, был раздражен такой вовсе не сладко-именинной проповедью, а строгим поучением, но смолчал. Его коробило обращение Московского митрополита к делам политическим, но он не мог не оценить глубины и важности предлагаемого Филаретом Мудрым осмысления текущих проблем.

Европа оказалась в 1830 году взбаламученной волной революционных переворотов под благими лозунгами: «Свобода, равенство, братство!». Московский митрополит не преминул в своей обязательной проповеди по поводу дня рождения Императора отозваться на европейские события, с очевидностью имея в виду и печальные события декабрьского мятежа: «Желаете избавления людям от зол и бед – естественное и человеколюбивое желание!.. Но молясь о благоденствии царя и народа, о безопасности всех и каждого, не останавливайте помышлений и желаний на благе только видимом, телесном, земном, временном, а простирайте оные к невидимому, духовному, небесному, вечному; желайте паче всего служить Богу святостию и добродетелию… Братия! В наши дни есть особенная надобность указывать на столь очевидную обязанность служения Богу и Его Царствию. Се, тьма покрывает землю, и мрак па языки (ср.: Ис. 60, 2). Народы христианские, или, чтобы говорить определеннее, люди, которым попущено быть языком сих народов, представителями и провозгласителями их мудрования, направителями их деятельности, большею частию не то что не знают, но, что гораздо хуже, не хотят знать христианства… не призывают Царствия Божия и менее обращают внимания на оное, нежели на царство последнего из соседей… Сии строители нового Вавилона трудятся для того, чтобы все привести в смешение, чтобы, опровергнув общепринятые общественные понятия, утвержденные на самой истине вещей или упроченные обычаем и древностию, кончить тем, чтобы не понимать друг друга… народ у них царствует мятежами, крамолами, разбоями, грабежами, сожигательствами; и достойный сего мнимого самодержавия народного плод есть отсутствие общественной и частной безопасности…».

Но в пределах Российской империи дела шли своим чередом. Спокойное течение московской жизни было нарушено осенью 1830 года, когда до старой столицы с юга дошла страшная болезнь – эпидемия холеры. Надежные способы ее лечения в то время еще не были известны, а меры борьбы – примитивны: оцепление мест, где обнаружилась болезнь, устройство карантинов для проезжающих, окуривание их и их вещей дымом костров. В начале сентября отметили первые случаи заболевания холерой, а с каждым следующим днем все возрастало число смертельных исходов болезни.

В Москве возникла паника. Выезд из города закрыли. «Мрачные толпы народа стояли на перекрестках, – вспоминал А. И. Герцен, – и толковали об отравителях; кареты, возившие больных, шагом двигались, сопровождаемые полицейскими…» По призыву князя Д.В. Голицына составился комитет из богатых помещиков и купцов. В несколько дней было открыто двадцать больниц на пожертвованные деньги. Купцы давали даром все нужное: одеяло, белье, теплую одежду. Учащихся гимназий и университета распустили по домам, но студенты-медики добровольно пошли работать в больницы. Многие лавки и рынки закрылись. Привычная светская жизнь замерла. Большинство москвичей заперлось в своих домах, с ужасом поглядывая в окна: не едет ли там страшная повозка с телами умерших?

Митрополит Филарет поначалу выказывал спокойствие и по обыкновению в проповеди осмыслял происходящее. 18 сентября на освящении храма святого Василия Великого на Тверской улице он произнес слово, в котором сказал: «Царь Давид впал в искушение тщеславия, хотел показать силу своего царства и повелел исчислить всех способных носить оружие… Еще не кончилось исчисление народа, как царь почувствовал в совести своей обличение греха и страх наказания от Бога. В самом деле явился пророк и по повелению Божию предложил Давиду на выбор одно из трех наказаний: войну, голод, мор… Открылось наказание греха, и совершилось покаяние Давида… Отложим гордость, тщеславие и самонадеяние. Возбудим веру нашу. Утвердимся в надежде на Бога и на имя Иисуса Христа, Ходатая Бога и человеков, Спасителя грешных и погибающих. Исторгнем из сердец наших корень зол – сребролюбие. Возрастим милостыню, правду, человеколюбие…».

Вероятно, митрополит имел в виду столько же Императора Николая Павловича, сколько и каждого из молящихся, ибо всякий из них был «царем» в своем доме и мало кто мог удержаться от греховных страстей тщеславия и сребролюбия. Проповедь быстро стала известна в Зимнем дворце. Самолюбивому Николаю Павловичу подсказали, что оппозиционный митрополит Московский обвиняет его как причину массового бедствия. И царь очень обиделся.

Не зная о том, митрополит Филарет занимался текущими вопросами. 20 сентября он издал предписание правлению Московской духовной академии и духовной семинарии принять необходимые меры к охранению от болезни. 25 сентября по его благословению во всех московских церквах были отслужены молебны о избавлении от холеры. Сам владыка отслужил молебен в Успенском соборе и принял участие в крестном ходе вокруг Кремля. Но число заболевших выросло до многих сотен, каждый день умирало несколько десятков человек и в роскошных дворцах, и в бедных домишках. Угроза смерти нависла над каждым. 26 сентября владыка Филарет направил предписание о мерах осторожности в московских монастырях.

Николай Павлович пригласил его приехать в столицу, но митрополит отказался. «Я отложил путь в Петербург, чтобы умирать со своими», – написал он архимандриту Афанасию в Лавру. Матери в Коломну написал помягче: «В Петербург ехать я отложил, почитая долгом в сомнительное время быть у своего места». В это время от холеры умерли брат государя великий князь Константин Павлович, фельдмаршал И. И. Дибич и многие еще…

А поздно вечером 28 сентября Император неожиданно для всех прибыл в Москву. Утром 29 сентября он появился в Иверской часовне, а затем в сопровождении несметной толпы народа отправился в Кремлевский дворец. На ступенях Успенского собора его встретил митрополит Филарет со словами: «Благословен грядый на спасение града сего… Цари обыкновенно любят являться царями славы, чтобы окружать себя блеском торжественности, чтобы принимать почести. Ты являешься ныне среди нас как царь подвигов, чтобы опасности с народом твоим разделять, чтобы трудности препобеждать».

Думается, митрополит верно оценил смелый порыв государя, пожелавшего быть со своими подданными в минуту реальной опасности. Но, в свою очередь, и Император Николай Павлович не мог не понять искренности своего верноподданного, высокопреосвященного Филарета, дерзавшего открыто поучать царей и не таившего камня за пазухой.

3 октября, в день святителей Московских, в Успенском соборе владыка Филарет произносит проповедь, в которой утверждает: благочестивейший государь наш «не причиною нашего бедствия, как некогда был первою причиною бедствия Иерусалима и Израиля Давид (хотя, конечно, по грехам и всего народа), однако с Давидовым самопожертвованием приемлет он участие в нашем бедствии». Это явно вынужденное самооправдание, но каков его характер? В нем служитель Церкви вновь позволяет себе судить царя.

Стоит ли говорить, что в условиях жесткой цензуры и полного отсутствия гласности, невозможности публичного обсуждения разных проблем общественной жизни многие москвичи, и не только москвичи, горячо обсуждали эти две филаретовские проповеди. В них искали политических намеков. В том году вспыхнул мятеж в Польше, бывшей тогда частью Российской империи, произошли революции в Бельгии и во Франции, причем во Франции свергли законного короля Карла X.

20 ноября, в день фактического (не формального) восшествия на престол Николая Павловича в Чудовом монастыре митрополит Филарет произнес проповедь, в которой уже не было ни слова о царях, никаких намеков на политические проблемы. Он предложил в ней свой ответ на вопрос более важный: о причинах постигшего страну бедствия. «Если думают, что бедствие пришло не путем истины и милости Господней, наказующей зло и обращающей к добру, то спрашиваю: как же пришло в мир бедствие? Украдкою? Нельзя. Бог всеведущ. Насильственно? Нельзя. Бог всемогущ. По слепому движению сил природы? Нельзя. Ими управляет Бог премудрый и всеблагий. Куда ни обращайся с догадками, отовсюду принужден будешь возвратиться к одной неоспоримой истине, что если как-нибудь допущено в мир бедствие, то допущено не иначе, разве как средство провидения, наказательное и исправительное, а иногда испытательное и усовершительное, – как истина и милость путей Господних».

Казалось, Император и митрополит Московский равно поняли друг друга. Николай Павлович отбыл в Петербург, весьма милостиво простившись с владыкой. Однако сопровождавший его в поездке А.Х. Бенкендорф, начальник III Отделения, в своем портфеле имел записку чиновника М.Я. фон Фока, в которой говорилось: «В последние годы прошлого царствования мистики и сектаторы овладели совершенно всеми путями, ведущими к власти: одна [группа] мистическая, под начальством Филарета, называемого вообще русским иезуитом; другая так называемая православная, под начальством известного Фотия [Спасского]. Мистическую покровительствовал князь А. Н. Голицын, а православную, под конец, граф [А. А.] Аракчеев, которая и одержала победу… Ныне, по случаю открытия заразы в России, мистики снова подняли головы. Мистики смущают легковерных предсказанием бед на Россию. Имя Филарета снова раздается между мистиками, и последняя речь его обнаруживает его планы. Речь сия такова, что изумила всех. Один военный генерал, прочитав эту речь, воскликнул: “Если б я был военным губернатором в Москве, то на свой ответ запер бы в монастырь этого якобинского пророка! Это совершенно манифест против Государя, рекрутского набора [в армию], войны”».

Видимо, такого рода доносов было немало. Люди думающие в николаевское царствование не смели громко сказать свое слово, а кричали боязливые охранители, раздраженные тревожащими, а не усыпительными проповедями Московского митрополита и видевшие серьезную угрозу самодержавию в его свободных рассуждениях. Неудивительно, что в представленном царю в декабре 1830 года годовом отчете III Отделения, в частности, говорилось: «Партия мистиков усиленно старалась воздействовать на легковерных. Знаменитая речь митрополита Филарета по поводу появления холеры в Москве возмутила всех, а сектанты ей втайне радовались».

А в январе 1831 года генерал князь А. Б. Голицын направляет специальную записку на имя Императора. В ней ревностный не по уму защитник самодержавия утверждает, что в России зреет обширный заговор тайного общества иллюминатов, и открывает страшную тайну: «Главный из них был нынешний митрополит Московский Филарет, вся Россия его уже понимает, как он есть, несмотря на его моральную скрытную наружность и постное лицо… Все его так называемые высокие проповеди дышат эклектическою бестолковщиною и нетерпимым мистицизмом, простые же имеют направление не монархическое… Он есть начальник духовного правления и неутомимый покровитель учености, дает ход разлитию по всей России немецкого рационального учения и философии Вейсгаупта[7]».

Таким образом, самому Императору предлагалось сделать выбор, с кем он: с дальновидными сторонниками перемен или с ревностными охранителями старых порядков и покойной жизни. К чести Николая Павловича, он избрал первых. Не всем было известно, что еще в 1826 году молодой Император не только вызвал опального А. С. Пушкина из ссылки и простил его, но и поручил поэту составление записки о состоянии образования в России и перспективах его развития. Точно так же не все знали, что в подведомственное еще великому князю Николаю Павловичу Инженерное училище он приглашал лучших преподавателей столицы, нередко имевших репутацию «вольнодумцев». Так что едва ли он мог счесть тяжкой виной обвинение митрополита Филарета в «неутомимом покровительстве учености». А упреки в мистицизме, вероятно, отвел митрополит Серафим.

Не случайно Николай Павлович приблизил к себе генерала П.Д. Киселева, зная, что тот еще в 1816 году представил Императору Александру записку «О постепенном уничтожении рабства в России», в подведомственных ему войсках создает начальные школы для солдат и благодаря этому обрел в обществе репутацию «реформатора».

В 1830 году секретный комитет закончил работу по критическому рассмотрению идей декабристов и предложил Императору план преобразований, прежде всего – изменение положения помещичьих крестьян. Слухи об этом бродили в обществе, усиливая раскол между сторонниками реформ и консерваторами. Сенсацией стали внезапный приезд Императора в

Москву ночью 7 марта 1830 года и столь же таинственное отбытие его в полночь 12 марта. А. С. Пушкин писал 16 марта князю П.А. Вяземскому: «Государь, уезжая, оставил в Москве проект новой организации, контрреволюции революции Петра… Ограждение дворянства, подавление чиновничества, новые права мещан и крепостных – вот великие предметы». Нет ясных данных о том, что Московский митрополит виделся государю Николаю Павловичу советником в государственных преобразованиях, но такое не исключено. Сам по себе стремительный вояж в Москву напоминает описанное выше столь же внезапное обращение Императора Александра Павловича к владыке Филарету с тайным поручением. Как бы то ни было, Император повелел организовать новый секретный комитет для рассмотрения положения крепостных крестьян, а своему доверенному лицу генерал-адъютанту П.Д. Киселеву – подумать над политическими реформами в контролируемых русской армией Молдавии и Валахии, что могло стать моделью общероссийских преобразований.

Не был забыт и Московский митрополит. 19 апреля 1831 года «за ревностное и многодеятельное служение в архипастырском сане, достойно носимом, а притом за многолетние похвальные подвиги и труды на пользу Церкви и государства, постоянно оказываемые при всяком случае» он был награжден высшим в империи орденом – святого Андрея Первозванного. Казалось, митрополит Московский вновь в фаворе, и на Троицкое Подворье заспешили с поздравительными визитами официальные и неофициальные лица. Но сам владыка Филарет помнил, что нрав царский переменчив.

Глава 3

На Троицком Подворье

Дела по-прежнему требовали постоянного внимания, и их количество не убывало, а возрастало. О разнообразии вопросов, решавшихся митрополитом Филаретом на протяжении 1829–1831 годов, дает представление их краткий обзор.

Потоком шли консисторские текущие дела. Так, на прошении диакона Успенской церкви о возведении его во священника в церкви Странноприимного дома графа Шереметева с приложением одобрения от прихожан Успенской церкви митрополит наложил резолюцию: «Вразумить диакона, что одобрение нужно от тех прихожан, к которым просится, а не от тех, которые одобрением желают выпроводить его от себя». На прошение заштатного священника Стефанова о предоставлении ему штатного места: «Если священник лгал, прося увольнения по преклонности лет, когда он еще в силах был служить, то и должен был подвергнуться последствиям своей лжи, тем более что прихожане жаловались на его ссоры и сына его иметь не захотели. Почему и оставаться ему на пропитании сына его, диакона». На прошении старосты Преображенской церкви о разрешении учредить в Крестопоклонную неделю нового празднества с водоосвящением в память пожертвования нового кипарисного креста: «Не вижу причины отступать от общего церковного чиноположения». На рапорте архимандрита Серпуховского Высоцкого монастыря о том, что какой-то монах Корнилий затянувшуюся свою отлучку из монастыря объяснял болезнью во время пребывания у матери: «А я знаю, что он бродил далее Москвы без нужды и приличия. Запретить архимандриту отпускать его по билетам без разрешения начальства».

После посещения митрополитом публичных экзаменов и рассмотрения сочинений студентов шестого курса Московской духовной академии он направил правлению академии свои замечания:

«1) По классу богословскому с одобрением усмотрено, что, когда, по немаловременном продолжении испытания на латинском языке, для удобнейшего занятия посетителей потребовано, чтобы студенты далее говорили на русском, они, несмотря на неожиданную перемену языка, продолжали излагать требуемые истины без приметного затруднения.

2) По классу философскому в вопросах учащих и в ответах учащихся замечена точность, которая, показывая, что учащие с особенною силою владеют вниманием учащихся, может быть поставлена в пример некоторым другим классам.

3) По классам словесности желательно видеть более указания примеров и разбора образцов изящной словесности…

5) В рассмотрении сочиненных студентами проповедей частию примечена невнимательность, пропускавшая без замечания погрешности, частию неумеренное снисхождение, которое, осыпая похвалами слабые сочинения, более могло прельщать, нежели поощрять сочинителей…».

В Синод митрополит направляет отзыв об опубликованных статьях протоиерея Герасима Павского, своего недавнего сотоварища по переводу Писания, полагая, что от них «опасаться должно соблазна».

В январе 1829 года утверждает назначение своего брата по плоти иерея Никиты Михайловича Дроздова настоятелем Успенского собора в городе Коломне с должностью благочинного.

В октябре 1829 года митрополит Филарет, находившийся тогда в Петербурге, направил протест Московскому генерал-губернатору князю Д.В. Голицыну в связи с его намерением показать в Москве в большой восковой галерее изображения из Ветхого и Нового Завета: «Если выставление священных и Божественных предметов на позорище для суетного любопытства противно чувству благочестия, то выставление оных, так сказать, на одной доске с предметами низкими, презрительными и отвратительными противно всякому чувству приличия».

В декабре 1829 года владыка Филарет направляет письмо своему питомцу архимандриту Макарию (Глухареву), начавшему миссионерскую деятельность на Алтае, с советом «употребить осмотрительность и осторожность» в деле просвещения инородцев.

Сам он в высшей степени был осмотрителен и осторожен, внимательнейше обдумывая рассматриваемые дела и свои решения. Но случалось, и митрополит не мог удержать горячность и пылкость своего характера.

А.С. Пушкин

Так, в январе 1830 года на одном из вечеров у князя С.М. Голицына приехавшая из Петербурга Елизавета Михайловна Хитрово, дочь фельдмаршала М.И. Кутузова, прочитала недавно опубликованные в альманахе «Северные цветы» стансы А. С. Пушкина «Дар напрасный, дар случайный…». Владыка поразился силе отчаяния, прозвучавшего в стихах поэта, масштабы таланта которого он сознавал, и лишился покоя. По приезде на Подворье он взялся за перо и написал свой ответ:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана;

Не без воли Бога тайной

И на казнь осуждена.

Сам я своенравной властью

Зло из темных бездн воззвал;

Сам наполнил душу страстью,

Ум сомненьем взволновал.

Вспомнись мне, Забвенный мною!

Просияй сквозь сумрак дум,

И созиждется Тобою

Сердце чисто, светел ум[8].

Поэт был поражен, получив стихотворное послание от князя Церкви. Пушкин по достоинству ценил значение митрополита Филарета в русской жизни, не мог не сознавать и вклад Филарета в формирование самого русского языка. В стихотворном послании митрополита не было ничего нарочито нравоучительного, то был искренний голос друга, на который поэт не мог не откликнуться. 19 января Пушкин пишет новые «Стансы» и публикует их 12 февраля в «Литературной газете». Имя Филарета в печати не появилось, но многие знали, к кому обращены стихи:

В часы забав иль праздной скуки,

Бывало, лире я моей

Вверял изнеженные звуки

Безумства, лени и страстей.

Но и тогда струны лукавой

Невольно звон я прерывал,

Когда твой голос величавый

Меня внезапно поражал.

Я лил потоки слез нежданных,

И ранам совести моей

Твоих речей благоуханных

Отраден чистый был елей.

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь ты

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты.

Твоим огнем душа палима

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе Серафима

В священном ужасе поэт[9].

Митрополит Филарет работал без выходных дней. Он был неутомим, что поражало окружающих. Он помнил все и был внимателен к каждому делу, что заставляло всех подвластных ему стараться. Он был крайне требователен, меряя всех по высокой мерке, что не всем нравилось.

30 мая 1830 года он получил письмо от ректора Московской духовной академии архимандрита Поликарпа (Гайтанникова), известного ему как очень талантливый богослов, но весьма посредственный администратор. Содержание присланных при письме студенческих сочинений огорчило владыку и подтвердило его мнение об отце ректоре. Тон филаретовского ответного письма оказался жестким: «…Правление академии имеет объявить отцу ректору, что сочинения, два года готовимые, без окончания представлять неприлично и цензуровать неоконченные неудобно. Рассуждение о мученичестве занимает 124 страницы в четверть листа, кроме того, что в нем еще недостает по предположенному плану пятой части; вступление оканчивается на 16-й странице, а первая часть исследования составляет 5 страниц. Сей материальный счет уже доказывает, что сочинитель погрешает против самых известных правил сочинения. Кто слыхал вступление академической речи с лишком в 15 страниц? Слушатель будет измучен вступлением и потеряет внимание в начале бесконечного рассуждения. Отец ректор допустил сие в явную противность как правилам науки, так и особенному предложению, данному мною при окончании прошедшего академического курса, чтобы не утвердившимся в силе и искусстве соображения не позволять пускаться на сочинения обширные, но занимать их краткими, в меру их силы соображения…».

Заменить ректора!.. Митрополит решил это для себя, но открытие своего решения отложил на будущее время.

Та же степень требовательности видна и в письмах святителя, в которых ощутимы также чуткость и деликатность. В ответ на просьбу архиепископа Екатеринославского Гавриила (Розанова) сказать свое мнение о его проповеди, предназначенной к публикации, пишет: «Если я не скажу Вам правду, кто скажет?.. Что за проповедь в 70 страниц? Кто мог ее выслушать? А если это несколько проповедей, то зачем обманывать православный народ и называть одною?.. “Это также есть вещество понятия, или, по крайней мере, за умственное вещество умственно приемлется”. Помилуйте, что тут поймет народ?.. “Тит и Тимофей рукоположены от Павла обратно же” – как обратно? И Павел рукоположен от них? “Обратно” не значит “преемственно” или “далее по преемству”. “Обличай со всяким повелением. Не то же ли сие есть, как и вяжи и разрешай?". Не то, совсем не то… Не стану более затруднять Вас. Подумаем, возлюбленный брат, понятно ли, полезно ли учим, ведем ли на путь подчиненных учителей или сбиваем с пути, если, следуя примеру архиерея, начнут играть словом Священного Писания, как вздумается? Смирим свой помысел, уменьшим доверие к себе, испытаем свое дело, прежде нежели оно пойдет в народ. Советую сие Вам, как себе, и себе, как Вам. Очень рад буду, если будете отвечать мне столь же откровенным советом, а не гневом. Если же и прогневаетесь, мне сие не помешает быть с искреннею к Вам любовию…».

Серьезнейшую проблему для митрополита Филарета создала кончина 23 февраля 1831 года после недолгой болезни архимандрита Афанасия, его многолетнего наместника в Лавре. Отец Афанасий во многом не удовлетворял требовательного владыку: он оказался вял, малоинициативен, излишне доверчив и непрактичен в делах. Но в то же время он был истинным монахом, внимательно следил за повседневной жизнью братии, поддерживал ослабевших, наставлял оступившихся. В основном же все дела вершились собором старцев Лавры.

Проблема осложнялась не только тем, что необходимо было найти достойного человека для заполнения вакансии. Желалось обрести в новом наместнике соратника, соработника в лаврских делах, требовавших серьезных улучшений во всем – от состава братии до ремонта келий и храмов. Себе митрополит мог признаться, что желалось ему еще большего: найти такого наместника, который смог бы поднять общее состояние Лавры до самого высокого уровня, чтобы увеличился приток паломников в обитель преподобного Сергия, но который также мог бы достойно принять высоких и высочайших паломников… Где же найти такого?

После недолгих размышлений владыка отказался от мысли назначить кого-либо из своей лаврской братии. Днями напролет он перебирал в памяти десятки имен известных ему лично монашествующих.

Первым пришел на ум Игнатий (Брянчанинов), только недавно, после нескольких лет послушничества принявший монашеский постриг.

Он являл собой удивительное сочетание прекрасных качеств родовитого русского дворянина и пламенного монаха-аскета, обладал талантами литературными, правда, был слишком молод и не имел опыта начальствования – но это дело наживное… И владыка Филарет написал прошение в Синод о переводе в Московскую епархию инока Игнатия. Ему не повезло. При утверждении текущих синодальных дел государь Николай Павлович вспомнил хорошо знакомого ему Брянчанинова, некогда одного из лучших юнкеров Инженерного училища, и сказал: «Нет, я его Филарету не отдам!». Высочайшим указом иеромонах Игнатий был возведен в сан игумена и назначен настоятелем Свято-Троицкой Сергиевой пустыни вблизи Петербурга.

Вспомнился владыке Филарету и другой монах, Антоний (Медведев), несколько лет назад по пути в Киев посетивший Подворье с просьбой о благословении. Он тогда понравился и запомнился владыке своей сдержанностью и немалыми познаниями, угадывались в нем твердость характера и сила воли, запомнилось на удивление благородное лицо этого сына повара из нижегородского села. Митрополит навел справки у своих московских знакомых. Открылось, что, по слухам, Андрей Медведев на самом деле был незаконным сыном знатного и богатейшего князя Егора Александровича Грузинского.

После неудачи с Брянчаниновым владыка подумывал об иеромонахе Антонии, тридцати девяти лет от роду, служившем настоятелем Высокогорской пустыни в Нижегородской епархии, но медлил. Всякий мог спросить, почему он избрал не своего, почему из чужой епархии? Хотелось быть действительно уверенным, что его выбор – не своеволие, а воля Божия… В это время, вспоминал он сам позднее, «явился странник, который и назвал мне наместником Лавры отца Антония. В этом указании, совпадавшем с моею мыслию, я видел указание провидения».

26 февраля владыка направил письмо отцу Антонию с приложением просьбы к Нижегородскому преосвященному Афанасию (Протопопову) о скорейшем увольнении иеромонаха Антония (Медведева) от должности строителя Высокогорской пустыни и отправлении его в Москву. «Преподобный отец строитель! – писал митрополит иеромонаху Антонию. – Мысль, которую я вчера имел, но не успел сказать, сего дня, предварив меня, сказал мне другой, и сие внезапное согласие сделалось свидетельством того, что она пришла недаром. Сия мысль есть надежда, что, при помощи Божией, благоугодно Богу и преподобному Сергию можете Вы послужить в его Лавре, где упразднилось место наместника мирным преставлением благия памяти брата и служителя нашего архимандрита Афанасия. Призвав Бога и взыскуя Его воли, а не моей, приглашаю Вас в служение сие. Да будет Вам к принятию сего звания благим побуждением то, что это не Ваша воля и что я Вас призываю как послушник преподобного Сергия, который о Вашем ему чрез меня послушании будет благий пред Богом о Вас свидетель и за Вас предстатель. Призываю от Господа благословение Вам и сему начинанию споспешение…»

Сам же отец Антоний позднее рассказывал, что это избрание было предсказано ему за два месяца преподобным Серафимом Саровским, к духовной помощи которого он постоянно обращался. Так впервые открыто переплелись дела двух великих русских святых[10].

10 марта прибыл иеромонах Антоний в Москву и явился к митрополиту на Троицкое Подворье. 11 марта в домовой церкви митрополита он был приведен к присяге, а 15 марта в церкви преподобного Сергия на Подворье был возведен в сан архимандрита, став также настоятелем Вифанского монастыря. 19 марта архимандрит Антоний прибыл в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру и приступил к исполнению своих обязанностей, которые он деятельно и терпеливо нес на протяжении сорока шести лет.

Так митрополит Филарет обрел своего духовного отца и друга, верного помощника до конца своих дней. Между настоятелем Лавры и его наместником сразу же налаживается регулярная переписка. Первые письма митрополита Филарета благодушны по тону, но проникнуты требованием полного отчета во всех делах Лавры, до мельчайших событий, и утверждения на Троицком Подворье любого нововведения и даже изменения в лаврской жизни. Мало-помалу тон этот меняется, темами писем становятся уже события не только лаврской жизни, митрополит постепенно передает все текущие дела на усмотрение своего наместника.

«30 мая 1831 года… Каким цветом красить перила в церкви – это решить я не умею, особенно заочно. Пусть решит Вифанский архимандрит» (то есть сам отец Антоний). «2 марта 1832 года… В одном из писем Ваших, о[тец] наместник, именно от 10 февраля, видна какая-то забота. Если это от моего молчания, то знайте, что я молчу иногда долго по немощи и по спутанности моими делами и что молчание сие в тягость мне самому, а того вовсе нет здесь намерения, чтобы оно было в тягость Вам. Дела официальные имеют право первенства пред частною перепискою, а они у меня всегда есть – вот почему часто неисправен я в переписке. Если Вас озаботило какое-нибудь необтесанное слово мое в резолюции по делу, то знайте, что и сие бывает у меня только для того, чтобы дать выразуметь силу дела, и что, говоря такие слова, я бываю, как и в другое время, мирен с Вами. Будьте спокойны и свободны. Будем уповать на Господа, что Он всегда будет мир наш». «17 марта 1832 года… Старинные печи исправить без переборки едва ли надежно. Повреждены спайки, некоторые изразцы также повреждены. Впрочем, делайте как знаете».

Переписка обретает почти дружеский характер. При всей закрытости и замкнутости святителя Филарета, в письмах к отцу Антонию он позволяет себе наибольшую степень откровенности, делится сомнениями, просит советов.

В 1834 году вновь возник конфликт с Императором. В конце Тверской улицы к тому времени были воздвигнуты по воле Николая Павловича Триумфальные ворота, причем закладку ворот освятил сам Московский митрополит в 1829 году.

Теперь же Император прибыл в Москву после своей очередной поездки по России с явным намерением присутствовать на освящении самих ворот, формально посвященных победам его покойного брата, Александра Благословенного, но фактически ставших памятником триумфальному николаевскому царствованию.

Николай Павлович на второй день своего пребывания в Москве послал дежурного флигель-адъютанта на Троицкое Подворье с вопросом:

– Какое время будет угодно Его Преосвященству назначить для освящения ворот?

– Слышу, – ответил сидящий в кресле митрополит царскому посланнику.

Недоумевающий флигель-адъютант повторил вопрос погромче, но услышал тот же ответ:

– Слышу.

– Да что же мне передать Его Величеству? – недоуменно спросил он.

– А то, что слышали, и передайте, – тихо ответил митрополит.

Когда святителю Филарету объявлено было министром Двора князем П.М. Волконским, что предстоит освящение Триумфальных ворот, он впал в печаль и уныние. Тут же отправился в Лавру и открыл отцу Антонию, что находится в борьбе помыслов. Совесть говорит ему: «Не святи!», ибо ворота, согласно проекту архитектора О. И. Бове, украшены изображениями языческих богов, а все московские знакомые твердят: «Святи!».

– Ты что скажешь? – спросил митрополит своего духовного отца.

– Не святить.

– Будет скорбь.

– Потерпите.

И владыка решился отказаться от исполнения царской воли, но в то же время открыто царю не возражать.

Когда государю передали филаретовский ответ «слышу», Николай Павлович оказался понятливее своего адъютанта и сказал: «А, так, я понимаю. Приготовьте лошадей, я сегодня уезжаю». Император был крайне разгневан. Фактически Московский митрополит унизил его в глазах общества, ибо всем была понятна цель его приезда в Москву. Ворота без особой церемонии освятило военное духовенство.

Спустя день владыка появился в Лавре крайне смущенный.

– Вот какая скорбь пришла, – сказал он наедине своему духовнику.

– Это и прежде видно было.

– Да уж хорошо ли я поступил: раздражил государя? Я не имею достоинств святителя Митрофана.

– Да не берите их на себя, а помните, что вы епископ христианский, пастырь Церкви Христовой, которому страшно одно – разойтись с волею Иисуса Христа.

До глубокой ночи толковали, вспоминал впоследствии отец Антоний, но владыка оставался в смущении. «Поутру рано присылает за мной. Я испугался, ибо знал, что смущение уже перешло в телесную болезнь. Однако прихожу и невольно улыбнулся, взглянув на владыку.

– Что ты?

– Да виден орел по полету.

Владыка, уже сияющий, сказал мне:

– Пойдем, поблагодарим преподобного Сергия. Он мне явился чувственным образом. Я заснул, а был уже час пятый, как послышался шорох в двери. Я чуток, проснулся, привстал.

Архим. Антоний

(Медведев)

Дверь, которую я обыкновенно запираю, тихонько отворилась, и вошел Преподобный – старенький, седенький, худенький и росту среднего, в мантии без епитрахили – и, наклонясь к кровати, сказал мне: “Не смущайся, все пройдет”. И скрылся. Спасибо, – сказал мне владыка, – ты говорил мне против всех.

И оправдались слова Преподобного!»

В самом деле, что значил гнев даже самодержавнейшего Императора Всероссийского по сравнению со следованием воле Божией и заповедям Церкви? Ничто.

А Николай Павлович был злопамятен. Это видно по формулярному списку митрополита Филарета: царь перестал его награждать. В 1837 году на торжествах по случаю двадцатипятилетия Отечественной войны 1812 года он не раз встречался с Московским митрополитом, но был крайне сух. Виделись они и на закладке нового храма Христа Спасителя на набережной Москвы-реки вблизи Кремля, митрополит был назначен членом комиссии по построению храма и успел высказать много дельных мыслей по этому поводу, но Император был с ним вежлив и только. Лишь в 1839 году в связи с тридцатилетием пребывания владыки в монашеском сане князь А.Н. Голицын, бывший в то время канцлером российских орденов, напомнил государю о Филарете. Последовал высочайший указ, по которому «за долговременное служение Церкви и Отечеству, ознаменованное разнообразными и многотрудными занятиями ко благу Церкви, и за неутомимое трудолюбие по разным частям высшего духовного управления» митрополит Филарет был награжден – орденом святого равноапостольного князя Владимира 1-й степени, хотя формально после ордена святого Андрея Первозванного он не мог получать орденов статусом ниже. Лишь в 1849 году, когда недовольство Императора остыло и гнев забылся, митрополит Филарет был награжден как положено: алмазными знаками к ордену святого Андрея Первозванного.

Глава 4

Путь через тернии

Дело перевода Библии на русский язык не было забыто митрополитом Филаретом. Сам он за перевод не брался, занятый текущими делами сверх всякой меры, а главное – сознавая напрасность своих попыток. Между тем сознание важности и неотложности этого дела постепенно крепло в церковном мире. Церковнославянский язык оставался темным для большинства читателей Библии; люди со светским образованием давно уже обратились к французским и немецким переводам. Некоторые священнослужители брались за перевод уже частным образом.

Протоиерей Герасим Павский, уволенный в 1836 году с должности законоучителя наследника престола великого князя Александра Николаевича и царских дочерей Марии, Ольги и Александры Николаевен (отчасти вследствие отрицательного мнения владыки Филарета о его богословских статьях), был оставлен при Дворе с саном протопресвитера Таврического дворца. Освободившееся время он посвятил научным занятиям. В журнале «Христианское чтение» регулярно публиковались его статьи: «О богословии святого Григория Богослова», «Учение о Боге и опровержение Евномия и его последователей», «О Mipe и Ангелах», «О бессмертии и судьбе по смерти». Он продолжал переводить Библию и в ходе чтения лекций в Петербургской духовной академии знакомил студентов с переводом Ветхого Завета, доведенным до пророческих книг. Цель была проста: облегчить по возможности понимание священных книг. Списки его переводов переходили с курса на курс и сделались широко известны. Наконец лучшие из списков были литографированы в количестве 150 экземпляров. Примеру питерцев последовали студенты Московской и Киевской духовных академий. Отметим, что организация дела проводилась втайне от начальства.

Но вот в конце 1841 года митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров), будучи в Петербурге, получил письмо без подписи, посланное из Владимира и осуждавшее литографированный перевод Павского: «Высокопреосвящен-нейший Владыко! Мысль, что Господь поставил Вас стражем Своей Церкви, дает смелость мне, последнему служителю Его, обратиться к Вашему Высокопреосвященству и представить Вашему вниманию некоторые из отступлений перевода от истины…». Разобрав некоторые сомнительные места перевода, аноним восклицал: «На русском языке едва ли когда являлось такое богохульство, как в литографированном переводе. Змий начал уже искушать простоту чад Святой Православной Церкви и, конечно, станет продолжать свое дело, если не будет уничтожен блюстителями Православия, которым Господь вручил водительство Своей Церкви…». В то же время ревнитель чистоты Православия не предлагал подвергать переводчика осуждению Церкви и отлучению, но – наложить на него «временную епитимию». «Самое действенное средство воспрепятствовать распространению перевода, – заключал аноним, – состоит в том, чтобы удовлетворить общему чувству нужды верным переводом, обнаружить в полном свете саму истину, которая имеет довольно силы состязаться с ложью и одержать над нею победу».

Митрополит Киевский передал письмо и приложенный к нему экземпляр перевода обер-прокурору Святейшего Синода графу Н. А. Протасову со своим заключением: «При самом поверхностном обозрении сего нечестивого творения нельзя не видеть с глубоким прискорбием, какое важное зло для Православной Церкви и Отечества нашего может произойти от распространения его в духовных учебных заведениях и в народе».

Обер-прокурор граф Н.А. Протасов

Граф Николай Александрович Протасов, уже несколько лет, с 1836 года, старавшийся навести в церковной жизни России жесткий порядок, возликовал. Он не сомневался, что тихий и послушный Владимирский архиепископ Парфений (Чертков) не имеет никакого представления об анонимном письме. А вот почему к нему, как к обер-прокурору, сразу не обратились Петербургский митрополит Серафим и Московский митрополит Филарет, которые также получили анонимные письма, – был вопрос. С престарелым владыкой Серафимом Протасов почти не считался, а с Московским Филаретом часто конфликтовал по самым разным поводам, зная о нерасположении государя к Московскому владыке. Теперь же у него в руках оказывался отличный повод для смирения слишком самостоятельного митрополита Московского, ибо митрополит Серафим поспешил отговориться болезнью. Протасов поручил провести закрытое расследование. Результаты ему доложили 10 февраля 1842 года, и лишь 11 февраля из Москвы пришел рапорт митрополита Филарета.

«Получив в одном из трех экземпляров известный Святейшему Синоду из Владимира неподписанный донос о существовании литографированного неправильного перевода некоторых книг Ветхого Завета с примечаниями, далеко уклоняющимися от истинного разума слова Божия и толкований святых отец… немедленно почувствовал себя озабоченным в отношении ко вверенной ему епархии, чтобы не насеялись плевелы…» Митрополит сообщает, что распорядился провести «скромным образом дознание» в академии. Как не вспомнить здесь один из советов святого Григория Богослова: «Не надобно иметь ни справедливости неумолимой, ни благоразумия, избирающего кривые пути. Лучше всего – во всем мера»!

Обращают на себя внимание два обстоятельства. Во-первых, Московский митрополит явно медлил с рапортом в Петербург, видимо, надеясь, что дело как-нибудь уладится без шума. Он не мог не иметь представления о высоком филологическом уровне перевода протоиерея Герасима Павского и, очевидно, главную ошибку переводчика видел в том, что дело производилось слишком неформальным образом. Во-вторых, он единственный, кто не постеснялся назвать анонимный донос доносом, несмотря на все видимые благие намерения анонима.

Позднее открылось, что им был бакалавр Московской духовной академии иеромонах Агафангел (Соловьев). И ему можно было бы задать вопрос: почему же он открыто не обратился к своему епархиальному архиерею – митрополиту Филарету? Святитель знал почему: в сознании многих людей боязливых он по-прежнему связывался с распущенным по царской воле Библейским обществом и сомнительными знакомыми-мистиками. Узнал он и о мнении митрополита Серафима, умолявшего в своем письме обер-прокурора, «чтобы никто ни под каким видом и предлогом не отваживался посягать на переложение Священного Писания, долженствующего оставаться в том виде, в каком оно принято нами от наших благочестивых предков и доныне служило залогом нашего благоденствия». Мог ли он один переломить этот господствовавший в Церкви дух «боязливого неделания»?

В ходе многомесячного расследования чиновники не сумели проследить судьбу каждого экземпляра литографированного перевода, которые разошлись частью между лицами светскими. Выяснилось, что их имели десятки священников и даже некоторые архиереи – Литовский архиепископ Иосиф (Семашко), Тульский епископ Дамаскин (Россов), Саратовский Иаков (Вечерков), Харьковский Иннокентий (Борисов).

Между тем некто донес графу Протасову, что два Филарета, Киевский и Московский митрополиты, в частной беседе сошлись на том, что для лучшего понимания церковнославянского текста Библии все же полезно издать ее с комментариями и толкованиями. Граф не постеснялся поинтересоваться у владыки Филарета (Дроздова), говорил ли он такое? Святитель Филарет подтвердил. Граф проверил истинность его слов у другого Филарета (Амфитеатрова) и предложил Московскому митрополиту изложить суть их беседы на бумаге.

Вероятно, святитель сознавал, что увязает все более в трясине бюрократической интриги, но вырваться оказалось уже невозможно. Он написал бумагу, которую граф поспешил передать митрополиту Серафиму, нашедшему намерения своих собратьев «излишними» и «опасными».

Обер-прокурор Святейшего Синода с видом добросовестного служаки тут же передал Императору «мнение», подписанное одним Филаретом (Дроздовым), и отзыв на него первоприсутствующего в Синоде митрополита Серафима.

Реакция Николая Павловича оказалась для графа Протасова вполне ожидаемой. Николай Павлович видел Церковь частью обширного государственного аппарата Российской империи и любое действие в обход законной церковной власти полагал подрывной акцией, угрожающей авторитету церковной власти, а значит – власти вообще и стабильности государства. В «деле о литографированном переводе» его возмутило именно это, а проблемы текстологии Библии его нисколько не занимали. В начале марта 1842 года Император высочайше одобрил отзыв митрополита Серафима и повелел, чтобы со всею строгостью было дознано и донесено Его Величеству, кто именно между начальствующими в Святейшем Синоде виновен в соучастии по этому делу, а также чтобы были «усилены меры к охранению книг Священного Писания в настоящем их виде неприкосновенно…». О протоиерее Павском и речи не было.

После изложения обер-прокурором повелений Императора члены Синода замерли в недоумении. Митрополит Киевский настаивал на том, чтобы в протокол непременно была занесена справка, что в Синоде вообще не было суждения об исправлении славянской Библии, что разговор об этом был в частной беседе двух товарищей на дому!

Святитель Филарет (Дроздов) сразу понял, против кого направлен удар. Бороться он не собирался, быть может, вспомнив евангельскую заповедь… Он мало-помалу успокоил соименника и убедил его не заводить тяжбы в Синоде на великий соблазн Церкви, не воздавать оскорблением за оскорбление, не гневаться, покориться. Чего стоило ему самому это смирение?

Однако в мае перед отправлением в свою Московскую епархию митрополит Филарет наедине высказал обер-прокурору свой взгляд на столь неожиданно и круто завернувшееся «дело о литографированном переводе», которое, по его мнению, следовало обычным порядком провести через Синод. Теперь же, после открыто заявленного государем неудовольствия, он лишился уверенности в полезности своего присутствия здесь.

– Что ж, вы разве не вернетесь в Синод? – спросил самодовольный граф.

– Прикажет государь – не могу ослушаться. А сам по себе не вернулся бы, – ответил митрополит.

– Почему? – опешил от такой откровенности обер-прокурор.

– Потому что так дело вести нельзя и опасно.

Но государь Николай Павлович больше не призовет его в Синод, хотя все же оставит за излишне самостоятельным митрополитом звание члена Святейшего Синода. А гордый граф, добившийся удаления двух строптивцев, вскоре все равно окажется вынужденным в синодальных делах прибегать к помощи и искать советов у московского Филарета Мудрого.

Владыка Филарет прибыл в Москву 18 мая 1842 года и сразу погрузился в епархиальные дела. Пришлось возражать жандармскому генералу Л. В. Дубельту, защищая право монашествующих и послушников на сбор подаяния как в своей, так и в чужой епархии. На запрос графа Протасова о вскрытии для медицинских целей тел людей, умерших в больницах по Причащении, митрополит ответил, что правил церковных на сей счет нет, но препятствие к вскрытию есть благоговение к Таинствам, а потому не дозволять вскрытие в день причащения или соборования елеем, вскрытия же тел священнослужителей не допускать вовсе.

Приехавший в Москву Андрей Николаевич Муравьев стал побуждать его к изданию собрания проповедей, заявив, что нашел для них издателя. Владыка не был уверен в необходимости публикации: «Все писал за один раз, в несколько часов, – объяснял он Муравьеву».

Неизвестно было и то, как воспримут это издание в Синоде… Но согласился. Издержки по изданию добровольно принял на себя московский купец А. И. Лобков.

После выхода первого тома в Синоде спохватились и поспешили предложить митрополиту издать его проповеди в Московской синодальной типографии. На это святитель Филарет ответил: поступил бы так, но «несколько из слушателей моих неоднократными настояниями убедили меня предоставить им сделать издание оных на их счет, и сего издания значительная часть уже напечатана. Справедливость требует оставить сие издание вне состязания с другим современным, дабы благорасположенные издатели не имели затруднения в возвращении своих издержек». На эту вежливую оплеуху ответа уже не было.

Он помнил о другом переводчике Священного Писания, архимандрите Макарии (Глухареве), в глуши Сибири не оставляющем пера, но помнил о нем и обер-прокурор.

Михаил Глухарев был одним из даровитейших и талантливейших выпускников Петербургской духовной академии при владыке Филарете. Приняв монашеский постриг и отправившись с миссионерской миссией на Алтай для просвещения языческих народов, отец Макарий с особенной силой осознал потребность в русском тексте Библии. Его проповедническая ревность смущалась тем, что новообращенные российские подданные из язычников, мусульман и иудеев, не зная церковнославянского языка, оказывались не в состоянии черпать наставления в христианском учении и христианской жизни из главного источника веры – Священного Писания. Он искренне не понимал причин остановки перевода Библейского общества и отказа от этого дела владыки Филарета.

В 1834 году отец Макарий прислал своему бывшему наставнику митрополиту Филарету письмо, в котором доказывал важность для Российской Церкви перевода всей Библии на русский язык и просил довести его мнение до церковного начальства. Владыка рассудил здраво и письму алтайского миссионера ходу не дал. Но пламенный проповедник сам принялся за перевод и начал с книги Иова, до которой довело свой перевод Библейское общество. Затем он решил перевести весь Ветхий Завет, взяв за основу еврейский текст Библии и используя переводы Библейского общества и известный ему перевод протоиерея Герасима Павского.

Архим. Макарий

(Глухарев)

В 1837 году он послал часть своей работы в Петербург с письмом на имя государя Императора, искренне полагая возможным убедить царя в важности предпринятого им труда. Конечно, его послание до Зимнего дворца не дошло, осев в Комиссии духовных училищ, о чем узнал митрополит Филарет. И 23 августа 1837 года он пишет архимандриту Макарию письмо столь же осторожное, сколь и откровенное, о полном переводе Библии на русское наречие: «Вы употребили немало труда на изложение сих мыслей, но посев Ваш пришел не на готовую землю и не во время сеяния. Сомнения о полезности перевода, доселе сделанного, и прекословия о достоинстве его или не прекратились, пли возникли вновь, так что продолжение сего дела более угрожало бы умножением сомнений и прекословий, нежели обнадеживало бы умножением плода духовного… Действуйте в уповании на Бога средствами, которые Он дал и которыми можно сделать довольно доброго…».

Однако отец Макарий пылал таким энтузиазмом и так твердо убежден был в правильности предпринятого им труда, что ослушался наставлений митрополита и продолжил перевод. 20 января 1839 года он направляет на имя государя новопереведенные книги и еще одно письмо, простодушно полагая, что первое где-то затерялось. На следующий год он приехал в столицу для лечения глаз и тут-то узнал, что переводы его находятся на рассмотрении у цензора. Вызванный в Синод, отец Макарий твердо заявил: «Я совершенно убежден в том, что полная Библия на русском языке для церковных миссий весьма благопотребна».

Более того, он утверждал, что гнев Божий обрушился на русский народ именно за прекращение перевода Библии, и в качестве примера приводил наводнение в Петербурге в 1824 году, внезапную смерть Александра I в 1825 году, холеру 1830 года и страшный пожар в Зимнем дворце в 1837 году.

11 апреля 1841 года состоялось определение Святейшего Синода: архимандрит Макарий преступает пределы своего звания и противоречит высшей власти, обоснования предпринятого им труда неосновательны, погрешительны и нелепы, но, взирая со снисхождением на его дерзновенный и нелепый поступок, Святейший Синод оставляет его на миссионерском служении с назначением молитвенной епитимии с поклонами по силе и усмотрению преосвященного епископа Томского. По возвращении отца Макария заставили в наказание каждый день служить литургию в продолжение шести недель, что он принял за милость Божию и был очень доволен такою епитимией. Дела перевода он, конечно, не оставил.

В ноябре 1841 года он отчего-то направил на имя Московского генерал-губернатора князя Д.В. Голицына рукопись извлечений из книг Ветхого и Нового Завета, предназначенных для новообращенных, с просьбой оказать содействие в публикации. Князь Голицын знал порядки и потому отослал рукопись обер-прокурору графу Н.А. Протасову. 13 ноября 1842 года на заседании Синода обсуждалась уже отрецензированная рукопись отца Макария. Решение по поводу неугомонного алтайского миссионера, столь же упрямого, как и его идейный наставник, было подготовлено графом Протасовым и послушно принято синодалами. Святейший Синод постановил: вновь подтвердить архимандриту Макарию через преосвященного Томского, что «если он и впредь будет преступать долг смирения перед церковной властью с произвольным объяснением Священного Писания и по таковым совершенно духовным предметам обращаться мимо духовного начальства к посторонним властям, то за сие подвергнется неминуемо законному взысканию». На следующий год Синод перевел отца Макария с Алтая в Орловскую епархию, назначив его настоятелем третьеклассного Волховского Оптина монастыря.

Негативное отношение к святителю Филарету в то время преобладало не только в Святейшем Синоде. Епископ Рижский Филарет (Гумилевский) писал 17 октября 1844 года профессору Московской духовной академии А. В. Горскому: «Правда ли, что владыка решился издать слова свои? “Москвитянин” [журнал, издаваемый М.П. Погодиным] возбудил ожидания, и меня спрашивают даже немцы. Они глубоко уважают его. А русские? Бросают в него грязью. Будет время, когда сильно будут каяться, но – без пользы для Церкви».

Случайно ли именно в эти нелегкие дни митрополит Филарет созидает близ Лавры Гефсиманский скит?

Архимандрит Антоний (Медведев), самозабвенно отдавшийся трудам по благоустройству Лавры и поддержанию доброго образа жизни братии, скоро стал уставать. Откровенно написав митрополиту, что при таком виде служения он опасается за свое спасение, наместник усомнился, нужен ли он на этом месте. 28 мая 1838 года владыка написал в ответ: «Яблони и вишни, если находите благонадежный случай, посадите. Но теперь, думаю, прошло уже время. Разве осенью? Безмолвие, конечно, вещь хорошая. Но думаю, кто призван служить в обществе, не должен уходить от сего без особенного указания от провидения Божия. Если будет угодно Богу, поговорим о сем усты ко устам». 3 февраля 1840 года в ответ на прямое прошение наместника об уходе на покой митрополит Филарет ответил кратко: «Дни лукавы. Делателей мало. Во время брани как не удерживать воинов на местах, требующих защищения и охранения?».

Тогда для обновления и освежения сил отец Антоний задумал создать скит в восточной части Сергиева Посада, где была роща Корбуха, излюбленная еще митрополитом Платоном. Он сообщил о своем намерении владыке. Митрополит Филарет написал ему в ответ 18 сентября 1841 года: «Мысль о ските очень вожделенна, но требует немалого размышления… Желаю говорить о сем более лично». После обсуждения и осмотра ими места митрополит все еще колебался, не уверенный, есть ли на то воля Божия. Наместник сообщил, что он рассказал об их намерении посетившему Лавру митрополиту Филарету (Амфитеатрову), и он вполне одобрил выбор места. 3 сентября 1843 года митрополит Филарет написал: «Добре было бы, если бы Матерь Божия благословила быть Гефсиманскому скиту».

Гефсиманский скит. Сер. XIX в.

Намерение отца Антония сильно понравилось и ему, всегда мечтавшему о тишине и уединении, но начать дело законным путем означало бы утопить его в бесконечных согласованиях и многолетней переписке с Синодом. Поэтому поначалу было заявлено об устройстве в Корбухе монастырского кладбища и часовни при нем. Наместник узнал о готовящемся сносе неподалеку, в селе Подсосенье, старой, но еще крепкой деревянной церкви и купил ее для скита. Храм был освящен 28 сентября 1844 года митрополитом Филаретом. При храме построили один дом с помещением для владыки и двенадцати человек братии, а другой дом – для отца наместника.

По желанию святителя Филарета скит отличался простотой убранства. Устав для скита заимствовали частью из афонских, частью из молдавских монастырей. Скит был закрыт для посещения женщинами. Отец Антоний озаботился, чтобы в богослужении были усвоены некоторые напевы любезной ему Саровской пустыни. При ските за прудом выкопаны были пещеры, в которых первым поселился известный юродивый Филиппушка, впоследствии схимонах Филипп.

Как знать, не приходила ли на память святителю Филарету судьба святого Василия Великого, неутомимого в своей архипастырской деятельности, но мечтавшего об аскетической уединенности, и его друга Григория Богослова, вопреки своей воле ставшего епископом? «Возвышайся более жизнью, нежели мыслью, – писал, однако, Григорий Богослов. – Жизнь может сделать тебя богоподобным, а мысль доведет до великого падения. И жизнь устраивай не по малой мерке. Как бы высоко ни взошел ты, все равно будешь еще стоять ниже заповеди». В тишине небольшой кельи, неспешно, не отрываясь на людей и дела, читал святитель Григорий труды святых, занимался переводами.

Спустя годы владыка писал отцу Антонию: «Гефсиманского скита не было бы, если бы на Вашем месте был другой, даже из пользующихся моим доверием, потому что, не доверяя себе, не имел бы я довольно доверия к тому, что дело сделается порядочно, не будет затруднения в способах. Только полное доверие к Вашему духовному рассуждению и к чистоте намерения расположило меня решиться на дело, не принимая в расчет возможных неприятностей за несоблюдение форм перед начальством».

Необходимо подчеркнуть, что создание скита стало их общей тайной. Лишь 4 декабря 1850 года митрополит, сообщая отцу Антонию о намерении жены одного богатого купца пожертвовать скиту земли и лавки, приносящие доход около тысячи рублей серебром, заключал: это будет принадлежать собственно скиту, а не Лавре; скит, таким образом, обретает «твердость, независимую от произвола моих преемников. Мне кажется, что можно предоставить Святейшему Синоду такую просьбу и при том скромно рассказать происхождение скита, с возможною предосторожностию против могущего быть прещения за основание его без разрешения. Скажите мне Ваше мнение».

Согласие церковной власти было получено, и скит начал быстро расти. В него приходили иноки – ревнители подвижничества, желавшие одиночества и безмолвия. Трое состарившихся иноков пожелали большего уединения, и в пяти верстах от скита возникла пустынь Параклита.

Свт. Филарет в келлии Гефсиманского скита. 2-я четв. XIX в.

Скит стал любимым местопребыванием митрополита Филарета. Уединенность от людского шума и столпотворения, красота природы, возможность полной сосредоточенности в молитве и неспешных раздумий – все это было то, чего так жаждала его душа. Здесь можно было без помех читать и перечитывать любимого им святителя Григория Богослова: «Бога имей началом и концом всякого дела… Самая лучшая польза от жизни – умирать ежедневно… Светильником всей своей жизни признавай разум… Смотри, чтобы из-за видимости не ускользнула у тебя действительность…».

Главное и самое сокровенное в личности митрополита Филарета состояло в том, что он был прежде всего монах, вместе с черными одеждами принявший монашеские обеты смирения и послушания. И как бы дерзко и высоко ни взмывала его смелая мысль, как бы ни пламенело праведным огнем веры его сердце, он смирял себя и подчас в мучительных испытаниях искал прежде всего волю Божию.

Список молитвы свт. Филарета

Быть может, в Гефсимании родилась его известная молитва: «Господи, не знаю, чего мне просить у Тебя? Ты один ведаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я умею любить Тебя. Отче, даждь рабу Твоему, чего я сам просить не умею. Не дерзаю просить ни креста, ни утешения, только предстою пред Тобою, сердце мое отверсто; Ты зри нужды, которых я не знаю. Зри и сотвори со мной по милости Твоей; порази и исцели, низложи и подыми меня! Благоговею и безмолвствую пред Твоею святою волею и непостижимыми для меня Твоими судьбами. Приношу себя в жертву Тебе; научи меня молиться. Сам во мне молись. Аминь».

С юности, а уж с монашеского пострижения точно, он ощущал себя гражданином неба, того Царствия Небесного, которое стало для него не меньшей реальностью, чем вся мирская суетная жизнь. Потому-то святитель Филарет мерил всё и всех этой высшей, небесною мерою. Потому-то в большинстве своих проповедей он исследовал тексты Ветхого и Нового Заветов, свободно прилагая их опыт ко дню сегодняшнему. Для него мир во времени и пространстве был един, как едина Церковь, как един Бог. Но он жил все же в этих двух мирах, сознавая, что это не всем дано и не все готовы дышать чистым воздухом мира горнего, что иные даже из собратий не в состоянии понять его и поверить ему. Думается, что это вынужденное раздвоение более тяготило душу святителя, нежели все дворцовые, синодальные и епархиальные неприятности, вместе взятые.

В декабре 1842 года владыка произнес в Лавре слово по освящении храма в честь явления Божией Матери преподобному Сергию, устроенного над мощами преподобного Михея. То были равно его признание в любви к монашеству и исповедь: «…С уважением взираю на твои столпо-стены, не поколебавшиеся и тогда, когда поколебалась Россия, знаю, что и Лавра Сергиева, и пустыня Сергиева есть одна и та же и тем же богата сокровищем, то есть Божиею благодатию, которая обитала в преподобном Сергии, в его пустыне и еще обитает в нем и в его мощах, в его Лавре;

но при всем том желал бы я узреть пустыню, которая обрела и стяжала сокровище, наследованное потом Лаврою. Кто покажет мне малый деревянный храм, на котором в первый раз наречено здесь имя Пресвятыя Троицы? Вошел бы я в него на всенощное бдение, когда в нем с треском и дымом горящая лучина светит чтению и пению, но сердца молящихся горят тише и яснее свечи, и пламень их достигает до неба, и Ангелы их восходят и нисходят в пламени их жертвы духовной. Отворите мне дверь тесной кельи, чтобы я мог вздохнуть ее воздухом, который трепетал от гласа молитв и воздыханий преподобного Сергия, который орошен дождем слез его, в котором впечатлено столько глаголов духовных, пророчественных, чудодейственных. Дайте мне облобызать прах ее сеней, который истерт ногами святых и чрез который однажды переступили стопы Царицы Небесной…

Или это вам кажется только мечтанием воображения? О, если бы мы достойны были более очищенным оком ума созерцать сие в более существенных явлениях света духовного, а не в представлениях только собственного воображения! Но, мне кажется, лучше хотя мечтать таким образом, нежели любомудрствовать противным сему образом… А дабы и трудности преодолеть, и опасности пройти невредимо, для сего не более требуется, как только не быть нетерпеливу, не унывать, не отчаиваться, но, каково бы ни было наше положение, непрестанно чаять Бога, спасающего пас от малодушия и от бури (ср.: Пс. 54, 9)…

Мне же, который недолго беседую с пустынею и о пустыне и потом долго пребываю в молве и попечениях града и делах человеческих, – кто даст ми криле яко голубине? и полещу, и почию (Пс. 54, 7)! Могу ли сказать себе – или когда наконец возмогу сказать: се, удалихся бегая и водворихся в пустыни (Пс. 54, 8)! Когда облегчуся от бремен чужих, чтобы обратить все попечения к облегчению собственного, да не како, иным проповедуя, сам неключим буду (1 Кор. 9, 27). О Дающий иному криле, яко голубине, дабы лететь и безвозвратно почить в пустыне, а иному глас кокоши, чтобы созывать Твоих птенцов (ср.: Мф. 23,37) под Твои криле, собирай Сам и храни всех нас под крылами Твоея благости и стогнами ли селений, тропинками ли пустыни приведи наконец всех в тот вечно безопасный град, из которого не нужно будет убегать ни в какую пустыню. Аминь».

Глава 5

Московские любители мудрости

Делу духовного образования и просвещения святитель неизменно придавал первостепенное значение. Особое внимание, конечно, он обращал на «свою» духовную академию. Он знал всех профессоров и преподавателей, контролировал учебный процесс и программы читаемых курсов, присутствовал на многих обычных экзаменах и обязательно на проходивших публично выпускных экзаменах, на которых читались итоговые сочинения. Митрополит не ленился сам просматривать работы выпускников, но был столь же требователен к учащимся, сколь и к учащим. После долгих колебаний он сместил с должности ректора академии архимандрита

Поликарпа (Гайтанникова), талантливого богослова, но слабого администратора. Произошло это после упорного настояния близкого знакомца митрополита Андрея Николаевича Муравьева. Дело не в том, что владыка поддавался внушению, совсем нет, он был абсолютно невнушаем постороннему мнению – если оно не совпадало с его продуманным убеждением. Но следует сказать и о Муравьеве.

А.Н. Муравьев

Высокий, белокурый красавец в ранней молодости блистал в высшем свете, был более известен, чем его братья Николай и Михаил. Но вдруг произошел поворот в его судьбе, непостижимый для большинства светских знакомых. Андрей Николаевич в двадцать три года бросает службу и 1829 году отправляется в паломничество в Иерусалим. Сердце его открылось Богу. Чувства так переполняли Муравьева, что он не мог удержать их в себе. Так появилась на свет его первая книга о путешествии в Святую Землю. В то время крайне необычным было обращение светского литератора к чисто духовной теме. Московские знакомые автора посоветовали ему прежде отправления книги в духовную цензуру показать ее митрополиту Филарету – они познакомились, сблизились, подружились.

Впрочем, то была странная дружба, в которой один выступал крайне требовательной стороной, настаивая на своих мнениях и взглядах и понуждая другого принимать их. А другой лишь предлагал свои оценки, высказывал свое отношение… Первым был Муравьев, вторым – митрополит Филарет.

Но благодаря этой дружбе Андрей Николаевич, обладавший немалым литературным даром и неустанно пополнявший свои знания о Церкви, превратился в плодовитого и интересного христианского писателя. В свет выходили одна за другой его книги: «Путешествие по святым местам русским», «История Российской Церкви», «Первые четыре века христианства», «Жития святых Российской Церкви, также иверских и славянских» в 12-ти томах, «Русская Фиваида на севере» и многие другие. Святитель терпел трудный и властный характер Муравьева, питая к нему самые добрые чувства и с очевидностью желая поддержать и укрепить на верном церковном пути талантливого литератора, который своими книгами помогал тысячам русских людей стряхнуть духовную вялость и лень, обратиться к истинным духовным ценностям.

То же благословение Московского архипастыря на труды духовные получил и Иван Васильевич Киреевский, принявшийся за издание в русском переводе трудов святых отцов, на что никак не решались синодалы. Со стороны Московского митрополита то была не дерзость, не вызов своим собратьям, придавленным тяжелым гнетом обер-прокуратуры. Он был убежден в своем праве и обязанности вершить дела, полезные для Церкви. Вот эта внутренняя свобода, ограниченная лишь верностью Богу и Церкви Его, и позволяла святителю Филарету действовать. Рамки Священного Писания и Предания вовсе не казались ему тесными, как не были они тесны и для великих отцов Церкви – святителей Василия Великого и Григория Богослова. И, подобно этим великим мужам, святитель стремился отражать угрозы Церкви и вере, которые в XIX веке усилились.

В Европе в то время широкое распространение получили сочинения немецкого либерального богослова Фридриха Шлейермахера, стремившегося заменить христианство некоей романтической религией. Сам Шлейермахер был глубоко религиозной натурой, но своей жизненной задачей он поставил критический пересмотр христианской доктрины. В 1830 году вышло второе издание его главного труда «Христианская вера», в котором, как и в других книгах, ярко выражен либеральный критицизм автора, предлагающего для понимания христианства отказаться «от всех притязаний на то, что принадлежит науке или нравственности… Идеи и принципы чужды религии… Если идеи и принципы и представляют собой что-то, то принадлежат они знанию, которое является совершенно иной сферой жизни, нежели религия». Он сводил всю религию только к чувствам и опыту, для Церкви вообще не оставалось места в его умопостроениях. Откровение Шлейермахер толковал в качестве религиозного опыта каждого человека: «Каждая интуиция, каждое оригинальное чувство проистекает из Откровения». Библия рассматривалась им как летопись человеческого религиозного опыта, а не как Откровение Бога или летопись действия Бога в истории. Иисус Христос, по его мнению, явился не для того, чтобы искупить наши грехи, а чтобы стать нашим учителем, учить нас на Своем примере и только, поэтому Его Крестная жертва, Воскресение и Вознесение, равно как и второе Пришествие, просто излишни.

Утверждения о безгневном Боге, безгрешных людях и бескрестном служении Христа были опасны, но в России наряду с либеральным подходом к вере утверждался и чисто атеистический подход. В 1845 году в популярном журнале «Отечественные записки» стали печататься «Письма об изучении природы» за подписью «Искандер» (автором их был Александр Иванович Герцен). В них, видимо по цензурным соображениям, еще упоминались христианские темы, но основной пафос автора, увлеченного философскими идеями Шеллинга и Гегеля, в целом был направлен на утверждение материалистического понимания мира. «Ни природа, ни история никуда не ведут и потому готовы идти всюду, куда им укажут, если это возможно», – утверждал Герцен.

В те же годы отдельные сочинители утверждали в своих трудах в качестве нового мировоззрения эстетический гуманизм, призванный потеснить христианство, а то и вовсе заменить его. Святитель Филарет слышал о кружке «любомудров», в котором молодые высокообразованные дворяне И. В. Станкевич, В.П. Боткин, М.А. Бакунин и другие, отвергавшие «оказененную Церковь» своих отцов, равно как и «мистический романтизм» своих дедов, искали истину. Молодые люди штудировали книги И. Канта, Г. Гегеля, Ф. Шеллинга, И. Фихте, но мистико-теософские идеи Фридриха Шеллинга или поворот к религии Иоганна Фихте их разочаровали. Одни из них никак не могли оторваться от Бога, а другие отказывались с легкостью. Тот же Бакунин рассуждал в 1836 году: «Цель жизни – Бог, но не тот Бог, Которому молятся в церквах, но тот, который живет в человечестве, который возвышается с возвышением человека». В. Г. Белинский, внук православного священника, также входивший в кружок Станкевича, был натурой глубоко религиозной, но его религиозные запросы не питались духом Церкви – он настойчиво отделял христианство от Церкви и этот свой подход проводил (насколько позволяла цензура) во всех статьях, пользовавшихся в силу таланта автора немалой популярностью.

Необходимо было противопоставить этому опасному течению в русской общественной мысли что-то еще, помимо обычной церковно-проповеднической деятельности. Объективно перед Церковью встала задача просвещения русского народа, его верхов и низов, в новых исторических условиях. Не все ее осознали, иные поняли, да побоялись делания, не указанного начальством. Святитель же Филарет не мог сидеть сложа руки.

«Христианство не есть юродство или невежество, но премудрость Божия», – утверждал святитель. Он не боялся испытывать веру, страшась в то же время и отхода от веры, и дремоты в ней и предостерегая от таких искушений свою паству. «Недостаточно иметь веру и хранить ее, – говорил он, – может быть сомнение в том, точно ли ты ее имеешь и как имеешь». По словам протоиерея Георгия Флоровского, он был убежден, что христианская вера «во всей полноте своего догматического содержания должна стать живым началом и средоточием жизни».

Свт. Филарет. 2-я четв. XIX в.

Вот почему, как ни был Московский митрополит по необходимости осторожен и сдержан, люди думающие из круга московского дворянства и профессуры всегда тянулись к нему, не страшась его репутации «церковного охранителя». Он не был и не мог стать среди них своим, но не был и чужим.

За благословением и за советом к митрополиту Филарету обращались профессора Московского университета С.П. Шевырев и М.П. Погодин.

Погодин аккуратно заносил в дневник свои впечатления о Московском митрополите: «Смиренное лицо у Филарета. Служит очень просто», или: «Как просто, как величественно говорит он!». После Божественной литургии в университетской церкви 12 января 1850 года Погодин записал в дневник: «Он говорил не больше четверти часа, но мне показалось, что я прослушал целый семестр божественной науки в каком-то высшем университете на горе Хориве или Сионе… Мне иногда казалось, что я на его крыльях несусь в горних пространствах, и на меня нападал страх – упаду, упаду! Так высоко и отважно парит в некоторых объяснениях наш маститый архипастырь». В той проповеди митрополит, в частности, сказал: «Благочестие не есть отрицание наук и знаний… благочестие есть жизненное, руководительное и охранительное начало истинного знания».

Стоит заметить, что сам святитель относился к своим проповедям весьма сдержанно и трезво. «У меня выпросили мои проповеди напечатать в совокупности, – писал он своему другу архиепископу Ярославскому Григорию (Постникову) по поводу первого собрания своих трудов. – Хотелось браковать их сильнее, а не печатать, но здешние сотрудники мои были ко мне очень снисходительны. Некоторые уничтожил я против их снисходительного мнения, но всех просмотреть хорошо не удалось. Не знаю, что будет. Из первой книги напечатанной, когда я был еще на Вашей кафедре, откинул я около половины… Не раскаиваюсь, что согласился на издание, по крайней мере потому, что теперь сие сделано с некоторым разбором, вместо того что после меня могло случиться издание без разбора».

Но слушатели не разделяли скептицизма проповедника. Князь М.А. Оболенский писал 17 апреля 1845 года своему знакомому В. А. Поленову: «Вот приятная новость к празднику для всех москвичей: это новое издание назидательных слов и речей нашего архипастыря, преосвященнейшего митрополита Филарета, разбросанных по разным изданиям и большею частью выходивших отдельными книжками. Кто из нас не слыхал его проповеди и кто не увлекался его назидательными беседами! Нет сомнения, что и самая словесность сделала в них значительное приобретение».

Частым гостем на Подворье был Алексей Степанович Хомяков, поэт, историк и богослов, с равной страстностью относившийся ко всем видам своей деятельности. Сблизили его с митрополитом не только искренняя вера во Христа Спасителя, но и неудовлетворенность существовавшим уровнем отечественной богословской науки, желание поднять этот уровень. «Надобно спешить, – полагал Хомяков, – а не то отцы напутают. Макарий провонял схоластикой [имеются в виду лекции архимандрита Макария (Булгакова) “Введение в православное богословие”]. Она во всем выказывается, в беспрестанном цитировании Августина, истинного отца схоластики церковной, в страсти все дробить и все живое обращать к мертвому, наконец, в самом пристрастии к словам латинским… Стыдно будет, если иностранцы примут такую жалкую дребедень за выражение нашего православного богословия, хотя бы даже в современном его состоянии». Святитель одобрял теологические штудии Хомякова, хотя полагал напрасным хлопотать о публикации его работ в России: слишком смело, непривычно, соблазнительно – синодалы ни за что не позволят.

В 1840 году по просьбе Хомякова и графа А. П. Толстого он согласился встретиться с диаконом Англиканской Церкви Уильямом Палмером. Англичанина привело в Россию страстное желание способствовать воссоединению христианских Церквей, он полагал возможным поступиться некоторыми имевшимися между ними разногласиями (которые он называл «второстепенными мнениями») ради великой цели единения. На это последовал твердый ответ митрополита Филарета:

– Я отрицаю это разделение на существенные догматы и второстепенные мнения, я полагаю, что оно противно мнению всех отцов.

На возражение Палмера, что все-таки не все предметы веры одинаково важны, митрополит возразил, что «и то и другое столь тесно соединено и практически неразделимо друг от друга, что допустить разделение совершенно несогласно с единством веры и Церкви».

Как было не ощутить сильную и твердую мысль Филарета! Несомненно, беседы со святителем сказались на апологетическом сочинении Хомякова «Церковь одна», которое он писал в 1840-е годы потаенно от всех. «Единство Церкви следует необходимо из единства Божиего, ибо Церковь не есть множество лиц в их личной отдельности, но единство Божией

благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати. Дается же благодать и непокорным, и не пользующимся ею (зарывающим талант), но они не в Церкви. Единство же Церкви не мнимое, не иносказательное, но истинное и существенное, как единство многочисленных членов в теле живом…» Сочинение это увидело свет уже по окончании николаевского царствования, в журнале «Православное обозрение» в 1864 году, автор до этого не дожил.

Привечал митрополит Филарет и совсем иного по характеру и образу мыслей москвича – Петра Яковлевича Чаадаева. Смело и резко мыслящий философ не имел возможности в условиях николаевского царствования открыто излагать свои взгляды, но в московских гостиных и залах Английского клуба голос его звучал значимо. «Те много ошибаются, кто пророчества Священного Писания почитают простыми предсказаниями, предвещанием будущего, и ничем больше, – рассуждал Чаадаев. – В них заключается учение; учение, относящееся ко всем временам; столько же важная часть вероисповедания, как и все прочие». Когда же осенью 1836 года в журнале «Телескоп» появилось одно из «Философических писем» Чаадаева, содержащее непривычно смелые и критические мнения по поводу развития страны, Император распорядился наказать редактора журнала и пропустившего статью цензора, а самого дерзкого вольнодумца, дабы не превращать его в мученика идеи, объявить сумасшедшим. И по повелению власти каждодневно в дом Чаадаева на Басманной улице являлись доктор и полицейский чиновник «для освидетельствования». Император надеялся опозорить «басманного затворника», но это не получилось. Показательно, что именно после этого состоялось знакомство и сближение Чаадаева и митрополита Филарета.

Можно предположить, что немало тем они сумели обсудить во время бесед на Подворье, ведь оба обладали обширными познаниями и независимым складом мышления, хотя и не могли сойтись по многим важнейшим вопросам. В то же время святитель вполне мог одобрить такие рассуждения философа: «Какое же неизмеримое пространство между этой холодной, вялой, неподвижной, сухой философией и тою, которая говорит нам: “Царствие Божие ищите, и все прочее вам дано будет!”. Что может быть простее урока, заключенного в этих словах нашего Спасителя? “Не ищите благ для самих себя, – говорят они нам, – ищите для других; тогда неминуемо будут они и вашим уделом; без домоганий ваших найдут они вас; счастие частное не заключено ли в счастии общем?”».

Чаадаев, подобно святителю, упорно искал истину, но – уже в отличие от святителя – как будто не верил, что истина находится в Церкви. Это не помешало ему пропагандировать творчество митрополита Филарета на Западе, например, в конце 1844 года во французском журнале «Semeur» была опубликована одна из проповедей святителя в переводе Чаадаева.

Именно благодаря издательским делам завязываются тесные связи у митрополита с Оптиной пустынью и иеромонахом Макарием (Ивановым). Отец Макарий не только благословил намерение своего духовного сына Ивана Киреевского и его жены Наталии готовить новые и издавать имеющиеся в рукописях переводы святых отцов, составленные преподобным Паисием Величковским, – старец сам принимал активное участие в редактировании текстов и хлопотах по их изданию. Само же дело все совершалось в Москве и при поддержке хозяина Троицкого Подворья. «Бывши у владыки, – писала в мае 1849 года отцу Макарию Наталия Киреевская, – я сообщила ему Вашу признательность за его милостивое внимание и прочла ему несколько строк из начала и конца письма, где Вы мысленно повергаетесь к стопам его и испрашиваете святых молитв и благословения. Он выслушал это с чувством и сказал: “Напишите к отцу Макарию, что прошу Господа, и посылаю ему Божие благословение, и прошу его святых молитв”. О Ниле Сорском справлялся; разрешили напечатать и не спрашивая Синода, и вскоре Вы получите его книгу для печатания».

При встрече в октябре 1851 года с Лаврским наместником в Боровском монастыре отец Макарий в беседе заметил, что в русском переводе «Лествицы», выпущенном Московской духовной академией, замечены некоторые неточности. Отец Антоний передал это владыке, и митрополит через Наталию Киреевскую выразил пожелание, чтобы эти замечания были изложены на бумаге и доставлены ему. Ознакомившись с представленными замечаниями и помня похвалы отцу Макарию со стороны архимандрита Антония, митрополит приглашает старца в Москву для того, чтобы старец Макарий мог поправить здоровье и повидаться с митрополитом. Мало того, владыка направил письмо и настоятелю Оптинского монастыря игумену Моисею (Путилову) с просьбой не задерживать старца.

Отец Макарий прибыл в Москву 14 мая 1852 года. Едва он сошел с повозки у дома Киреевских возле Красных ворот, как явился посланный с Троицкого Подворья узнать, когда ожидают старца. И последовавшие за тем три недели отец Макарий в полной мере вкусил радушия и гостеприимства митрополита Филарета и его наместника архимандрита Антония. Старца Макария приглашали и на богослужение, и на обед, и на вечерние беседы за чаем. Сам старец по своему смирению недоумевал, какова причина оказываемой ему чести? А она была проста – жажда чистого духовного общения с живым подвижником веры.

О том, насколько сердечен и памятлив на доброе был митрополит Филарет при всей своей занятости и внешней сдержанности, свидетельствует и такое его письмо к отцу Макарию: «Преподобному отцу Макарию о Господе радоватися. Как пишу к Вам при вступлении в пост, то время просить у Вас прощения, может быть, и в больших винах, нежели та, о которой теперь думаю, – в долгом молчании. С участием слышу, что здоровье Ваше слабо. Дайте себе отдых. Не истощайте сил, которые при умеренном употреблении долее могут служить на пользу… Мир и тишина душе Вашей. Помолитесь о моей, молвою житейскою обуреваемой. Филарет, митрополит] Московский. Февр[аля] 21. 1854».

При непосредственном участии владыки были изданы книги преподобных отцов Варсанофия Великого и Иоанна, преподобного аввы Фалассия и Исаака Сирина в славянском переводе старца Паисия Величковского. Владыка, будучи в Лавре, сам сверял греческий подлинник книги преподобного Варсанофия со славянским переводом; представленный ему перевод книги аввы Фалассия не только прочитал, но и отредактировал по греческому подлиннику, причем не постеснялся просить узнать у старцев: «Угодны ли будут им мои поправки?». В богословии для митрополита Филарета не было чинов, и потому в письме он обращается к старцу, как к коллеге: «Возвращаю перевод аввы Фалассия, испещренный мною, может быть, так же некрасиво в отношении к разуму, как и в отношении к буквам. Отдаю на Ваше рассуждение. Не излишним думаю сказать, что мною сделано и почему…». И на двух страницах объясняет, почему сличал некоторые места текста с греческим подлинником и латинским переводом.

Особенно митрополит заботился об издании книги святого Исаака Сирина. Исправленный славянский перевод с толкованиями отца Макария он просмотрел («Дерзновенною рукою, – писал сам владыка старцу, – коснулся некоторых примечаний Ваших») и отослал в цензуру. На вопрос Н.П. Киреевской, будет ли книга послана в Синод, митрополит ответил:

– Нет, в Синод посылать не буду – ведь это книга святого отца, а отдам ее на рассмотрение в Комитет[11]; и если они не решатся пропустить, то потребую к себе и сам подпишу. Пусть делают выговор мне одному.

Тогда же он передал Киреевской на печатание книги сто рублей.

Вероятно, святитель Филарет полагал весьма полезным для монашествующих знакомство со «Словами» преподобного Исаака Сирина, содержащими, например, такие строки: «Никто не может приблизиться к Богу, если не удалится от мира. Удалением же называю не переселение из тела, но устранение от мирских дел. В том и добродетель, чтобы человек не занимал ума своего миром. Сердце не может пребывать в тишине и быть без мечтаний, пока чувства чем-нибудь заняты; телесные страсти не приходят в бездействие и лукавые помыслы не оскудевают без пустыни… Когда умножится в человеке благодать, тогда по желанию праведности страх смертный делается для него легко презираемым, и много причин находит он в душе своей, по которым ради страха Божия должно ему терпеть скорбь».

Видимо, близки и дороги были душе святителя поучения великого святого, аскета и подвижника, незадолго до смерти ослепшего от усиленных занятий и постов. Видимо, высоко ценил он и считал крайне нужными эти поучения древнего инока, который всю жизнь посвятил уединенному изучению души своей и поучения которого исполнены большой психологической глубины, с тонким анализом самых неуловимых состояний души.

Нельзя не сказать и о внимании, проявленном святителем к Николаю Васильевичу Гоголю, поселившемуся в конце 1840-х годов в Москве, в доме своего близкого знакомого графа А.П. Толстого на Никитском бульваре. Писатель пережил к тому времени сложный духовный кризис, осознал во всей полноте роль и значимость христианской веры для каждого человека и для народа в целом. И, как это обыкновенно случается, ослепленный светом истины, поспешил возвестить о ней всем. Когда же он открыл свои новые убеждения в книге «Выбранные места из переписки с друзьями», то встретил преимущественно искреннее недоумение и сожаление о том, что «изменил делу чистого искусства», да насмешки над его «наивным мистицизмом». Между тем Гоголь, одушевленный своей миссией христианского писателя, самозабвенно писал второй том «Мертвых душ», в котором полагал показать мучительность и благодатность «оживления» некогда «мертвых душ» своих героев.

Гоголь, натура тонкая и чувствительнейшая, в силу своей высочайшей требовательности писал и переписывал текст второго тома, добиваясь совершенства стиля и максимальной ясности раскрытия одушевлявших его идей, но и другое мучило его: вопрос спасения своей греховной души.

10 февраля 1851 года писатель, находившийся в крайне болезненном состоянии, просил графа Толстого передать рукопись второго тома романа святителю Филарету, дабы владыка решил, что можно печатать, а что нет. Обращение Гоголя к авторитету Московского митрополита не было неожиданным, он издавна чтил святителя как выдающегося мастера слова, называл его проповеди «отлично-прекрасными». В конце 1848 года по совету своей знакомой А. О. Смирновой-Россет он отправился с композитором А.Н. Верстовским на Троицкое Подворье, где познакомился с митрополитом лично. Теперь же он через посредника обращался к святителю как к духовному авторитету. Но граф отказался выполнить его просьбу, полагая, что тем самым утвердит Гоголя в беспокоившей его мысли о скорой смерти.

Однако 17 февраля 1851 года граф А.П. Толстой посетил митрополита и просил его, как одного из немногих людей, действительно авторитетных для Гоголя в церковных вопросах, убедить больного следовать указаниям врачей. Узнав о болезни писателя и принятом им на себя изнурительном посте, митрополит прослезился и просил передать ему, что спасение его не в посте, а в послушании. Митрополит также распорядился ежедневно докладывать ему о состоянии Гоголя через приходского священника отца Алексия Соколова и духовника Гоголя отца Иоанна Никольского.

Как знать, не о светлой ли судьбе Гоголя размышлял святитель Филарет, работая над проповедью, произнесенной 25 марта 1851 года в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы? Проповедь коротка и заключается энергичным и твердым призывом: «Сретайте приближающуюся благодать Божию вашим сердечным желанием. Сотворивший вас без вас определил спасти вас не без вашей воли, ознаменовывая тем высокость вашей природы даже в ее падении. Его воля, всегда спасительная, ждет вашей воли, долженствующей принять решение. Не отлагайте, не колеблитесь, решитесь твердо – вашу волю владычественной воле Божией покорить страхом в послушание, всеблагой воле Божией предать верою в надежде, наконец, соединить с оною волю вашу любовию – союзом совершенства (ср.: Кол. 3, 14)… Только преданная Богу воля будет царствовать с Богом на небесах. И напротив, если что еще в настоящей жизни возжигает в человеке адский огонь и должно соделаться его пищею в вечности, то это воля, непокорная Богу. Аминь».

В эти же годы митрополит Филарет обрел надежного сотрудника, сделавшегося продолжателем и выразителем филаретовских подходов в богословии и близким святителю человеком. То был Александр Васильевич Горский.

Сын костромского священника, он блестяще закончил семинарию и Московскую духовную академию, где и был оставлен профессором церковной истории. Горский был по характеру замкнут и сдержан до робости, но обладал сильной волей и упорством. Одна, но пламенная страсть владела им – любовь к знанию. Он читал книги с утра до вечера, пренебрегая общением с коллегами, шумными застольями, знакомством с дамами и даже забывая о вечернем чае, и постепенно накопил энциклопедически обширные познания, чем и заслужил репутацию «кладезя учености». Митрополит не мог не заметить такого «книжного инока». И вот сошлись эти два человека, разные по характеру и возрасту, но родственные по душе, сблизились и подружились – в той мере, в какой это вообще было возможно для крайне сдержанного святителя. Всем было известно, что Горский пользовался его особенной симпатией, что ему одному он открывал давние страницы своей жизни и широко пользовался справками своего ученика при подготовке многих церковно-административных бумаг.

В 1849 году митрополит поручил Горскому составить описание славянских рукописей Московской синодальной библиотеки – труд грандиознейший по обширности собрания рукописей и сложнейший по неразработанности многих вопросов ранней церковной истории и славянского языка. То был научный подвиг, но тридцатипятилетний Горский взялся за него по благословению митрополита. Работа потребовала более десяти лет (в сотрудничестве с К. И. Невоструевым), в ходе ее было сделано немало научных открытий в области не только древнеславянской, но и византийской литературы. У митрополита Филарета недоставало времени на деятельное участие в трудах Горского, однако он постоянно интересовался ходом работы.

В начале 1840-х годов стали известны критические отзывы на лекции Горского по русской, южнославянской истории и истории евангельской. Между учителем и учеником имелись расхождения: владыка почитал более полезной богословско-догматическую направленность богословского образования, а Горский придерживался церковно-исторического подхода. Митрополит изложил свои взгляды и предложил своему любимцу написать на них ответ, по прочтении которого написал: «Записку Вашу читал. Кажется полезным, чтобы она стала известна публике. Но – говорить яснее. Некоторые формы речи сделать менее сложными и от одного узла далеко протянутыми, чтобы читающему было легче разуметь и менее запутываться в некоторых Ваших изречениях. Нужно более ясности».

В этом отзыве столько же дружелюбия, сколько и требовательности к своему соработнику на ниве церковной науки. Принципа деятельной веры святитель не только придерживался сам, но и всячески поощрял его в других.

Глава 6

Архиерейское служение

День следовал за днем, и каждый с утра до вечера был заполнен разнообразными делами. Митрополит Московский, которому в 1842 году исполнилось шестьдесят лет, по-прежнему занимался делами своей епархии столько же, сколько и делами всей Русской Церкви. Голова его почти вся покрылась сединой, исхудалое лицо казалось болезненным, но остроту его взгляда все так же трудно было вынести, и трудно было забыть глубинно-сосредоточенное выражение глаз Филарета.

В Москве рассказывали, что одна благочестивая лютеранка видела митрополита, проезжающего в карете, и была так поражена его взглядом, когда он в ответ на ее поклон благословлял ее, что решила немедля перейти в Православие.

Он изредка доставал старую записную книжку, ставшую его своеобразным дневником, куда заносил самое для него важное. За 23 июля 1832 года в ней было записано: «Происхождение зла подобно тому, как если кто при солнце закроет глаза и найдет тьму». 20 марта 1853 года он записал кратко: «Преставися раба Божия Евдокия, мати моя, в 9 часов утра». 20 октября 1843 года написал: «Бодрствуй, мудрствуй, крепись, молись. Хотя Господь и всегда с тобою, но осторожность нужна». Чем порождена эта запись, каким случаем или известием? Нам остается лишь догадываться.

Свт. Филарет. 2-я четв. XIX в.

Тогда, в начале 1840-х годов, важнейшим из дел митрополита Филарета стало присоединение к Церкви униатов – десятков тысяч некогда православных украинцев и белорусов, по различным причинам подпавших под власть папы Римского. Дело это началось по инициативе духовенства четырех униатских епархий при активной поддержке государя Николая Павловича, опасавшегося поддержки Римом сепаратистских течений в западных губерниях России. После подавления в 1830 году восстания в царстве Польском один из инициаторов воссоединения униатов с Православной Церковью Иосиф (Семашко) был сделан епископом Литовским, Почаевский монастырь вновь стал православным и именовался теперь Лаврой, было закрыто пятнадцать базилианских монастырей, принадлежавших греко-униатскому ордену святого Василия Великого. В ходе воссоединения епископ Иосиф (Семашко) не довольствовался проповедью, он применял и чисто полицейские меры: униатские священники лишались приходов, высылались, заточались в монастыри.

О возникавших затруднениях многие униатские священники писали в Синод, дошло до государя. В 1834 году по повелению Николая Павловича министру внутренних дел было предложено обратиться за советом к митрополитам Петербургскому Серафиму и Московскому Филарету, «более других опытным и сведущим в делах такого обширного объема». Стоит ли говорить, что в результате появилась записка, плод работы одного митрополита Филарета, в семнадцати пунктах которой давались детальные рекомендации. В частности, владыка Филарет обращал внимание на методы возвращения униатов в лоно Православной Церкви: «11)…Не должно торопиться присоединением, когда расположение к присоединению примечается недовольно зрелым и способным выдержать противодействие. 12) Лучше не спешить открытием присоединения, когда действование тихое обещает увеличение числа расположенных к присоединению, без сильного противодействия, которое возбудилось бы ранним частным присоединением…». Православному епископу давался совет «не изгонять» обратившегося к нему униатского священника, но «с любовию преподать справедливое наставление или разрешение в виде совета с указанием основания оного в слове Божием или в правилах церковных. Не должно пренебрегать и нитей, относящихся к союзу любви: из нитей может составиться вервь и ткань».

Однако преосвященный Иосиф (Семашко) действовал скорее решительно, чем осторожно, что, впрочем, вполне соответствовало устремлениям Императора. В январе 1837 года Униатская церковь была подчинена ведению обер-прокурора Святейшего Синода, а в марте 1839 года была окончательно принята в общение с Православной Церковью. Святитель не оставлял бывших униатов своим вниманием, заботясь об укоренении среди них православной веры и верности Церкви. В 1842 году митрополит Филарет распорядился о пожертвовании преосвященному архиепископу Литовскому Иосифу саккоса и омофора золотой парчи, а также других драгоценных богослужебных предметов из кафедрального Чудова монастыря.

Почти каждый день после обеда Святославский входил в кабинет владыки и зачитывал ему присланные из консистории дела, на которые преосвященный диктовал свои краткие и решительные резолюции. Так, 11 июля 1843 года на рапорт о представленных в цензуру духовных книгах продиктовал: «Картины мытарств очень безобразны и слишком наполнены бесами. Советую внимательнее рассматривать». 19 октября на консисторском определении о разрешении дочери отставного капитана девице Елизавете Безобразовой вступить в брак с лекарем Алексеем Костылевым без согласия на то ее родителей решил: «Утверждается в надежде, что родители, вникнув в обстоятельства дела, окажут снисхождение зрело возрастной дочери, желающей супружества, дабы за отказом не последовало более скорби и несчастия». 10 декабря на консисторской справке о проверке знаний монаха Селиверста, представленного игуменом Николаевского Песношского монастыря Сергием к посвящению в иеродиаконы, определил: «Монах не знает, что христиане спасаются верою во Христа, и катехизиса не читал. Объявить игумену, что церковные правила не позволяют поставить в священнослужители человека, не имеющего понятия о начатках даже христианства. Велеть монаху прочитать катехизис и узнать, во что он верует».

Переписка с архимандритом Антонием давно стала регулярной. Писали они друг другу вроде бы по деловым поводам, но зачастую с пера митрополита Филарета срывались затаенные сердечные признания. 27 июня 1835 года: «…Благодарю, что утешаете меня, но больше учите. Не столько скорблю, сколько не знаю иногда, что делать. Личных мне скорбей, не знаю, как сказать, или нет, или они не важны. Но когда вижу меньше прежнего единодушия, тогда как для общего блага нужно больше прежнего внимания к видам человеческим, тогда как дело Божие особенно призывает к чистой ревности, такие и подобные виды приводят в печаль и недоумение…». Начало июня 1937 года: «Неприятно мне думать, что молчание мое неприятно Вам, отец наместник. Поставьте мне сие в наказание за мое молчание и не оскорбляйтесь. Не успеваю делать всего, что нужно. Хочу пройти затруднения и выйти на простор, но затруднения родятся, а силы не возрастают. Простите меня и помолитесь о моей немощи». В ноябре 1837 года: «…Вообще мне кажется, не излишняя осторожность, чтобы при общих молитвах употреблять только то, что благословлено и принято Церковию, а не вводить нового, хотя и доброго, по частному изволению, которое может отворить дорогу к нововведениям сомнительным. Мне кажется, надобно стараться не о расширении церковного правила, но о том, чтобы существующее правило совершаемо было больше, и больше степенно, и не спешно, чтобы больше давать места вниманию, размышлению, умилению и созерцанию. Отвечайте мне на сии мысли Вашими мыслями». 13 февраля 1840 года: «Вы писали, что трудно дать на Сухаревское Подворье[12] много денег. Но что же делать? Мне всегда неприятно, что я принужден жить на два дома, и много в них исходит денег, а я не имею времени и не умею заняться сокращением расходов. Отчеты рассматриваются у Вас в соборе: замечайте и урезывайте, если что находите лишнее».

Новым и важным их общим делом стало издание жития преподобного Серафима, написанного Саровским пострижеником архимандритом Сергием[13]. Поначалу владыка Филарет просто двинул житие в Синод, но робкие синодальные архиереи испугались обилия в нем чудес. Сам же святитель из бесед с отцом Антонием и чтения жития уверился в святости преподобного Серафима. «А я, хотя через порог, посмотрел в безмолвие, прочитав Житие отца Серафима, и, как Вам хотелось, поправил несколько слов, где они казались поставлены не совсем правильно, – сообщал владыка своему Лаврскому наместнику 2 июля 1838 года, – Если думать о напечатании, то затруднение представят некоторые сказания о видениях. Цензура едва ли согласится пустить в свет чудесное в жизнеописании без высшего свидетельства церковного. Но исключить из жизнеописания сказания сего рода, мне кажется, было бы похоже на святотатство. Если хотите, поговорите с цензурою». Спустя месяц – новое письмо о преподобном Серафиме: «Посылаю Вам, о[тец] наместник, просмотренные мною поучения или духовные наставления отца Серафима. Я позволил себе переменить и дополнить некоторые выражения, частию чтоб язык был правильнее, частик» чтобы мысли, не довольно полно или не довольно обыкновенно выраженные, оградить от неправильного разумения или от прекословий. Посмотрите и скажите мне, можно ли думать, что я не переиначил или не повредил где-либо мыслей старца?». Лишь после многих хлопот архимандрита Антония и митрополита Филарета в 1839 году первое житие преподобного Серафима Саровского пришло к людям.

Много времени и сил отнимала переписка с многочисленными знакомыми и духовными детьми. Приходящие к нему письма он давно уже велел сжигать после написания ответа, так делалось и в силу большого объема корреспонденции, и в силу ее характера, ибо немало очень откровенных признаний и потаенных новостей, не предназначенных для посторонних глаз, содержали адресованные митрополиту письма. Он знал, что его собственные письма нередко читаются вслух, иные и переписываются для распространения, но не запрещал этого.

Игумения Мария (Тучкова)

А читать и переписывать для памяти стоило многое из писем святителя Филарета. Вот лишь самая малая выборка из его писем к игумении Марии (Тучковой), его духовной дочери, вдове генерала А. А. Тучкова, погибшего на поле Бородина. Вдова по благословению митрополита Филарета основала Спасо-Бородинский женский монастырь и стала его первой настоятельницей. Владыка писал ей много и охотно, отвечая на вопросы как духовной, так и практической жизни. «Что делается на всю жизнь, то лучше сделать нескоро, нежели торопливо». «Невидимые, но подлинные грехи видеть иногда препятствуют человеку видимые, но мнимые добродетели. Иной, например, без истинной надобности, по собственной воле и выдумке обременит тело свое веригами и вздумает, что он уже вступил в истинный чин Христовых крестоносцев и по духу, а не примечает, что на внутренней стороне вериг написано: в самовольном служении… и изнурении тела (Кол. 2, 23). Сие, впрочем, говорю не против вериг, для которых есть люди, и времена, и причины». «Познать

ничтожество поверхностного блеска, который ныне в людях называется просвещением и образованностей), есть одна из степеней для восхождения к мудрствованию здравому и правому; кто возведен на нее, тот да благодарит Вождя невидимого». «Хорошо поет Богу не тот, кто поет искусно, а тот, кто поет разумно и усердно. Прошлым летом в Лавре в больничной церкви я слышал, как один престарелый пел один и рознил сам с собою, но вечерня была хороша…»

Митрополит Филарет присутствовал при закладке на Воробьевых горах первого, так и не построенного храма Христа Спасителя, а спустя двадцать лет оказался прямо причастным к созиданию храма с таким именем. Место для него выбрали в центре города, вблизи Кремля, для чего, правда, понадобилось перевести в район Красного Села Алексеевский женский монастырь.

10 сентября 1839 года произошла торжественная закладка нового храма Христа Спасителя. После литургии в Успенском соборе Кремля, совершенной митрополитом Филаретом, крестный ход двинулся к месту закладки. Во главе процессии шли инвалиды Отечественной войны 1812 года, за ними несли чудотворные иконы – Иверскую и Владимирскую. Далее следовали чиновники, генералы, сто диаконов и священников, девять архимандритов, три епископа и митрополит Филарет. За митрополитом верхом следовал Император Николай Павлович с наследником, великим князем Александром Николаевичем, члены Государственного Совета, министры, дворцовые чины. Звонили колокола всех московских церквей. Пели лучшие в России церковные хоры – придворный и синодальный. После краткого слова митрополита царь возложил памятную доску, и тут артиллерийские орудия, расставленные на набережной, начали пальбу, и вновь зазвенели и загудели все московские колокола. Царь уехал, храм начали строить, и митрополит Московский стал членом комиссии по его строительству.

Святитель Филарет по природе своей не мог равнодушно относиться к совершаемому им делу, тем более к делу столь значимому. В течение почти трех десятилетий он входил во все важные детали художественного убранства храма; им были составлены списки сюжетов для скульптурных композиций на фасадах и живописных композиций в самом храме, им же была предложена идея необычного алтаря – храма в храме. Он принимал активное участие в обсуждении работ известных художников В. И. Сурикова, Г. И. Семирадского, В.П. Верещагина и других. Иные талантливые живописцы долго не могли понять, что церковная живопись не должна передавать страсти человеческие, что ее назначение состоит в показе совершающегося дела Божия. Например, 19 апреля 1859 года митрополит Филарет в письме к Московскому генерал-губернатору графу А. А. Закревскому изложил свое мнение об эскизе для запрестольного образа Тайной вечери, обратив его внимание не только на несоответствие изображения евангельской истории, но и на чисто эстетические моменты, и заключил: «Эскиз не может быть одобрен».

В те годы в некоторой части общества и духовенства за Московским митрополитом прочно утвердилась репутация жестокого, упрямого и самолюбивого человека. Поводы для этого были. Так, архиепископ Амвросий (Ключарев), вспоминая свое священническое служение в Москве, отмечал, что владыка Филарет любил «сбивать ученую гордость магистров, учить смирению, школить их». Например, подавлял иных своими колоссальными познаниями, мог по несколько раз заставлять иного священника переделывать проповедь, предназначенную для произнесения в Успенском соборе. Конечно, не всем нравились его скрупулезность, доходящая до педантичности, памятливость на все, вплоть до мелочей, требовательность, граничащая с въедливостью, нередкая вспыльчивость. Он не любил, чтобы люди в своих суждениях переступали известную границу, но не любил и рабского безмолвия, угодливости, лести.

Архиепископ Амвросий рассказывает случай, когда московский городской голова Иван Артемьевич Лямин поделился с ним печалью: митрополит не дал ему своих певчих для выступления перед воспитанниками мещанских училищ. При встрече с владыкой Филаретом Ключарев, тогда еще молодой священник, вступился за Лямина.

«– Вот еще, – сказал горячо владыка, – тешить мальчишек!

– Ныне, владыко святый, – отвечал я, – мальчишек тешат всеми способами, новоизобретенными научными опытами, фокусами, музыкой и прочим, находя во всем этом способы их развития, а духовные концерты в этом отношении наиболее полезны.

Владыка остался в задумчивости и отпустил меня. На другой день слышу, что владыка пригласил к себе Лямина и сказал ему:

– Ключарев убедил меня – возьмите певчих!»

Известны случаи признания митрополитом Филаретом своей неправоты: однажды он поехал к М.М. Тучковой извиниться за излишне резко сказанное слово; на заседании московского Тюремного комитета между владыкой и добрейшим тюремным доктором Ф.Ф. Гаазом как-то завязался спор, в котором признал себя неправым.

У преосвященного Амвросия, в конце жизни написавшего воспоминания, были все основания для следующего вывода: «В великой душе митрополита Филарета было два человека: человек ума, закона, долга, правды, порядка и – человек глубоко затаенной любви, кротости и милости. Только тот, кто имел счастье заглянуть в эту внутреннюю сторону жизни великого святителя, может иметь о нем цельное и верное понятие».

Самым сокровенным оставалось для святителя его монашеское делание. То была важнейшая и тайная часть его внутренней жизни, и трудно сказать, в какой мере владыка допускал к ней даже отца Антония. Но нельзя не обратить внимания на ревностную защиту митрополитом Филаретом монастырей и монашествующих перед внешним миром.

Нельзя не отметить его особенное внимание к иноку Филарету (Пуляшкину), с 1794 года пребывавшему в Новоспасском монастыре и своей праведной жизнью и глубокой мудростью стяжавшему славу прозорливого старца.

Его духовным чадом была Наталия Киреевская. Все знали, что святитель всякий раз при посещении монастыря навещал уже престарелого отца Филарета. 16 августа 1842 года он совершил литургию в Спасо-Андрониковом монастыре, после чего заехал в Новоспасский и посетил старца Филарета. А спустя две недели митрополит сам совершил заупокойную литургию по усопшему старцу, причем во время пения антифонов на погребение иноков не удержался от слез. Вот эти слезы, вырвавшиеся у строгого владыки, дают основания полагать, что в тот день он печалился о потере не просто блаженного старца, а, быть может, своей духовной опоры. Кто знает…

Гениальный человек всегда одинок в своей внутренней жизни, но это одиночество может скрашиваться внешними условиями: поддержкой близких, солидарностью с ним коллег, сочувствием публики. Лишь в малой степени доставалось это Московскому архипастырю. Строго было николаевское время, велика была инерция покорного, безропотного служения архиереев, а общество терпело гнет государственного надзора «с каким-то трогательным умилением», по выражению Чаадаева. Менее стойкий человек, обладавший меньшей верой в Бога, чем святитель Филарет, давно сломался бы или согнулся, пребывая на Московской кафедре.

Москвичи в шутку говорили, что в Москве три великие достопримечательности: Царь-колокол, Царь-пушка и митрополит Филарет. Сравнение это следовало бы уточнить: владыка был столь же велик и крепок, как эти памятники старины, но в отличие от них не пребывал в покое, а энергично действовал, шел в ногу с временем, не отрываясь ни на шаг.

12 января 1855 года, в день столетнего юбилея Московского университета, в церкви святой мученицы Татианы святитель Филарет произнес в честь этого слово. Отметим прежде, что университеты в России переживали тогда не лучшие времена, в Зимнем дворце даже возникло намерение вовсе закрыть эти «рассадники вольнодумства», но ограничились сокращением числа студентов и повышением платы за обучение. И вот митрополит в юбилей Императорского университета даже не упоминает об императорах («царский» – для него лишь синоним «превосходнейшего», «истинного»), нет, он говорит о предмете куда более высоком – об истине.

«…Чего ищет наука в неизмеримом пространстве вселенной и в тайных хранилищах природы человеческой? Истины. Утвердите, что нельзя найти ее, – вы поразите науку смертельным ударом. Но можно ли действительно находить истину? Должно думать, что можно, если ум без нее не может жить, а он, кажется, живет и, конечно, не хочет признавать себя лишенным жизни… От любомудрия новейшего времени можно услышать, что ограниченное, многочастное, условное, относительное, чувственно являемое, изменяющееся, преходящее не представляет совершенной истины; что коренная и совершенная истина должна быть найдена в непреходящем, в неизменяемом, в умосозерцаемом, в отрешенном, в безусловном, в единичном, в бесконечном. В сих словах нечто слышится об истине, но не слишком ли мало в них ясности?.. И неужели к началу света надобно идти непременно темным путем? Менее ли удовлетворительно и не более ли понятно для всех, если скажем, что корень и основание истины, средоточие истины, солнце мысленного мира есть чистое умопредставление или, по-вашему, идея Бога, Творца, Вседержителя и что сия истина весьма доступна познанию всех человеков… Не скажет ли мне кто-нибудь: “Это истина Божия, предоставляем ее богословам; нам прилежит подвиг о истине естественной, полезной для человека и для общества человеческого”?.. Для чего хотят рассекать истину? Рассекать значит убивать. Нет жизни без единства. Неужели думают, что истина Божия и Христова есть нечто постороннее для истины естественной, полезной человеку и обществу человеческому и что последняя так же может жить без первой, как и в соединении с нею?.. Не ночь ли покрывает естественные способности и жизнь народов, над которыми не взошло благодатное солнце истины Божией и Христовой? Исторгните солнце из мира: что будет с миром? Исторгните сердце из тела: что будет с телом?.. Исторгните истину Божию и Христову из человечества: с ним будет то же, что с телом без сердца, что с миром без солнца…»

Святитель обращался не столько к официальным гостям в парадных мундирах и седым профессорам, сколько к молодежи. Он знал, конечно, что среди студентов господствует вольнодумство, ироничное и даже враждебное отношение к власти светской, к Церкви; они появлялись в московских храмах лишь Великим постом для получения от сговорчивого священника справки о совершении говения и причастии. Он надеялся достучаться до их сердец.

«Не попусти себе тупым взором видеть в бытиях человечества только нестройную игру случаев и борьбу страстей или слепую судьбу; изощри твое око и примечай следы провидения Божия, премудрого, благого и праведного…»

Свое слово митрополит заключил прямым обращением: «Так теки царским путем, царская обитель знаний, от твоего первого века в твой второй век… Распространяй не поверхностное образование, но просвещение, проницающее от ума до сердца; и да будет плодом знания добродетель и истинное благо, частное и общее. Подвизайся образовать подвижников истины и правды, веры и верности к Богу, царю и Отечеству, которые бы жили истиною и правдою и готовы были за них пожертвовать жизнию. Ибо истина, когда за нее умирают, бывает особенно животворна. Аминь».

То был прямой завет святителя Филарета, продуманный и выстраданный всей его жизнью, обращенный не только к внимающей ему аудитории, но и ко всей России – тогдашней и будущей.

Глава 7

Россия на перепутье

В середине 1850-х годов Россия по воле впавшего в самодовольное ослепление Императора Николая Павловича оказалась втянутой в войну. Восточная (или Крымская) война 1853–1856 годов показала всему миру слабость русской армии и государства. Столкнувшись с лучше подготовленными и лучше вооруженными армиями Англии и Франции, русские войска на Дунайском театре военных действий и в Крыму могли вести отдельные успешные бои – благодаря храбрости и стойкости солдат, матросов и офицеров, – но выиграть войну не могли. Храбрость и стойкость вынуждены были отступать перед нарезным оружием и отличным снабжением западных армий. Феодальная Россия, в которой сохранялся крепостной строй, не могла противостоять сильным капиталистическим державам, в которых в те годы в разгаре была промышленная модернизация. Таков был конец николаевского царствования.

Трагичной оказалась кончина государя Николая Павловича 18 февраля 1855 года. Его сменил на престоле наследник – Александр II Николаевич. После заключения Парижского мира, который большинство русского общества сочло позорным, молодой государь и его страна должны были определиться, как дальше жить: двигаться ли по инерции предыдущего царствования или приступить к переменам, которые уже не могли ограничиться какой-либо одной сферой жизни. «Менять надобно все!» – кричали радикалы. Александр Николаевич слушал всех, но свое решение открыл стране весной 1856 года: необходимо отказаться от крепостной системы. Заволновались сотни тысяч помещиков-душевладельцев и 22 миллиона крестьян, забурлила вся Россия. Началась известная оттепель. В условиях гласности не только явные недостатки государственной жизни, но и слишком многое позитивное стало ставиться под сомнение.

Ветры перемен доносились и до Троицкого Подворья. Ответ митрополита Филарета радикалам прозвучал в проповеди, произнесенной им 17 апреля 1855 года в Пудовом монастыре: «Есть еще воззрение на события в мире и между человеками, которое изобрела мудрость, но не богомудрая, а мудрствующая по стихиям мира. Она полагает, что всё в мире, от великого до малого, с точностию определено законами вещей и действием причин и потому бесполезно думать о каких-либо чрезвычайных распоряжениях Промысла, которые только возмутили бы порядок и стройное движение мира и его частей. О мудрецы машинальные! Вы хотите полную жизни вселенную с ее свободными существами превратить в мертвую машину… к которой бы великий Художник, ее устроивший… не смел прикоснуться для исправления или улучшения какой-либо части… Причины естественные разве могут воспрепятствовать действованию Причины причин сверхъестественной?..».

26 августа 1856 года состоялось коронование государя Александра Николаевича. Перед входом в Успенский собор Московского Кремля митрополит Филарет встретил его речью. И без того слабый голос святителя был едва слышен на огромной площади, заполненной народом, но его слова разнеслись по всей России: «Молитвою любви и надежды напутствует тебя Россия. С молитвою любви и надежды приемлет тебя Церковь».

У святителя Филарета лишних слов в речах никогда не бывало. Дважды повторенное слово «надежда» ярко свидетельствовало о том, что он сам ожидал перемен, преобразований от молодого государя. Впрочем, к намерениям освободить помещичьих крестьян и наделить их землей за выкуп митрополит Филарет отнесся скептически. Этот аскет и затворник Троицкого Подворья хорошо представлял себе реальное положение дел в империи, состояние помещичьих хозяйств и уровень жизни крестьян. Он предвидел, что реформа, за образец которой был принят австрийский вариант, окажется равно невыгодной и помещику, и мужику. Поэтому святитель, насколько мог, противился втягиванию священников в дела общественные: «Может случиться, что мы не угадаем мысли правительства, еще не довольно раскрытой, и в таком случае напрасно сойдем с церковной дороги, чтобы на дороге политической оступиться в яму», – писал он 21 февраля 1859 года епископу Тульскому Алексию (Ржаницыну).

«Мы призваны быть служителями не только правды, – говорил митрополит Филарет в проповеди 6 декабря 1856 года, – но и милосердия, быть не только священниками, но, когда нужно, и жертвами за спасение ближних. Еще не велико требование, когда от нас требуется правда. Какая правда? Правда в молитве, чтоб она была от сердца, а не по внешнему только обряду; правда в церковном служении, чтобы оно не изменяло общепреданному уставу; правда в учении, чтобы оно было верно истине Божией и не льстило бы страстям человеческим; правда в попечении о пасомых, чтобы мы имели в виду и в намерении питание и безопасность стада, а не млеко и волну его; правда в жизни, чтобы наша жизнь не была ложью против нашего учения…» Этому завету, обращенному им к церковным собратьям, сам он был верен всю жизнь.

А во взбаламученном подготовлявшимися реформами русском обществе стали появляться новые соблазны. Митрополит открыто осуждает широко распространившееся в высшем обществе увлечение стологаданием (спиритизмом), попытки открыть тайны будущего. В проповеди, произнесенной 25 марта 1857 года, он сказал: «Можно ли горстью исчерпать море? И если бы и возможно было сие, потому что море имеет пределы и меру глубины, то все же невозможным оставалось бы – малым сосудом разума человеческого исчерпать бездну премудрости Божией, которой широта беспредельна и глубина безмерна. Посему премудро и праведно возбранено нам дерзновение испытывать тайны Божии, а повелено чтить оные и прилепляться к ним верою, и в вере положена для нас надежда блаженства…».

Однако когда в правящих кругах стало преобладать течение охранительное, консервативное и в Государственном Совете был поставлен на обсуждение вопрос «о современных идеях», проводимых в журналах и газетах, святитель 27 августа 1858 года в посланной им в Совет записке вступился за современность: «Многие недоразумения нынешнего времени происходят от того, что частное превращают в общее… Воюют против современных идей. Но разве идеи Православия и нравственности уже не суть современные? Разве они остались только в прошедших временах? Разве уже все мы язычники до одного? Не время виновато, а мысли неправославные и безнравственные, распространяемые некоторыми людьми. Итак, надобно воевать против мыслей неправославных и безнравственных, а не против современных».

Обсуждение реформы закипело в Петербурге и в созданных по воле государя дворянских комитетах. К концу 1860 года были определены основные условия освобождения крестьян, наделения их землей и их новые отношения с помещиком. В январе 1861 года в Москву со срочной и тайной миссией прибыл чиновник министерства внутренних дел М.И. Топильский. Он явился на Троицкое Подворье и изложил митрополиту Филарету настоятельную просьбу государя: написать высочайший манифест об освобождении крестьян.

Митрополит был отчасти обижен: могли бы и раньше к нему обратиться за советом, отчасти польщен, но все же отказался написать манифест по «несочувствию к тому, как намереваются провести преобразование». Пораженный Топильский отправился за помощью к Московскому генерал-губернатору П. А. Тучкову, который адресовал его к Лаврскому наместнику – единственному человеку, способному повлиять на митрополита. И старец-митрополит сдался на уговоры. В несколько дней им был написан текст манифеста, который 19 февраля подписал государь Александр Николаевич, а спустя неделю огласили с церковных амвонов по всей России.

В этом программном государственном документе, одном из важнейших за тысячелетнюю историю России, торжественным, но ясным слогом от имени Императора излагается история вопроса: «Призвав Бога в помощь, Мы решились дать сему делу исполнительное движение. В силу означенных новых положений крепостные люди получат в свое время полные права свободных сельских обывателей…». По просьбе государя митрополит вставил фразу о «ревности благородного дворянского сословия» в деле освобождения, хотя он, как и вся Россия, знал о яростном сопротивлении этому со стороны большинства помещиков, предвидел, что от этого проистекут немалые трудности в будущем. От себя митрополит Филарет вставил такую фразу: «Полагаемся и на здравый смысл нашего народа». Незабываемы заключительные строки манифеста: «Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с нами Божие благословение на твой свободный труд – залог твоего домашнего благополучия и блага общественного».

В конце мая из Петербурга прислали на Троицкое Подворье специальную золотую медаль «За труды по крестьянскому делу» с профилем Императора Александра II и одним словом: «Благодарю».

В мае Император приехал в Москву, и митрополит встречал его на крыльце Успенского собора Кремля: «У древнего народа Божия седьмое лето было летом законного отпущения из рабства. У нас не было рабства в полном значении сего слова, была, однако, крепкая наследственная зависимость части народа от частных владельцев. С наступлением твоего седьмого лета ты изрек отпущение. Обыкновеннее сильные земли любят искать удовольствия и славы в том, чтобы покорить и наложить иго. Твое желание и утешение – облегчить твоему народу древние бремена и возвысить меру свободы, огражденной законом… Молим Бога, чтобы добрый дар был разумно употреблен, чтобы ревность к общему благу, справедливость и доброжелательство готовы были всюду для разрешения затруднений, иногда неизбежных при новости дела…».

Авторитет Московского митрополита поднялся на еще более высокую ступень. Со стороны Императора он ощущал постоянное внимание и искреннее почитание. В том же году митрополит Филарет и использовал царскую благосклонность для решения одного важного дела.

Из рассказа архимандрита Антония владыка Филарет узнал о смуте, возникшей в Дивеевской женской обители, основанной преподобным Серафимом Саровским. Подробности рассказал специально приехавший в Лавру Н.А. Мотовилов. Самочинно объявивший себя духовным наставником обители лжеученик Серафимов Саровский монах Иоасаф стал там насаждать свои порядки, добился замены настоятельницы общины, хотя его поддержали всего сорок сестер, а четыреста были против. Его неожиданно стал поддерживать назначенный в Нижегородскую епархию преосвященный Нектарий (Надеждин), раздраженный непонятной «странностью» этой обители. Отец Антоний поведал митрополиту Филарету и о пророчествах преподобного Серафима, предупреждавшего дивеевских сестер:

– Мой источник-то возмутится грязью, от кого он возмутится, тот человек всю обитель возмутит у вас!

Вспомнил отец Антоний и просьбу преподобного, адресованную ему лично в 1831 году:

– Сестер моих дивеевских не оставляй!

Владыка Филарет 12 марта 1858 года без колебаний написал обер-прокурору Синода графу А. П. Толстому: «На добром основании созданное Дивеевское общежитие колеблется… Епископу Нектарию говорил я, что Иоасаф, пользуясь доверием, слишком расширил произвол своего действования и едва ли может быть далее полезен обители. Но Иоасаф подкрался к нему и получил влияние на общежитие». Владыка предлагал удалить Иоасафа в другую епархию. Монаха удалили из Дивеева решением Святейшего Синода, но он, опираясь на поддержку преосвященного Нектария, вновь стал распоряжаться в Дивеевской общине. Митрополит вновь писал об этом 27 марта 1861 года графу А. П. Толстому, но окончательное решение дела тормозилось необъяснимым образом.

Сложность ситуации для святителя состояла, во-первых, в том, что дело касалось не Московской, а чужой епархии, а во-вторых, в том, что малограмотный, но честолюбивый и пронырливый отец Иоасаф сумел заручиться высокой поддержкой: за него стояла сама Императрица Мария Александровна, введенная в заблуждение своей фрейлиной. Императрица была поражена чудесным исцелением своей дочери, великой княжны Марии, от тяжелой болезни после наложения на больную привезенной из Сарова мантии преподобного Серафима. Мантию же привез в Петербург отец Иоасаф. Этим обстоятельством объяснялась и его поддержка со стороны епископа Нектария.

Воспользовавшись пребыванием в Лавре Императорской четы, митрополит Филарет 6 июня 1861 года пригласил их к чаю после литургии.

За главным столом в митрополичьих покоях сидели царь, царица и митрополит, за соседним столом – свита. Воспользовавшись минутой, митрополит решился заговорить о волновавшем его дивеевском деле и изложил все обстоятельства. «Ия сомневался в истине слов отца Иоасафа, когда Императрица просила за него», – сказал Александр Николаевич и распорядился провести самое строгое следствие.

На следующий день владыка Филарет изложил содержание беседы с государем в письме к графу А. П. Толстому, заключив письмо следующим образом: «Благоговение к памяти старца Серафима и желание мира присным душам побудили меня написать сие Вашему сиятельству. Господь да покажет Вам путь умиротворения и да устроит все ко благу душ, ищущих Его верою и любовию».

Свт. Филарет.

2-я пол. XIX в.

В то же время, со свойственной ему целеустремленностью, владыка Филарет не оставлял своим попечением Дивеевскую обитель. Летом, осенью и зимой 1861 года этому посвящены восемь его писем к обер-прокурору, четыре донесения в Святейший Синод, письма к первенствующему члену Синода митрополиту Исидору (Никольскому). Дело завершилось благополучно в январе 1862 года, после того как обитель была передана под управление

Тамбовского епископа Феофана (Говорова), будущего затворника Вышенского. 16 февраля 1862 года митрополит написал архимандриту Антонию: «Не без участия узнаете Вы, отец наместник, что молитвы отца Серафима победили».

Так в бурные годы переустройства России на новых основах святитель Филарет оказался непосредственным участником двух важнейших дел – в сфере государственной жизни и в сфере жизни монашеской. Но была еще одна сфера, в которой в те же годы совершалось еще одно значительное дело – дело всей жизни святителя.

Воспользовавшись собранием в Москве на коронации Александра II четырех митрополитов, четырех архиепископов и еще двух членов Святейшего Синода, святитель Филарет поднял вопрос о русской Библии. Сначала он обговорил этот вопрос с собратьями частным образом, а потом поднял его на официальном заседании. К удовлетворению владыки «потребность перевода Священного Писания на русский язык в принципе была признана всеми…», – рассказывал он позднее своему биографу Н. В. Сушкову. Возникли лишь сомнения в том, с чего начинать перевод, полагали, что полезнее с Псалтири. Митрополит Филарет настоял, во-первых, на том, чтобы переводить Библию с подлинника, то есть Ветхий Завет – с еврейского, а Новый Завет – с греческого; во-вторых, начать с Пятикнижия для приобретения переводчиками опыта. Как водится, Московскому митрополиту предложили написать проект определения Синода по этому делу, что он и сделал 10 сентября 1856 года. Казалось, дело решено, ведь авторитет святителя

Филарета стоял на небывалой высоте: сам Император, только что получивший из его рук корону, едва ли мог в чем-нибудь отказать ему. Но верны слова: «Чем более благое дело совершаешь, тем больше возникает искушений».

Против перевода Библии «для домашнего назидательного чтения» неожиданно выступил соименник Московского святителя митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров), получивший поддержку обер-прокурора графа А. П. Толстого. Киевский владыка полагал, что «теперь надобность состоит не в переводе Библии на русский язык, а в прилежном изучении славянского языка». Раздались критические голоса, осуждающие идею перевода Ветхого Завета с древнееврейского языка. И государь, которому сообщили, что идея перевода есть личное желание одного Московского Филарета, заколебался.

«Печально это, – писал митрополит отцу Антонию в апреле 1857 года, – Спорить не хотелось бы, но, если не спорить против возражений, как защищать истину? А мне кажется, истина на стороне синодального определения. Помолитесь о единомыслии служителей Слова Божия».

Видимо, святитель Филарет сознавал, что ему предоставляется вторая, и последняя, возможность приблизить к людям слово Божие. Он не стал обращаться к царю, уверенный, что столь значимое общецерковное дело должно совершаться при общем мире и согласии. Он взялся убеждать сомневающихся и колеблющихся синодальных архиереев. 21 июня 1857 года он пишет подробное возражение на доводы своего киевского соименника, 18 августа – адресует обер-прокурору еще и специальную записку: «Прискорбно мне, что я вынужден был входить в состязание с суждениями досточтимого мужа. Но уважение к истине не должно быть поставлено ниже уважения к лицу».

И правда победила: 5 мая 1858 года Император высочайше соизволил разрешить «приступить к переводу на русский язык книг Священного Писания на изъясненных в определении основаниях». Тексты Священного Писания были распределены между духовными академиями, окончательная редакция принадлежала Святейшему Синоду, то есть прежде всего митрополиту Филарету. Надежным помощником и советчиком владыки оставался Александр Васильевич Горский, рукоположенный в 1860 году в сан священника.

Это была победа, но ее следовало довести до конца. И святитель выступает в защиту своих принципов перевода. В издании Московской духовной академии весной 1858 года митрополит публикует свою давнюю записку «О догматическом достоинстве и охранительном употреблении греческого семидесяти толковников и славянского переводов Священного Писания», затем там же печатает записку архимандрита Макария (Глухарева) с обоснованием важности как греческого, так и еврейского текста для понимания Ветхого Завета. В 1862 году Синод согласился с его доводами, и митрополит составил специальную записку для переводчиков при согласовании древнееврейского и древнегреческого текстов. Он пригласил к себе из Петербурга профессоров университета и духовной академии для обсуждения вопросов перевода, предложив им использовать при переводе труды протоиерея Герасима Павского и архимандрита Макария (Глухарева). И работа закипела.

Переводы петербургской группы стали с 1861 года публиковаться для всеобщего сведения в журнале «Христианское чтение». Проще обстояло дело с Новым Заветом: имелся перевод 1823 года, в котором Евангелие от Иоанна было переведено самим Филаретом, тогда еще молодым архимандритом. В 1860 году было издано Четвероевангелие, в 1862 году – Апостол. Святитель согласился с редакционной правкой своего давнишнего перевода, сам заменил некоторые явно архаичные обороты на более современные, в целом же перевод был оставлен им без изменений.

Самое главное и самое важное дело жизни митрополита Филарета было завершено, он теперь был спокоен: русская Библия будет. Но какую же тяжкую усталость чувствовал он! О ней говорит такая фраза в письме к его ученику епископу Алексию (Ржаницыну): «Что еще живу по долготерпению Божию, то верно, а на пользу ли кому-нибудь, не знаю…».

И в то же самое время он по-прежнему тянул лямку епархиального архиерея, занимался важными синодальными делами, продолжал переписку с близкими людьми – словом, жил и действовал как всегда. Он реже, но произносит проповеди в Чудовом монастыре; пишет замечания на сочинение «О состоянии протестантства в Германии в настоящее время», предлагает гофмаршалу Двора провести бракосочетание великого князя Николая Николаевича не в Мясопустную неделю, а, во избежание соблазна, на неделю раньше; с радостью освящает новые храмы; излагает мнение о подготовке национального духовенства для болгар… «Не знаю, что мне делать с тем, что меня недостает для дела и я во многом опаздываю, – жалуется он в письме к отцу Антонию 8 марта 1858 года, – Кажется, не худо было бы, если бы меня отставили. Помолитесь обо мне». Тело владыки слабело, все чаще отказывалось служить ему, но дух его был бодр.

Уже не стало его заочного оппонента в споре об отношениях государства и Церкви государя Николая Павловича, но и сыну его владыка Филарет продолжал втолковывать: Церковь выше всего. В речи к Императору Александру Николаевичу 19 августа 1862 года уже слабым, едва слышным голосом он наставлял царственного слушателя: «Что было началом огражданствления и просвещения России? Что объединило ее после княжеского раздробления? Что не допустило ее пасть под чуждым игом и исторгло из-под ига? Что из разрушительного междоусобия воссоздало ее сильно сосредоточенную монархию? Не паче ли всего – православная вера?.. Молим Царя веков, Бога, да споспешествует тебе во всем благом и полезном для России, первее же всего – в охранении и на грядущие веки православной веры, охраняющей Россию».

Между тем многое печалило святителя. В царстве Польском возбуждались мятежные настроения, подогреваемые из Парижа и Лондона. В Петербургском и Московском университетах бурлила молодежь, требуя все больше прав и отказываясь починяться начальству, подстрекаемая журнальными статьями отечественных либералов. В невской столице страшные пожары уничтожили несколько кварталов, поджигателей не смогли найти. «Варшавские вести печальны, но и домашние не лучше, – писал он 4 ноября 1861 года архимандриту Антонию, – Неблагонамеренные хитры, смелы, взаимно соединены; защитники порядка недогадливы, робки, разделены».

Когда же в декабре 1861 года митрополит Филарет позволил священнослужителям на литургии по окончании сугубой ектении добавлять специальное прошение о милости Божией, вдруг возник слух, что митрополит считает положение России затруднительным и предсказывает какую-то предстоящую беду. Министр внутренних дел П.А. Валуев направил запрос Московскому генерал-губернатору П.А. Тучкову, который, в свою очередь, потребовал от Московского владыки разъяснений. И в который раз в жизни святителю Филарету пришлось объясняться…

8 мая 1865 года митрополит пишет письмо новому обер-прокурору, А. П. Ахматову: «Да будет всем известно, что если бы начальство рассудило уволить меня от дел и поставило на моем месте деятельного, надеюсь, я принял бы сие с миром и, может быть, с пользою для меня; только бы сие было не от моей воли, а по рассуждению власти». Но власть, а вероятнее – сам Император, рассудили оставить на кафедре почитаемого всей Россией святителя.

5 августа 1867 года в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре состоялось торжественное празднование пятидесятилетия служения митрополита Филарета в епископском сане. Сам юбиляр по слабости сил не смог быть на литургии в Успенском соборе, но после нее принимал депутации.

Высочайшим рескриптом за непрерывные заботы о духовном преуспеянии паствы, о развитии и приумножении благотворительных и воспитательных учреждений, о насаждении и утверждении единоверия, о благоустройстве духовных учебных заведений епархии, за щедрую поддержку оных, многочисленные пастырские писания, глубокую опытность в делах высшего церковного управления, пастырскую попечительность о высших интересах Православия и живое внимание к судьбам православного мира, простирающееся далеко за пределы Отечества, предоставлено было митрополиту Филарету право, по киевскому обычаю, предношения креста при священнослужении, ношения креста на митре и двух панагий на персях. При этом всемилостивейше была пожалована ему украшенная драгоценными камнями панагия на бриллиантовой цепочке и настольные портреты трех императоров, на царствование которых выпало его служение, осыпанные бриллиантами и украшенные императорской короной.

Ответную речь святителя зачитал его викарный епископ преосвященный Леонид (Краснопевков): «Прежде всего удивляюсь тому, что вижу нынешний день. Скудные и в ранних летах силы при немалых трудностях служебной деятельности не обещали мне поздних лет. Неисповедимою волею Божиею ниспослан мне дар пятидесятилетнего служения высшему строению тайн Божиих. Знаю только, что это дар не воздаяния, а неизреченного милосердия и долготерпения… Господи, сотворивший для меня день сей! Твое да приидет слово, благое и действенное! Благослови и благословляй святую ко Святой Церкви любовь благочестивейшего самодержца нашего, и да будет она всегда охранительною силою для благоденствия царства его и народа… Да будет, Господи, в Российской Церкви Тебе слава вовеки!».

17 сентября 1867 года митрополит Филарет находился в Лавре. Пришедшему к нему архимандриту Антонию он открыл, что видел ночью вещий сон: пришел к нему его умерший отец, Михаил Федорович, и сказал: «Береги девятнадцатое число».

– Я думаю с этого времени каждое девятнадцатое число причащаться Святых Таин.

– Это желание доброе, – ответил отец Антоний.

19 ноября на Троицком Подворье в Москве митрополит отслужил свою последнюю Божественную литургию и скончался.

* * *

Филарета не стало.

Упразднилась великая нравственная сила. Обрушилась громада церковной славы. Угас яркий светильник мысли. Смолкло мудрое слово.

Московская кафедра скоро будет занята другим, но место, которое занимал святитель Филарет, навсегда пребудет пусто. Заменить его в последующие эпохи будет некому.

Нам же святитель оставил огромное богатство своих богословских трудов и неисчерпаемых по мысли и чувству проповедей, немалый опыт церковного управления. Не полностью оценен еще вклад святителя Филарета в формирование современного русского языка, его влияние на формирование разных сфер русской национальной культуры. Мы отдаем должное и его участию в государственной жизни России. Главное же – святитель Филарет оставил нам высокий образец смиренной жизни в Церкви и с Богом, пример веры сильной, милосердной и деятельной.

Литература

Филарет [Дроздов], митр. Сочинения. Слова и речи: В5 т. М., 1873–1885.

Филарет (Дроздов), сет. Избранные труды. Письма. Воспоминания. М., 2003.

Филарет Московский, сет. Призовите Бога в помощь (сборник писем). М., 2006.

Иоанн (Снычев), митр. Жизнь и деятельность Филарета, митрополита Московского. Тула, 1994.

Корсунский И.Н. Святитель Филарет, митрополит Московский, его жизнь и деятельность на Московской кафедре. Харьков, 1894.

Флоровский Георгий, прот. Пути русского богословия. Париж, 1937.

Примечания

1

Все даты приведены по старому стилю. Здесь и далее сноски, авторство которых особо не оговорено, принадлежат редактору.

2

Музалевский-Платонов, первый ректор Петербургской духовной академии, в прошлом – ректор Московской духовной семинарии.

3

Так в прошлом произносилась фамилия шведского визионера и теософа Э. Сведенборга (1688–1772).

4

М. М. Сперанский был не только инициатором создания Санкт-Петербургской духовной академии и главным реформатором русской системы духовного образования, но и фактическим руководителем Комиссии духовных училищ.

5

«Двойным» или «сугубым» называлось созданное в 1817 году министерство духовных дел и народного просвещения, о чем говорилось выше. Это министерство поглотило Синод. Руководил министерством князь А.Н. Голицын, а обер-прокурором Святейшего Синода стал князь П. С. Мещерский. С падением А. Н. Голицына в 1824 году министерство было расформировано.

6

Морганатическим назывался брак с женщиной более низкого, чем у мужа, происхождения, он приравнивался к тайнобрачию.

7

Адам Вейсгаупт – мистик, основавший в 1776 году орден иллюминатов.

8

Цит. по: Иоанн (Снычев), митр. Жизнь и деятельность Филарета, митрополита Московского. Тула, 1994. С. 234–235,– Авт.

9

Первоначальный вариант:

Твоим огнем душа согрета

Отвергла блеск земных сует,

И внемлет арфе Филарета

В священном ужасе поэт.

– Авт.

10

Преподобный Антоний (Медведев) 16 октября 1998 года также прославлен – в лике местночтимых Радонежских святых.

11

Цензурный.

12

Речь идет о Троицком Подворье на Самотёке.

13

Он был непосредственным свидетелем жизни преподобного Серафима Саровского и его учеником.

Content

Александр Яковлев
Светоч Русской Церкви: Жизнеописание святителя Филарета (Дроздова), митрополита Московского и Коломенского

Часть первая Смиренным инок

Глава 1 Рождество в Коломне

Глава 2 Детские годы

Глава 3 Годы становления

Глава 4 Свеча на свещнике

Глава 5 Проповедник

Глава 6 Библейское общество

Глава 7 Декабрьское междуцарствие

Часть вторая Митрополит Московский

Глава 1 На кафедре святителей Петра и Алексия

Глава 2 Митрополит и царь

Глава 3 На Троицком Подворье

Глава 4 Путь через тернии

Глава 5 Московские любители мудрости

Глава 6 Архиерейское служение

Глава 7 Россия на перепутье

Литература

Примечания