Антон Овчинников

Рецидив

Пролог

Ночь нехотя отступала перед первыми лучами солнца. Светло-карие глаза звезд меркли, подергиваясь голубоватой дымкой, словно закрывались накрашенными веками. Небо медленно наполнялось бирюзовым цветом. Невесомые утренние облачка неторопливо плыли по небесному своду, сопровождая поздний восход осеннего солнца.

Крупная серо-черная птица уселась на толстую перекладину. Присмотревшись одним глазом к объекту своего вожделения, осторожно, бочком стала подбираться к центру. Добравшись до пересекавшего перекладину столба, птица замерла и, наклонившись вперед, стала пристально высматривать что-то в покрытом длинной, свалявшейся шерстью, куске мертвого мяса. Выждав еще немного, она переступила с лапы на лапу, присела и широко распахнув черный клюв, исторгла победный клич. В лучах восходящего солнца ее грубый крик прозвучал, как начало какой-то зловещей молитвы.

На другой конец широкой перекладины приземлилась вторая, такая же птица. Она боязливо покосилась на свою соперницу и также опасливо, бочком, стала подбираться к центру. Первая – торопливо взмахнула крыльями и перепрыгнула на так манившую ее неподвижную тушку, укрытую черным шерстяным покрывалом. Утвердившись на качающемся темном островке, смелая птица, маленькими, частыми шажками приблизилась к краю, где покрывало заканчивалось и светлела неподвижная плоть. Вцепившись острыми когтями в свалявшиеся волосы, она свесилась вниз и куда-то клюнула, потом еще.

Вторая птица, потерла длинный клюв о грубую древесину перекладины и, вслед за первой, исторгла громкий грубый крик. Ее трапезничавшая товарка от неожиданности сорвалась и, расправив крылья, отлетела в сторону. Более находчивая птица тут же заняла место у кормушки и принялась клевать то, что начала первая. И тут, серая товарка, сделав круг в небе, с яростным криком спикировала на соперницу. Обе сцепились в драке и, в облаке серых перьев, взмыли ввысь. А с того места, где только что они по очереди завтракали, показалась длинная темно-красная капля и, повиснув, в первых лучах солнца, медленно полетела вниз.

Истошный вороний грай разлетался над тремя крестами с повешенными на них неподвижными человеческими телами. Несколько серых перьев неторопливо спланировав, застыли на светлой коже руки, привязанной к перекладине креста.

Вдруг, на одном из крестов произошло еле заметное движение. Склоненное набок лицо, выпрямилось и открыло глаза, блеснувшие сквозь черную паклю волос.

– Отец… – послышался громкий шепот, – Ты обещал мне… Быструю смерть!..

Пересохшие губы с трудом складывали слова, язык сухой тряпкой тер разбитые палачами десны. Собрав все силы, последний из оставшихся в живых, крикнул.

– Отец! Почему ты оставил меня!?!

В утренней тишине, наступающего Судного дня[1], сквозь безумное воронье карканье, со стороны Храма послышался далекий, чуть слышный напев Шахарит[2].

Дебют

– Ишь ты, какой голосистый!.. Хорошо гимны петь будешь… – пробурчал себе в бороду новоиспеченный отец, торопливо заворачивая маленькое, раскрасневшееся от ночной прохлады, тельце в толстый шерстяной плащ.

Животные в своих стойлах, разбуженные громким криком, взволнованно блеяли, мычали и тянули свои морды к людям. Ослица, заслоняя собой осленка, негодующе захрапела.

Женщина с теплотой наблюдала за суетой мужа у своих ног.

– Эммануил… – устало проговорила она.

– Что-что?.. – наклонился к ней мужчина с голосящим свертком.

– Его имя – «Богом данный»!..

За стеной послышались шаги и приглушенная речь. Мужчина насторожился. Он передал кричащего младенца матери, взял свой окованный дорожный посох и повернулся ко входу. Плетеная ширма, заменявшая дверь в хлеву, где нашли временный приют молодые люди, медленно поднялась, впуская в теплое помещение ночной холод и пожилого крестьянина с лампой – хозяина хлева, за спиной которого маячила фигура его старшего сына.

– Вот значит, что здесь!.. – сказал вошедший крестьянин, оборачиваясь к своему сыну, держащему наперевес большую дубину.

– А, а, а… Мы-то думали, что это шомронимцы[3] к нам пожаловали… – ответил тот, опуская свое оружие к ногам, – Вон, как от входа то полыхнуло, думали, подпалили!..

– Как так «полыхнуло»? – удивился молодой отец, отставляя в сторону посох.

– Да сейчас-то, как мы подошли, увидели что ничего. Показалось, видать! – сказал пожилой крестьянин.

– Да, вы тут… Может надо чего? – добавил его сын, смущенно разглядывая ноги роженицы.

– Дров принесите, да воды побольше! – ответил молодой отец, пытаясь перекричать какофонию воплей животных и младенца, и надвинул подол платья на ноги своей женщины.

В единственное окно маленькой комнаты глиняного домика светило утреннее солнце, яркой полосой высвечивая убогое убранство.

– Что мы теперь будем делать, Ёзиф? – молодая мать виновато смотрела на мужа, нежно прижимая к груди притихший сверток.

– Ты ставишь меня перед нелегким выбором… – проговорил сидящий перед ней мужчина, отводя глаза в сторону.

Она не нашла что ему ответить, сосредоточив все внимание на заворочавшемся младенце.

– Ты ослушалась меня, Мириям. Теперь тебе пути дальше нет. Но и обратно возвратиться одна ты не сможешь… – продолжил он, неторопливо роняя слова, – Мне придется вернуться с тобой, а значит – не выполнить поручение Аарона моей Общины!

Мириям подняла на него красивые глаза полные благодарных слез. Женщина, прижимая к себе ребенка, шагнула к сидевшему мужчине и раболепно опустилась перед ним на колени.

– Ты послан мне самим Яхве, как и этот младенец… – прошептала она, кладя голову ему на колени.

– Он всегда знает, что надо Его людям!.. – задумчиво сказал Ёзиф, поглаживая ее волосы.

– Ты рано вернулся Йозэф, – сказал со странным акцентом долговязый привратник, загораживая собой проход, – У тэбя ест, что перэдать нашему Аарону?

– Только слова, Барух…

– Тогда говоры и уходы!

– Обещанное дитя со мной… И если мне нет здесь крова, то мы уйдем на север, откуда я родом.

– Врата обшины закрыты только для тэбя… Дытё с матэрью могут найти здэсь приют!

– Мириям? – спросил, отступая Ёзиф.

– Я нигде не останусь без своего мужа! – заявила стройная молодая женщина, закутанная с головы до пят в дорожный плащ, прижимая к груди спеленатого младенца.

– Что ж, – проговорил Барух, склоняя голову, – Мир твоему дому, Марыям. Община будет всэгда открыта для тэбя и твоего рэбенка, добрая жэнщина!

Тяжелая створка ворот захлопнулась перед ними, и железный засов с долгим шелестящим скрежетом, занял изнутри свое место.

……

Какое прекрасное лицо у этой женщины, что кормит меня. От нее исходит столько ласки и тепла, как от солнца. Я ее так люблю!

– Как там наш маленький? Как там Эммануил?

А, эта патлатая рожа! Чего она делает рядом с моим солнышком? У него такие жесткие и твердые руки, что мне становиться больно, как на раскаленной сковородке, когда они прикасаются ко мне. Еще эта черная колючая бородища, как туча!

– Ёзиф, все почему-то думают, что ишеи не притрагиваются к женщинам…

– В Общине нам запрещалось сходиться с женщинами, кроме молитвы! Мы должны были молиться и работать, что бы на плотские утехи не оставалось ни сил не времени… Мы сходились с женами только для продолжения рода…

– А были ли у тебя жены до меня?..

– Я с юности жил в Общине… На жену требовалось особое благословение Аарона, а я должен был лишь привести тебя к нам…

– А сколько раз вам можно было быть со своими женами?..

– Только во время зачатия, иначе мы уподобились бы язычникам… Но! Нашарет далеко от Кумрана и я больше не в Общине…

Что? Почему мое милое солнышко гладит эту ужасную лапу? Зачем эта туча обнимает и закрывает от ее меня!?! А, а, а?!?

– Сейчас… Милый, подожди, я только успокою Эммануила…

……

Полдюжины рослых смуглых мальчишек, одетых в чем-мать-родила, обступили посреди улицы другого, более щупленького и светлого, замотанного в набедренную повязку.

– Смотрите-ка ромей[4] погулять вышел! Ха-ха!..

– Не-е-е! Он к своим, в Цезарию[5] шел, да заблудился тут у нас!

– Ребята, меня Эммануилом зовут! Я живу здесь, как и вы… – пытался оправдываться, не такой как все, мальчик.

– Какой ты наш!? Ты хоть знаешь о нашем Законе? О шабате?

– Да ничего он не знает! Ромейчик, одно слово!

– Он в прошлую субботу домики из глины лепил! Я сам видел! – презрительно плюнул ему под ноги один из местных хулиганов.

– А моя сестра рассказывала, что твою мать ромейский воин соблазнил, а Ёзиф-ишей тебя прибрал! – прокричал ему в ухо другой мальчишка.

– Да тебя, как язычника, ишеи в Кумране хотели в жертву принести! На жаровне твои потроха изжарить!..

– А ты бы еще живой глядел бы на это, в полном изумлении и визжал! Йа-а-а-а!!! Йи-и-и-и!!! – завизжал, хватаясь за низ своего живота, третий.

– Аха-ха-ха! Уга-га-га! Буга-га-га! – загоготали шесть молодых глоток.

– Всем известно, что они там у себя свой храм построили, подземный, и жертвы приносят – таких ублюдков, как ты! Уха-ха-ха!

– Да ты!.. Вы все безумны! Ничего не знаете и тявкаете как собаки на лошадь!.. – в исступлении закричал светлокожий мальчик, доведенный до отчаяния оскорблениями сверстников.

Он переводил гневный взгляд с одного говорившего на другого, нервно сжимая кулачки.

– Уж не ты ли тут лошадь?! – посерьезнел один из оскорбителей.

– Ах ты, сопливый ромейчик! – налетел на него другой.

Светлокожий малыш от толчка отступил назад и ткнулся спиной в другого голого мальчишку, который толкнул его обратно. Затем, все повторилось снова, только с боков. В конце концов, он оказался в дорожной пыли, у ног обидчиков.

– Бей ромеев!!!

– Смерть язычникам!

Шестеро крепких хулиганов набросились на одного. Тычки и пинки посыпались спереди и сзади, ткань с бедер слетела и путалась под ногами обидчиков. Закрывая руками голову и лицо, мальчик катался по земле, пытаясь уворачиваться от, сыпавшихся на него со всех сторон, ударов.

Из ближайшей подворотни выскочила пара мелких собачонок, таких же визгливых и агрессивных, как местные мальчишки, и принялась громко тявкать и бегать вокруг дерущихся, добавляя шума к происходящему безобразию.

– Ах вы, разбойники! Шомронимцы! – появилась на пороге одного из ближайших домов, пожилая женщина, – Вот я Вам! Я все вашим отцам расскажу, когда они домой вернутся!

Хулиганы замерли, а потом бросились врассыпную, оставив в дорожной пыли неподвижное светлое тельце. Одна из отчаянно тявкавших собак, подбежала, обнюхала и тут же, заскулив, бросилась прочь.

– Ай, ай-яй-яй! – всплеснула руками пожилая женщина, – Да это ж сынок Мириям и Ёзифа!..

……

«Дом, милый дом…» – я лежал в своей кроватке, на соломенном тюфяке, укрытый теплым овечьим одеялом. И видел сон, так словно все это происходило со мной наяву.

«Как достали все на работе… Директор – дурак!.. Сотрудники – лентяи! Все прикидываются идиотами. Еще и живот разболелся к вечеру… Проклятье! Только бы не опять…»

Я снимал с себя тяжелую верхнюю одежду и вешал ее на изогнутые крючки, торчащие из стены.

– Мама, привет! – мой самый светлый и любимый человечек прибежала на звук открывающейся двери и обняла меня за талию.

– Тихо, тихо, Светочка, – ласково отстранил я дочку, – У мамы все болит…

– Мамочка, скорей проходи! – перебила меня Света, – Ты, наверное, кушать хочешь? Я такую кашку сегодня сделала, Барби и Кену[6] очень понравилась. Пошли, мы тебе специально оставили!

– Спасибо, родная… Но я пока ничего не хочу… – ответил я дочурке с ласковой улыбкой.

Переоделся, помыл руки, прошел на кухню. Хотел поставить кофе, но боль в животе заставила опуститься на стул.

«Боже, боже, боже мой!.. Опять начались эти боли в животе, отдающие в спину! Лежать, сидеть, ходить, просто невозможно… Неужели опять?.. За что же такие мучения!?.»

Хотел пройти в комнату, где были мои старые лекарства, но страшный укол внутри парализовал ноги! Сделав неловкий шаг, я опустился на пол. Боль стала нестерпимой, чтобы не закричать и не испугать дочку, я крепко сжал зубы и зажмурил глаза.

– Мамочка, мама! Тебе плохо? – Светик стояла надо мной и ласково, с детской непосредственностью, гладила по плечу, – Давай я тебе помогу?..

– Телефон… – чуть слышно прошептал я непонятное слово.

– Сейчас, сейчас!.. – заторопилась дочка. Ее личико передо мной исчезло, послышался приглушенный топоток.

– Вот! – дочурка приблизила к моему лицу гладкую тонкую дощечку – мобильный телефон, всплыло из памяти название, – Что? Кому ты хотела позвонить?

– Скорая… набирай… пожалуйста…

– Аллё! – серьезным голосом, копируя меня, сказала Света в телефон, там что-то ответили, спросили.

Ее лицо исказила судорога, рот поплыл в сторону, а из глаз потекли слезы…

– Скорей, маме очень плохо! Скорее!.. – сквозь слезы прохныкала она в телефон.

Ее слеза обожгла мне руку… Всегда такое милое, любимое личико было обезображено невыразимым горем.

– Мама, я не хочу, чтобы тебя опять увезли… Я не хочу опять к папе… Там эта, его… Мам, ну пожалуйста, не бросай меня!..

Глаза защипало от слез, дыхание перехватило! Мое сердце разрывалось от безысходности – «За что?»

Боль наполняла меня всю без остатка, тянула куда-то в сторону, приглашая погрузиться во мрак забвенья, обещающего скорое избавление.

И только светлый образ моего Светика удерживал сознание в этом мире. Заплаканное лицо единственной дочки в обрамлении золотых волос давало мне силу сопротивляться боли, оставаясь в сознании.

Руки, ноги, живот, грудь – все болело, тяжелая голова взрывалась болью при каждой попытке повернуться. Страшно хотелось спать, но закрывая глаза, передо мной снова и снова проходили события вещего сна. А эта девочка, такая чистая и прекрасная, почему-то называла меня мамой?.. А я, значит, чем-то болел… Другие люди… какая-то невероятная окружающая обстановка!.. Где это? Что это? Зачем?.. Я был поражен силой того человека, страдающего от страшной болезни, я хотел бы стать таким же сильным, но я снова проваливался во тьму забытья.

……

– Ёзиф!!! Ёзиф! Плотник Ёзиф!.. – на пороге дома, в распахнутой накидке с не покрытой головой, стоял взъерошенный садовник Шимшон, позади него, у ограды, виднелись еще несколько встревоженных мужчин – жителей деревни.

– Помоги нам Ёзиф! – вступил на порог садовник, ударяя себя в грудь, – Мой сын!.. Мой единственный сын, болен! Вот уже третий день! Он лежит в постели и лает, как собака, а бывает, что воет! Он не встает, не ест и не пьет!.. Если такое продолжится, то мой сын умрет! Ёзиф!.. Еще также страдают сыны Дова и Йорама, и в семьях Леви и Мордехая такое же горе! – указал он на стоявших у забора мужчин, – На наши семьи пало какое-то проклятье! – закончил садовник, не отрывая напряженного взгляда от Ёзифа.

– Что случилось, почтенный Шимшон? Как я могу помочь вашим детям, если с моим сыном еще худшая беда?..

– Какие-то разбойники изувечили нашего ребенка и бросили умирать на дороге! – появилась за спиной мужа беременная Мириям.

– Ай-яй-яй! Нехорошо притворяться, Ёзиф! Старая Геула говорит, а она знает! Что это твой сын проклял наших детей! Ты его отец, Ёзиф, прикажи, что бы он снял свое черное проклятье… – продолжил садовник, не слушая Мириям, и шагнул под крышу их дома.

– Да в своем ли ты уме, сосед!? Что такое проклятье и кто такой мой сын, которому нет и шести весен!..

– Ёзиф, Ёзиф!.. – всплеснул руками садовник, – Когда ты пришел к нам, в свой ветхий отчий дом, мы приняли тебя с твоей семьей, как родного! Мы все вместе помогали тебе отстраивать твой дом! И чем ты хочешь отплатить нам?.. Наши дети лишились разума и скоро умрут! У наших семей не останется будущего! И виноват в этом будешь только ты!

Его глаза светились каким-то яростным, диким блеском. Брызгая слюной, он решительно наступал на Ёзифа, тыча коротким пальцем ему в грудь. Тот, будучи вдвое выше его, удивленно отступал, пока не уперся спиной в детскую кровать со спящим Эммануилом.

– Замолчи, лгун! – вдруг раздался звонкий детский голос.

– И твоя… – взъерошенный садовник замер с открытым ртом, злые слова, приготовленные для оскорбления хозяев дома, застыли у него на языке.

– Они сами прокляли себя, набросившись на беззащитного, как голодные псы на котенка! Они не умрут! Но и не встанут, пока истерзанный ими не поднимется с этой постели!..

Шимшон набрал воздуха, чтобы продолжить, но тут же закрыл рот, увидев перед своим лицом огромную, растопыренную ладонь Ёзифа. Взгляды взрослых остановились на маленьком тельце, лежащем на соломенной подстилке, под толстым одеялом.

Эммануил спал…

…

– Ёзиф, что нам делать? Эмила здесь совсем не принимают… а после того случая, я боюсь отпускать его из дома…

Голос матери звучал с соседней кровати, но казалось откуда-то издалека, очень хотелось спать.

– Я думал предложить тебе отвести его к братьям, в Кумран, там он будет в полной безопасности и многому научится…

Мама ответила что-то совсем тихо.

– Ты снова тяжела другим дитем, поэтому, когда он достаточно окрепнет, я сам отведу его…

К концу весны у меня появилась маленькая постоянно кричащая сестренка. Кроме того, я достаточно набрался сил, чтобы двинуться с отцом в долгую дорогу. И по правде говоря, я был рад покинуть наш дом, что бы в дороге, наконец, выспаться. По пути в Кумран, мы планировали навестить мамину сестру Елизавету, жившую в Вифлееме, с мужем и сыном – моим двоюродным братом.

Начало пути

Долгая дорога представлялась мне каким-то новым, увлекательным приключением. Наш путь пролегал по оживленному маршруту, на котором кого только не встречалось, попадались калеки, ковылявшие за подаянием и прокаженные. При виде согбенных фигур, закутанных с ног до головы в грубую, дешевую ткань, отец переводил меня на другую сторону дороги.

– Если не хочешь, что бы у тебя лицо стало, как львиная морда и страшно заболели, а потом отвалились пальцы, – говорил мне папа, – Держись от таких, подальше!..

Также мы выдели торговцев разным мелким товаром с большими мешками и разноязычных ремесленников со своими громоздкими инструментами на тележках. Попадались и воины с длинными копьями и прочными щитами за спинами. Но больше всего на дороге было людей с детьми, нагруженных узлами и корзинами, изможденных и уставших, словно они пришли сюда с другого края мира. Среди них совсем не встречалось взрослых мужчин, женщины и подростки тащили волокуши со своим нехитрым скарбом, и часто поверх кучи тряпья сидели младенцы или лежали дряхлые старики.

– Пап, а куда идут эти бедные люди? – спросил я у отца, – У них, что совсем нет своего дома?

На что он, помрачнев, процедил сквозь зубы.

– Проклятые мытари[7]!..

– Эти люди все мытари, да? – спросил я его громко через некоторое время.

Проходившая нам навстречу женщина с волокушами повернула, искаженное злобой лицо и, бросив волокуши, крикнула мне.

– Замолчи, маленький глупец! А ты, – обратилась она к моему папе, – Научи, наконец, своего заморыша правде! А лучше, отведи его на рабский рынок в Цезарию, где, продав его, ты, быть может, сможешь выкупить моего мужа и старшую дочь!..

Зарыдав, она поволокла дальше оглобли от повозки с привязанными к ним перекладинами, на которых среди наваленных тряпок сидели двое годовалых младенцев, которых поддерживал тощий оборванный паренек, злобно сверкнувший на нас глазами.

Отец мрачнее тучи отвел меня на обочину, присел передо мной и, глядя в глаза, сказал.

– Слушай, Эмил! Если ты не знаешь о чем-то, тем более о людском горе, то не смей говорить вслух, что первым взбрело тебе в голову! Понял?

Я только испуганно кивнул ему головой…

– Запомни одно, – продолжил отец, – Мытари, это зло! Многие добрые люди теряют из-за них все нажитое, а некоторые, даже жизнь и свободу…

А однажды, нам попалась кавалькада странных всадников в шлемах, блестевших на солнце, с разноцветными гребнями на макушках и в пурпурных, наверное, очень дорогих, плащах, развевавшихся за ними на скаку.

– Ромеи… – прошипел отец в негодовании, отступая перед ними с дороги.

…

Наконец, в канун великого праздника Хаг-Шавуот[8], мы пришли в Вифлеем! Нас радушно приняли в доме моей тетушки Елизаветы (маминой старшей сестры) и ее мужа – почтенного цадукея[9] Захарии.

– Как вы дошли, была ли легка дорога? Как мой ненаглядный племянничек, не сильно устал? – приветливо встретила нас Елизавета, указывая слугам, что бы разули и подали воду с полотном.

– Привет, я Йоан! – протянул мне руку мальчик примерно моего возраста.

– А, познакомься со своим двоюродным братом, Эмил. – Подбодрил меня отец, вытиравший себе ноги.

Йоан был чуть выше меня ростом, худ и такой же светлокожий. Мы были с ним почти ровесники и, поэтому, быстро нашли общий язык.

– Ты долго можешь идти, не уставая? – спросил меня Йоан.

– Да! – ответил я гордо, – Мы с папой всю дорогу шли пешком, и я ничуть не устал!

– Вот, здорово, а меня отец целыми днями заставляет читать Пятикнижие[10]…

– Так ты что, читать умеешь? – задохнулся я от восторга, – А может еще и писать?

– Да! Конечно! – заважничал теперь он, – Я давно уже все буквы знаю!

– Да… А меня вот отец только плотничать учил. – Разочарованно сказал я.

– Ух ты! – обрадовался теперь Йоан, – А мне покажешь, как это делать?

– Ну, давай, – согласился я, – Надо только каких-нибудь палок найти.

– Пошли на улицу, – быстро предложил мне братишка, – Там этого добра много валяется.

Мы заигрались с Йоаном и сами не заметили, как оказались на окраине Вифлеема, у широкой дороги, ведущей к Иершалиму.

Я замер на месте, завороженно глядя на несколько крестообразных конструкций с висящими на них совершенно голыми мужчинами. Некоторые уже не подавали признаков жизни, обмякнув на растянутых в стороны руках, привязанных к деревянным перекладинам. Их головы с почерневшими лицами, наполовину скрытыми длинными свалявшимися волосами, безвольно свешивались на грудь.

– Эй, парень! Ты что, еще не видел ромейских казней? – окликнул меня, выводя из ступора пожилой страж в кожаной куртке, перетянутой ремнями, – Видать, ты издалека пришел!

– За что же их… так… – спросил я.

– Ха! Там же все написано! – сказал, подходя сторож, указывая глазами на таблички, прибитые над головой каждого несчастного.

– Вор! И, у-бий-ца… – прочитал по слогам Йоан, – Эмил… Пошли скорей отсюда!.. – брат потянул меня прочь с дороги, – Наши наверное уже заждались, отец не любит, если кто-то опаздывает к праздничному столу!

Сторож небрежно хлестнул кнутом по ногам одного из привязанных. Бедняга испустил тихий стон, по телу прошла слабая дрожь, а с его паха неторопливо сорвалась целая стая жирных, кровавых мух.

– Этот еще живой… – скосив взгляд в сторону вьющихся мух, недовольно пробурчал страж, – Думаешь интересно мне здесь, на Пятидесятницу, с этих негодяев мух сгонять?!

– А почему их так казнили в канун праздника? – недоуменно спросил я, разглядывая умирающего на кресте человека.

– Ромеи… – пробурчал себе в бороду сторож.

– Хватит уже, Эммануил! – не выдержал Йоан, бросая мою руку, – Если ты хочешь тоже мух кормить, то оставайся здесь, а я хочу, что бы дома накормили меня!

Мы побежали обратно домой, за праздничный стол и всю дорогу не проронили ни слова.

Вскоре, после Пятидесятницы, вознеся благодарственные молитвы, отец стал собирать меня в дорогу – нам оставался последний отрезок пути в Кумран.

– Готов ли ты, сынок, к каждодневному труду, во славу Его? – присев передо мной, спросил отец, пристально заглядывая в глаза.

Я плохо понимал о чем он, и только молча кивнул головой.

Захария любезно послал одного из слуг с осликом сопроводить нас в Кумран, а Йоан, желая отдохнуть от бесконечного заучивания псалмов и стихов, отпросился у отца, и тоже пошел с нами.

Пока мы шли, двоюродный брат в пол голоса пересказывал мне страшилки, ходившие в народе, о таком закрытом и неприступном обществе Ишеев.

– Ты знаешь, – заговорщицки шептал мне Йоан, – Говорят, что они молятся солнцу, а еще, что у них есть подземный храм, скрытый ото всех… Отец, когда у меня не получается точно запомнить что-нибудь из Пророков, говорит, что отправит меня к ним…

И в итоге, когда мы пришли к воротам неприступного забора кумранской Общины, мне было очень страшно. Высокий и глухой забор создавал впечатление какого-то невероятного, иного мира, где все не так, казалось что там, за этой стеной, даже время меняет свой ход. Страшно… Только приглушенная речь выдавала присутствие там живых людей.

– А-а… Это Йозэф! – сказал кто-то в приоткрывшуюся створку ворот, – Чего тэбе нужно? Здес тэбя нэ ждут!

– Здравия тебе, Барух[11], я привел сюда дитя Мириям для послушания в веру Его… – ответил отец без колебаний.

Ворота приоткрылись, и он шагнул внутрь, махнув мне рукой, призывая следовать за ним. В воротах я увидел высокого, худого человека в сером плаще, с толстым посохом за спиной.

– А ты, добрый чэловек с отроком, тоже к нам? – обратился худой привратник к нашим сопровождающим.

Что ему ответили, и произошел ли у них разговор я не слышал, так-как отец, крепко взяв меня за руку, решительно пошагал по открывшейся перед нами дороге. Солнце нещадно палило, а раскаленный песок обжигал ступни даже через подошву сандалий. Главной моей мыслью сейчас было попасть в прохладную тень и напиться воды. Несмотря на жажду и усталость, я с интересом рассматривал внутренний мир этой загадочной кумранской Общины. Мы шли через сад, в котором трудились люди. Одни рыхлили землю вокруг деревьев, другие привозили на ослах воду в огромных чанах и аккуратно выливали ее в канавки, расходившиеся от дороги к каждому дереву. Скоро, сад закончился, и мы пошли через огород. Под заботливо растянутой на низких столбиках материей, зеленели грядки с овощами. Солнце было уже высоко, и на грядках никто не работал. Мы приблизились к длинным домам, откуда нам навстречу неспешно вышли несколько седобородых людей в одинаковых белых накидках.

– Я привел к вам обещанного сына Мириям, из-за которого мне пришлось покинуть Общину! – громко и ясно сказал им отец, прикрывая рукой глаза от солнца, – И у меня есть, что рассказать о нем.

К нам подошел один из людей, и, приняв мои пожитки у отца, протянул мне руку.

– Иди, мой мальчик, – подбодрил меня папа, слегка подталкивая в спину, – Ничего не бойся, здесь тебе все рады…

Я обернулся к нему. Глаза его были полны радости, но борода предательски дрожала.

– Эмил!.. – отец опустился на колени и порывисто обнял меня, – Иди, сынок…

Подошедший человек взял меня за руку и увлек к длинному дому, в тени которого сидели несколько пожилых женщин.

– Вот, сестры, – обратился он к ним, – Нам ниспослан еще один из ангелов Его, отведите его к другим и смотрите, что бы он ни в чем не был унижен!

Одна из старух взяла мою сумку и поманила за собой.

– Пошли, воробушек, пошли, маленький… – шепеляво проговорила она, пропуская меня в спасительную тень.

После яркого и жаркого солнца, внутри казалось темно и прохладно. В полутьме мы прошли, мимо высоких пустых кроватей, поставленных друг на друга, рядом с которыми стояли плетеные корзины с вещами и глиняные бочки с водой.

– Ты хочешь пить? – спросила меня пожилая женщина.

После долгого перехода под палящим солнцем я, конечно же, хотел пить.

– Вот, здесь будет твоя постелька… – она завела меня за ширму, отгораживавшую небольшое пространство с кроватями поменьше. Посадив на одну из нижних, зачерпнула ковшом воды из глиняной бочки и подала мне.

– Другие воробушки скоро прилетят, голубчики, – продолжила она, когда я отдал ей пустой ковш, – А ты, пока устраивайся здесь… Не голоден ли, ты?

На мой утвердительный кивок она достала из своей поясной котомки большой кусок хлеба и подала мне.

– Подкрепись, родненький, а то до вечерней трапезы еще далеко…

Я остался жить здесь – в кумранской Общине ишеев.

Истинные, как они сами называли себя. Они почитали единого Истинного бога и категорически отвергали любое насилие. Оружия в общине не держали, кроме окованных медью дорожных посохов, выдававшихся привратникам и посланцам в другие земли.

Кроме меня было еще семеро ребят – четыре девочки и трое мальчишек, к которым, помня прошлые события, я отнесся насторожено. До поры, мы должны были жить вместе, взрослая жизнь начиналась только после четырнадцатой весны. Все были очень дружелюбны и спокойны, кроме одного мальчишки – сироты из Десятиградья[12].

– О, новенький! А нам опять из-за него меньше еды достанется!.. – бросил он, неприязненно разглядывая меня.

– Хватит, тебе Цур[13], – миролюбиво похлопала его по плечу рослая темнокожая девочка, – Мы все равны! Разве не так? И с радостью поделимся с новеньким всем, что сами имеем! Ведь, правда?

– Тебя как зовут? – присел рядом со мной другой мальчик.

– Тебе помочь с вещами? – приблизились другие ребята, – Рассказать, где у нас что?

В Общине было много людей, в основном сироты, или многие сами назвались так, порвав с миром за забором и не желая покидать Общину, которая всем тут заменяла семью.

Правила здесь были просты и не замысловаты. Люби Бога и всё им созданное – людей, животных, растения. Люби, трудись и ухаживай за ближними своими, как за самим собой, потому что все люди – любимые творения Создателя. И все мы равны в глазах Его, как дети для старика-отца. И поэтому, все кто есть в Общине – братья и сестры.

Это рассказывали нам каждый день старейшины Общины. После утренней молитвы и трапезы, нас отводили на задний двор, где в тени стен, убеленные сединами старцы, рассказывали нам историю народа Израиля и Иудеи. Учили всем законам и заповедям. Я много узнал про великих учителей и пророков, а также про царей, вершивших историю нашей земли.

Нам рисовали углем на одной из белых стен буквы нашего языка, объясняя каждую в отдельности. И после объяснений, кто-нибудь из нас должен был называть, а позже писать, слова, начинавшиеся на пройденную букву. Мне очень нравилось учиться и говорить с учителями, и скоро я знал все буквы нашего языка и мог свободно писать из них целые фразы.

– Молодец, Эмил!.. – не раз удостаивался я похвалы учителей, после чего постоянно ощущал на себе завистливые взгляды Цура.

Всех отроков в Общине старались приобщать к труду. После занятий, ближе к полудню, нам отводили, какую-нибудь не сложную, но ужасно нудную работу, например, чистить и снова белить исписанную углем стену или перебирать овощи с фруктами, или перемывать, оставшиеся после трапезы, чашки и плошки.

– Ух, когда же закончится эта занудная болтовня этих стариканов!.. – возмущался Цур, каждый раз, когда ему выпадало чистить и белить стену дома.

Спать ложились вместе с солнцем, как, впрочем, и пробуждались.

– Динь-дон! Братья, солнышко встает, Господь открывает очи свои, а значит, пора вставать и детям Его! – так начинался каждый день в Общине.

Дежурный проходил через всё помещение мужской половины, будя нас громкими возгласами. Скоро все помещение наполнялось шелестом тканей и речью проснувшихся братьев. Из-за тонкой стены, разделявшей Общий дом на мужскую и женскую половины, слышались такие же звуки. Если же кто-нибудь так крепко спал, что не слышал криков, тогда дежурный приносил от входа большую медную тарелку, специально повешенную для этого, и стучал в нее железным билом. Если и после этого люди не вставали с постелей, то к ним звали лекаря-травника.

– Скорей сюда! – призывали проснувшихся людей водовозы, стоя над огромными чанами на колесах, – Утренняя водица, как слезы Господа, смоет все, и лень и печаль от дурного сна! А ну-ка, братья и сестры, подходи на омовение!

Подходившие мужчины и подростки склоняли головы, и водовоз выливал каждому на затылок большой ковш, недавно набранной в колодце воды. Ледяная влага обжигала расслабленное со сна тело. С криками и смехом мы умывались в первых лучах солнца и принимались сушить и расчесывать волосы. Женщины же набирали воду в большие плошки и уходили умываться за дом, мужчин туда не пускали. Затем, покрыв влажные головы короткими покрывалами, все собирались в общем доме для совместной молитвы, где сам верховный старейшина нашей общины – Аарон[14], начинал утреннее песнопение. Утренние молитвы Господу заряжали нас радостью наступающего дня и придавали сил. Затем наступало время трапезы.

Первая трапеза обычно состояла из нескольких лепешек и чашки молока, ты мог съесть все сразу или взять с собой на день. В полдень давали есть только детям, а взрослые должны были терпеть до вечера, лишь, когда солнце клонилось к западу, всех снова призывали к общему дому для вечернего омовения, обязательной молитвы и принятия пищи. На ужин всегда была мясная или куриная похлебка (за исключением постных дней) и пресный хлеб с сыром.

Община была самодостаточной. Земли было в избытке и хлебом, сыром, фруктами, мясом, маслом мы обеспечивали себя сами и даже много оставалось, что бы менять на то, чего сами произвести не могли – железо, строительные материалы, кожаные изделия и папирус с красками. Поэтому работы у братьев Общины всегда было много!

Признание

Когда мне исполнилось четырнадцать весен и над моей верней губой стал появляться темный пушок, я перешел на взрослую половину к мужчинам. Там уже, как год, жил Цур. Мы и до этого не были с ним друзьями, а сейчас он и вовсе отказывался меня замечать. Любая агрессия была строго запрещена внутри Общины, и зачинщиков ждало суровое наказание. Поэтому я тоже старался поменьше обращать на него внимания.

И вот однажды, меня с Цуром, как самых молодых и не годных для тяжелой мужской работы, послали вычищать птичник. Птичник состоял из трех зданий – курятника, индюшатника и гусятника. Пока я начал убираться во дворе, Цур зашел в курятник и закрыл за собой дверь.

– Цур! – позвал я его через некоторое время, – Выходи, помоги мне!

Растрепанный Цур выскочил из курятника и стремглав бросился бежать к Общему дому.

– Люди! Братья! Помогите! – закричал он, – Эмил убил всех цыплят!!!

Я вошел в курятник и не поверил своим глазам. Несколько десятков желтых телец были разбросаны по всему курятнику, а растревоженные курицы громко кудахтая, жались по углам, пытаясь созвать своих птенцов.

– Как же это могло случиться?.. – вырвалось у меня.

Я опустился на колени пред ближайшим цыпленком и взял его в руки. Шейка у птенца была совсем мягкой, как будто без костей, но тельце было еще теплым. Я положил его на одну ладонь, накрыл другой и представил себе, какой он был живой, веселый и доверчивый, как он попискивал, когда бегал за мамой-курицей.

И тут, я ощутил шевеление у себя в руках, в тоже мгновение, маленькое тельце, заключенное в моих ладонях, затрепыхалось, пытаясь вырваться наружу. Я немедленно раскрыл ладони и, прежде чем успел опомниться, цыпленок спрыгнул на землю, и с писком побежал к одной из куриц.

«Наверное, птенцы еще живы, и просто потеряли сознание!» – подумалось мне, я был уверен, что никто не посмел бы лишать жизни беззащитных цыплят.

И я стал брать в руки одного за другимх птенцов, лежавших на полу без движений, и все они «просыпаясь» выпрыгивали из моих рук.

И когда в открытой двери курятника показались взрослые братья с маячившим за их спинами Цуром, я сидел на полу уставший и счастливый, в окружении весело попискивающих цыплят и десятка куриц, собиравших свои выводки громким кудахтаньем.

***

Старик в белых льняных одеждах, опираясь на длинный посох, поманил меня к себе.

– Подойди ко мне, Эммануил, сын Мириям! – сказал он на удивление ровным и сильным голосом, – Братья рассказали мне, что случилось сегодня утром, хочу теперь услышать твой рассказ, юный брат!

Я увидел, что передо мной сам Аарон нашей Общины. И молчал, не решаясь ответить одному из высших Истинных.

– Ну что же ты молчишь?

– Я… Был… Во дворе, когда Цур выскочил из курят… – начал я, запинаясь, свою историю.

– Как ты думаешь, почему он сделал так? – прервал меня старец на полуслове.

Я пожал плечами, не зная, что ответить.

– Я укажу братьям прогнать этого подлеца из Общины! – промолвил он, внимательно глядя мне в глаза.

Я был поражен, прозорливостью Аарона – откуда он все узнал, если я еще ничего не успел рассказать и свидетелей, оживления птенцов не было?!

– А может, он не так плох, ребе? – спросил я, – Не выгоняй его, ведь Цур не сможет прожить без Общины! Просто он немного завистлив, его надо излечить от этого порока, пока он не захватил его душу целиком…

Старик, улыбнулся и облегченно вздохнул, повернулся ко мне спиной, и медленно, опираясь на свой посох, пошаркал к невысокой каменной скамье, где кряхтя, опустился на нее.

– Я рад, что ты именно такой! – сказал он, устраиваясь на каменном ложе.

– Ты добр и не порочен, как и должно быть Истинному… – продолжил он после некоторой паузы, – Мне лишь однажды удалось избавить от смерти ягненка, и то, после долгой молитвы Яхве! А ты, смог… Сколько было передушенных цыплят?

– Почти все… Ребе…

«На тебе Его печать!» – вдруг услышал я его голос, хотя видел, что старик молчал.

– Что? – ошеломленно, спросил я.

«То, что ты слышал…» – снова услышал я в своей голове усталый голос верховного старейшины.

– Как я могу слышать тебя, ребе?!

«Просто ТЫ и Я можем так говорить и слышать… Сядь рядом!» – Аарон указал на свободное место рядом с собой.

Я беспрекословно повиновался.

«Не каждый может это, но таких людей не мало, ты еще встретишься с ними… Я достиг этого только на закате своей жизни, а тебе, как я вижу, дано с рождения…»

– Да, ребе!.. – вскричал я, порываясь встать перед ним на колени.

«Не смей!» – удержал он меня за локоть, – «Наш народ ни перед кем не преклоняет колен, ни один из живущих здесь не достоин этого! А мы с тобой равные. Отвечай мне также…»

«Ребе?» – попытался я произнести мысленно, не сводя с него глаз.

«Да!»

«Как возможно такое?» – обратился я к нему.

«На тебе печать Яхве!» – повторил Аарон.

– Но как?.. Почему?..

«Не надо слов…» – оборвал меня наставник, – «Тяжкий груз прожитых лет давит на меня, с каждым годом все сильней и, иной раз, мне тяжело даже просто говорить! Общине нужен Аарон! А я очень стар… Да!.. И я день и ночь молил Яхве, что бы Он послал мне достойного приемника… И наконец, мои мольбы услышаны! Я давно ждал такого ученика, как ты…»

Я был готов к чему угодно, к тому, что учитель воспарит ввысь или исчезнет и тотчас появится у меня за спиной, как часто шептались об этом мои сверстники, но это его признание оказалось самым неожиданным для меня.

«Пока ты останешься в Общем доме, будешь помогать братьям в поле и на пастбище, а я буду посылать за тобой…»

Так я стал учеником самого Аарона кумранской Общины Истинных. Я был сражен величайшей честью, выпавшей мне и следовал за Учителем везде, куда бы он не позвал, ловил каждое его слово, спал на камнях подле его ложа, когда он позволял мне остаться.

Он учил меня всему, что знал сам. Всем молитвам, которые когда-либо были рассказаны нашему народу его великими Патриархами и пророками, всей мудрости, заключавшейся в их словах. Учитель рассказывал и о бедах постигавших наш народ, всякий раз, когда люди отступали от духовного богатства и склонялись к материальному. При этом, его мысленная речь обретала невероятную форму, складываясь в живые образы.

«Наш народ населяет не только сию благословенную землю, завещанную нам Богом Авраама и Моше, многие иные города имеют наши диаспоры! Мы называем их Рассеянный Израэл, это повелось еще с вавилонского пленения…»

Я выучил весь Танах и все писания к нему Учитель знал их в совершенстве и мне передавал изустно, точнее мысленно. Учитель так умело рассказывал, что картины «Бытия» и «Исхода» вставали предо мной, как наяву. Я много узнал от него о Яхве и будущей его ипостаси – Иегове. Много времени посвятил он истории появления всех колен иудейских, начиная с возвращения из вавилонского плена. А еще поведал о собраниях книжников[15] и левитов[16] – никого из них не превознося и не очерняя. Также он рассказал мне о других общинах, исповедующих наш Закон. Самой яркой и значительной из них была община Врачевателей (по-гречески – Терапевтов), она находилась в Александрии, ее Аарон принадлежал к нашему народу, хотя, как рассказывал Учитель, совсем не походил на иудея. Он учил врачеванию всех, даже язычников, Учитель держал с ним связь. Я боялся поинтересоваться, откуда он все это знает, что бы ненароком не обидеть моего ребе.

«Когда Великий Элиэзер[17] принял в свое войско моего деда в Сардисе, это место, Кумран, уже процветало и было заселено истинными почитателями единого Бога… Когда Селевк[18] со своими сыновьями пытался сломить нашу веру – сюда приходили даже левиты за откровениями истины… Когда я – младший сын своего отца, был брошен кровными братьями умирать на дороге, то истинные братья приняли меня под кров сей, где я, волей Его, смог овладеть многой мудростью!»

Он научил меня говорить по-арамейски и по-гречески, а потом… Учитель начал рассказ о нынешнем испытании народа Господа – о пришедших в эту землю под личинами друзей, захватчиках, осквернивших Храм и Священный город своими языческими хоругвями… О ромеях и их подлых приспешниках – иродианах и мытарях! А после, научил латинскому языку, рассказал многое об истории этого языческого народа. Я узнал легенду начала Вечного города, как называли его сами латиняни, о жестокости и братоубийстве, породивших этот языческий народ. Об их богах учитель коснулся лишь вскользь, заметив, что они схожи с греческими и ни одно из их учений не было перенесено на пергамент или записано как либо еще.

«Поэтому мы и называем эти народы – Язычниками, ибо поклоняются они своим выдумкам и языку, которым разносят эти выдумки по свету!»

Я шел по темному коридору, за свечой учителя и слушал его в своей голове.

«Мы идем в кладезь мудрости твоего народа… Когда-то, очень давно, мой наставник – прошлый Аарон нашей Общины, привел меня сюда!»

Я вошел вслед за учителем в просторную комнату и он, поместив свечу в причудливый стеклянный фонарь, обвел им стены. Фонарь многократно усилил свет свечи, и я увидел ступени, устроенные в песчаных стенах, которые спускались вниз из под самого потолка и доходили до середины комнаты. Прямо передо мной, на нижних ступенях, аккуратными рядами стояли широкие глиняные сосуды, подобные тем, в которых торговцы на базарах хранят масло и вино.

«Ты думаешь, в них налито масло?» – уловил мои мысли учитель.

Ребе, подошел к одному из глиняных сосудов и, с усилием, поднял плотно пригнанную деревянную крышку. Когда я заглянул внутрь, то увидел свернутые в трубочки листы папируса, поставленные торцом и пересыпанные чистым сухим песком.

А выше, на ступенях уходивших под самый потолок, я увидел штабели глиняных табличек, проложенных тканью.

«Это мудрость всех колен нашего народа, начиная с великого Ноя!» – Он указал на верхние ряды ступеней, – «Здесь собраны все первые книги, написанные собственноручно Патриархами и праотцами народа Господа… Это самая большая ценность, которую хранит наша Община!»

Учитель продолжил открывать амфоры, демонстрируя мне их содержимое.

«Здесь тайное место… Сюда могут заходить только избранные. Некоторые, как я слышал, думают, что у нас тут подземный храм, полный идолов».

«Это смешно, ребе!» – ответил я.

«Да… Теперь ты видел, каких идолов храним мы здесь… И теперь, ты тоже избранный!»

Еще несколько месяцев я спускался в подземное хранилище Истины – Храм знаний, как величал его мой ребе. Там, при свете чудесного фонаря, забыв обо всем, я проводил дни и ночи, в изучении исписанных свитков. Выносить их на поверхность учитель строго запретил. Я читал и не мог оторваться и лишь рука учителя, гасившая свечу, и его голос, врезавшийся в мои мысли, заставляли меня прерываться на еду и сон.

Скоро я дошел и до глиняных табличек – скрижалей, испещренных мелкими символами, зачастую совершенно не понятных.

«Это язык наших праотцов… Можно сказать перволюдей!» – слушал я объяснения ребе, – «Многие символы уже потеряли смысл, значение их не смог разгадать даже мой учитель, но нет тайн для посланцев Божьих! На тебе Его печать и Ты должен понять, о чем хотели поведать потомкам Патриархи нашего народа! Вот видишь, тут в углу одной из табличек, стоит печать – это оттиск кольца первого патриарха».

Еще несколько лун я посвятил изучению глиняных скрижалей. Я общался со скрижалями, как с живыми людьми и они, словно в благодарность, открывали мне свои тайны. Откуда-то пришло понимание замысловатых закорючек, выдавленных в глине. Они поведали мне о том, как начался род человеческий и как ангелы, прельстившиеся на человеческую плоть, научили людей всему, что сами знали и умели, а затем предались утехам плоти, безудержно потребляя человеческие ресурсы и самих людей. Как от этого Бог пренебрег своими детьми и хотел их уничтожить, но сохранил малую часть – тех кто не присягнул «павшим», тех, оставшихся верными Закону, от которых и произошел сегодняшний род человеческий. И многобожие, почитаемое языческими народами – не что иное, как сохранившаяся память о безумном преклонении детей Божьих перед «падшими», предателями единого Бога!

Когда все труды Патриархов были мной исследованы, я смог поведать обо всем учителю. Своими рассказами о прочитанном, я привел его в восторг.

«То, что ты узнал рассказывается великим Шломоном[19], как легенды нашего народа, но теперь я знаю, что все это правда! Я велю нашим странствующим братьям донести эту новую истину до народа Израэля, все должны узнать, что это правда!»

И помолчав – добавил: «Я надеюсь, что ты, как новый Избранный, сохранишь в тайне это место?»

«Не сомневайся, ребе!» – поклонился я ему.

Однажды, после утренней молитвы и трапезы меня позвали к вратам, где под недремлющем оком Баруха ждал высокий, хорошо одетый, юноша, с темнеющим пушком на лице. Я в нерешительности остановился – кто это?

– Эмил! – воскликнул молодой человек, – Ты не узнал меня?

Мой недоуменный взгляд был ему красноречивым ответом.

– Я же Йоан! Брат твой!

Старый Барух недовольно покосился на нас.

– Добрый чэловэк! – положил он руку на плечо Йоана, – Ты сказал, что хочэшь учиться истинной мудрости и сказал, что за тэбя есть каму порючиться, но я вижу, что ты салгал минэ!

Я смотрел на пришельца, назвавшегося моим братом. И вспоминая наше единственное знакомство, с удивлением и радостью узнавал в нем знакомые черты.

– Подожди, брат Барух! – остановил я намерение одного из наших старейшин выставить Йоана за ворота, – Я не узнал своего двоюродного брата! За что должен просить у него прощения, ведь виделись мы с ним еще детьми!..

Я сделал шаг к Йоану и порывисто обнял его.

– Привет тебе, мой брат!

– Ну, наконец-то, Эмил! – заключил он меня в ответные объятья.

– Ладно, я вижу вы искрэнны! – сказал старый привратник, отступив от нас на шаг и расплываясь в улыбке, – Проводи своего брата к старейшим братьям, Эмил, и пусть ему дадут место в Общем доме…

Пока мы шли к старейшинам, я успел рассказать Йоану о порядках, установленных в Общине, и как следует себя вести с братьями и старейшинами.

Йоана, как нового послушника, поселили возле двери, в Общем доме, и нам было просто выходить во двор, что бы поговорить, не мешая остальным братьям отходить ко сну.

– Я вижу, ты здесь уважаемая личность! – начал Йоан, когда мы устроились с ним на крыльце, под слабеющими лучами заходящего солнца.

– Об этом потом, расскажи лучше, как там наши? – попросил я его.

– Ну-у-у, – протянул Йоан, разгладив складки ткани на своих коленях, и хитро посмотрев мне в глаза, – У тебя теперь есть еще одна сестра и четверо братьев!

– Здорово! – чуть не задохнулся я от радости, – Когда отец собирал меня сюда, моей сестренке шел только первый год, а теперь…

– Да, – мечтательно сказал Йоан, – Они приезжали к нам на прошлый Пейсах[20]! Ита уже взрослая Мириям ищет ей жениха, Рахиле только двенадцать лет, еще у тебя есть братья Йеуд, Шимон, Иаков и совсем маленький – Ишур…

– Хорошо! – прервал я его, – А как поживают твои родители, как Елизавета, здоров ли Захария?

После этих вопросов Йоан сник.

– Отец покинул нас в прошлом году… – сказал он, отводя глаза.

– Как!? – вскричал я.

– Господь призвал своего служителя, чтобы он воссоединился со всеми коленами своего народа… Почти сразу после Пейсаха, – сказал мой брат, и голос его предательски дрогнул, – Мама здорова и передает тебе пожелания также здравствовать.

– Тогда скажи мне, брат, – спросил я его после недолгой паузы, – Почему ты пришел сюда, а не занял полагающееся тебе место среди левитов?

Йоан погрустнел еще сильнее и замолчал, угрюмо уставившись в одну точку перед собой.

– Ты знаешь, – сказал он задумчиво после затянувшегося молчания, – Я был посвящен в коэны, в Храме, еще при отце… Но в течении тридцати дней я не мог заходить в Дом Господа, я же держал траур, а она…

Брат замолчал, угрюмо глядя перед собой.

– Кто, она, ты о ком, Йоан? – тронул я его за плечо, уже догадываясь, о ком он.

– Мама… Она не стала соблюдать эвель[21]. Тридцати дней еще не прошло, а я увидел ее с одним молодым левитом, он частенько заходил к нам в гости, когда отец еще был жив…

Я не нашелся, что ему сказать на это. Слова утешения, после принесенных Йоаном радостных вестей о моей семье, никак не приходили в голову. Между тем, брат продолжил.

– Я не могу больше служить в Храме, мне не дает покоя нечистая мысль об измене матери! В моем доме поселился чужой человек, мне стало противно находиться там! И поэтому, я решил прийти сюда…

– И тебе здесь все рады! – уверил я его.

……

«Я слышал, к тебе пришел брат? Ты обрел брата среди братьев, я рад за тебя!» – сказал учитель, на следующий день.

«Да, ребе, он из Вифлеема, из рода цадукея Захарии…»

«Я знаю, какого он рода!» – прервал мои объяснения учитель, улыбнувшись одними глазами, – «Он останется в Общине и станет одним из лучших. Я хочу, что бы он помог переписать все, что тебе удалось прочесть на скрижалях».

«Я передам ему твою волю, ребе!» – заверил я учителя.

«Это не моя воля, Эмил, просто я знаю, что так надо… А еще я знаю, что он возглавит Общину, но не нашу…»

– Ты пророчествуешь!? – воскликнул я вслух.

«К концу жизни все становятся ближе к Богу, а я всю жизнь оставался праведником, что значит всегда приближался к Нему», – учитель сделал паузу и продолжил, – «Путь праведности всегда милее Господу, чем любые другие. И всех, кто идет им Он вознаграждает своими дарами… Запомни это, мой добрый мальчик!»

«Не сомневайся, учитель!» – воскликнул я мысленно.

«Завтра ты не пойдешь на работу со всеми, а приведешь ко мне Йоана. Вы спуститесь в наш кладезь мудрости и займетесь переписью скрижалей. То что запечатлено там, должно быть доступно потомкам!»

Йоан был потрясен оказанной ему честью, а еще больше он был поражен амфорами полными древних манускриптов. Когда же, устроившись на ступенях между амфор, что бы писать под мою диктовку, увидел откуда я собрался ему диктовать, он чуть не выронил из рук кисть и не пролил краску.

– Эмил! – воскликнул он, – Неужели ты понимаешь язык древних?

«Я и сам был удивлен этому!» – ответил я мысленно по привычке, как учителю.

– Это невозможно, где ты мог научит… – воскликнул он, – Стой! Ты же сейчас не произнес ни слова, но я четко слышал, что ты сказал мне!

«Успокойся, брат! Попробуй и ты отвечать мне также, хранящаяся здесь мудрость не приемлет шума человеческой речи…»

«Эмил?»

«Да, Йоан, мы можем так разговаривать, как и с учителем!»

Справившись с первым шоком, Йоан, в свете двух фонарей, усиливающих свет огня внутри них, приготовился писать.

«И стал я свидетелем страшных беззаконий, творившихся на земле», – начал я читать первую скрижаль с замысловатым отпечатком в углу глиняной таблички, – «И обратился ко мне во тьме ночи ангел Господень, Ной, сказал он мне…»

– Невероятно! – перебил меня восторженный голос Йоана, – Теперь я понимаю, почему наш Аарон сделал тебя своим учеником, ты Машиах[22]!

– Тш-ш-ш… – Приставил я указательный палец к губам.

«Давай сделаем то, для чего мы сюда пришли».

«Да, Машиах, как скажешь!» – поклонился мне сидя Йоан.

«Ты ошибаешься, брат», – урезонил я его, – «Давай все-таки продолжим!»

Учитель с нескрываемой радостью принял весть о том, что и Йоан может общаться с нами на равных, но еще большую радость у него вызвал факт, что все скрижали, наконец, были переведены на наш язык.

«Дети мои!» – обратился он к нам, – «Вам еще придется помочь мне, старику. Принесите сюда мешок песка и широкую амфору».

Когда все было сделано, учитель отпустил Йоана наверх и обратился ко мне.

«Эмманул! Тебя ждет еще одно испытание…»

«Да, ребе!»

«Тебе предстоит пройти самое трудное – испытание крепости твоей души, ты испытаешь страх и ненависть, любовь и нежность, одновременно. Тебе многое откроется внутри себя и, может быть снаружи!»

Учитель пристально посмотрел на меня, силясь понять по моему лицу готов ли я к такому.

«Я готов, ребе!» – ответил я не отводя взгляда.

«Завтра мы придем сюда, сразу после утренней молитвы. Ты будешь поститься и читать Тору в оригинале, оставленном нам самими Патриархами. Четыре дня! Ты будешь готовиться к своему главному испытанию!»

«Эта пещера не простая!» – рассказывал я Йоану, услышанное от учителя, – «Почти всем, кто остается там дольше, чем на одну ночь, Господь посылает откровения самого разного толка».

Теперь нам было проще общаться, так-как никто больше не мог нас слышать. Всем любопытным братьям казалось, что мы как обычно, сидим на крыльце Общего дома после вечерней молитвы и трапезы, и любуемся заходящим солнцем.

«И на сколько ты будешь заключен там?» – поинтересовался брат.

«Учитель сказал, что мне выпала честь остаться там столько же, сколько находился и он, целых сорок девять дней!» – с гордостью ответил я.

Йоан погрустнел, глядя на заходящее солнце.

«Семь седмиц… Какой долгий срок… Я не смогу видеть и слышать тебя, мой брат».

«Но ведь ты будешь общаться с нашим Аароном, он будет тебя учить!» – попытался успокоить я его.

«Ты знаешь, после того, как мы закончили перепись скрижалей, мне все время кажется, что должно произойти, что-то очень страшное…»

«Не надо думать о плохом, Йоан! Учитель рассказывал, что почти все, кто проходил через это испытание, получали откровения Господа и становились старейшинами. А кто не получал ничего – возвращался обратно, сюда, ко всем братьям, и потом был волен покинуть Общину или стать странствующим книжником…»

Встреча с собой

Свет утреннего солнца, пробивавшийся из узкого прохода, по мере того, как братья Общины закладывали вход камнями, постепенно покидал пещеру. Скоро о том, что снаружи, день или ночь, можно было судить только по тонким лучикам света, проходившим свозь щели между камнями, но, через некоторое время, и они пропали, старательно замазанные глиной с внешней стороны.

Непроглядная тьма заполнила всё вокруг. Вздохнув, молодой человек в длинной льняной рубахе нащупал стену, и стал спускаться вглубь пещеры. Скоро глаза привыкли к отсутствию света, и контуры ближайших предметов стали чуть различимы. Испытуемый достиг небольшого расширения в конце, где тихонько журчал родник. Потолок был настолько низок, что находиться в пещере в полный рост было невозможно. Встав на колени и ощупав руками пол и стены вокруг, Эммануил нашел дорожную суму полную хлеба, лежавшую на большом плоском камне, а на ее дне – трут и кресало с маленьким масляным светильником. Юноша высек несколько, показавшихся в кромешной тьме, ослепительно яркими искр, зажег светильник и в его свете, рассмотрел свое временное жилище. Тут ему предстояло прожить следующие сорок девять дней и ночей. Пещера была вырублена в песчанике, стены и свод были выложены камнем, а на полу – песок.

Молитва придала уверенности и помогла скоротать немного времени, которое скоро совсем перестало ощущаться, и только потрескивание фитилька в плошке с маслом, да тихое журчание родника в углу напоминали о его существовании. Чтобы не сжечь все масло и не остаться без света, юноша задул огонек, затем, отломив кусок от хлебной лепешки, подобрался на четвереньках к роднику и, размочив хлеб, отправил в рот. Скоро темнота смежила веки и…

Тьма прорезалась мириадами ярких огоньков, складывающиеся в какие-то отдаленно знакомые образы. Разум почему-то стремился к одному из самых маленьких. И вот, он находится рядом с чем-то невероятно прекрасным и до боли знакомым… Яркий зелено-голубой шар, с одной стороны черный, а с другой залитый светом, подчеркивавшим выразительный рельеф его поверхности. Он был живой, дышал как существо и пульсировал жизнью, как город, как единый народ, собравшийся на открытом месте… Это был живой мир! Огромная сила исходила от этого мира, неведомая, могучая и манящая. Вдруг, позади и вокруг стали проступать некие сферические тени, подобные самому голубому шару, но совершенно темные, не отражавшие света. Их было не видно – они скорей угадывались по пульсации силы, исходившей от каждого из них. Они так же были живыми, и они говорили – многие голоса послышались с разных сторон и слились воедино в голове молодого человека.

«Мы здесь! Мы защищаем… тебя…»

«От заражения!»

«И это часть… Часть… Малая часть!»

«Тебя!..»

Не зная, как реагировать на эти голоса, первой реакцией стал страх.

«Не бойся! Тебе нельзя нас бояться… Мы часть тебя… Мы твоя стража!»

– Где я? Кто вы? – задал я вопрос.

«Ты здесь… Внутри!..»

«Мы зовемся Хранители…»

«Мы помогаем… Тебе!»

«И уничтожим любого, кто причинит боль… Тебе!»

«Любого иного…»

– А я кто, для Вас?.. – встревожился я.

«Ты… Элохим[23]…»

«Мы часть… Часть тебя…»

«Мы храним… Тебя!»

– Где Вы?

«Здесь… Вокруг тебя… Внутри… Тебя!»

Страх прошел! Меня наполнило чувство радости и защищенности, хотелось летать, кувыркаться в воздухе, слушать Хранителей и говорить с ними снова и снова.

И тут все резко оборвалось…

Я открыл глаза во тьме. Или мне показалось, что открыл глаза.

– Эй, вы где? Хранители! – позвал юноша, пытаясь продолжить разговор с невидимыми созданиями, страстно желая еще раз прикоснуться к этому чудесному миру.

Громкий звук отразился от каменных стен и потолка, вернувшись затухающим эхом.

Испытуемый снова был один в маленькой пещере. Тихое журчание родника подтверждало его догадку. Сколько длился этот чудесный сон, что сейчас, день или ночь? В какой стороне восходит солнце? Куда поворачиваться во время молитвы?.. Мысли спутались окончательно. Как он молился, когда только попал сюда, было уже не вспомнить.

Свет! Где-то здесь был светильник… Плоский камень возле родника. Ориентируясь по журчанию воды, человек пополз на звук. Кажется, здесь был плоский камень… Нет – не здесь… Обшарив весь пол, он так и не нащупал ни своей котомки ни плошки светильника с кресалом. Значит, теперь наступят тьма и голод?.. Сорок девять дней без еды и света! Наверное, когда братья распечатают вход, то найдут здесь только его иссохший труп… Нет. Нет…

– Помогите кто-нибудь! – позвал он во тьме.

Паника! Предательские мысли о неминуемом конце, несли с собой страх, который медленно вползал в сердце, лишая сил сопротивляться…

– Не-е-е-ет!!!

На несколько мгновений наступила абсолютная тишина, он оглох от собственного крика, только удары сердца отдавались в ушах, словно грохот молота по наковальне… Где-то есть выход отсюда! Надо ползти вверх по проходу и стучать в стену… Меня услышат и освободят! Учитель говорил об этом!..

Отчаянье готово было захлестнуть меня целиком. Но стоп! Если я прерву испытание, то, значит… останусь… как отец – простым плотником, посыльным…

Так вот, что это за испытание! Мне надо победить свое отчаянье, не поддаться ужасу, панике! Хорошо – повернуться на спину! Закрыть глаза! Успокоиться, замереть на теплом песчаном полу пещеры!

Я снова заснул. Или мне показалось, что заснул.

Я хотел проснуться, но не мог, словно кто-то незримый держал мои веки сомкнутыми, настойчиво погружая меня в грезы все глубже и глубже. Скоро я увидел сверху большой город с дворцами знати и маленькими домиками простых людей, а в его северной части огромный каменный дом, окруженный со всех сторон стеной. Дом Господа – наш Храм…

С благоговейным ужасом я стал приближаться к нему. Вот я прохожу через оба его двора – Израиль и Иудею, и… проникаю сквозь храмовые врата!..

«Куда? Мне же еще нельзя петь со взрослыми мужчинами!», – хотел я остановиться. Но неизвестная сила влекла меня вперед и вперед. И вот, я оказался в Святая-святых Дома Господа… Я сжался от благоговейного ужаса, и тут я увидел невероятное зрелище!

Бледный, как беленый лен, цадок[24] Захария, в красочном жреческом одеянии, стоял перед раскаленной жаровней, безвольно уронив длинные руки, с зажатыми в них жертвенными дарами, и смотрел на неизвестного безбородого человека в длинном хитоне[25], небрежно облокотившегося на резную колонну, украшенную ангельскими крыльями.

– Ты… – выдавил через силу Захария, – Как, ты, посмел осквернить наш Храм!..

– Да ладно тебе, Захария, – ответил, ничуть не смутившись, наглец, – Не раз наши воины входили сюда, и в эту комнату, разве ты не помнишь? Ну не беда!

Неизвестный повернулся к Захарии спиной и стал обходить Святая-святых, проводя рукой по стенам.

– Это только тем, кто верит в него, ваш бог посылает всякие наказания за несоблюдение ваших глупых правил, – продолжил незнакомец, – Но я-то не в его власти!.. Ты знаешь, Захария, мне очень хотелось испытать чувства Кресса[26], когда он вошел сюда, что бы забрать богатства, принадлежавшие Риму.

Захария, впился в незнакомца ненавидящим взглядом, и не проронил больше ни слова.

– Но, ты знаешь, – продолжил незнакомец, плавно обведя рукой все помещение с жаровней, – Ничего особенного я тут не вижу и никаких особых чувств не испытываю. Обычное помещение для отправления провинциального культа…

Захария затрясся в бессильной ярости.

– Если бы я знал… что ты такой Квинт… я бы никогда не дал тебе крова!..

– Ну, полно тебе… – с умиротворяющей улыбкой продолжил осквернитель Храма, – Я очень благодарен тебе, Захария, и хотел предупредить, что твоя Елисавета тяжела и скоро родит, так долго ожидаемого вами, ребенка… Надеюсь, твоего наследника!.. Ха-ха! А я покидаю твой гостеприимный дом, у меня еще дела в Вифлиеме… И еще, не пытайся звать ваших храмовников или как-то навредить мне – ты сделаешь хуже только себе… Прощай!

Захария склонил седую голову в золоченом кидаре[27], безвольно опущенные плечи в богато расшитом меиле[28] беззвучно затряслись, а на священном жертвеннике, нарушая гробовую тишину, зашипели, испаряясь несколько капелек влаги.

Как же мне хотелось туда – успокоить уважаемого старика, наброситься на подлого иноплеменника, осквернившего наш Храм и восстановить справедливость! Но та же сила, что привела меня в это место, властно вытолкнула обратно во тьму Пещеры.

«Это было давно…» – услышал я чужие голоса.

Боль обиды за доброго цадока, сжала сердце раскаленными клещами и наполнила глаза слезами. Я не хотел открывать их, чтобы не расплакаться. И скоро тьма, сменившая видение, стала собираться в новые образы.

Обнаженный мужчина в причудливой золоченой маске с руками, выкрашенными серебряной краской, приближался к молодой девушке, скорее, даже – девочке, забившейся в угол между большой кроватью и столом. Мужчина нес перед собой масляную лампу, огонь которой осветил испуганное лицо девочки. В ее широко распахнутых глазах отразились яркие огоньки пламени. Черные локоны, в беспорядке спадали на голые, по-детски острые, плечи. Тонкие, изящные руки крепко стиснули колени, прижатые к обнаженной груди. Ее лицо… Оно было до боли знакомым!

– Чего ты боишься? Глупенькая! – заговорил мужчина приятным и таким знакомым баритоном, – Через меня к тебе приходит Бог!

– Я верю в Яхве… – всхлипнула девочка, закрывая лицо узкими ладонями.

– Да, да! Феб[29]! Я Феб, златокудрый, среброрукий бог любви и плодородия! Я сын Юпитера!

Мужчина приблизился к девочке настолько близко, что закрыл ее своим телом… Затем, ведение затуманилось и померкло, но скоро я увидел лист пергамента, испещренный крупными незнакомыми буквами… Я пригляделся – это было ромейское письмо, а деревянная палочка продолжала выводить причудливые черточки, и тут я отчетливо стал понимать каждое слово.

«С превеликим удовольствием и почтением обращаюсь я к высочайшему Экзарху[30]… Эти люди, к которым я был послан Вашей волей, для подготовки плодородной почвы поселения Юпитера, совершенно не годятся для ассимиляции с нами… Они настоящие варвары, и поклоняются не сомну высших существ, величайшим среди которых, конечно же, может быть только Юпитер, а никому не известному совершенно безликому божку, которого они называют Игова или Яхве, у их божка даже имени постоянного нет, и изображать его они не смеют… Воистину эти люди ничтожны, как и их земля, иссушенная солнцем и лишенная живительной влаги! Они совершенно отвергают достижения нашей инженерии, такие как акведук или клоака[31], а ведь это могло бы решить многие проблемы в их земле; не стоит даже говорить о философии и таких необходимых социальных дисциплинах, как право и свободное волеизъявление – для этих варваров такие институты под строжайшим запретом, и поэтому, их земля так ничтожна, а в их селениях всегда страшное зловоние и удручающая нищета… Прошу донести до внимания великого Консула, что этот народ не имеет для Республики никакой ценности. Хотя, что касается их женщин, то они весьма нежны, словно лесные лани и доверчивы, как ручные голуби. Мне довелось отведать тут двух сестренок… Их девушки стали бы достойным украшением патрицианских спален, попади они на наши рынки!.. И еще, не оставьте, пожалуйста, без внимания мою последнюю просьбу. Прошу позволения на перевод из этой забытой всеми богами этнархии[32], куда-нибудь, например, в Кесарию палестинскую, ведь я, Ваш покорный слуга, хоть и не патрицианского рода, но всегда добросовестно выполнял Ваши поручения. Надеюсь на Вашу безмерную милость.

Фламин Феба[33] – Квинт Максимус.»

– Ты снова что-то пишешь? – две изящные ручки обвили широкие плечи, склонившегося над столом мужчины.

– Да, милая… Мне сообщили, что я должен покинуть твою страну. Я пишу, чтобы меня оставили здесь, рядом с тобой, еще ненадолго… – он накрыл девичью кисть своей ладонью, повернул бритое лицо к ней и виновато улыбнулся.

– Но… Но, я тяжела от тебя… – она отпрянула от него и умоляюще сложила красивые руки на девичей груди, ее лицо выражало неподдельный ужас.

– Не бойся! Ты понесла не от меня, а от бога, которого я впустил в себя! Кроме того, если не ошибаюсь, ты принадлежишь к древнему роду. Твои соплеменники не посмеют причинить тебе зло!..

Бритое лицо мужчины осветилось улыбкой. Он приблизил ее к себе и крепко поцеловал в губы.

«Квинт Максимус! Запомни этого иноземца…», – сказал мне кто-то невидимый.

Отец был вне себя от гнева! Его седая борода топорщилась в разные стороны, глаза яростно сверкали, казалось, сейчас они вылетят из глазниц, как камни, из пращи.

– Как ты могла, дочь?! Что ты наделала? Ты понесла от язычника! По доброй воле!.. Какой позор! – отец в бессилии рухнул на единственный табурет у стола и опустил голову.

– Ты хоть понимаешь, в какую ситуацию мы с тобой угодили?! Такой позор для нашего уважаемого рода! Храм разграблен такими же язычниками… Люди перестали приносить жертвы в Доме божьем, у меня никто не покупает цыплят и мышат – нам скоро нечего будет есть… Что нам делать с этим ребенком?.. Что?! – отец поднял обреченный взгляд.

– Твоя старшая сестра Елизавета могла бы помочь с твоим замужеством… А теперь?! Что нам делать теперь?.. – вторила отцу мать, стоявшая, до того, в стороне, – Кому ты будешь нужна?..

Девушка, не в силах больше выносить родительские причитания, закрыла лицо руками и бросилась в свою комнату, и там, упав ничком на соломенную лежанку, предалась своему горю.

Голос матери вернул ее из легкого забытья, в которое она провалилась от слез.

– Мы подумали с отцом… – она присела рядом, – Тебе придется спрятаться до разрешения от бремени… Мы надеемся спрятать тебя в общине ишеев…

– Где тебя заставят работать с утра до ночи и прикасаться там к твоему телу побрезгуют! – послышались крики отца из соседней комнаты, – Какой позор!.. Что ты наделала!?!

– А после родов, ишеи охотно оставят этого ребенка у себя, и ты сможешь вернуться домой. Бедная, моя девочка… – дрожащая мамина рука, не переставая гладила ее по волосам.

***

– Мириям, сестричка, я так давно тебя не видела! – тонкие пальцы Лизы, с накрашенными хной, по последней ромейской моде, ногтями мягко обхватили запястья Мириям, но та старательно отводила взгляд от счастливых глаз сестры и даже попыталась высвободить свои руки.

– Что с тобой, милая моя, Мириям? – разволновалась Елизавета.

– Ты… ты… – Мириям готова была разрыдаться.

Все обидные слова, которые она приготовила для сестры, превратились в тихие всхлипы.

– Пойдем скорей к Храму, тебе надо обязательно помолиться Ему, – Елизавета властно повлекла свою младшую сестру к ступеням, где была женская половина.

Мириям хотела скорей рассказать Елизавете о том, как коварно поступил с ней ромейский жрец, с которым она ее познакомила, но та не дала ей и рта открыть.

– Молись, Мириям, и Он обязательно поможет тебе, как помог мне и Захарию! – щебетала Елизавета, словно весенняя птаха.

Елизавета накрыла голову покрывалом и опустилась на колени перед ступенями Храма, а затем потянула к себе Мириям.

Вокруг, также на коленях, спрятав головы и лица под разноцветной материей, стояли другие женщины, поющие слова молитвы. Вдруг легкая рябь прошла по разноцветному полю покрывал, головы под ними повернулись ко входу.

– Ишей… ишей… – как ветер по цветам на лесной поляне, пронесся шёпот по воздуху.

И тут, вслед за рябью покрывал, в воротах двора «Иудеи» появился человек в простой льняной накидке, закрепленной на голове кожаным ремешком. Он был мрачен и задумчив. Ни на кого не глядя, он прошел мимо женщин, продолжавших петь, при его приближении, поднялся по ступеням и скрылся за створками главных дверей Храма. Сердце Мириям скорбно сжалось, когда он проходил мимо нее, и подпрыгнуло, как от удара, когда створка храмовых ворот с тихим стуком закрылась за ним.

– Ишей Йозеф… – прошептала Елизавета, – Зачем он пришел сегодня?.. Ты знаешь, – наклонилась она к Мириям, – Эти ишеи такие нелюдимые, что даже страх берет, чего они там прячут у себя, за стенами… А еще, говорят, что они ненавидят женщин и совершенно их не касаются… И поклоняются они не Яхве, хотя приносят жертвы в доме Его… – зашептала она на ухо сестре.

Но Мириям ее не слушала, всецело погруженная в свои горькие мысли.

Молитва прошла, как обычно. Коэны[34] выходили из ворот и, пританцовывая, весело пели хвалебные псалмы. Когда же были прочитаны нужные главы Торы, тогда створки храмовых врат распахнулись и мужчины вышли к своим женам, сестрам и дочерям, поднимавшимся с колен.

– Смотри! – дернула сестра за рукав Мириям, поднимаясь на ноги, – Кто это там с нашим отцом?

Сердце Мириям чуть не разорвалось от ужаса. Рядом с ее родным и любимым папой к ним, по ступеням спускался недавний ишей Йозеф! Отец что-то горячо ему втолковывал, а тот слушал с невозмутимым лицом и только изредка кивал.

…

– Значит, Ваша дочь беременна? И Вы не знаете от кого?.. Ну, так приведите ее сюда, к дому Господа нашего, и да свершится Его суд.

– Тише, Йозеф, как ты можешь такое говорить?! Ты же, брат-ишей, а значит должен отвергать всякое насилие! Или ты жаждешь ее крови? Крови невиновной девочки и ее не рожденного младенца?..

– Давайте отойдем от этого святого места!..

– Йозеф, у меня есть немного припасенного серебра на храмовый шекель[35], если ты поможешь защитить наш род от позора – я с радостью отдам его тебе… В качестве приданного Мириям!..

– Хорошо. Я спрошу позволения у Аарона моей общины и, если на то будет Божья воля, то возьму вашу дочь в жены.

Опять состояние, не похожее на явь. Тьма, лишенная каких-либо образов.

Что было только что со мной, что я видел? Эта женщина… Мириям… Она так похожа на… Мама! Так значит, у нее до отца был кто-то еще? А где же дитя?..

Вопросы роились в моей голове, как стая мух над повешенным на кресте…

Если мать была с ромеем, ведь это был явно ромей, то где же тогда был мой отец? Или она была с ним до отца! Тогда…

– Да… Ты и есть их дитя! – сказал кто-то рядом со мной.

Я с испугом начал озираться и шарить руками вокруг себя, но в кромешной тьме Пещеры испытаний было пусто.

У меня пересохло в горле, язык ощущался, как комок сухой тряпки. Я поднялся на четвереньки и пополз на звук, к роднику. Тут мое колено уперлось во что-то более мягкое, чем песок на полу, пошарив руками, я обнаружил свою дорожную котомку с хлебом.

– Спасибо, о, Господи! – поблагодарил я вслух.

Добравшись до воды, я, наконец, напился и утолил голод, затем, уложил сумку рядом с водой, что бы больше ее не искать и отполз на теплый песок.

Сердце бешено колотилось. Почему-то мне казалось, что сейчас вечер и пришло время амиды[36]. Я встал на ноги, забыв о низкой пещере, и стукнулся головой о каменный потолок. Теперь надо обратиться на восток. Но где он? Я как-то давно видел одного слепца, который шел по улице, ощупывая стены домов и прилавки бдительных торговцев, и теперь, словно тот слепец, пригибая голову, чтобы не разбить ее о камни потолка, я стал осторожно ощупывать стены, обучаясь видеть руками. Обойдя по периметру всю Пещеру я вспомнил ее расположение, и в моем воображении появился план, словно нарисованный на куске холста. Я, наконец, вспомнил стороны света, и смог, повернувшись в нужную, пропеть всю амиду.

После вечерней молитвы я мысленно перебрал все псалмы, вспомнил другие молитвы, возможные в конце дня.

– Ты молишься! Кому ты молишься? – чужой голос нарушил ход моих мыслей, слова приготовленной молитвы смешались и вылетели из головы. Побежденный прежде ужас, с новой силой захватил мое сердце.

– Яхве… Яхве! Молю тебя, Яхве… – в исступлении повторял я, забыв продолжение.

«Не бойся! Не бойся! Не бойся…» – отдавался эхом в моей голове чужой голос.

– Избавь меня Господи от темных посланцев твоих… Придай мне силы противостоять искушениям… – страх ледяными пальцами проникал в мое сердце.

«Остановись! Ты говоришь с Хранителями!»

Я зажмурил глаза и, успокаиваясь, лег на спину, пытаясь заснуть.

……

– Мама! Мамочка!.. Что с тобой?.. – детский голосок достиг моих ушей, принося с собой невыносимую резь в животе, – Тебе больно?

Передо мной возникло прекрасное ангельское личико. Я уже когда-то видел его – в детстве… Светлые волосы уложены по-ромейски, невозможные зеленые глаза полны отчаяния, чистая белая кожа щек блестит от влаги, полные губы маленького рта перекошены горем. На заднем фоне угадывается, какая-то невероятная обстановка.

Я был тем, кого этот прекрасный ангел называл мамой, и я снова переживал то, что было с этими людьми… С людьми ли? И где это все происходило? Или еще произойдет?..

«Помоги!..» – прошептали мои губы прекрасному ангелу.

«Ты сам можешь помочь!» – возник чей-то ответ в моей голове.

Потом меня куда-то несли, перекатывали, перекладывали, снова катили, просвечивали, чем-то кололи, и все это сквозь боль, разрывавшую меня на части при каждом движении.

Словно в какое-то окно я увидел странные, не похожие ни на какие мне известные, буквы, сложившиеся в давно понятные слова «НМИЦ онкологии имени …». Что это, откуда это?

Чудовищная боль наполняла все тело! Начинаясь в животе, она сковывала руки и ноги, мешая думать о чем-либо еще.

«Ты чувствуешь это?!»

– Опять? Кто говорит со мной?!.. Господи помоги!..

«Ты чувствуешь… Ты знаешь!»

«Эта боль! Часть тебя!..»

«И ты в ней!..»

Я хотел вырваться из объятий этого видения, но как будто что-то держало меня. Боль! Она становилась все сильнее с каждым ударом сердца! Пугающим многоголосьем боль затопила мое сознанье.

«Ты чувствуешь то, что было с тобой до появления здесь!»

– И что же… было… до… этого? – еле выдавил я леденеющими от боли губами.

«Смотри!» – Приказали голоса хранителей.

Боль померкла, и я снова увидел прекрасный зелено-голубой шар, нестерпимо манивший к себе. И я полетел к нему, а потом вниз сквозь облака, вниз, вниз!

Я пролетал над необъятными лесами, огромными горами и широкими степями, перерезанными голубыми лентами рек. Огромные животные, в перьях и с клювами, похожие на четвероногих птиц, бродили внизу. Они задирали головы вверх и широко открывали клювы в приветственных криках. Огромные птицы с кожистыми крыльями приблизились ко мне и полетели рядом, сопровождая и указывая дорогу.

Потом я почувствовал под ногами земную твердь и шагнул из своего корабля навстречу громадному животному в ярком оперении, на четырех лапах и с длинной шеей… И я начал с ним говорить! С животным ли? Затем я увидел высоких красных людей, таких же как я – с красивыми чистыми лицами, устанавливающих штандарт с Красным драконом на Нашей новой земле и запрягающих в повозки местных «животных»… Прекрасная, богатая планета, доставшаяся мне совсем без кровопролития! Какая же гордость охватила все мое существо! Гордость за себя, за мою Империю! Как только что чудовищная боль не давала мне даже думать, так сейчас непомерная гордыня заполняла все мои мысли…

Я не заметил как, эта гордыня сменилась раздражением, а затем гневом, переросшим в безумную ярость. Местные твари стали противиться моей воле! Словно в багровом тумане я убивал огромных «животных», недавно давших мне приют на этой благословенной земле, не щадя никого – ни взрослых, ни малых, ни летающих, ни ползающих. Мне было приятно погружать свое оружие в мощные тела и смотреть, как они извиваются и дохнут! Кровь цвета индиго и трупы, много трупов, распростертых на земле… Я знал, что они не останутся гнить на своих местах, где их застала моя ярость. Они послужат пищей моим людям их кожа и кости станут служить моей Империи! Я отвоевал место под этим солнцем своему народу! Мои города, мой космофлот! Я был на пике своего могущества.

Когда с гигантскими тварями было покончено, я решил создать себе рабов! По своему образу и подобию… Планета была полна ценных ресурсов, их надо было добывать, а мои воины и колонисты не были приспособлены к тяжелой и опасной работе. Но развитие рабского прототипа было нарушено одним из уцелевшим «пернатых аборигенов», создавать же новый прототип уже не было ни времени ни ресурсов, поэтому пришлось использовать то, что получилось – малого роста с отвратительной растительностью на теле и лице, но очень сильного и выносливого.

У меня было много дел в разных концах моей Империи и поэтому я не заметил, как мои воины, оставленные охранять разработки ресурсов на Земле, смешались с рабами, породив новую расу. Люди новой расы не хотели быть рабами, они были лучше приспособлены, умели приручать животных… Они понимали планету, и планета платила им признанием! Колонисты моей Империи начали враждовать с ними. Эти люди не хотели жить в устроенных мной городах и не принимали мои законы. Мне пришлось вмешаться, и моя ярость пролилась на себе подобных и их порождений!

И тут перед моим внутренним взором, пронеслась череда ужасных видений. Разлетающиеся в брызгах крови, на куски, тела живых людей, за мгновение до этого говоривших и радовавшихся жизни; огонь, внезапно извергнувшийся из огромных железных птиц и затопивший улицы поселений, неся смерть и разрушение; черствое равнодушие к страданию невинных написанное на безбородых лицах краснокожих воинов. И над всем этим развевающийся штандарт с Красным драконом.

Но однажды, все изменилось. Я потерял связь с другими своими мирами, а затем пришли они… Кометы-убийцы. Они появлялись из неоткуда, казалось, само пространство вселенной порождало их. С ними невозможно было договориться, их было крайне тяжело уничтожить! Они не вступали ни в какие переговоры, им было нужно, только уничтожение моей Империи. Огромные глыбы разнообразных форм целенаправленно обрушивались на мои силы! Их тактика была чрезвычайно примитивна – сначала таранили, уничтожая мои боевые корабли, а затем налетали на планеты. Я видел, как одна за другой некогда живые планеты, полные ценных ресурсов, меняли цвет с зелено-голубого на темно-красный, словно с живых существ сдирали кожу. Последней осталась моя Земля… Я сосредоточил все оставшиеся у меня силы для защиты, но кометы-убийцы легко жертвовали собой, разрывая оборону. Мои ракеты поражали их на дальних дистанциях, но они, распадались на меньшие куски, и с запредельной скоростью продолжали нестись к Моей планете, сметая все на своем пути…

Наконец настал день, когда раскаленные болиды соединили, огненными нитями, небо и землю. И в города моего народа ворвалась смерть, горело все – лес, камни, даже вода! Как недавно Я убивал иных, так теперь Кто-то иной убивал Меня. На местах гор образовывались пропасти, вместо равнин появлялись горы, пробуждались новые вулканы! Из недр планеты высвобождались невиданные доселе бактерии и вирусы, мои люди, обессиленные нескончаемыми болезнями, не имели сил спастись из своих домов, медленно пожираемых лавой. Казалось кто-то хотел, чтобы мы испытали все страдания и боль, причиненные мной иным, и что бы эти страдания длились максимально долго. А потом… суша раскололась на несколько частей, начались страшные землетрясения и ураганы… Планета, словно человек, пытаясь уворачиваться от болезненных ударов, поменяла ось и орбиту, на полюсах высвободились катастрофические объемы воды, потушившие нескончаемые пожары и затопившие разрозненную сушу, вмиг прекратив страдания моей Империи…

«Этот организм был очищен от болезни!..» – Услышал я знакомые голоса: «Ты – великий, был спасен…»

«Но силы этого мира были подорваны… Он мог погибнуть… Уже тогда!»

Снова накатила волна страданий… Затем другая, третья и наконец боль наполнила все мое существо. Я лежал во тьме, сжавшись в комок, не в силах кричать и шевелиться.

– И как… вы… защищаете… меня?.. Уберите… эту!.. – мысли путались, слова подбирались с трудом, – Боль…

«Все будет зависеть от тебя!»

«Всегда!..»

«Это твоя Боль! Ты пришел с ней…»

«Ты многое уже узнал о ней…»

«И сейчас… Еще увидишь… Смотри!»

Опять тьма засверкала тысячами звезд. Снова я вижу чудесный зелено-голубой шар, но теперь он был какой-то померкший и сморщенный, как сухая смоква. Я с удивлением присмотрелся к нему и заметил, что голубого и зеленого цветов почти не осталось, какие-то серые язвы, заполнили его поверхность! И тут я увидел множество ярких точек, сорвавшихся с его поверхности, они угрожающе устремились ко мне, я испугался, хотел закричать, но все звуки тонули в окружающей тьме. Огоньки быстро приближались, увеличиваясь в размерах, скоро каждая стала размером с Дом Божий! Громадины, надвигались на меня со скоростью разогнавшихся всадников, и я, поддавшись ужасу, заметался на месте, пытаясь убраться с пути этих чудовищ, страх овладел мной, не давал даже думать, я сжался, как от боли, зажмурился в ожидании скорого конца…

– Смотри!!! – приказали знакомые голоса, вернув меня в равновесие.

Я замер на месте и стал наблюдать. Громадины оказались похожи на каменные глыбы, гладкие, словно обработанные искусными резцами, тупоносые и блестящие. Они, как мне казалось, неспешно проплывали мимо, будто морские корабли, чуть не задевая меня своими бортами со множеством выступов и ярких огней, из которых я услышал многоголосые восторженные вопли.

– Мы покинули этот дряхлый истощенный мир, тысячелетиями служивший домом нашим предкам! Но мы не хотим больше здесь жить! Мы найдем новые миры! Новую жизнь и новые мечты! Наши дети должны рождаться в лучших условиях, они должны быть счастливы!.. Благослови нас Господь!!!

– Мы так долго жили в подземельях с искусственным светом! Жестокое солнце сжигало любого, кто выходил без защиты! Земля не рождала ничего кроме сорных растений! Хватит с нас искусственной пиши и восстановленной воды! Хватит с нас болезней в перенаселенных подземных городах! Дряхлая планета не может больше ничего нам дать! Мы найдем новые, полные жизни, чистые миры! Мы завоюем их и сделаем своим новым домом, пригодными для жизни наших детей! Спаси их, Господь!

– Наши дети будут владеть всей вселенной, они будут потреблять что захотят! Космос вокруг холоден и мертв, но мы оживим его своей жизнью, он будет служить нам! Вперед к новым завоеваниям! Во имя Господа!

Вопли сопровождались какой-то безумной какофонией.

«Музыка потомков…» – услужливо возникла подсказка.

Шум, подобный морскому прибою, оборвал ужасающий поток восторга, больше похожий на брань, переходившую в проклятья покидаемого мира, и скоро, огромные языки пламени, вырывавшиеся из хвостов этих исполинов, ослепили меня и скрылись вдали.

«Старый патоген изменился… Боль эволюционировала!..»

«Это будет… Снова… Страдание… Боль!.. Смерть!..»

«Во многих местах…»

«Во многих мирах…»

«Их уже не остановить…»

«Метастазы!..»

– Они призывали Господа, какого?.. – Прошептали мои пересохшие губы.

– Ты будешь удивлен! – Услышал я мужской голос рядом с собой.

Я быстро повернулся на голос и был ослеплен вспышкой. Ярчайший свет залил всю пещеру. Зажмурив глаза, я упал на песок, закрыв голову руками! Казалось солнце вспыхнуло в кромешной тьме, свет был везде, он проникал сквозь плотно закрытые веки, просвечивая мои ладони.

– Не бойся! Меня послали Хранители!

Немного разлепив глаза, я увидел стоящего передо мной высокого старца в белых одеждах, с длинной, седой бородой.

– Боже, ты услышал молитвы мои! – закричал я, пытаясь встать на колени.

– О, нет, Элохим! Останься, как тебе удобно, – твердо сказал старец и сам опустился передо мной на колени, – Каждый из нас желал бы пасть перед тобой ниц…

– Да кто же ты? – захлебываясь от восторга, спросил я.

– Зови меня Авраам[37],– с улыбкой ответил старик, усаживаясь на пол напротив меня.

Я завороженно молчал, не смея отвести от него полу ослепших глаз. Сам великий патриарх явился передо мной! Авраам не осязаемо коснулся моего лица – слепота прошла, страх улетучился.

– Мы все безмерно счастливы, что Ты смог удостоить нас своим присутствием. – Сказал он, глядя мне в глаза.

Крайнее недоумение выразилось на моем лице. Я не знал, что ему ответить – почему он ко мне так обращается?..

Вдруг перед моими глазами возникла светлая девочка-ангел, одетая в невероятно прекрасную чужеземную одежду.

– Мама! Мамочка! – закричала она в испуге, – Что с тобой!?!

И тут меня снова скрутила невероятная боль в животе! Согнувшись, я упал на бок и, не в силах терпеть или кричать, начал кататься по полу, издавая утробные стоны.

Девочка, как привязанная стояла в моих глазах и громко звала маму.

– Мамочка, не уходи! Не бросай меня, пожалуйста!

Видение резануло по сердцу острым лезвием! Казалось невероятное – любовь, исходившая от этого прекрасного создания усиливала боль. Я знал, что многое должен этому ангелу, и понимал, что из-за этой болезни, ничего не смогу дать.

«Свет… Свет-лана!» – Всплыло в памяти имя девочки.

– Мама… – горячие слезы обожгли мою руку, – Мамочка… не умирай! Пожалуйста, не оставляй меня, мама!..

Я не знал, что это за девочка-ангел Свет-Лана, кто ее мать или отец, и надо ли мне ненавидеть ее? Телесные муки отступили, пот заливал лицо, хотя в пещере было прохладно, мне показалось, что я заснул, но скоро осознание происходящего возвратилось вместе со светом, исходившим от лица патриарха склонившегося надо мной.

– Ты пришел оттуда, – произнес Авраам, указывая рукой вверх, – Любил и ненавидел, там! Но, к сожалению, больше ненавидел!..

Я с трудом сфокусировал на нем взгляд и медленно сел.

– Что… это… за ангел… приносящий такую… муку?.. Зачем, вы так со мной? – пересохшими губами спросил я.

– Мы Хранители… – со вздохом ответил он, – Мы не можем показать тебе больше, чем ты видел сам. Не можем и стать твоими ребе, ты сам должен вспомнить и понять, кто ты и почему здесь!

– Тогда зачем ты явился ко мне? – спроси я его.

– Чтобы помочь тебе в этом и чтоб ты смог выбрать правильный путь, ведь твоя ошибка может закончиться трагедией для всех нас! Неужели ты забыл видение огромных кораблей, разлетающихся из этого умирающего мира?

Сказать, что меня удивили слова патриарха, значит не сказать ничего. Его слова послышались мне каким-то зловещим откровением, разрушающим все, во что я верил за свою недолгую жизнь!

– Из этого мира? – Не поверил я, – Они же… Значит тот прекрасный зелено-голубой шар и есть наш мир?

– Да, элохим! – ответил Авраам, – И красный дракон еще жив, но он изменился, перешел в другое состояние. Теперь он живет в душах людей, и создает новую империю, стремящуюся подчинить себе мысли и души всех живущих. Если ему это удастся, то мы окажемся бессильны перед ним и произойдет то, что ты видел…

– Скажи, еще, – попросил я патриарха, – Почему Ты обращаешься ко мне, как к Яхве?

– Потому-что ты и есть Он, – ответил старик, – Каким-то невероятным образом ты смог заглянуть внутрь себя, воплотиться в эпицентре своей смертельной болезни! Но по Закону этот мир не позволяет сохранять запасы знаний, накопленных в прошлых воплощениях. К сожалению, а может быть и к счастью, огромная мудрость, любовь и ненависть собранные тобой во внешнем мире остались там… Наш мир – твое внутреннее пространство, просто не способно выдержать такой объем информации. И здесь тебе придется заново учиться всему. От прошлой жизни ты сохранил только воспоминания связанные с болью!

Я устремил взгляд в яркие глаза Авраама и спросил.

– Боль отступила, ее нет, что надо делать, что бы она больше не возвращалась?

– В этом мире ты неподвластен той боли, она всего лишь твоя память, открывшаяся здесь, в этой пещере! Но эта память должна помочь создать тебе противоядие против Империи патогена…

– Прости, отче! Что такое патоген? – Прервал я рассказ праотца, посланца хранителей.

– Патоген, – продолжил Авраам, – Это наше название внешних нарушителей Закона, проникающих в твои миры сквозь великую границу. А Закон это общие правила созданные, дабы защищать Тебя от разрушения, чтобы Ты был здоров!..

– О чем ты говоришь, о, Великий!..

Старик замолчал, предавшись каким-то своим мыслям. Я же, не поняв практически ничего из его слов, вопросительно смотрел на него, не мигая.

– Закон, данный твоему народу, – продолжил праотец, – Опирается на те самые добродетели, которые придают силы Всем, и главная из них это любовь! Любовь – великая сила души, не смей путать ее со сладострастием, это единственное лекарство от твоей Боли… Господь любит этот мир, просто потому, что Ты сам хочет жить и все твои чувства передаются народам, что населяют его, но и народы должны любить своего Бога, не пытаться использовать Его любовь в личных целях… Спеши любить своего Господа, преданно и беззаветно! Не так ли сказано в ваших книгах? Народ, среди которого тебе довелось воплотиться, единственный сохранил в себе такое чувство, способное противостоять разрушительной силе патогена – беде, идущей от захода солнца, где Красный дракон нашел свое убежище. Но будь осторожен, болезнь уже отравила умы правителей твоего рода, и скоро верные Закону поддадутся ей и переродятся…

Я согласно кивнул и он продолжил.

– Сейчас, я покажу путь, который лежит перед тобой в этом мире! Здесь предстоит много сделать и много пройти за те немногие годы, что отпущены тебе!

– Но как же, учите… – попытался я задать вопрос.

– Авраам! – Поправил меня старик и, протянув светящуюся ладонь, коснулся моего лба, – Тебе предстоит встать во главе своего народа и распространить Закон на многих язычников.

Наступило спокойствие, навалилась усталость, и я снова провалился в полудрему, слова Авраама слышались тише и тише пока, наконец, не слились в единый гул.

Я летел над горами и пустынями, как недавно еще в другом своем видении, сопровождаемый только облаками и одиночными птицами, приближаясь к темным точкам вдалеке. Скоро я увидел высокий холм, окруженный разноцветными огнями, присмотревшись, я понял, что это шатры и палатки. Море людей затопило подножие этого холма. Я видел свет их душ! Он проходил сквозь ткань шатров, окрашивая целые рода в свои цвета. Одни светились красным, желая драться и победить, другие – зеленым и голубым, хотевших мирной жизни и стремившихся к Богу. Толпа одобрительно шумела, порождая равномерный гул. Скоро я почувствовал под ногами твердую землю. Я оказался на вершине холма, в окружении группы людей. Я не видел их лиц, но знал, что это мои близкие и друзья. Гул толпы превратился в отчетливые крики людей собравшихся внизу.

«Машиах! Машиах! Говори, машиах!»

И тут, сквозь несмолкающий шум толпы, я услышал мысли близких людей, находившихся рядом со мной.

«Что же он молчит?»

«Ну же, давай, скажи всем, что надо делать!»

«Учитель, говори скорей!»

«Эмил, не медли, брат! Люди ждут!»

Я обратился к красным душам… И скоро одобрительный гул перерос в грозные крики и звуки боевых рогов! Я увидел на себе надежные доспехи, а в руке рукоять меча, взмахнул им и почувствовал, как он разрубает некую преграду и погружается в податливую плоть! Людское море превратилось в море крови! Я дрался, мои руки наносили смертельные раны врагам и врачевали друзей! Но в итоге, все находившиеся рядом со мной пали, обильно полив своей кровью вершину холма.

Передо мной возник образ огромного города на семи холмах, и я входил туда под звуки победного марша! Ни кого из близких, бывших до этого со мной на холме, больше не было рядом, некому было кричать Машиах! Безбородые люди в туниках подобострастно кланялись мне до земли и подносили богатые дары. Затем я взошел по высокой лестнице на вершину, увенчанной рядами мраморных колонн, где меня ждал высокий резной трон. Я повелевал, даря и отнимая жизни! Прямо, как Красный дракон…Упоение от собственного величия не давало видеть беды других, оставшихся там, внизу. Потом я присутствовал на роскошном пире и увидел чашу с вином, стоявшую предо мной…

Затем наступили боль и мрак!

– Рецидив! Ей осталось, от силы – пара месяцев… Такое часто бывает при этом… Но что бы так быстро прогрессировало… и после… вмешательства!.. – услышал я чьи-то приглушенные разговоры.

– Это то, что мы видим сейчас! – ведение сменилось печальной речью старца, – Это произойдет, если ты отдашься течению судьбы, примешь более легкую сторону! Ты будешь вынужден убивать и рано или поздно сам станешь воплощением Красного дракона. Но есть и другой путь, смотри!

Я снова стоял на вершине холма, в окружении близких, но теперь я не молчал, а обращался к людскому морю. Я обращался к зеленым и голубым душам! Смысл своих же слов удивительным образом ускользал от меня, но народ внизу разражался ликующими криками, заглушавшими даже мысли моих друзей. И по мере того, как я говорил, красных огоньков внизу становилось все меньше и меньше…

И тут над всем этим ликованием разлился резкий звук боевых рогов!.. И я снова взлетел над этой горой, но теперь она была пуста, лишь на ее вершине высились три римских креста с повешенными на них людьми.

Солнце ослепило меня…

– Мама! Мамочка, как здорово, что ты вернулась! Ты меня больше не бросишь? – прекрасное ангельское личико, появилось из-за облаков, в обрамлении солнечного света.

Мне хотелось плакать от радости и смеяться одновременно. Боли больше не было!

– Мы не видим того, что нужно совершить Тебе, – начал объяснять Патриарх, – Предыдущий путь создан Красным драконом и он не может хранить его в секрете, так-как Ты его главная цель! Сейчас ты малая толика создателя и настоящего хозяина всех видимых и не видимых миров, и чтобы подчинить Тебя своей воле, враг не остановится ни перед чем! – закончил Авраам.

Затаив дыхание я слушал Патриарха нашего народа. Он раскрывал мне тайны, о которых было неведомо никому, даже тем кто составлял скрижали, хранившиеся в моей Общине.

– Там, за великими гранями познанного, ты живешь в ином, собственном мире. Любишь и ненавидишь, надеешься и веришь, там существует легион опасностей, которые, бывает, проникают сюда, заставляя тебя страдать. Мы Хранители, зовемся так, потому что храним тебя от таких внешних врагов… Но если ты сам предаешься порокам, например страху, лени, зависти, сладострастию, начинаешь больше ненавидеть и забываешь о вере, надежде и любви, то от этого мы слабеем и наша работа становится почти не выполнимой… Внешний патоген, проник в тебя именно так… Враг пришел с пищей, которую ты когда-то принял! Всего лишь малая толика, пропущенная ослабевшими стражами, смогла отравить огромную область. Ты же видел, как начиналась «Империя»? А потом ее уничтожение? Так знай же, это делали не мы. Ты призвал могучие внешние силы, которые были лишены разума… Мы только не мешали им уничтожать живые организмы, пораженные Патогеном, но бывшие частью тебя… Как? Ты видел это! Нам самим было очень больно… Мы в полной мере осознали свою вину… И надеемся, что ты простишь нас… – праотец всего нашего народа снова склонился предо мной в поклоне, – После падения Империи патогена, нам достался канал которым управлялись первые люди, и мы возомнили, что сможем контролировать эту силу. Остатки патогена – рабы Империи, содержали геном коренных жителей этого мира, которых Красный дракон уничтожил первыми… Нам стоило немалых сил, что бы сохранить нескольких наиболее достойных представителей людского рода. Мы надеялись, что поставив под контроль Закона ослабленную силу патогена, сможем восстановить равновесие всего организма!..

«Но мы не учли иную силу, присущую этой заразе…» – услышал я многоголосье в своей голове.

– Да! Гордыню… Ненависть… Жадность… Лень!.. – продолжил Авраам, – И уже скоро они сами станут новым патогеном, таким, против которого даже в твоем мире, – он снова указал рукой, куда-то в потолок, – Не существует панацеи!

Солнечный старик затих, и в Пещере испытаний воцарилась тишина, лишь тихое журчание родника в углу, да оглушительные удары сердца в моих ушах, нарушали прохладу молчания. Даже свет, исходивший от Патриарха, замершего передо мной в низком поклоне, казалось померк.

– Ты пришел в этот мир, чтобы избавить его от возрождения Империи патогена! – распрямился Авраам, с новой силой разгоняя тьму пещеры своим светом.

– Как же мне сделать это, отче? – спросил я, начиная немного понимать о чем он.

– Собери всех верных Закону, данному вам в минуты Моше[38]…

– О каких минутах ты говоришь? – не понял я.

– Прости, минуты это по нашему времени, в твоем мире пролетали мгновения, а здесь – столетия… Ты должен собрать всех людей твоего народа, верных закону Моше! Всех, слышишь? За много минут, столетий, народ Израиля рассеялся малыми и большими диаспорами по всей поверхности этого организма. Многие изменились и перестали соблюдать наш Закон. Ты должен побывать во всех диаспорах и собрать вокруг себя оставшихся верных! Обучить их и дать силу, способную противостоять всем порокам, прочно засевшим в сердцах. Обнови Закон, укрепи его в умах людей, дай начало его распространению среди неверных! Торопись, ты не проживешь тут и одного юбилея[39], патоген будет сопротивляться. И любящие Тебя, станут его первыми жертвами! Красному дракону важно захватить Тебя, подчинить Твою, не принадлежащую этому миру, волю своим кровавым инстинктам и правилам! Он будет стараться разжечь в тебе гнев и ненависть, жестоко убивая тех, кто тебе дорог. Торопись! Воспоминая о Твоей боли, останутся с тобой до конца. Там же, где пребываешь Ты сейчас, пройдет совсем немного времени…

Под тихое потрескивание факелов двое мужчин в серых балахонах неторопливо разбирали рукотворную стену запечатывавшую Пещеру испытаний ишеев. Камень за камнем, покидал свое место в кладке, свет луны освещал уже большую груду камней, сложенных рядом со входом.

***

Учитель сидел передо мной на своем ложе, опираясь на длинный посох, и снова говорил. Боже, как я был рад снова услышать его, такой добрый и родной голос.

«Они называли себя Хранители, ребе, я видел совершенно невообразимые вещи…»

Я рассказал учителю почти обо всем, что произошло со мной, утаив лишь видение о матери и утверждение Авраама, что Яхве – это я.

В заключение моего долгого рассказа учитель надолго замолчал. Я ждал его реакции, но учитель сидел, прикрыв глаза. Через какое-то время мне стало казаться, что он просто заснул. Но только я собрался встать, что бы оставить своего старого учителя в покое, как услышал его голос.

«Ты первый кто рассказывает мне такое после испытания. А это только подтверждает правильность моего выбора!»

«А еще я испытал невыносимую боль… Как будто кто-то показывал мне что ждет Господа и весь этот мир!»

«Этот мир существовал задолго до моего и твоего рождения и что ждет его дальше известно только Иегове!.. Неужели ты говорил с самим?..»

«Я не знаю, о ребе, но скажи мне, как мог выглядеть преподобный Авраам?»

Учитель конечно же этого не знал, поэтому с большим вниманием выслушал мои описания светлого старца.

«Ты знаешь кто твой отец?» – спросил он после некоторой паузы.

Такого вопроса я не ожидал, как будто ребе видел вместе со мной все видения.

«Я видел его, ребе…» – ответил я, не смея лгать, – «Мне показали иного мужа с моей матерью».

«Ты удивлен?» – осведомился учитель, – «А меж тем, я давал разрешение странствующему брату по имени Йозеф принять в жены твою мать Мириям уже тяжелую тобой…»

Я был поражен до глубины души и не нашелся что ответить.

«Иди, отдохни и поешь хорошенько. Скажи братьям, что я освободил тебя от работ на сегодня и завтра. Ты должен успокоить свои мысли и привести в равновесие дух».

На крыльце общего дома меня с нетерпением дожидался двоюродный брат. И как обычно, на заходе солнца, мы сидели с ним на нашем привычном месте, занятые, нашей тайной для всех беседой. Мы, как обычно, говорили мысленно, и после новостей Йоана о произошедших в Общине событиях во время моего испытания, я начал свой рассказ.

«Представляешь», – рассказывал я после всех видений о моей матери, – «Яхве, сейчас страшно страдает! Я испытал малую толику той боли, что преследует Его. Я видел прекрасного ангела, которого звали Светом, он был похож на девочку и плакал, глядя на Яхве…»

Йоан, пораженный моей новостью, потерял дар речи и только ошарашенно глядел на меня. Я рассказал ему о своих чувствах и переживаниях в Пещере испытаний, об Империи, несшей тяжелую болезнь для всего Яхве. Утаил лишь, откровения Авраама обо мне самом и моем будущем.

«Ты не поверишь», – продолжал я, – «Я видел другой мир! Мир богов, там все похожи на нас, но всё такое…»

– Какое? – восторженно спросил Йоан.

«Невероятное! Чистое… И все это я видел сквозь неимоверную боль, она начиналась в животе и парализовывала все тело. А потом, мне явился сам Авраам, он был весь в белом и состоял из света, он многое рассказал мне о происходящем…»

«Я не могу в это поверить!» – восхищался Йоан моим рассказом, – «Тебе явился и учил сам Авраам!»

«Подожди восторгаться, брат», – пытался остудить я его, – «Ты лучше скажи, что думаешь о видении нашего отца?»

«Ты не поверишь, Эмил, но я долго думал о поведении моей матери, после смерти папы, и мне пришла тревожная мысль, что мать не рожала от него…»

Теперь, удивляться пришлось мне.

«Значит, ты подозревал, что не являешься сыном Захарии?»

«Да… Эмил, а еще я много обдумывал тексты, что мы записывали с тобой со скрижалей и сравнивал со священным писанием нашего народа, что отец заставлял иеня запоминать…»

«И?» – Устремил я на брата удивленный взгляд.

«Ты рассказал мне сейчас просто невообразимые вещи, которые нигде не могли быть записаны и рассказать их тебе не мог никто из живущих! И поэтому, я все больше убеждаюсь в том, что наш мир и Яхве – единое целое».

Солнце уже совсем касалось земли, когда к нам на крыльцо вышел Цур. Его борода была гуще и больше чем у всех остальных братьев, за что его многие называли Пастухом.

– Мир вам братья! – приветствовал он, присаживаясь рядом с нами на ступеньке крыльца.

Я с удивлением посмотрел на него, а Йоан приветливо улыбнулся и ответил.

– И тебе доброго вечера, Пастух! Присаживайся, поговори с моим братом.

– С некоторых пор, – ответил Цур, – Я боюсь брата Эммануила…

– Не надо никого бояться, Цур, – начал я вслух, – Я замечаю, ты слишком часто поддаешься порокам, завещанных людям Падшими ангелами. Ты же, наверное, знаешь кто это?

Цур изменился в лице, улыбка, прятавшаяся до этого в бороде, куда-то исчезла.

– Как некогда Падшие, ты допустил в свое сердце лень и зависть, а сейчас признаешься в страхе перед силой Господа, перед твоими братьями, теми кто искренне желает тебе добра.

– Подожди, Эмил, Цур старательный работник и верный товарищ! – попытался защитить его Йоан.

– Тогда я рад, тому что не ошибся, просив нашего Аарона оставить его в Общине после того случая с цыплятами.

– Какого случая, Эмил? – спросил Йоан.

– Он знает и может быть, когда-нибудь расскажет… И скажи мне брат Цур, ты стал другом Йоана? – тот молча кивнул дрожащей бородой, не смея поднять на меня глаз.

– С какими же намерениями ты искал его дружбы, – продолжил я внимательно глядя на Цура, – Может быть, что бы стать ближе к Ааарону и достичь каких-то высот в Общине?

Цур, закрыл лицо руками и поднялся, намереваясь избегнуть продолжения нашего разговора.

– Остановись! Сядь рядом! – скомандовал я ему, на что он безоговорочно подчинился.

– Господи! Господи, господи… – запричитал Цур, не отрывая ладоней от лица, – Как я был слеп и глух! Спасибо тебе, Господи, что посылаешь мне очищение от пороков…

Я чувствовал, что после моих слов в нем произошел некий надлом, что теперь тот Цур, пришедший просто беззлобно подшутить над нами, станет едва ли не самым преданным нашим другом.

– Ты знаешь, – признался мне вслух Йоан, после того, как Цур покинул нас, – Когда ты приказал ему снова сесть, я понял, что если бы я стоял, то обязательно опустился рядом!

Я безразлично пожал плечами, поглощенный мыслями об отце.

«Ты сильно изменился, Эмил…»

Несмотря ни на что, я принял решение – Я должен был найти своего настоящего отца!

Ребе, понял меня, но совсем не желал отпускать из Общины, хотя даже не удивился, когда я обратился к нему с просьбой о встрече с моим настоящим отцом.

«Первый раз я не знаю, как мне поступить», – признался он после долгой паузы, – «Я чувствую, что путь мой близок к концу… Кто-то должен возглавить нашу Общину! Я дал тебе все, что знал сам, и вижу, что еще больше тебе открылось. И до сих пор теряюсь в догадках, кто ты?»

– На этот мой вопрос возможен только один ответ… Пророк Исайя, много поколений назад, возвестил о посланнике Его! – закончил он вслух.

«Ребе! Я очень хочу вернуться к тебе!»

На глазах учителя показались слезы.

«Тогда не уходи… Боюсь, что это твое решение навлечет на нас горе…»

Дрожащая старческая ладонь легла на мою голову.

«Останься, мой мальчик… Хотя, чего я прошу? Ты уже не принадлежишь Общине, твой путь в спасении путников, заплутавших во тьме!..»

Ладонь учителя соскользнула с головы и ухватилась за мою руку, мне показалось, что силы покидают старика, и он готов упасть. Я обхватил его другой рукой за плечи и довел до скамьи.

«Будь осторожен!» – напутствовал меня Учитель, – «Дороги внешнего мира полны опасностей, а ты очень нужен людям. И еще, я уверен, ты встретишь немало добрых людей…»

– Береги себя, брат! – Провожал меня Йоан перед воротами Общины.

– Не скучай, Йоан, я скоро вернусь с хорошими вестями!

– Нет… Я почему-то знаю, что увижу тебя совсем не скоро и уже не в Общине, – тихо ответил мне брат с грустной улыбкой.

Тогда я не принял его слова всерьез. Старый Барух уже недовольно что-то скрипел, словно не смазанные петли калитки, а его молодой помощник в нетерпении переминался с ноги на ногу ожидая, когда, наконец, я уйду, чтобы задвинуть изнутри тяжелый засов.

Кесария Палестинская

Огромный, в моем понимании, языческий город, полный ромейской роскоши и устрашающих пороков, впечатляющего богатства и отвратительной нищеты. Я знал, что человек, породивший меня, будет здесь. После Пещеры испытаний я ни о чем больше не мог думать, как только о ромее, ставшим моим отцом и бросившим мать…

Я благополучно пришел в Цезарию с купеческим караваном. Путь наш был долог и труден! Но вот передо мной открылись Иродовы врата Царского города. Высокие каменные дома главной улицы, чередовались с убогими лачугами. Дорога, постепенно расширяясь, заполнялась людьми, выводя на центральную площадь. Тут был конец моего пути, где-то здесь я надеялся найти своего отца. Вдоль мощеной дороги, по глубоким желобам медленно текла буро-зеленая жижа, распространяя нестерпимое зловоние. Догадываясь о происхождении вонючей жижи, вытекавшей из труб в каждом доме, я скоро увидел, что она сливается в глубокие колодцы, расположенные на перекрестках, где торговали разными вещами и пищей, а еще собой. Изящные безволосые, смуглые юноши с насурьмленными губами и подведенными египетскими глазами, в коротких хитонах, медленно прогуливались по улицам, надменно поглядывая на простоволосых женщин в ярких накидках, под которыми угадывались упругие тела. И те и другие призывно улыбались, завидев хорошо одетого горожанина или римского воина.

– Ах ты, гадина! Да я тебе все зубы повышибаю! Горло вырву! – услышал я слева от себя гневный рык на арамейском.

Резко обернувшись, я увидел высокого, мускулистого мужчину с бритым лицом в ромейской тунике, подпоясанного коротким мечом, занесшего мощный кулак над головой одного из красивых юношей, стоящего перед ним на коленях в нише между домами. Сурьма с губ красивого недотепы была размазана по всему перекошенному от ужаса лицу.

– Остановись, о, доблестный воин! – окликнул я его по арамейски.

Мужчина медленно повернул ко мне покрытое трехдневной щетиной, одутловатое лицо с нездоровым румянцем и посмотрел пустыми, ничего не выражающими глазами.

– А, а, еще один из местных волосатиков! – прорычал он так же по арамейски с сильным акцентом, по пьяному растягивая слова, – Может, желаешь подменить своего молоденького дружка? А то он никак не может справиться с доставлением мне наслаждения…

– Не горячись, о, воин, лучше скажи мне, за что господин должен наказывать своего слугу, если не смог дать ему работы? – попытался я урезонить не трезвого ромея.

– Ты кто такой, – удивился тот, – Эллин? А почему одет, как эти подлые варвары?

Римлянин опустил свой огромный, иссеченный шрамами кулак и, забыв про несчастного юношу, развернулся ко мне.

От него нестерпимо разило недобродившей ячменной брагой, потом и свиным пометом – даже смотреть на него было противно, но, понимая, что обратного пути нет, я сделал шаг, заслоняя собой молодого торговца телом, и ответил римлянину.

– Прошу простить меня, о, доблестный защитник Вечного города! Я хотел поинтересоваться у тебя, как мне найти Квинта Максимуса?

– Ха! – нахмурился тот, – Зачем тебе понадобился наш Претор[40]?

«Или ты один из его змеенышей, которых он распустил по всей Мидии и Палестине?» – добавил он мысленно.

Я был поражен, что могу слышать кого-то еще кроме учителя и брата, но постарался никоим образом не показать этого.

– У меня есть для него важное сообщение… – ответил я тихо, отводя в сторону взгляд.

– Ага, хорошо… Сейчас, только я заберу свой сестерций[41] у этого… – пробурчал ромей, отодвигая меня в сторону, чтобы добраться до молодого египтянина, но тот, воспользовавшись нашим разговором, совершенно бесшумно проскользнул в темную щель между стен домов и благополучно исчез.

– А, а! Вор! – взорвался ромей, вытаращив пьяные глаза, – И ты с ним за одно! – набросился он на меня, схватив за руки, – А ну отдавай мои деньги!

– Подожди, о достойнейший! – попытался я безуспешно вырвать запястья из его железной хватки, – Я простой путник из других мест, увидел раздосадованного римского защитника и хотел помочь, и не моя вина, что этот ничтожный плут воспользовался нашей с тобой беседой, чтобы ускользнуть!

С каждым моим словом, его глаза успокаивались, принимая обычное для пьяного человека выражение, краска отливала от лица, а сжимающие мои руки толстые пальцы ослабевали.

– А еще, если ты не забыл, я просил у тебя помощи… – добавил я тише.

Римский солдат, выпустил мои руки и заглянул в темную щель, где минуту назад исчез мальчик.

– Тьфу! Крысиное отродье! – плюнул он в прохладную темноту между домами, – Ладно, тогда с тебя один сестерций! – махнул он мне медвежьей лапой.

– Несомненно, о бесстрашнейший, только позволь мне сперва переговорить с уважаемым Квинтом Максимусом.

«Точно, змееныш… И где он их собирает?» – услышал я брезгливое ромейское рычание в своей голове.

Тут римлянин отвернулся к щели между домами и нагнулся, запихнув себе два пальца в глотку.

«К Квинту нельзя идти в таком виде…» – услышал я его мысль, прервавшуюся вонючим извержением содержимого римской утробы.

Мы шагали с ним по соседней улице, римский воин уверенно вел меня к цели моего путешествия. Проходя один из перекрестков, он схватил с лотка, лежавшую там цветастую ткань и, не обращая внимания на возмущенные возгласы торговки, обтер ею потное лицо со смрадным ртом и бросил обратно на прилавок.

«Вонючий городишко, ничтожный народишко! Когда же мне дадут «всадника» и отпустят в родную Капую!» – раздраженно думал мой провожатый.

Наконец мы приблизились к просторной площади, окруженной невысоким каменным забором с замысловатыми мраморными фигурками на столбах. У ворот стояли два римских воина в сияющих на солнце доспехах, лениво опираясь на свои пилумы[42], при виде моего провожатого, они выпрямились и стали быстро поправлять свою экипировку.

– Так как мне тебя представить Претору? – обернулся ко мне ромей.

– Скажи, выползок из Ерсалаимского гнезда… – ответил я ему загадочным голосом.

Смерив меня презрительным взглядом, мой провожатый, махнул мне рукой – ждать его здесь, и направился к страже у ворот, те, как по команде вскинули свои копья над длинными щитами в приветствии: «Аве!»

– Во славу Цезаря! К претору! – скомандовал мой римлянин, приложив кулак к груди и вскидывая затем ладонь на уровень плеча.

Солдаты тут же расступились, открывая ему ворота.

Проводив взглядом своего провожатого, я принялся рассматривать забор и территорию за ним. Каменную кладку забора украшали маленькие уродливые статуи, изображавшие обнаженных людей, младенцев с крылышками и полулюдей-полуживотных с арфами и мечами. За забором виднелись высокие мраморные колонны, к которым вела широкая лестница, украшенная также как и забор.

Скоро ворота приоткрылись и мой римлянин призывно махнул мне рукой. Оказавшись рядом с ним, я смог более детально рассмотреть пространство внутри ограды. Всё, даже причудливо подстриженные кусты огромного сада, были проникнуты роскошью, в тени кустов виднелись плетеные ложа с маленькими столиками, на которых стояли блюда с сушеными фруктами. Римские солдаты в блестящих доспехах, с короткими мечами на поясах, стояли на каждом повороте, приветствуя моего проводника прикладыванием сжатых кулаков к груди. Полагая, что наш путь лежит по лестнице, я хотел повернуть к ней, но римлянин, схватив меня за руку, грубо дернул в противоположную сторону и я послушно устремился за ним.

Пройдя несколько поворотов сада, мы оказались перед большой беседкой с задрапированными тканью окнами. Мое сердце предательски забилось. Полог над входом дрогнул и в проеме возник статный, седовласый римлянин в длинной голубой тунике, с бордовой полосой на поясе.

– Я буду здесь… – грозно прошептал мне римский солдат, снова обдав меня смрадом изо рта, – Не забудь о нашем уговоре!..

– Спасибо тебе, примпил, что проводил ко мне этого человека! – услышал я до боли знакомый голос из видений, сколько раз он звучал в моей памяти, как часто по пути сюда я мысленно вел с ним беседу.

– Прошу сюда! – обратил ко мне приглашающий жест римлянин.

– Да, – обратился он к моему сопровождающему, – Все-таки не стоит тебе пренебрегать безопасностью, отдыхая так на улицах этого города!

«В Тартар[43] твою безопасность и всю эту мирную жизнь, когда уже ни с девами ни с мальчишками не получается…» – услышал я раздраженные мысли моего проводника-военачальника, который, в свою очередь, яростно стукнул себя по груди правым кулаком и выбросил вперед ладонь.

……

Я шел вперед, совершенно не разбирая дороги. Сердце мое билось от невыносимой досады, как пойманная в силки птица, глаза предательски щипало от непрошенных слез.

Все мои надежды разлетелись как дым, так долго лелеемые чувства были растоптаны недолгим разговором с «отцом».

– От каких же моих детей ты принес мне известия? – удивился кесарийский претор, делая ударение на «моих».

– Когда ты жил в Иудее, то был вхож в дом одного почтенного цаддукея…

– Ах вот оно что, – прищурился на меня римлянин, – И теперь эти две иудейские блудницы желают стать моими матронами?

И тут он расхохотался, сначала тихо, а затем во весь голос. Я с обидой и удивлением смотрел на этого человека. Я так много ждал от этой встречи, я был уверен в идентичности человеческих ценностей, что у нас, что у язычников…

– Мне, конечно, было очень приятно с ними, как надеюсь, и им со мной, но подсылать ко мне человека через столько лет!.. – сказал он, отсмеявшись, – Для чего это им?

В беседке была прохладная полутьма, насыщенная благовониями из курящейся в углу жаровни рядом со статуей обнаженного мужчины с серебристыми руками и золотыми волосами, но мне стало невыносимо жарко и душно. Солнечный свет скупо, пробиваясь сквозь плетеные циновки на окнах, слабо освещал внутреннее убранство. Мой «отец», отсмеявшись, задумчиво перевел взгляд на маленькую жаровню, стоявшую в углу, около статуи.

– Я должен отдать должное твоему уму и предприимчивости! – сказал он, поднявшись и подойдя к жаровне, – Пройти столько лиг пути, потом стражу, втереться в доверие к моему Первому центуриону[44], выдать себя за моего агента, и все только для того, что бы предъявить мне такую незначительную претензию… Невероятно! Не хочешь ли послужить Великому Риму по-настоящему?

Я не знал, что мне делать. Этот человек ни во что не ставил свою любовь! Он прекрасно знал, что от него должны были родиться дети, даже сыновья, но… Его собственные дети, были для него пустым звуком!

Квинт налил густого вина в две чаши, плеснув предварительно на жаровню, и вернулся за стол, поставив между нами чаши с вином.

– Я…

– Так-так!

– Эммануил из Кумрана…

– Дальше! Скажи мне, что хочешь! – подбодрил меня римлянин, пододвигая чашу.

– …твой сын от Мириям.

– Да буд… – хотел завершить сделку моего найма Квинт Максимус, взявшись за ножку своей чаши, но осекся, уставившись на меня.

Отставив чашу с вином, он, не отводя от меня взгляда, медленно выпрямился на своем месте.

– Невероятно!.. Всемогущий Юпитер, теперь мне все ясно… Ты так не похож на этих хитрых и коварных иудеев, потому-то тебе и удалось так далеко зайти…

– Тем более! – продолжил он, через минуту овладев собой, – Теперь ты просто обязан служить великому Цезарю!

Я пребывал в каком-то ступоре, бессмысленно таращась на чашу с вином, совершенно ошарашенный такой реакцией моего «отца».

– Эти иудеи, – продолжил он, – Настолько своевольны и не дисциплинированы, что совершенно не годятся для службы в наших легионах… Из них получаются неплохие легкие ауксилии[45] – пращники и копьеметатели, например Самаритянская когорта, но для службы в нормальных войсках нам приходится искать ваших полукровок, тех в ком есть отличная от вашей кровь, а лучше эллинская или италийская!

Отец рывком поднялся со скамьи и, подойдя, схватил меня за плечо.

– И ты, мой сын! Докажи, что в тебе есть италийская кровь! Ты будешь моими ушами и глазами в Тивериаде Антипы и этом садукейском Ерсалиме, а за это… О, о! За это, сын мой, ты будешь очень богат и не только! Ты станешь очень влиятельным иудеем! Ты даже не догадываешься, как Нам надоели иродовы отродья, долгое время возглавляющие ваши земли. Необходима смена динас…

– Нет, фламин Феба! – твердо сказал я, снимая с плеча его руку, – Возможно, когда-нибудь, но не сейчас…

Человек, именовавшийся Квинтом Максимусом, замолк на полуслове и, отшатнувшись от меня, изменился в лице. Восторженное выражение сменилось крайним удивлением – он не мог понять, откуда этот ничтожный иудейский червь знает его тайный титул, а еще отказывается от предложенного им богатства. Ведь, предложи он такое любому знатному корыстолюбцу из цадоков, он бы уже целовал ему ноги, уверяя в своей вечной преданности.

– Откуда ты… узнал?

– Возможно, отец, когда-нибудь я приму твое предложение, – сказал я по-ромейски, овладевая собой, – Я так надеялся на отцовские объятия и теплую беседу, но видно такие человеческие чувства характерны только для нашего хитрого, коварного и своевольного народца! – и повернувшись к нему спиной, сделал шаг к выходу.

– Подожди!.. – остановил он меня властным тоном, – Позволь дать тебе последний совет, сын мой! Не становись на моем пути и не пытайся рассказать свою историю кому-нибудь еще!

Весь этот диалог был очень далек от того что я себе представлял! Мой настоящий отец не был мне отцом, для него люди, даже самые близкие, были всего лишь инструментами, пригодными для какого-то отдельного действия, не более, после чего подлежали полнейшему забвению. Вспоминая примпила, встреченного мной, я сделал вывод, что большинство ромеев именно такие и есть – без стыда и совести! Только позже я отметил, что «отца» я почему-то не слышал, как учителя или того же примпила…

– Стоять, змееныш! Где мои деньги? – почувствовал я на своем плече тяжелую руку Первого центуриона, когда, не помня себя, выскочил из темного алькова «отца» на яркое солнце.

– Центурион! – окликнул его недовольный Квинт Максимус, появившись у меня за спиной, – Вот возьми динарий[46] и проводи нашего гостя к выходу, а потом вернись ко мне!

Я шел по зеленым дорожкам сада, словно в тумане, совершенно не разбирая дороги… И только, грубая рука центуриона давала мне верное направление. Скоро ворота претории закрылись за мной.

Каменные дома сменились глиняными, мощеная дорога стала песчаной, разные люди – черные, желтые, белые, деловито сновали мимо, совершенно не обращая на меня никакого внимания, старательно уступая мне дорогу.

Тут мои горькие мысли прервал странный для этих мест человек – он выходил из одного богатого дома, любезно раскланиваясь с провожавшими его хозяевами. Человек был одет, как старейшие братья Кумрана – во все белое, на голове его кожаным обручем была закреплена льняная, белая накидка.

– Мир тебе, добрый человек! – окликнул я его.

Человек остановился и медленно повернулся ко мне. Его худое лицо с аккуратной черной бородой, в обрамлении белой накидки, выражало крайнее удивление.

– И тебе долго здравствовать… – ответил он, как мне показалось, с трудом подбирая слова.

– Я пришел сюда из Кумрана! – обрадовался я и хотел его обнять.

– Нет, нет! Подожди! – отстранился тот, – Не прикасайся ко мне сейчас, пошли со мной, по дороге и поговорим.

Мой новый знакомый – Ноах принадлежал к общине аскетов-врачевателей. Греки называли их Терапевтами, мне рассказывал о них ребе. По рождению он, как и я принадлежал к народу Яхве.

– Я не могу пригласить тебя в свой дом, потому что я только что забрал зло с ребенка одного человека, он остался очень благодарен мне, и теперь мне необходимо очиститься, – оправдывался передо мной Ноах, улыбнувшись мне по-детски чистосердечно.

– Не волнуйся, добрый брат, я собирался примкнуть к какому-нибудь торговому каравану, что бы вернуться в Общину, к моему ребе.

Мы направились к Иродовым вратам. Купцы со своими караванами останавливались за городским валом, украшая разноцветными шатрами огромную территорию вдоль проезжей дороги.

– Эй, ты! – услышали мы окрик с ромейским акцентом впереди, у ворот.

Римский воин в красном плаще и блестящем на солнце шлеме с высоким ярким гребнем, в сопровождении двух солдат в одинаковых, медных шлемах, пробивался к воротам, расталкивая встречный людей.

– Как твое имя? – громко обратился римлянин к одному из молодых иудеев, выходивших из города.

Человек что-то ответил ему и тот взмахом руки отпустил его прочь.

«Проклятье!» – Услышал я знакомый рык: «Эти волосатые вонючки все на одно лицо! Квинт приказал вырвать язык этому змеенышу! Как там его имя?.. Эммануил из Кумрана…»

– Стой! Как тебя звать? – обратился мой старый знакомый к следующему молодому иудею.

Ноах, тоже пристально всматривался в происходящее.

– Кажется, проход для тебя закрыт, брат… – обратился он ко мне.

– Да… – растеряно подтвердил я.

– Плохо… – промолвил мой спутник, – В дом ко мне тебе тоже пока нельзя… Что же придумать?..

Я стоял, задумчиво глядя на Первого центуриона с воинами, осматривающих всех выходящих из города. Постепенно толпа людей, выходивших наружу иссякла. Центурион начал заметно нервничать, схватив за руку последнего мужчину и заглянув ему в лицо, он вдруг встретился взглядом со мной.

– Вон он! – указал он на меня своим помощникам и, сорвавшись с места, побежал ко мне.

– Бежим! – дернулся в сторону Ноах.

Я устремился за ним, не дожидаясь пока солдаты доберутся до нас.

Ноах бежал темными закоулками между домов и лачуг, старательно огибая ветхие изгороди и зловонные лужи. Я старался не отставать от него. Тяжелый топот римских калиг[47] наконец затих. Преследователи отстали, заблудившись в лабиринте лачуг.

Скоро, по усиливающемуся рыбному запаху, я понял, что мы оказались недалеко от пристани. Ноах завел меня за высокий штабель пустых корзин и сказал, переводя дыхание.

– Подожди… здесь… Я посмотрю, тут ли корабль моего знакомого кормчего, я как-то избавил его от хвори, полученной им от одной из портовых развратниц…

Через некоторое время мой новый знакомый вернулся, сияя улыбкой.

– Корабль называется «Исх», а кормчего зовут Евфрет, он отвезет тебя в Александрию к моим братьям!

***

Жаркие дни сменялись холодными ночами. Огромные горы волн, словно седые великаны, перебрасывали друг другу кораблик Евфрета, как щепку. Я никогда еще не чувствовал себя хуже, чем на качающейся палубе этого утлого суденышка. Евфрет – мрачный мидиец, до глаз заросший черной бородой, выделил мне маленький угол на тюках с овечьей шерстью и раз в день, подзывал меня к общему котлу для трапезы. На корабле не было рабов, его кормчий полагался лишь на свою команду, умевшую, по его словам, противостоять не только непогоде, но и пиратам. Я не слышал мысли ни Евфрета, ни его команды. Изнывая от качки, я почти не вставал на ноги и, как следствие, не отягощал его людей своим любопытством.

Отхожее место было за бортом, куда мне указали, когда я спросил об этом. Я не мог в это поверить, но посмотрев, как ловко моряки справляли нужду в море, понял, что при моем состоянии это почти смертельно, поэтому, когда надо было сходить в туалет, я привязываться длинной веревкой к мачте. Вся команда, не смущаясь, хохотала надо мной. И однажды сам Евфрет подошел ко мне и, присев рядом, сказал с улыбкой.

– Когда Ноах потребовал от меня отдать ему долг, отвезя тебя в Александрию я, было, подумал о новом испытании, посылаемом мне богами, но теперь я благодарен ему за то, что боги послали мне такую награду! Ты очень радуешь моих людей и теперь всегда будешь желанным пассажиром на моем корабле!

– Я рад за тебя… – ответил я слабым голосом с тюков шерсти, приходя в себя после невероятных акробатических трюков у борта, которые мне пришлось проделать, буквально пять минут назад, – Только, вряд ли я еще когда-нибудь ступлю на чей-либо корабль… – закончил я сквозь стон.

Евфрет громко рассмеялся и, похлопав меня по плечу, пошел к своему рулевому веслу.

В одну из последних ночей, между приступами тошноты и беспокойного забытья, я увидел странный сон, очень похожий на те видения, что приходили ко мне в Пещере испытаний.

В светлом просторном помещении, ромейского вида находились двое. Один, в богатом сиреневом хитоне, сидел, вольготно развалившись в большом кресле, задумчиво поигрывая длинным тонким кинжалом. Я узнал в нем своего отца! Перед ним стоял другой – кряжистый, в сегментированной броне, виновато склонивший обнаженную голову.

– Так как же так получилось, Руфий, что ты смог упустить этого ничтожного мальчишку? – тихим голосом спросил отец, – Неужели ты забыл, как он выглядел?.. Что тебе могло помешать?..

– Эти грязные волосатики тут все на одно лицо… – пробубнил, не поднимая головы, стоявший.

Отец, как будто не услышал его, и с задумчивым видом продолжил подбрасывать на руке острый кинжал.

– Не гневайся, Квинт! – продолжил Руфий, поднимая голову, это оказался тот самый Первый центурион-примпил, – Неужели ты думаешь, что я могу тебя обмануть или предать?

– Конечно, не думаю! Поэтому и разговариваю с тобой здесь, в главном зале, а не где-то еще, – многозначительно заметил мой отец, делая ударение на где-то еще, – Недавно я получил послание от префекта Сеяна[48], где он требует не церемониться с иудейскими варварами, которые даже в Вечном городе пытаются жить по своим скверным законам, совершенно пренебрегая цивилизацией!

– Я такого же мнения об этих варварах! – с жаром воскликнул центурион, – Когда этот мальчишка бежал от меня, мне показалось, что с ним был еще один – местный, который и уводил его от нас по всяким змеиным норам!

– Вот как? – оживился сидевший, – И как же он выглядел, ты сможешь его узнать?

– Как я уже говорил, Квинт, их волосатые рожи все, как одна, смахивают на отвратительного Фавна[49], но этот второй был весь в белом…

– Неужели? А ты знаешь, что белые одежды очень не практичные в быту этих грязнуль, и одеваются в них только местные знахари, называемые Терапевтами? – закончил, откладывая кинжал, Максимус.

– Да, я что-то припоминаю, Квинт! – оживился теперь уже Руфий, – Такой тут один во всей Кесарии…

Проснувшись среди ночи, в холодном поту, я поспешил к борту, что бы сплюнуть желчь из скрученного качкой живота. Но нехороший сон засел в моей голове тревогой за Ноаха.

И как же я был благодарен Богу и всем его Хранителям, когда стоявший на корме, у руля Евфрет вдруг выкрикнул, указывая вперед рукой.

– Смотрите! Маяк!

И скоро все мы увидели медленно проступающую из утренней дымки огромную рукотворную гору с пылающим на ее вершине, под ногами медного языческого бога, ярким огнем.

Александрия

Когда я, шатаясь, после неверной палубы Исха вступил на камни мостовой этого города, я был до глубины души поражен его величием и языческой роскошью! Цезария уже казалась мне захолустной деревней, по сравнению с этим новым Вавилоном.

– Если тебе нужна община Терапевтов, – напутствовал меня Евфрет, – То иди налево, по главной улице, никуда не сворачивая! В конце ее найдешь ваш квартал, а там каждый укажет тебе дорогу к врачевателям.

Главная улица, начинавшаяся от малого порта, проходила мимо великолепных каменных домов, возвышавшихся намного выше роста самого высокого человека. Присмотревшись к домам вокруг, я понял, что ряды окон располагались двумя-тремя рядами!

«Неужели, внутри такие высокие помещения?» – Недоумевал я, – «Как в нашем Доме божьем! Зачем это здешним людям?»

Но скоро я заметил в одном из верхних окон женщину, выглядывавшую наружу… А значит, она стояла на чем-то! Сумасшедшая догадка поразила мое воображение – это этажи!

Здесь не было, как в Кесарии, зловонных проток, стекавших в колодцы на перекрестках, но зато на каждом перекрестке улиц стояли высеченные из камня или дерева статуи, которые были раскрашены в натуральные цвета живых людей и даже облачены в настоящую одежду, а некоторые привлекали взгляд своей выразительной наготой, указывая на некие здания, в определенном направлении.

«Наверное, так выглядел древний Вавилон, ставший в незапамятные времена узилищем для наших праотцов». – Думал я.

На всем протяжении улицы, располагались резервуары с водой, из которых водовозы и просто прохожие черпали воду. Но что еще больше поразило меня, что воды в них не убавлялось. Подойдя, вслед за одним из караванщиков, набиравшим воду для своих верблюдов, я принялся рассматривать каменную емкость и заметил внизу, в одном из бортов, отверстие, от которого распространялась еле заметная рябь, указывая на течение воды.

«Неужели, тут столько пробито колодцев?» – подумал я, – «Наверное, около моря, вода в них должна быть соленой».

Я наклонился, зачерпнул ладонями воды и сделал глоток – она была совершенно пресной и даже вкусной!

– Что, парень, удивлен, сколько тут воды, да? – Усмехнулся караванщик, разливавший воду своим верблюдам.

– Ха-ха! Это подземный акведук! – продолжил он со смехом, видя мое удивление, – Построен еще при Птолемее третьем-благодетеле! Ромеи тоже были удивлены… Ха-ха-ха!

Тогда я еще не понимал, что такое «акведук», но задавать вопросы первому встречному в языческом городе, казалось мне унизительным.

Я шел по главной улице Александрии и удивленно глазел по сторонам. Римские воины в легких кожаных доспехах с большими прямоугольными щитами патрулировали улицы совместно с другими воинами – вооруженными большими круглыми щитами и длинными толстыми копьями. Египетские греки, стремившиеся ничем не отличаться от коренных эллинов, одевались и вооружались так, как было принято в далекой Греции, в желании быть похожими на древних гоплитов.

– Прочь с дороги, раззява! – услышал я грозный окрик за спиной.

Прижавшись к стене одного из богатых домов, я увидел двух роскошных коней, запряженных в закрытую колесницу. Возница-египтянин, окрикнувший меня, опустил занесенный для удара кнут и подстегнул коней. И тут я услышал старческий голос у себя в голове.

«Что-же этот негодяй так медленно едет? Моя Клео давно уже заждалась!»

Кто был в колеснице я видеть не мог – темная занавесь полностью скрывала пассажира. Легкая повозка быстро прокатилась мимо и скрылась за поворотом, куда указывала обнаженная деревянная богиня с ярко раскрашенными лобком и сосками.

«Как отвратительны эти язычники со своими кумирами для поклонений!» – с отвращением размышлял я, продолжая свой путь.

Скоро запахи моря и свежей воды остались позади и в нос ударили привычные кислые ароматы нищеты. Многоэтажные каменные дома сменились знакомыми глинобитными хижинами, каменная мостовая уступила место песчаной. Скоро я увидел ряды с разномастным товаром и торговцев в пестрых полотняных накидках, закрепленных на головах кожаными ремешками.

– Мир тебе, уважаемый! – обратился я к одному из торгующих.

– И тебе божьей милости чужеземец, – ответил тот, щурясь, – Посмотри, на мои товары!

– Хороший товар, – похвалил я его прилавок с разложенными кусками материи и шерсти, – Но подскажи мне, где найти Врачевателей?..

Широкий двор Врачевателей-Терапевтов не огораживали стены, была лишь не высокая деревянная изгородь, служившая больше для обозначения границ территории. Большой каменный дом резко контрастировал с окружавшими его бедными глиняными лачугами. Перед крыльцом был разбит тенистый сад, через который вела мощенная камнем дорожка. Широкий вход на крыльце загораживали высокие створки дверей, как в нашем Храме.

– Добра тебе, путник! – окликнула меня пожилая женщина, сидевшая в саду на скамье рядом со ступенями крыльца.

– И тебе, не знать нужды, добрая женщина! – откликнулся я, ставя ногу на ступень.

– С какой бедой пришел ты к нам? – спросила она, подходя ко мне.

– Я прибыл сюда по научению вашего брата Ноаха из Цезарии, я не из ваших мест…

– Вижу, – сказала женщина, – Ноах наш добрый брат и тебя он послал к нашему учителю не просто так.

С этими словами, она толкнула одну из створок, пропуская меня вперед. Внутри нас встретила полная темнота.

– Тут темновато, – подтвердила тихим голосом моя провожатая, – Это потому, что наш Аарон-настоятель, не нуждается в свете. Сделай пять шагов и садись на пол!.. – последние слова она произнесла шепотом.

Я сделал, как она сказала и опустился на деревянный пол, застеленный циновками, а женщина вышла наружу, плотно затворив за собой дверь. Вокруг ощущалась таинственная атмосфера чего-то загадочного и неповторимого.

– Здравствуй, Эммануил, сын Мириям! – послышался негромкий голос откуда-то слева, – Ты правильно сделал, что послушался доброго Ноаха, и тяготы твоего пути сюда скоро будут вознаграждены.

Я вздрогнул от неожиданности, но больше всего меня удивило обращение неизвестного. Он знал обо мне очень многое?..

– Мира тебе, скрывающийся в темноте! – ответил я, – Откуда ты знаешь мое имя, я никому здесь еще не представлялся, кроме Евфрета…

Глаза стали привыкать к темноте помещения, и я начал различать предметы. Справа от меня стоял длинный стол со скамьями, прямо передо мной был большой шкаф, похоже с посудой, а слева угадывалось пустое пространство с неким возвышением.

– А ты как думаешь? – услышал я насмешку из темноты.

Я пробовал услышать чьи-нибудь мысли, что бы понять, кто говорит со мной и где он находится? Но все было тщетно!

– Неужели кормчий послал к тебе гонца, что бы предупредить о моем приходе?

– Ха-ха-ха! – невидимый собеседник, казалось, издевался, проверяя мое терпение, или надеялся вывести меня из равновесия, – Для тебя это будет удивительно, но это не так! Ты многое не знал о своем учителе, он предвидел твое появление здесь и просил меня взять тебя в ученики.

– Но как это могло произойти?! – воскликнул я, вскакивая на ноги, – Кто ты, наконец, покажись!

– Не волнуйся и сядь! – приказал голос, – Я отвечу на твои вопросы по порядку. Итак, как ты разговариваешь с моим духовным братом?

Мое раздражение сменилось не поддельным любопытством – неужели этот неизвестный знает о нашей с ребе тайной речи.

«Не удивляйся!» – услышал я его голос в своей голове, – «Все люди способны к этому, только у одних способностей больше, а у других – меньше, это как с талантами, одному Господь дает умение петь, а другому – успешно торговать. Но с твоим ребе я могу говорить на большом расстоянии. Это отнимает больше сил, потому что походит на крик…»

«Это как так?» – не понял я.

«Все просто! Сядь поудобней, закрой глаза и представь того с кем хочешь говорить. Чем ярче представишь, тем лучше он тебя услышит!»

Я сделал так, как он сказал и увидел своего учителя стоящего в своих белых одеждах среди поющих братьев и сестер.

«Ребе!» – позвал я, – «Я у наших братьев-Целителей, в Александрии!»

«Я рад, мой мальчик, что ты в безопасности и у тебя появился новый учитель…» – услышал я нашего Аарона откуда-то издалека, – «Тебе необходимо найти правильное применение своей силы и целительство – самое лучшее».

Потом я заметил, как вокруг учителя все поменялось, его образ померк и растаял в кромешной тьме.

«Ты очень силен!» – услышал я неприкрытое удивление, – «Мой брат был великим провидцем…»

«Что значит был!?» – выкрикнул я мысленно.

«Не торопись, Эммануил, и скоро ты все узнаешь…» – сказал голос умиротворяюще, – «Теперь я буду твоим ребе и знаю, ты желаешь увидеть меня. Придется мне поступиться своими правилами, потому что я очень не люблю, когда на меня обращено людское любопытство…»

Скоро я услышал тихое кряхтение, приглушенное шлепанье босых ног, затем скрип какого-то механизма и мгновение спустя комнату залил солнечный свет, ослепивший меня своей внезапностью. Проморгавшись и держа руки козырьком у лба, я смог нормально осмотреться по сторонам. Справа действительно оказался длинный стол, со стоящими вдоль него громоздкими лавками, совсем рядом со мной – высокий шкаф был заполнен посудой и какими-то закрытыми емкостями. И наконец, я повернулся налево – узкий персидский ковер разноцветным узором уходил к небольшому возвышению с подушками, под высоким куполом потолка, с семью узкими окнами, сходящимися в центре, через которые ярко светило солнце.

Немного в стороне от возвышения стоял, подняв голову к солнцу, седой карлик с белой, почти прозрачной кожей. Его жидкая седая бородка не шла ни в какое сравнение с бородой учителя или любого другого брата-ишея, легкая, совсем невесомая она поддавалась дуновению слабого ветерка, словно это был пух. Странный карлик стоял перед каким-то несуразным колесом с ручками и был почти без одежды, если не считать черной набедренной повязки. Это и был многоуважаемый Аарон известной общины Целителей-терапевтов!

– Что, тебе любопытно, Эммануил? – спросил карлик, поворачиваясь ко мне.

И тут я увидел полное отсутствие глаз на лице этого, воистину удивительного человечка! Там, где должны были быть веки с ресницами, были уродливые волны морщин, делавших его лицо совершенно отталкивающим.

«Ты достаточно увидел?» – спросил меня карлик, – «Выбери, где хочешь быть!»

После этого я отчетливо понял, что он имеет ввиду, либо я принимаю его условия, либо выхожу за дверь. Я поднялся на ноги и, не долго думая, сел на скамью, за стол, повернувшись к нему спиной.

«Я рад, что мой брат прислал такого одаренного разумом ученика», – сказал мой новый учитель и снова заскрипел неведомым механизмом, закрывая окна в потолке.

Здесь, в общине Целителей таких правил, как у нас в Кумране, не было. Точнее они были, но целиком зависели от Аарона этой общины – маленького белесого карлика. Он чувствовал и слышал каждого ученика, проходившего через его обучение, и в любой момент мог призвать всех целителей, живущих на большой территории или каждого в отдельности. Карлик не терпел проявлений чужой воли, а тем более возражений.

«Эммануил!» – сказал он мне на следующий день, – «Ты знаешь, что случилось с братом Ноахом в Цезарии?»

Он всегда называл меня моим полным именем, не желая обращаться ко мне более близким и родным – Эмил. Причину этого я узнал много позже.

«Я видел сон, ребе…» – сказал я.

«Какой же?»

«Когда я плыл сюда на корабле, мне было видение… Ромейский начальник послал своего помощника-примпила выведать у Ноаха все про меня». – Ответил я откровенно.

«И ты думаешь… что случилось потом?» – в голосе учителя послышалось явное раздражение.

«Не знаю, ребе, могу только догадываться». – Сказал я осторожно.

«Подойди и дай мне руку, я покажу тебе, что стало с братом Ноахом!»

Утренняя молитва прервалась громким стуком в дверь. Именем, Цезаря! И меня повлекли куда-то в центр города, расталкивая людей на узких улочках.

Потом была обжигающая боль кнута и раскаленных щипцов, которая сопровождалась настойчивым вопросом: «Кто такой Эммануил из Кумрана?»

Ответ на него обещал прекращение страданий и даже, возможно, возвращение домой. Я презирал ромейских язычников и, сколько мог, молчал! Но на следующее утро, мое истерзанное тело начало говорить.

– Он брат мой, по вере…

– Откуда он? – последовал новый вопрос.

– Из Кумрана иудейского…

– Зачем он пришел в Кесарию?!

– Он надеялся найти тут своего отца…

– Нашел?

– Нет… Он сказал, что его отец остался в Кумране…

– Кто он?!

– Настоятель тамошней общины ишеев!..

– Куда делся этот кумранский сикарий?!

– Я посадил его на корабль знакомого кормчего – он плыл в Александрию…

– Зачем ты помог преступнику?

– Ишеи и целители давно считают друг друга братьями!..

Потом мое иссечённое и обожженное тело ненадолго оставили висеть на вытянутых вверх руках. Я попытался немного успокоить боль и, кажется, заснул.

– Хряк!!! – разбудил меня повелительный рык, от входа в пыточный подвал, – Претору больше не нужен этот волосатый варвар! Делай с ним что хочешь, можешь поиграть с ним вволю, а можешь его отпустить!.. Ха-ха-ха!

– Цебя атдали мине, – услышал я низкий голос маленького ребенка.

Я с трудом повернул голову и увидел огромного, полуголого толстяка с детским, ничего не выражающим, лицом. Он отвернулся к длинному столу у огня и загремел какими-то железяками.

– Сецас мине станет пелиятно! – повернулся он ко мне сияя от счастья, в руках у него был страшный, покрытый ржавчиной предмет, похожий на двуручный штопор, – Ти толка ни умилай бистла, а то я тибя не атпушу домой!

Мне показалось, что не кровь толчками вырывалась из моего живота, а страх и ужас выплескивались из меня с каждым поворотом чудовищного инструмента в руках недоразвитого взрослого ребенка. И чем сильнее он налегал на свою игрушку, тем слабее становился мой крик боли, и меньше оставалось желания жить.

«В Цезарии больше некого позвать на помощь тяжелобольному ребенку или для врачевания ран после ромейских милостей!» – услышал я голос моего нового ребе.

Я едва сдержал слезы! Видение страданий человека, чистосердечно помогшего мне, были близки к тому, что я переживал в Пещере испытаний. Карлик старательно пытался сломить мою волю, сделав меня своим послушным орудием.

«Возможно ты совсем не простой человек… Хотя, с виду в тебе нет ничего не обычного, но все кто близко приближаются к тебе, погибают!» – сказал задумчиво мой новый учитель.

«А ты, ребе, разве Ты так прост?» – спросил я в ответ, подавляя желание разрыдаться, – «И разве, ты сказал ВСЕ, что имел в виду?»

«Да, я тоже не прост, как ты заметил, но неужели ты не видел каков я? Господь уравновешивает своих детей, посылая в этот мир – если ты можешь владеть чужими мыслями, то не можешь наслаждаться красками этого прекрасного мира! Твой бывший ребе пытался рассказать мне какие цвета наощупь… И не только!.. Он многое поведал мне о видимом мире – святой, воистину, человек! Ты думаешь, сколько мне лет? Я могу уверить тебя, что уважаемый мной Аарон Истинных годился бы мне в сыновья… Да, прости, спешу предупредить твой вопрос “Годился?” Узнай же! Этого человека больше нет в этом мире… И перестал он быть с момента, когда Ты решил найти своего «истинного» отца! Теперь можно всем скорбеть, что этот мир потерял еще одну из своих опор у трона Иеговы».

Это стало его первым уроком мне! Тогда я не мог ничего возразить этому древнему карлику, и мне приходилось лить слезы и мириться. Мириться, как и всем его ученикам, чтобы принимать великие знания, а это значило – подчиняться и слушаться его, словно воплощение самого Яхве…

Я жил в соседней комнате, вместе с еще тремя молодыми людьми. Учениками терапевтов могли становиться не только иудеи, здесь я встретил грека и египтянина, учитель сам решал – годится ли человек ему в ученики. И позволял или запрещал ему остаться. Молиться каждый мог, когда и кому ему заблагорассудится. Но каждое наше утро начиналось с прихода в темную комнату учителя. Попадая к нему, все мы, как будто погружались в иной мир, мир лишенный цветов, но полный самых разных, тончайших ощущений! Вдобавок, магическим образом действовал низкий голос нашего ребе, неторопливо рассказывавшего нам самые невероятные вещи…

– Лечить людей, – говорил он, – Возможно разными способами. Можно готовить отвары и зелья, в этом очень сильна наша сестра Бина, которая постоянно сидит в саду. Еще можно просить избавления у высших сил, через молитву – этому особо учиться не надо, требуется только упорная вера, на грани фанатизма. А вот то, чему научу вас я, требует больших сил и наличия божьего дара в каждом.

Учитель видел мысли всех из присутствовавших рядом, и тем самым мог демонстрировать нужные образы своим ученикам. Он показывал, как надо чувствовать зло, поселившееся в человеке и отнимающее у него силы. Он показывал нам природу каждого такого зла, в народе именуемого болезнями. Такое зло проникает в человека по его же вине, как расплата за дурные действия и мысли этого человека, или как наказание предавшему свой путь, уготованный ему Богом.

– Иной раз, достаточно только поговорить с «больным», изменить ход его мыслей, направить силы в сторону добра, что бы болезнь, источавшая его изнутри, отступила. Другое дело – дети… Господь, бывает, сохраняет их родителей, для каких-то своих путей, тогда кара ложиться на детей. Вот тут наша помощь должна быть скорой и полной. В каждом из вас есть особый талант, и вы должны почувствовать не только боль, терзаемую тело, но и ее источник! Прикоснувшись к больному вы поймете откуда происходит его «наказание» и если виной тому сам больной или кто-то из его близких, или зло исходит от завистников, то смело забирайте это зло, очищайте страждущего и рассказывайте ему за что или за кого было это наказание. Но если вас посетит уверенность, что виной является умерший предок или поступки, которые только будут совершены, то не беритесь за это…

Потом учитель разворачивал перед нами картины о том, как следует очищаться самому после принятия чужого зла, и что может произойти с целителем если он не проведет ритуал очищения.

– И знайте еще! – учил он нас, – Вы сможете исцелять многих, но вас самих исцелить будет некому, предупреждая ваши глупые вопросы, скажу, что исцеляя вы принимаете в себя зло другого человека, но исцелить таким образом самого себя невозможно!

Так прошли многие месяцы. Рано утром, повинуясь призыву учителя, мы еще до восхода солнца, шли к нему, и уже на закате возвращались в общую комнату, куда при свете факелов, сестры-травницы, под руководством Бины, приносили нам еду, обильно сдобренную всякими травами, от которых мы спали как убитые, но на утро просыпались полные сил. Солнечный свет перестал для нас существовать.

И вот, наступил долгожданный миг, когда учитель сказал, нам, что сегодня уроков не будет.

– Идите в свою комнату! Молитесь о ниспослании вам удачи и переоденьтесь в приготовленную для вас одежду. Сегодня вы идете в город и будете помогать любому, кого увидите страдающим от боли, будь то нищий калека или пораженный проказой. Пройти мимо или отказать вы сегодня не смеете, за каждым из вас будут следить!

«Эммануил!» – услышал я его голос, – «За тобой я буду следить лично!»

Я шел по бедной улице облаченный в белоснежную фелонь, но се остальное оставалось простого грязноь-серого цвета. Люди, живущие здесь знали, что один раз в год по этим улицам проходят ученики Терапевтов, врачующие бесплатно, у кого-то из них это получалось, а кто-то мог и убить… Бедные районы Александрии изобиловали больными и калеками, но даже они относились к нам с подозрением.

Скоро мне попался нищий, сидевший на перекрестке двух узких улочек. Он был с ног до головы закутан в грубую накидку из козьей шерсти, лицо его было низко опущено. Я понял, что передо мной больной проказой и страх овладел мной.

«Не бойся, Эмил», – услышал я голос своего Истинного учителя, – «Это не должно тебя пугать!»

Собрав волю в кулак, я смело шагнул к своему первому больному.

– Мир тебе, добрый человек! – сказал я, присаживаясь перед нем на корточки.

– Дай мне кусок хлеба… И иди своей дорогой… – проговорил нищий в нос, поднимая на меня свое обезображенное лицо с заплывшими веками.

– Дай мне пожалуйста свою руку. – Попросил я его.

– Ты просишь у прокаженного дать тебе что-то? – в щелочках опухших век блеснули искорки любопытства, и через мгновение, изломанная кисть с непомерно раздутыми суставами показалась из под грубой накидки.

«Господи, или Хранители! Помогите мне!» – вскричал я мысленно, берясь за уродливую руку.

И тут я увидел…

Молодой, стройный египтянин, видимо, принадлежавший к торгующим собой, бросил в миску для подаяний большую серебряную монету явно ромейской чеканки. Скрюченные пальцы достали монету и принялись рассматривать. Потом брезгливо отбросили изображения с профилями безбородого человека с одной стороны и полуобнаженной женщины с другой. Как мог этот ромейский топчан дать это правоверному иудею?! И кто примет деньги из рук прокаженного? Лучше бы дал кусок маисовой лепешки или плошку масла! Ненависть захлестнула меня, требуя немедленного выхода. Египтянин уже повернулся ко мне спиной и сделал несколько шагов, уходя по улице. Но у меня был верный кожаный ремень, я поднялся на ноги, подобрал тяжелую монету и вложив в ремень, раскрутил свою пращу… Все случилось очень быстро – монета врезалась в затылок египтянину, войдя в основание черепа почти на половину. Какая-то женщина, шедшая навстречу по улице, истошно заорала. А я – ничтожный прокаженный, спрятал ремень, подобрал свою плошку для подаяний и довольный собой, пошел в обратную сторону.

– Помоги мне, добрый человек… – попросил я прокаженного, сжимая его руку, – Попроси прошения у Яхве за молодого египтянина, убитого тобой серебряной монетой!

– Кто ты такой? – испугался прокаженный и попытался вырвать свою руку, – Чего тебе надо?

– Я хочу излечить тебя от этой болезни! Помоги мне! – повторил я, крепче сжимая его руку.

– Господи, прости меня за то убийство… – Просипел больной в испуге, пытаясь второй рукой освободиться от моей хватки.

– Ты лжешь! – прикрикнул я на него, – Раскаянье должно быть искренним! Тот бедолага просто хотел помочь тебе, его так же тяготило ромейское серебро и он хотел помочь вам обоим! А ты, чем ты отплатил ему?.. После этого разве можешь ты называться сыном Яхве?!

– Господи, господи… – вторая рука калеки, пытавшаяся безуспешно разжать мои пальцы, закрыла обезображенное лицо, – Прости меня господи за никчемное убийство…

Я выпустил его руку и она, как и другая, потянулась к лицу – прокаженный убийца плакал. Моя рука накрыла его склоненную голову, я чувствовал, как вместе со слезами из него выходит и болезнь.

– Как тебя зовут, добрый человек?

– Иуда… – расслышал я сквозь громкие всхлипы.

– Ты теперь свободен от своего наказания! – сказал я ему, поднимаясь на ноги, – Но никогда больше не убивай из прихоти, как язычник! Ведь ты, Иуда, человек Господа, а Ему такие прихоти приносят страдание!..

Я подал руку рыдающему калеке, и оглянулся. Вокруг себя я увидел много просто одетых людей, которые смотрели на меня кто с ужасом, а кто с восторгом. Иуда, ухватившись за мою руку, тяжело поднялся, ноги пока еще плохо его слушались, шерстяной капюшон упал с его головы и все стоявшие вокруг дружно ахнули. Уродливые наросты на лбу и лице бывшего калеки быстро уменьшались; веки больше не нависали над глазами, делая из них узкие щелочки; пальцы распрямлялись, прямо на глазах!

– Помоги мне! Нет, мне! – послышалось из толпы собравшихся вокруг, – У меня мать больна! А у меня всегда тяжесть за грудиной!..

– Подождите, добрые люди! – обратился я к ним, – Сначала принесите мне ведро проточной воды и ведро с помоями, мне надо очиститься!..

На закате я возвращался в Общину, уставший до полного опустошения, но подойдя к проходу в низеньком заборчике, заметил высокую, тощую фигуру в грубой шерстяной накидке, неотступно следовавшую за мной.

– Иуда, это ты? – обернулся я к преследователю.

Человек быстро приблизился и упал передо мной на колени.

– О, адони[50], не прогоняй, прошу! – поднял он на меня лицо молодого человека с редкой бородой, – Мне некуда идти, у меня никого нет! Дай мне следовать за тобой везде! Когда-то я был воином и прозывали меня Зэев[51]…

Учитель был рад моему экзамену и недоволен поведением!

«Эммануил, Я не сомневался в твоих силах, ты достойнейшее приобретение для нашей Общины! Теперь ты можешь найти себе жилье неподалеку и лечить, как полагается, за деньги, но с каждого вылеченного ты обязан будешь приносить десятую часть в Общину! И еще, Эммануил! Я заметил, что ты привел с собой ученика!?»

«Учитель, это первый вылеченный мной от проказы, его зовут Иуда, и он мне не ученик!» – ответил я карлику.

«Запомни, Эмил! Моим ученикам запрещается брать себе учеников, если же кто-то нарушает это правило, то посмотри, что становится с ними».

И я увидел, как в сумерках стая диких зверей, похожих на собак, раздирала человеческое тело у основания высокой каменной стены.

Все мое существо восстало против этого! Как может учитель, сам, проповедовавший божественные истины, запрещать распространение важных для людей знаний!?

«Ты негодуешь… А ведь я не просто так устанавливаю такие запреты! Вначале я позволял ученикам распространять мои знания, но закончилось это весьма плачевно, смотри…»

Чья-то живая рука лежала на мертвом теле, из перерезанного горла еще текла кровь… И тут я почувствовал, как рука стала источать силу жизни, наполняя ею мертвеца, который, мгновение спустя, поднялся, подобрал с земли шипастую дубину и вышел на улицу, где кипела драка. Через малое время, шум боя сменился криками ужаса и хрипом умирающих, а еще через мгновение, оживший мертвец, вернулся и занес над моей головой окровавленную дубину.

«Эти знания, в темных руках, при достаточной силе, способны натворить немало бед… Поэтому, только я сам выбираю учеников!»

Мне пришлось согласиться с мудрым карликом. Позже, анализируя его образы, и свои видения в Пещере испытаний, мне стало все ясно.

Я нашел себе маленькую хижину, на окраине иудейского квартала Александрии и стал лечить нуждающихся. Я старался чаще отвечать на зов бедняков, а богатых, обещавших большие дары – игнорировал. Иуда Зэев отъелся и, сродни легендарному Самсону, похвалялся не малой силой. Он соорудил соломенный навес перед входом, позаимствовал из дома тюфяк и словно верный пес сторожил у моих дверей. Я не смог установить с ним мысленную связь, как со своими ребе, но это не помешало нам крепко сдружиться.

– Иуда, не называй меня господином, – просил я его, – Господин, это тот кто приказывает, а я не хочу никому приказывать, я могу только просить тебя. Называй меня по имени, Эммануилом.

– Хорошо, адони Эммануил! – поклонился мне с улыбкой верный друг, – Я не могу называть тебя по другому, потому что ты подарил мне новую жизнь, заставил по иному взглянуть на мир.

Однажды, после полудня, мой Иуда постучал в дверь.

– Адони! – позвал он, – Тебя просят добрые люди, выйди, пожалуйста!

Люди позвали меня на торговую площадь, где в тени навеса были разложены тела местных торговцев истекавших кровью. Некоторые из них были уже мертвы.

– Кто натворил все это? – спросил я людей приведших меня.

– О, уважаемый, целитель, умоляем, не теряй время, помоги тем, кто еще жив, а мы будем тебе рассказывать!

Трое из торговцев были уже мертвы, но пятеро еще прерывисто дышали, периодически издавая стоны. Я потребовал принести много проточной воды и чистого полотна. Велев разоблачить раненых, я принялся промывать их страшные раны.

– Египетские торговцы, – начала рассказ одна из женщин, сопровождавшая меня сюда, – Решили поднять цены на хлопок и лен, но мы не стали этого делать и заморские купцы стали покупать у нас. Египтяне озлились и дали талант[52] серебра начальнику «восточной» стражи… Пришли греки и потребовали, чтобы наши перестали торговать, мы только посмеялись над ними, а следом пришли ромеи!

Негодование переполняло меня! Почему одни люди убивают других из жадности и зависти? Но мне надо было успокоиться – врачевать в таком состоянии было нельзя!

Я начал с еще живых. Соединяя скользкие от крови края ран, я прикладывал все усилия, что бы они зажили… Через некоторое время все раны оказались стянуты, кровотечения остановлены, но я видел, что у нескольких были рассечены внутренние органы. Накладывая руки на затягивающиеся раны, я, не касаясь поврежденных органов, ускорял их заживление. Скоро пятеро раненых, спокойно спали, их дыхание выровнялось, стонов и хрипов больше не было.

Я обернулся к окружившим нас женщинам и мужчинам. По моему предположению, здесь, на торговой площади собрался почти весь иудейский квартал.

– Пятеро выживших могут возвращаться в свои семьи!

Из толпы выскочили несколько женщин с подростками и устремились к мирно спавшим. Но и к трупам подбежали женщины с детьми, принявшись надсадно кричать и рвать на себе одежды.

– Господи! Господи! За что же, ты допустил такое!? Почему Ты оставил нас без пропитания и одежд?..

Мне было очень тяжело слышать эти стенания. Мне казалось, что здесь есть и моя вина! Я приблизился к неподвижно лежавшим телам. Один из них, более молодой, мне сразу вспомнился – это его я спросил, как найти Целителей, когда только пришел сюда! Он лежал без одежды и казалось – просто спит, но рваная рана на груди с запекшейся кровью, красноречиво свидетельствовала о его состоянии. Я очень захотел, что бы этот человек снова дышал, говорил, торговал… Но тут мне вспомнилось видение, о том, как некто оживил мертвеца с перерезанным горлом и я испугался, что могу создать такого же бессловесного убийцу всего живого.

«Не бойся, Элохим!» – услышал я знакомые голоса, совсем позабытые мной после Пещеры, – «Ты в силах призвать его обратно, только исцели тело, закрой раны! Ведь, как ты не захочешь жить в разбитом доме, так и душа страдает и покидает избитое тело».

Немного колеблясь, я опустился на колени перед этим торговцем, его женщины тотчас отпрянули от тела. Омыв рану на груди, я соединил ее края и накрыл ладонью… Затем я положил другую руку ему на лоб и начал просить этого человека вернуться.

И в то же мгновение, я почувствовал под своей рукой сердцебиение, грудь вздулась и опала, словно бы раненый вздохнул. Лежавший передо мной закашлялся, открыл глаза и в ужасе стряхнул с себя мою руку!

– Не убивайте, прошу! – выкрикнул он, принимая сидячее положение и выставляя перед собой руки.

– А-а-а! – закричали с десяток женщин одновременно, две из них бросились к только что возвращенному мной к жизни, а еще несколько, упали передо мной на колени, умаляя смилостивиться и, за какие угодно деньги, вернуть их отцов, мужей и сынов к жизни. Я стоял и мешкал, раздумывая, следует ли мне делать это?

– А что, адони! – вмешался в ход моих мыслей Иуда, – Деньги то нам сейчас и не помешали бы…

Я посмотрел на него. Простые глаза смотрели безхитростно и по-собачьи преданно.

«Ты волен решать жизни составляющих мира сего…» – послышались знакомые голоса Хранителей.

– Хорошо! – обратился я к оставшимся женщинам, – Несите столько, во сколько вы оцениваете жизни своих близких…

Они, закивав, тут же оставили площадь, а я, омыв руки в ведре с чистой водой, сказал, чтобы принесли новой, а эту вылили в канаву. Затем, склонился к остальным убитым торговцам и проделал с ними тоже, что и с первым. Через некоторое время, они уже с удивлением рассматривали себя и друг друга. Потом, все оживленные мной торговцы, накинув на себя плащи, поданные им из толпы, упали передо мной на колени и возгласили.

– Машиах! Ты воистину Машиах, обещанный нам пророками!

Собравшаяся вокруг толпа загудела и, сперва тихо, потом громче, стала скандировать «Машиах… Машиах! Машиах!!!»

Скоро появились родные торговцев, убежавшие за деньгами. Они кинули две тяжелые сумы Иуде и с криками радости бросились обнимать стоявших передо мной на коленях торговцев. Я не успел омыть руки в свежей воде, как абсолютно все жители иудейского квартала, собрались на торговой площади. Скоро восторженные крики «Машиах!» можно было слышать во всех районах, прилегавших к еврейскому кварталу.

Дом на холме

Квинт Максимус – претор Кесарии-палестинской, внимательно наблюдал за новым прокуратором, сопровождая его восхождение по длинной мраморной лестнице, ведущей ко дворцу царя Галилеи и Перреи – Ирода Антипы, который не отходил от молчаливого римлянина ни на шаг. Ежеминутно с подобострастием, заглядывая ему в лицо, обгонял, поднимаясь на ступень выше, или спускался, заходя то справа, то слева и при этом, не переставал, восторженно трещать обо всем и ни о чем. Преторианцы Квинта в блестящих лориках-сегментатах[53] оттеснили пеструю толпу стражей Антипы и плотным полукругом следовали на шаг позади своего командира.

– Нам сложно было представить, что такая высокая особа почтит наш скромный дом своим присутствием!.. – распинался с заметным акцентом самый лучший, по мнению Тиберия, сынок Ирода-великого.

Прокуратор Иудеи, Идумеи и Самарии, в тяжелом плаще красного понтийского сукна неторопливо постукивал своими калигами по невысоким белым ступеням, задумчиво глядя перед собой.

– Зачем тебе такая длинная лестница, этнарх[54]? – спросил прокуратор Иудеи, суетящегося рядом Антипу, – Вероятно, что бы уставшие легаты Великого Рима быстрей обессиливали после долгой дороги?

– О нет! – Вскричал тот, проглотив явную насмешку и заметно краснея, – Господин, верно наслышан о дурном нраве народца, населяющего эти благословенные земли, и поэтому, я исключительно в целях безопасности себя и моих высоких гостей, построил этот укрепленный дворец на вершине горы.

Этот очередной прокуратор месяц назад прибыл в Кесарию откуда-то с границ Понта Эвксинского со всей своей семьей, с указом Цезаря и сотнями личной охраны, которых сопровождали многочисленные рабы, нагруженные разным домашним скарбом и всякими понтийскими безделушками. Его семья сразу заняла все помещения претории, нещадно потеснив самого Максимуса с его манипулой[55] «Блистающих». Когда же этот понтийский выскочка приказал своему префекту готовиться в поход по Идумее в Галилею, тогда Максимус понял, кого ему прислал Великий Рим.

– Ох, эти проклятые канаимы[56]! – погрозил куда-то в сторону Антипа, – Если же моя излишняя осторожность так утомляет нашего драгоценного гостя, то я готов, сам лично, отнести его в мой дом!

При этих словах Антипы, римский ставленник остановился на ступенях, повернулся к нему и с каменной улыбкой произнес.

– Давай!

До конца лестницы оставалось еще около тридцати ступеней, и даже видавшие виды ветераны-преторианцы не могли скрыть усмешек от того, как маленький, круглый Антипа взгромоздив себе на спину высокого и грузного латинянина, пыхтя, поволок его вверх по лестнице. Квинт обернулся назад – воины Антипы, до этого чуть не наступавшие на плащи его бойцов, остановились на месте и обескураженно глядели на унижение своего господина.

– Пусть высокий гость… не изволит… беспокоится… – натужно кряхтел Антипа, активно потея, – Там… на верху… он найдет… все самое лучшее… и отдых… в садах… моего… дворца… запомнится… как самое… благословенное… время… Хр-р…

Достигнув последней ступени, галилейский шут остановился, ожидая облегчения своей ноши.

– Обещания данные Великому Риму следует исполнять в полном объеме, а ты обещал внести меня в свой дом!.. – услышал Максимус голос прокуратора.

На дрожащих ногах царь Галилейский сделал еще несколько шагов по каменной дорожке между цветущих смоковниц, и стал медленно заваливаться на бок. Претор сделал торопливый шаг и успел подхватить своего патрона, тут же вставшего на ноги. Антипа, оказавшись у его ног, закряхтел пытаясь подняться.

– Так же и весь твой народ, Антипа, еще будет валяться в ногах Великого Рима и молить о пощаде! – напыщенно произнес высокопоставленный римлянин, подавая, наконец, руку недалекому сынку Ирода-великого.

– Ты не знаешь… этого проклятого народа… о, великий прокуратор… – прокряхтел Антипа, тяжело поднимаясь, на ноги, – Прошу тебя, скорей пойдем к столу! Там все уже давно остыло!

– Пилатус! – обратился Максимус к своему патрону, – Где прикажешь разместить солдат легиона, что остались у подножия дворцовой горы?

Прокуратор вопросительно посмотрел на Антипу.

– Не извольте беспокоиться, о, мои высокие гости, – знакомо залебезил царь Галилеи, – Доблестные защитники Великого Рима ни в чем не будут нуждаться во время Вашего отдыха в моих райских кущах!

– Я слышал, что у тебя в Галилее опять начали собираться сикарии[57], – окликнул прокуратор Антипу, пока тот устраивался на соседнем ложе перед обеденным столом, уставленным всевозможными яствами.

– Что ты, прокуратор! – повернулся к нему царь галилейский, – Уверяю тебя, что в моем царстве все спокойно! А что до этих подлых слухов, то не верь им, поскольку распускают их мои недруги, что хотят посеять раздор между нами!..

Рабы стали разносить кувшины с вином. Максимус, расположившийся с краю стола, наблюдал за всеми гостями и прекрасно понял, что его патрон не торопится продолжать начатый им же разговор.

– Ох уж эти ревнители народа Израилева! – продолжил разговор Антипа, – Нападают на своих и чужих, словно одичавшие собаки! Покуда я не предпринял меры, они постоянно нападали на мытарей и гонцов… Случалось, иногда, мы даже подать полную не могли собрать…

– И что же ты предпринял? – заинтересовался прокуратор.

– О, о, о!.. – заулыбался во весь рот царь галилейский, – Я захватил в Перее одного их магида[58] и посадил у себя в заложниках! А всему народу в поселениях и на перекрестках объявил, что если хоть один волос упадет с головы какого-нибудь мытаря в Галилеи, то их любимому Йоану несдобровать!

Рабы уже наполнили чаши густым, ярко красным вином и Антипа, на правах хозяина, хотел произнести приветственный тост, но Пилатус и тут решил принизить его.

– Слава цезарю! – выкрикнул он, приподнимаясь со своего ложа, – Да здравствует, великий Рим!

– Авве! Авве! Авве! – откликнулись преторианцы, стоявшие по всему залу, ударяя себя кулаками по стальным пластинам нагрудников.

Антипа, скрыв свою досаду, отхлебнул из кубка, и, подавая пример остальным, запустил пальцы в запеченную баранью тушу, отрывая себе добротный кусок.

Кроме Квинта и Пилатуса, гостей вокруг стола было немного. Несколько придворных Антипы, его жена Иродиада – высокая, стройная женщина с тускнеющей красотой и пара римских магистратов, взятых прокуратором в поход из Кесарии.

– Сейчас, мои дорогие римские друзья, – прочавкал хозяин дворца, дожевывая очередной кусок жирного мяса, – Вы увидите зрелище, которое я показываю только избранным!

Антипа приподнялся на ложе и несколько раз хлопнул в ладоши. В зал вошли музыканты и заняли места у противоположной стены. Антипа еще раз хлопнул в ладоши и в дверном проеме показались девушки-танцовщицы, наряженные в яркие свободные одежды. Заиграла красивая музыка и в зал вбежала еще одна танцовщица, выделявшаяся среди других ярко-красным полупрозрачным покрывалом, множеством гремящих браслетов на изящных кистях и прекрасной точеной фигурой, угадывающейся сквозь легкие одежды.

– Позволь представить тебе мою дочь Шоломию, о, прокуратор! – повернул Антипа восторженное лицо к Пилатусу.

Понтийский выскочка насторожился и даже ненадолго отвлекся от еды. Девушки устроили в обеденной зале поистине фееричный танец. Они кружились в такт ритмичной музыке, сходились вокруг солистки в красном покрывале и быстро разбегались, срывая с нее части наряда. Изящные, плавные движения были завораживающе синхронны. Наконец, музыканты взяли самые высокие, вибрирующие ноты и танцовщицы разом сбросив свои одежды, распростерлись на них ниц.

– Как хороша твоя дочь, консул[59] Галилеи, – сыто рыгнул Пилатус, расслабленно жмурясь на обеденном ложе.

Юная Шоломия, вскочив на ноги в одной тонкой рубашке, словно степная лань подбежала к отцу для поцелуя. Разгоряченная и прекрасная.

– О, конечно! – согласился Антипа, нежно обнимая свою дочку, – Ее учили этому танцу лучшие учителя из Сирии… Ведь всем известно, что самые хорошие танцоры – сирийцы! Ах ты, баловница, моя… – мягко пожурил он Шоломию, – Ну, теперь беги, поиграйся с подружками!..

Гости из приближенных Антипы, повинуясь его незаметному сигналу, стали неторопливо покидать обеденную залу. Его жена, бросавшая гневные взгляды на мужа, во время всего красочного танца дочери, не торопилась выходить и попыталась завязать непринужденную беседу с одним из магистратов. Но, повинуясь недовольному взгляду хозяина, один из стражей Антипы незаметно вырос у нее за спиной, а прокуратор махнул своим людям, что бы они вышли из зала.

Музыканты продолжали играть на своих бубнах и свирелях, какую-то незамысловатую мелодию. Квинт повернулся к своим «блистающим», что бы распорядиться об ужине для них, и тут краем уха, сквозь какофонию местной музыки, услышал своего патрона.

– У нас, в ее возрасте, женщине уже полагается познать мужчину!..

Начальник охраны Пилатуса не стал слушать дальше беседу сильных мира сего, а направился распорядиться, что бы рядом с прокуратором всегда оставались четверо бойцов в полном вооружении, а остальным приказал подать в соседней комнате, многие, оставшиеся почти не тронутыми, блюда с царского стола. Антипа с Пилатусом о чем-то горячо спорили на своих ложах, не обращая на окружающих никакого внимания. Рабы то и дело подливали им разбавленное вино и меняли на столе подносы с фруктами.

Максимус решил немного прогуляться. Выйдя из дворца, в лучах заходящего солнца, он побродил по саду. Потом обошел стены окружавшие дворец Антипы, проверяя, нет ли в них каких-либо тайных ходов. Ни в стенах, ни в самом дворце он ничего подозрительного не обнаружил. А вот с дугой стороны дворца, у дальней стены, Квинт нашел спуск в какое-то подземелье, и сидящего на страже, весьма неприятного на вид, здоровенного сирийца с двумя мечами за спиной. При приближении чужака сириец вскочил на ноги, и угрожающе схватился за рукояти мечей, торчавших над его широкими плечами.

– Что это за проход? – как можно миролюбивей, обратился к нему Максимус по арамейски.

Но, вместо ответа, тот показал на свои уши и помотал головой.

– Ах, ты значит глухой… – догадался Квинт, – К-у-д-а в-е-д-е-т э-т-о-т п-р-о-х-о-д? – медленно, по слогам, демонстрируя всю артикуляцию, повторил он стражу, иллюстрируя свой вопрос жестами.

Тогда могучий сириец, хитро улыбнувшись, приоткрыл рот и показал в нем обрубок языка.

– Ха! Видать, ты поставлен здесь, что бы охранять самое ценное сокровище Антипы!.. – усмехнулся претор, поворачивая назад.

Вернувшись в царский зал, Квинт нашел блаженно дремлющего Пилатуса на своем ложе и, сидящего рядом, раскрасневшегося, растрепанного Антипу. Музыканты у дальней стены, что-то негромко наигрывали. Все ложа, вокруг стола были убраны, за исключением двух – Пилатуса и Антипы. Поэтому Максимус приблизился к собеседникам, со стороны Прокуратора.

– …но как же так, о, Пилатус, – услышал Квинт продолжение начатого ранее разговора, – Ты же живешь со своей женой в браке, устроенном по законам твоего народа! – обращался Антипа к высокопоставленному собеседнику.

– Ты имеешь, что-то против моей семьи? Презренный! – приоткрыв один глаз, презрительно процедил прокуратор Идумеи и Иудеи, – Я предложил тебе небывалую честь!.. А ты, смеешь со мной спорить?..

– Нет! Что ты… – подскочил на своем месте Антипа, – Ведь я ее отец и, по всем законам, владею своей дочерью безраздельно. Но если я соглашусь с тобой, то моя собственность будет безвозвратно испорчена, что мне потом делать с ней? Поэтому, о, прокуратор, я хотел бы некое возмещение…

– И, что бы, ты, хотел? – открыл второй глаз Пилатус.

– Да простятся мне эти неуважительные слова, Галилее необходима скидка в цензе[60]…

Антипа покраснел еще сильнее, вскочил на ноги и, запустив пятерню в свои промасленные волосы, снова сел.

– Не суетись, этнарх… – угрюмо бросил Пилатус, – Я подумаю.

– Мой авторитет в Галилее, и здесь в Тивериаде, совсем не велик, ведь неспроста я забрался на этот холм и огородился высокой стеной – сюда хоть не долетают камни из пращей канаимов, которые в этом деле, как ты знаешь большие мастера…

– Да будет мне дозволено прервать Вашу беседу, – вмешался Максимус, – Я хочу высказать восхищение нашему хозяину, за его находчивость разместить дом в таком выгодном месте!..

– И что?.. – лениво посмотрел на него Пилатус.

– Дворец прекрасно защищен и внезапное нападение ночью нам не грозит! – доложил префект, – За исключением… Я осмотрел всю территорию и обнаружил какой-то подземный ход, сразу за дворцом.

Пилатус широко открыл глаза и, приподнявшись на локте, устремил на Антипу вопросительный взгляд.

– Ах, это… – махнул тот рукой, – Это не проход, а тюрьма, я держу там зелотского пророка, помнишь, я рассказывал.

– Может быть, ты покажешь его нам? – изрек прокуратор.

– Изволь…

Антипа, отвлекшись от своих тяжелых дум, рассеяно подозвал своего помощника и что-то прогавкал ему на ужасном местном наречии.

– Сейчас, о, мои почтенные, гости, к нам приведут этого смутьяна…

Музыканты, повинуясь жесту Антипы, прекратили играть и бегом покинули царскую залу.

Небо за окнами окрасилось красным, птичий щебет в саду, вокруг дворца, сменился стрекотом цикад. Царский зал стал наполняться тенями. Рабы внесли зажжённые светильники. Зала осветилась, но в углах продолжали сгущаться сумерки. И тут, двое воинов Антипы, ввели в зал высокого, худого и грязного человека со свалявшимися, давно нечесаными волосами. Он был бос, а руки – связаны за спиной. Позади вошедшего пленника маячил глухо-немой сириец, недавно виденный Максимусом.

– А, а, а! Вот и мой старый знакомый! – встрепенулся Антипа, и обратился к пленнику по-арамейски, – Позволь, Йоан, представить тебя моим гостям!

– Ты решил пригласить меня к столу, который делишь с убийцами своего народа? – Подал голос странный человек, также по-арамейски, но с заметным акцентом.

Максимус внимательно смотрел на него – что-то в нем показалось ему знакомым. Может быть, пронзительный взгляд карих глаз, ярко блеснувших, из под спутанных в паклю волос. А может высокие скулы и прямой нос, сильно отличавшие его от жителей этой забытой всеми богами страны…

– Прошу тебя, – умоляюще сложил на груди руки Антипа, – Не надо нам тут твоих проповедей, здесь нет твоих учеников, этих вонючих пастухов!

– Почему он не встает на колени? – спросил Пилатус у Антипы.

Тотчас, повинуясь быстрому жесту своего царя, один из стражей ударил древком копья пленника под колени. Тот упал, но тут же поднялся на ноги.

– Еще ни перед кем из живущих сыны Израэла не преклоняли колен! – гордо выпрямился он.

Максимус, еще до приезда нового прокуратора, слышал от своих соглядатаев, что за Пограничной рекой, в Перее обосновался какой-то мятежный пророк, к которому со всех сторон стекались недовольные. Но за рекой кончалась его юрисдикция, и этот «пророк» не предпринимал никаких активных действий. Поэтому претор Иудеи и Идумеи ограничился только наблюдением. Потом, как-то все прекратилось и донесения о «пророке» перестали поступать.

Пилатус спустил ноги с ложа, продел ступни в сандалии и неторопливо, пошаркивая, приблизился к, гордо возвышавшемуся над своими стражами, зелотскому проповеднику.

– Ты, говорят, пророк? – обратился он к пленнику, обходя его вокруг.

Стоявший перед ним был поистине великаном. Даже Пилатус, гордившийся своим ростом, был ниже его на целую голову.

– Бог открывает мне свои замыслы, – ответил великан, – И люди считают меня пророком…

– И что же такого ты напророчил, что местная чернь тебя так превозносит? – спросил прокуратор, глядя пленнику в глаза, снизу вверх.

– Что самый главный, нерушимый закон – слово Божье! И тот, кто выше всех земных благ ставит любовь к Богу, тому Он дарует жизнь вечную. Никто не может владеть нашим народом, кроме одного Бога! – изрек плененный великан высоким голосом.

Этот голос! Максимус вспомнил, у кого он слышал похожие обертоны. Тот отчаянный иудейский мальчишка, что десять лет назад пришел к нему в Кесарию, пройдя всю стражу и назвавшийся его сыном… Максимус сделал все, чтобы добраться до него, но не смог приблизиться ни на шаг. Этот молодой варвар никак не выходил из головы, да еще местные слуги стали рассказывать невероятные истории про некого мессию, всюду помогающего людям. Неужели это он?..

– Йоан! – возвысил голос Антипа, – Я же просил тебя…

Пилатус, не глядя на Антипу, махнул ему рукой, заставляя замолчать.

– И ты, наверное, считаешь свой закон выше законов Рима? – снова обратился к пленнику Пилатус.

– Человечьи законы лишь устроены на божьих, как и дома людские, построены на земле, дарованной нам Создателем…

– Цезарь, всем известно, в своем могуществе равен богам! – прервал его римский наместник, и обвел всех присутствующих рукой.

– Авве, цезарь! Авве, цезарь! Авве!.. – вразнобой выкрикнули преторианцы, Максимус и Антипа.

– Ты считаешь, что твой бог сильнее Цезаря? – продолжил допрос Пилатус.

– Наш Бог, такой же, как и ваш! Он создатель всего сущего и даже ваш цезарь, лишь малое дитя пред Его взором!

– Может быть, ты еще скажешь, что и жизни людей во власти твоего Бога? – с издевкой спросил прокуратор.

– Жизни принадлежат нам самим – это великий дар Создателя и как распорядиться им решать каждому из нас! – невозмутимо ответил пленник.

Максимус поймал себя на мысли, что продолжает внимательно наблюдать за этим человеком, сохранявшим гордый вид, несмотря на связанные руки и непростые вопросы Пилатуса, с жадностью ловит каждое его слово. Претор решил, во чтобы-то ни стало, поговорить с ним без свидетелей.

Прокуратор возвратился на свое ложе рядом с Антипой.

– Ты продолжаешь меня удивлять, консул Галилеи, – обратился он к нему, – Сперва, твой дворец на холме, потом твоя дочь… А сейчас…

– Я очень польщен… – начал было кланяться царь галилейский, но Пилатус поднял перед собой открытую ладонь, призывая его к молчанию.

– Мне нужна его голова! – безапелляционно заявил Пилатус, указав пальцем на связанного великана.

Максимус почувствовал, как земля стала уходить у него из под ног, и что бы не пошатнуться, он прислонился плечом к колонне, подпиравшей своды дворца.

Антипа, желавший до этого, что-то сказать, поджал губы и покраснел. Потом быстро выдохнул и хитро прищурился.

– Да простит мне, высокородный римский гость, мою дерзость, но позволь мне предложить тебе сделку?

Прокуратор вперил в потомка Ирода-великого, взгляд, не предвещавший тому ничего хорошего.

– Голова этого зелотского оборванца будет твоей, в качестве подарка, вместо ночи с моей Шоломией! – самодовольно изрек Антипа.

Пилатус несколько мгновений не сводил с него испепеляющего взгляда, но потом, откинувшись на своем ложе, весело захохотал.

– Теперь я понимаю, – сказал он сквозь смех, – Почему Тиберий назвал тебя лучшим отпрыском твоего отца!

Антипа расплылся в самодовольной улыбке.

– Ты скользкий, как речной угорь! – продолжил посерьезнев прокуратор, – Там откуда я родом, таких скользких тварей достают из глиняных донных нор на мелководье, для чего пользуются специальными рукавицами, они очень жесткие и, частенько, вместе со слизью, этими рукавицами сдирают и куски шкуры этих рыб, которая у них совсем без чешуи и весьма тонкая.

– Ты весьма щедр на комплименты, о, великий, Пилатус! – Поклонился ему Антипа.

– Не обольщайся, – ответил высокородный римлянин, – Тебя не ухватить голыми руками, как угря, но мои рукавицы находятся у подножия твоего холма, и если я захочу, то твоя шкура вся будет моей, включая весь твой дом и всех кто в нем!

Антипа, не ожидавший такого поворота разговора, испуганно сжался, став еще меньше и круглее, чем стал походить на мяч для гарпастума[61] из тряпок и сухого тростника.

– Но сегодня я тебя, так и быть, прощаю… – миролюбиво махнул ладонью Пилатус.

– Ты невероятно добр! – оживился галилейский мяч для римских игр, – Как и когда прикажешь отделить голову от тела этого зелотского мерзавца?

Максимус, подпиравший до этого колонну около стола и не принимавший никакого участия в разговоре, решил вмешаться.

– А как же, Антипа, ты говорил, что он, – претор указал рукой в сторону стоявшего в отдалении пленника, – Служит гарантом спокойствия твоей провинции?

Антипа, недовольно покосился на командира римской стражи и махнул рукой своим стражникам, что бы те увели Йоана.

– Почему он еще здесь, воины? – сказал он по-иудейски, – Отведите нашего гостя в его личные покои.

– Не утруждай свой драгоценный рот, словами нашего языка, отщепенец, – бросил ему Йоан с высоты своего роста, – Ты, наверное, забыл, что я понимаю не только по-арамейски, но и многие языческие наречия, на которых говорят твои хозяева?!

– Вот и славно! – разозлился Антипа, – Пусть это станет твоим последним уроком! Пока ты будешь ждать смерти, помни, что ты мог бы стать моим зятем и жить сейчас в роскоши и достатке! А может быть даже стать первосвященником в Иершалиме!

Антипа так распалился, что повернулся спиной к прокуратору и сделал шаг к своему пленнику, которому глухонемой сириец положил руку на плечо, намереваясь повернуть к выходу.

– Не беда! – ответил Йоан, оттаскиваемый стражником, – Моя жизнь не великая плата за истину для всего народа! А ты, останешься царем только в стенах своего дома…

– Здешняя речь, больше похожа на собачий лай… – обратился прокуратор к Максимусу.

И продолжил, обращаясь уже к гостеприимному хозяину.

– И о чем же ты перелаивался с ним?

– Так, – махнул рукой Антипа, переходя на ромейский, – Обсудил с ним тонкости его казни…

– Кстати, о казни, – оживился Пилатус, – Что вы думаете, как его лучше казнить? – он обвел глазами присутствующих.

Квинт напустил на себя безразличный вид и, оторвавшись от колонны, пожал плечами. Антипа, с загадочной улыбкой, провел ребром ладони по своей шее.

– Возможно… – сказал Пилатус, многозначительно улыбнувшись Антипе, – В северном Понте, на границе с Иберией, умеют очень ловко снимать шкуры… с людей, получается очень интересно и, главное, казнимые мучаются сильней, чем на крестах! У тебя есть такие мастера, консул?

– Боюсь тебя снова разочаровать, мой прокуратор, – ответил Антипа, с заискивающей улыбкой, – Мои палачи могут быстро зажарить или разорвать на части, но так изыскано… боюсь, мои люди не в состоянии!

– Жаль… – огорчился знатный римлянин, – А я хотел постелить в своей спальне зелотский коврик!

Обрадовавшись своей шутке, Пилатус утробно захохотал. Антипа, желая его поддержать, подобострастно захихикал, Максимус смог выдавить из себя только кривую улыбку.

– Когда мои высокие гости пожелают видеть голову этого разбойника? – спросил Антипа, после того, как прокуратор отсмеялся.

– Знаешь, что! – ответил ему Пилатус, – Приготовь все для казни рядом с ним, а разделение туловища с головой произведешь, когда мы соберемся в обратный путь. Пусть поживет в ожидании смерти!

– Прокуратор! – обратился к нему Максимус, решив, что настало подходящее время, – Позволь мне допросить его!

– Позволяю… – махнул ладонью Пилатус, – Заодно и подготовишь все к казни. Только смотри меч ему не оставляй. Ха-ха-ха!

Пленник сидел на полу, обхватив руками колени и склонив на них голову. Со стороны, в свете пламени факела, претору Квинту Максимусу показалось, что тот спит.

– Что, этот грязный пес решил самому не пачкаться и прислал ромея? – услышал Квинт его голос и удивился, как тот смог понять, что вошел римлянин, ведь он старался не скрипеть калигами и не греметь своей скваматой[62].

Йоан поднял голову и взглянул на вошедшего, в свете факела блеснули его зрачки, а Максимус смог разглядеть этого загадочного зелота. На его лице не было страха или подавленности – только усталость. Максимус не смог выдержать его взгляд и отвел глаза.

– Здравствуй, Йоан, – обратился к нему Максимус на ломаном иудейском.

– Здравствуй? – удивился тот, – И долго ли мне осталось здравствовать?

Максимус не нашелся, что ответить. Посторонившись, Квинт дал закатить глухо-немому сирийцу широкую деревянную колоду, любезно предоставленную Антипой со своей кухни, ее планировалось использовать в качестве плахи.

Максимус закрепил факел на стене и, повернувшись назад, жестом показал немому стражу, что их можно оставить одних. И после его ухода, опустился на корточки перед пленником, обратившись к нему.

– Тебе осталось жить до завтрашнего утра… Скажи мне, не Эмануилом ли зовут тебя близкие?

– Ты знаешь моего брата? – оживился Йоан.

Максимус отпрянул назад! Что бы не упасть назад, ему пришлось вскочить на ноги, что конечно же не укрылось от пленника.

– Что?.. Не может быть…– пробормотал римлянин, повторно отводя взгляд от хитро прищуренных глаз Йоана.

– Эмил рассказывал мне, что мой настоящий отец ромей, – промолвил пленник, – Уж не ты ли это?

Проницательность этого низкородного человека была, как у римского сенатора. Максимус постарался овладеть собой.

– Да, не думал я найти своего старшего сына в такой обстановке. – Ответил он, обведя взглядом подземную темницу.

– Что же мой отец стоит, когда я сижу! – воскликнул Йоан, тяжело поднимаясь на ослабевшие от голода ноги.

– Присаживайся, отец, – указал он на свою импровизированную плаху, – Другой скамьи у меня нет, прости! Чувствуй себя как дома…

Максимус хотел оскорбиться таким заявлением, но посмотрев на своего сына, не увидел в его лице и намека насмешки, лишь почтение молодого к старости.

– Не печалься, отец! – продолжил, облокотившись о земляную стену Йоан, усаживая римлянина на кухонную колоду для рубки мяса, – Ничья жизнь не длится вечно!..

– Неужели ты не боишься смерти? – спросил его Максимус.

– Боятся обычно боли, – виновато улыбнулся Йоан, – Но за болью обязательно следует успокоение… А смерть… – он ненадолго задумался, – Это лишь врата в другой мир, темный и злой для одних, но чудесный, и солнечный, для других!.. Все зависит от дел и образа жизни…

– Ты говоришь странные вещи! – сказал римлянин, все больше проникаясь расположением к своему вновь обретенному сыну.

– Этому меня самого научил другой твой сын, а его – сам Бог, – ответил Йоан, – Еще Он учит, что нужно ценить каждое мгновение своей жизни, радоваться ей и помогать своим близким в том же…

– И как же зовут вашего бога?

– Имена дают люди, что бы называть что-то между собой, но у Него самого нет имени, Он есть всё и ничего! Мы называем его Яхве, что означает «я-в-нем-он-во-мне»…

Максимус все с большим восхищением смотрел на своего сына, стоящего перед ним в изодранной одежде, грязного и голодного, но так вдохновенно преданного своему Богу и народу, который его воспитал.

«Если бы я знал, что мой сын станет таким!.. Я бы никогда не оставил тебя этим грязным варварам! Надо было отвезти тебя в метрополию, что бы ты стал трибуном в Вечном городе и наконец-то возвеличил меня!»

– Нет, отец! – прервался на полуслове Йоан, как будто услышав мысли Максимуса, – Все что случилось, предопределено Его волей, – он воздел руки к потолку подземной камеры.

– Мне определено стать жертвой своего народа пред лицом Господа Авраама и Мошея! Я знаю… Твой господин заберет мою голову, а Иродианин сожжет мое тело, что бы люди не думали на него, будто он убийца!..

Максимус был поражен до глубины души.

– Замолчи, послушай меня! – сказал он по-ромейски, догадываясь, что сын понимает их речь, – Если будет на то воля вашего Бога, то я могу избавить тебя от смерти! Только скажи, и я найду похожего на тебя раба и отрублю ему голову, а чтобы они не узнали, уроню ее на каменных ступенях…

– Не надо, отец, – перебил претора Йоан, – Ты принесешь в жертву себя… Убьешь безвинного… И… я просто устал… Я много кому чего рассказал, скажу и тебе!

Максимус замер, словно мраморное изваяние в храме.

– Ты не убережешь от гибели ни одного из своих иудейских сыновей, но станешь верным сыном их единого Бога…

Максимус открыл было рот, что бы возразить Йоану, но тот продолжил.

– Наши судьбы сплетены из многих нитей, словно толстый канат… Есть длинные, есть короткие… В свое время я выбрал короткую!..

– Как же так, о чем ты говоришь, сын?

– Помнишь, давно, тебя разозлил Эмманул?

Претор Кейсарии утвердительно кивнул. Эта давняя история на протяжении стольких лет не давала ему спокойно спать.

– Так вот, – продолжил Йоан, – От бедного терапевта Ноаха, ты узнал, что Эмил пришел из кумранской общины ишеев. Это были совершенно мирные люди, не признающие никакого насилия…

Конечно! Тогда Первый центурион «блистающих», его верный примпил пришел к нему под утро.

– О, Максимус! – начал он радостным голосом, – Я узнал всё, что было надо!

– Говори… – махнул рукой претор, зевая.

– Этот негодный смутьян, которого я не смог догнать, – Руфий потупил взгляд, – Пришел из Кумрана, из общины ессеев!

– Кто такие?..

– И это я тоже узнал! Они собирают сирот и всяких бастардов, что бы воспитывать в своей богомерзкой секте. Внушают им всякий бред и растят себе фанатиков!

– Значит, – сон как рукой сняло, такая информация была очень важна, – Этот молодой варвар мог быть просто фанатиком, подосланным ко мне!?

– И я об этом подумал, Квинт!

– Бери самаритянскую «когорту» и выдвигайтесь в этот, как его там… Кумран! Разори это проклятое гнездо сикариев!

Максимус сидел перед Йоаном, склонив голову, предаваясь своим воспоминаниям. Эх, старина Руфий, с какими фуриями ты сейчас развлекаешься?.. Сын, словно прочитал его мысли, и продолжил.

– Я тоже жил в Общине ишеев, но буквально за несколько дней до прихода твоих воинов, покинул ее со своими учениками, что бы создать новую общину, за Иорданом! Уже у реки Господь дал мне знать, что нужно вернуться и попробовать спасти беззащитных братьев. Мы приготовили пращи, запаслись острыми камнями и поспешили назад…

Тут Йоан подался вперед и положил ладонь на лоб Квинту. Сознание померкло и он увидел сон.

– Ломай! – послышался зычный голос Первого центуриона.

Ворота затрещали и упали внутрь. Высокий старик, сжимавший обеими руками длинный, окованный медью посох, преградил путь воинам Рима. Мгновение и воздух рассекла метательная гаста, пронзившая бессменного стража Общины насквозь. Центурион, опасаясь нападения, построил своих самаритян с их половинными скутумами в некое подобие черепахи и не торопясь двинулся к видневшимся за рощей белым строениям. Оливковые деревья были подготовлены к сбору урожая, тут и там виднелись широкие холсты, заботливо расстеленные под кронами, что бы ни одна драгоценная ягода не пропала. Максимус видел, что самаритян очень интересовали оливы, строй быстро распадался и, если бы не грозные окрики его друга, то они непременно бы занялись грабежом. Скоро то, что осталось от самаритянской «черепахи» подошло к большому дому, беленому мелом. Дверь была заперта, а изнутри слышалась какая-то местная песня.

– Именем Великого Рима! – загремел Руфий, – Приказываю открыть дверь!

Подбежавшие самаритянские наемники загрохотали в нее палицами и топорами. Толстая дверь оказалась прочней ворот, но и она недолго сопротивлялась.

Потом Максимус увидел на что способны легко вооруженные самаритянские ауксилии[63] против тех, кого они всегда считали своими врагами.

– Стоять! – взревел старый товарищ Максимуса, – Женщин и детей не трогать! Кому сказал! Вам, что не нужно серебро после похода!?

Самаритяне несколько поубавили прыть. Тут и там корчились в крови люди, крики боли наполняли внутреннее пространство общинного дома. Максимус теперь видел все глазами Центуриона. Как же ему было приятно смотреть на это побоище. Он остановил резню отнюдь не из жалости, нет! За молодых женщин с детьми и подростками он мог выручить хорошие деньги на рынке Кесарии. И тут его взгляд привлекла группа людей, собравшихся у дальней стены. Несколько мужчин неумело держали перед собой табуретки, думая защититься ими от длинных, широких клинков его людей, а за ними сгрудились с десяток молодых и старых женщин, прижимавших к себе нескольких детей. Вперед выступил худой старикан в совершенно белом балахоне с длинной клюкой, Максимусу подумалось, что его вместе с домом белили мелом.

– Что вам надо, о, жестокие люди? – обратился к ним дед на чистом италийском языке.

Максимус замер в изумлении. Откуда этот варвар?

– Если вы пришли за деньгами, то возьмите, но оставьте нас в покое! – он сделал знак и двое подростков вынесли небольшой, но явно тяжелый сундук.

– Твоя секта стала рассадником зелотских нечистот! – заявил ему Максимус голосом своего друга Руфия, – Откупиться уже не получится!

– Остановись, доблестный латинянин! – поднял руки вверх белый старик, – Много ли тебе доблести сражаться с беззащитными?

Какие-то знакомые нотки послышались Центуриону в голосе старика. Воспоминание о недавнем проигрыше молодому волосатику, назвавшимся сыном Квинта, наполнила его разум кровавой ненавистью!

– Тебе не задурить мне голову пустой болтовней!

Верный гладиус сам оказался в руке и через мгновение, потребовавшееся на короткий шаг, белый балахон старика богато расцвел красным узором. Двое взрослых мужчин, пытавшихся защитить остальных, упали на месте, разбрызгивая содержимое своих голов. Женщины истерично завизжали, дети заплакали, мальчишки-подростки, бросившиеся было к старику, скорчились рядом, пронзенные дротиками самаритян.

– Довольно! – смог наконец овладеть собой Центурион, – Этих с собой!

Йоан с тяжелым вздохом оторвал свою руку от головы отца и, отступив, прислонился к стене земляной темницы. Квинт Максимус сидел некоторое время неподвижно, удивленно моргая глазами.

– Это что такое было? – сфокусировал он взгляд на Йоане, – Ты что, колдун!

– Меня научил этому мой брат, которого ты хотел убить в Цезарии.

– Допустим! – скажи, почему тогда Руфий не вернулся ко мне?

Йоан устало отделился от стены и снова наложил руку на лоб отцу.

Они выгребли всё ценное из общинных домой, насовали в большие мешки разных птиц, что бы съесть по дороге и подожги все строения. Самаритяне не погнушались обтрясти все оливы в приготовленные для этого холсты. Сундучок полный серебряных и золотых монет, Центурион повесил себе за спину. Связав щиты, как волокуши, и погрузив на них всё награбленное, самаритянская когорта с победой, направилась в сторону Кумрана, гоня перед собой пару десятков женщин с детьми.

Пройдя не более стадии от разбитых ворот общины, они увидели каких-то людей, бежавших к ним со стороны пустыни.

– Отпустите наших сестер с детьми! – послышался грозный выкрик на арамейском.

– Это еще что за вороний корм! – повернулся к ним Центурион, на всякий случай, одевая на руку скутум[64].

– Отпустите пленников и расстаньтесь с награбленным! – услышал центурион-Максимус громкий голос Йоана.

– К бою! – скомандовал Руфий.

Но самаритяне, нагружённые награбленным добром и не думали выполнять команду. Загалдев, они нестройною толпой бросились вперед по дороге в Кумран. И тут, послышался характерный гул раскручиваемых пращей, оборвавшийся грозными шлепками! Максимус еле успел поднять над головой скутум, заслоняясь от каменного ливня. Легкие воины самаритянской «когорты» валились как подрубленные, роняя в дорожную пыль мешки с оливами и посудой, окрашивая их своей кровью. Через несколько ударов сердца Максимус увидел себя в окружении бородатых варваров, направлявших на него длинные копья с кое-как пригнанными каменными наконечниками. За их спинами маячили недавние пленники, продав которых он рассчитывал заплатить самаритянским ауксилиям.

Первый центурион, примпил «Блистающих» Руфий не любил и не умел проигрывать. Может поэтому он, пройдя немыслимое количество сражений, дослужился до столь высокого чина и скоро видел себя Всадником, владеющим богатой латифундией в предместьях Капуи или Рима. Взревев, как раненый лев, Центурион-Максимус, сбросил с себя уже не нужный сундук с монетами и, выдернув из ножен гладиус, бросился вперед, прикрываясь щитом, как когда-то во Фракии. Сбив с ног ближайшего бородатика, он развернулся лицом к врагу и стал пятиться в надежде найти прикрытие со спины.

– Пусть уходит, братья! – послышался голос Йоана, – Господь воздаст ему с лихвой!..

Йоан отступил от Максимуса и обессилено опустился на пол.

Максимус зажмурил глаза. Это было что-то божественное – видеть рассказываемую тебе историю воочию, такого ему еще не доводилось. Когда-то по молодости один старый перс дал ему попробовать зеленый шарик, который он называл Га-ших. Он стоил дорого, но и позволял взглянуть на мир другими глазами… Но то что было сейчас – было невероятно!

– Я ступил на путь крови, приказав своим братьям убивать… фактически единоверцев, самаритян… – устало сказал Йоан, – Поэтому и сам с каждым прожитым днем становился ближе к смерти.

– Неужели ты не догадывался, что тебя ждет «в гостях» у Антипы? – спросил его Максимус.

– Мои ученики записали все мои видения, – сказал вместо ответа Йоан, – Те, что люди называют пророчествами, я передал свиток Эммануилу, что бы он сберег его, но он ушел с ним проповедовать в «рассеяный Израэл», я слышал, доходил даже до Рима.

Максимус наконец смог овладеть собой и внимательно посмотрел на своего новоявленного сына. Йоан сидел, прислонившись к земляной стене темницы, и говорил с закрытыми глазами, как будто бы спал.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил отец сына.

– Я хочу, что бы плод моих усилий не пропал даром! Этот свиток папируса, как мой ребенок! Больше у меня ничего нет… Прошу тебя, сохрани ему жизнь! Когда ты еще увидишь Эмила, я знаю, это случится скоро, узнай у него, где мой свиток… Забери его и предай его людям – пусть все знают что грядет!

«Он верно сумасшедший!» – подумал Максимус. Он слышал о таких, от старых александрийских греков, рассказывавших о фанатиках, живших в давние времена в Оракуле…

– Хорошо сын, если это твоя единственная просьба перед смертью – я сделаю это!

Йоан открыл глаза и посмотрел в лицо отцу. Его глаза светились радостью, никакого намека на прежнюю усталость не было и в помине!

– Хвала Господу! Он услышал мои мольбы… – сказал приговоренный претору, – Теперь можешь позвать этого бессловесного иродианского скота, что бы он сделал, порученное тебе, ведь, уже светает!

Максимус встрепенулся и выглянул за дверь – небо на востоке окрасилось в медные тона.

– Мне очень жаль расставаться с тобой, мой сын!

– Не беда, отец… Я соединюсь со всеми коленами нашего народа, и мы подождем тебя…

Максимусу показалось, что с потолка посыпался песок и попал ему в глаза, горло сжалось, он не смог вымолвить ни слова.

– Иегоаким! – добавил Йоан на своем языке, – Запомни это имя, отец, ты можешь назваться им среди нашего народа…

И после недолгой паузы, он поднял руку, дотронувшись кончиками пальцев до щеки ромея.

– Господь все устроит! Прощай, отец…

…

Максимус с трудом держался в седле возле паланкина патрона. Опустошение, чувство бессилия и вины лишали сил. Щека в месте прощального прикосновения сына нестерпимо горела, словно после ожога. Перед отъездом он даже заглянул в медное зеркало, но ничего на своей щеке не увидел.

Пилатус, подогретый с утра разбавленным вином, что дал им с собой Антипа, словно заразившись от него словесным недержанием, безумоку болтал о дружелюбии галилейских союзников и прекрасном подарке, который он пошлет в Рим со следующим караваном ценза с провинции.

– Вот только как сохранить голову этого разбойника от тления? – обратился прокуратор напрямую к своему претору, – Ведь корабли будут плыть больше месяца, а за это время даже солонина в бочках протухает! Ты не знаешь, Максимус, чем ее обработать, чтобы не воняло?..

У Квинта защемило сердце, отвернувшись в сторону, он буркнул, что-то вроде: «Мне надо проверить охранение», и, пришпорив коня, выдвинулся в начало колонны легиона.

Болезнь

Деревянные прутья решетки, толщиной в руку взрослого человека, вздымаясь вверх, казалось, уходили к самим небесам, отсекая мир свободных людей от небольшого квадрата плетеного пола, оставшегося мне. Сон внезапно ушел, сменившись ночным холодом и позвякиванием амуниции стражей, ходивших взад-вперед рядом с моей клеткой. Я смотрел на небо, в яркие глаза звезд, вспоминая свою не долгую, но такую богатую на события, жизнь. Что мне рассказывал седовласый мудрец в причудливой шапке, скатанной из куска материи, в далекой стране за древним Вавилоном?.. То что эти небесные огоньки не что иное, как такие же источники света и тепла, что и наше Солнце… Он говорил, что они освещают такие же миры, как наш. Они могут быть полные жизни, не знавшей Красного дракона, а может быть и лишенные этой жизни, пораженной злом такого же дракона.

Навеянная холодным светом звезд, проснулась боль прошлых потерь. Мой ребе в сожженной общине Ешеев, брат Йоан принесенный в жертву черному самолюбию, отец-Ёзиф… Еще в Пещере испытаний посланец Хранителей – Авраам рассказал мне о страшном зле, с которым они не могут справиться, и предупреждал, что оно будет сопротивляться. Кровавая тварь, захватившая души людей, казалось, обратила на меня свое внимание, она как будто чувствовала мою инаковость и старалась заразить своей кровожадностью, убить всякое понимание единого Бога, превратить в своего раба, с мертвой душой, подчинить своим кровавым Правилам, для чего жестоко расправлялась со всеми дорогими мне людьми. Ученики – добрые люди, которых я научил всему, что знал сам, включая умения старого карлика из Александрии – успели скрыться, и я надеялся, что они продолжат помогать страждущим, распространять добро и любовь! Мать с оставшимися братьями укрылись в Вифании. Моя Мириям с ними. Мириям, ее зовут, как и мою маму…

«Ты очень хорош!.. Ты сам не представляешь, как ты хорош…» – тонкие пальчики, нежно гладили мою руку, – «Ты умен, находчив и, воистину, непостижим!» – она сразу научилась нашей тайной речи, только, что ей ответить я не знал…

Помню, по дороге в Святой город мы зашли в Вифанию, полагая найти там приют и поддержку. Когда мы пришли на центральную площадь, один из учеников Исай обратил мое внимание на группу людей в центре – они кого-то окружили и что-то горячо обсуждали. Мой Иуда побежал вперед, узнать что-нибудь.

– Учитель, – торопливо рассказывал он, вернувшись, – Люди схватили блудницу, сестру местного богатого купца, которая, прикрываясь положением брата, позволяла себе нарушать наш Закон с каждым кто ей понравился. Ишь, возомнила себя царевной египетской!

Чувствуя присутствие черной ненависти Красного дракона, я устремился к местному судилищу.

– Итак, люди! – вещал высокий, хорошо одетый человек, – Эта отступница дала кров незнакомому ей самаритянскому купцу, когда старшего мужчины ее рода не было в доме!

Народ, собравшийся вокруг, загалдел хриплыми голосами, подобно стае ворон.

– Блудница! Негодница!

– Развратная язычница!

– Если ее брат не может заставить ее чтить наш Закон, то как мы с вами поступим?! – задал главный вопрос оратор.

– Завалить ее камнями! – выкрикнул кто-то из собравшихся.

Вороний галдеж на миг затих.

– Точно! Так ее! Пусть отвечает по закону наших предков! – снова загалдели собравшиеся.

Я посмотрел на растрепанную женщину, полулежавшую у ног своих судей – молодая девушка в изорванной одежде, с распущенными волосами сжалась от страха в дорожной пыли. Ее руки были связаны, а рот забит тряпкой.

– Подождите, люди! – вмешался я, пробиваясь сквозь ряды собравшихся жителей Вифании, – Не торопитесь нести боль и страдания невинным!

– Ты смотри… – послышались шепотки с разных сторон, – Это кажется тот самый… который все может… Учителем учителей зовут… Даже ромеи его боятся…

Слава обо мне летела далеко впереди. Рядом вынырнул мой Иуда, откинув полу накидки, демонстрируя всем длинный кинжал на поясе.

– Люди! – продолжил я, – Почему вы судите человека, не давая ему возможности оправдаться? Разве об этом написано в Законе? Разве такое вы вкладываете в свои тфилины[65], когда возносите мольбы Богу?

Я наклонился к осужденной и вырвал тряпку из ее рта.

– Скажи дева, не бойся!

– Что ты делаешь, учитель! – всполошился народный судья, – Зачем ты ее освобождаешь?

– Да лгут они все! – сказала девушка отплевываясь, – Завидуют! Вон ему, – она указала с земли подбородком на одного из стоявших рядом, – Нужно пастбище у ручья, что принадлежит моему брату, а «судье» я очень нравлюсь, только брату он сам не нравится…

– Ах ты, грязная тварь! – вскричал недавний «народный обвинитель» и сделал шаг к беззащитной девушке, намереваясь ударить ногой.

– Стоять! Ничтожный! – приказал я громко, Иуда выхватил свой длинный кинжал, больше похожий на короткий меч и встал рядом с пленницей.

Судья замер, как вкопанный. Мои ученики с дорожными посохами, растолкали толпу и окружили нас.

– Жители Вифании! – объявил я громко, – Скажите мне, видел ли кто ее грех?

– Нерушима я, учитель… – тихо промолвила девушка, – Пусть позовут повитуху, она подтвердит. А в дом я пустила такого же купца, как и мой брат, зная, что его так же приютили и обогрели в Самарии!

– Вы обвиняете в тяжком грехе свою соседку, желая ей смерти, что бы причинить боль ближнему своему, которому только завидуете! Не это ли грех, завещанный нам Падшими, отвернувшимися от Бога? А не хотите ли и вы, жители Вифании, отвернуться от Яхве и его Закона, убивая из зависти, подобно жителям Шадамма и Каморры?

Люди вокруг, как-то быстро потеряли интерес к судилищу и стали расходиться.

– Люди! – вскричал «судья», видя, что его план рушится, – Да кому вы верите? Каждое её слово требует доказательств!..

– Подожди напрягать горло, добрый человек, – подошел я к нему, – Тебе нужны доказательства? Пошли со мной!

– Ну, конечно же! – возмутился не сговорчивый «народный обвинитель», – У тебя вон, какой громила с длинным ножом, – указал он на Иуду, – Сейчас за угол заведешь, там меня и оставите…

Я от души рассмеялся, а вслед за мной и все мои ученики. Иуда помог подняться бедной девушке и уже разрезал на ее руках веревки.

– Каждый мнит о людях по себе!.. – сказал я на прощание несостоявшемуся «судье».

Мириям… Она оказалась доброй и очень умной девочкой. Ее брат Элиазер с радостью принял нас в своем доме, не поскупившись накормить всю мою кочевую Общину. После он охотно отпустил со мной свою сестру. Она стала мне верным другом и опорой! Я попросил маму принять ее и защитить. Теперь я всегда мог найти пристанище в доме Элиазера для всех своих…

Потом меня отыскали книжники зелотов и потребовали, чтобы я взошел на гору Фавор. Тогда я гостил в Нашарете, у отца-Ёзифа и матери.

Я появился в городке своего детства, в окружении нескольких десятков крепких мужей с оружием. Люди, работавшие на полях и в садах, прекращали свою работу и с подозрением разглядывали нас. Возможно мы напоминали шайку мытаря, так как у нас было несколько тяжело груженных мулов, а может – походили на отряд зелотов, возвращающихся из набега.

Мать не узнала меня, только Ёзиф прищурившись, с улыбкой сказал.

– Я знал, что ты не останешься в Общине, сынок!

Потом были горячие объятия и слезы! Ёзиф был настоящим моим отцом, несмотря на то, что не имел к моему зачатию никакого отношения. Я поведал ему все что произошло со мной и с Общиной, не утаил ничего из своих видений в Пещере испытаний и после нее.

– Я знал, что это когда-нибудь случиться… – сказал задумчиво мой Отец после того, как я закончил свой рассказ, – Только не предполагал, что ты и есть тот, кого нам предрекли пророки!

Мои родные братья не сразу сблизились со мной, но когда мы с учениками начали лечить больных по всему городу, и меня пригласили председательствовать на собрании в молельном доме[66], тогда Йеуд, Шимон с Иаковым и маленький Ишур, который только отпраздновал свою четырнадцатую весну, пришли в наш лагерь, который я разбил у въезда в Нашарет.

– Эмил, – начал старший Йеуд, – Отец считает, что мы должны у тебя чему-нибудь научиться!..

– Дети учатся у родителей, отроки – у своих ребе, а я для вас брат, что могу я дать вам, кроме братской любви? – спросил я их.

– Будь же ты нашим ребе! – попросили хором Шимон с Иаковым.

– Я не сижу на месте, – сказал я им, – И все мои ученики, также ходят со мной из города в город, из деревни в деревню. Неужели вы хотите уйти со мной, покинуть отца и мать?

Братья позвали меня домой, где я оставил мою Мириям, и там, в кругу семьи, отец с матерью дали свое благословение, на то чтобы все их сыновья были вместе.

Я чувствовал, что после моего возвращения из рассеянного Израэля, должно случиться нечто, что полностью изменит мою судьбу. И поэтому, когда в маленьком Нашарете появилась делегация левитов, в сопровождении храмовой стражи, я был готов к их предложению!

Гора Фавор, была недалеко от Нашарета и там собралось много народа. Были люди и из других диаспор. При взгляде на разноцветье шатров и палаток, усеявших склоны горы, мне стало не по себе, сразу вспомнилась трагедия в Александрии… Там меня также возвели на небольшой холмик и потребовали, чтобы я вел людей к царству Иеговы! От той резни меня тогда спас Иуда, утащив на своих плечах.

Но то, что должно было произойти в тот день, было записано у Йоана: «И да опояшется Машиах мечем Давида!»

Ночь прошла в подготовке к церемонии. Старший левит одел свой талит[67], с голубыми кистями, напомнивших мне о крови, живших на этой земле задолго до нас, и не дожидаясь восхода солнца начал утреннюю молитву. Он повторял ее раз за разом, и на каждой новой песне к нему присоединялись другие левиты. И вскоре, когда взошло солнце, вся гора Фавор и ее окрестности оглашались стройным хором, певших Шахарит.

Я снова стоял на вершине горы, окруженный людским морем, не шумевшим, нет – поющим молитву! Я слышал мысли учеников, родных братьев и левитов. Все было, как в видениях Пещеры испытаний. И от того, что я сейчас выберу, будет зависеть будущее всего этого мира!

– Люди! – крикнул я с вершины, когда закончилась молитва, – Люди Иудеи и всего Израэля! Вы пришли ко мне, что бы поставить над собой, потому что вы думаете, что я Избранный, завещанный вам пророками! Да, я тот кого вы ждали столько лет, но Я не буду над вами! Вы все встанете рядом со мной! Я же иду по пути боли и страданий, и все кто решит быть рядом, познают эти страдания и боль в избытке! Но наша боль ничто по сравнению с той, что терпит Яхве от наших беззаконий! Наша ненависть, злоба, сластолюбие, лень и корысть, как и молитвы достигают Его и становятся бичом в руках палача! Я видел плачущих ангелов, их слезы обжигали мне руки! Они причитали над Яхве, как над умирающим, прося его не покидать их! Я испытывал Его мучения от наших пороков!

Человеческий голос, даже самый громкий, не мог быть услышан у подножия горы, но я знал, что все собравшиеся слышат меня. Я прервался, что бы перевести дыхание и посмотрел на стоявших чуть в стороне левитов. Их лица вытянулись от удивления – не так представляли они себе тронную речь, нового царя иудейского. Мысли собравшихся на вершине звучали в моей голове подобно нестройному оркестру.

«Что же он говорит?» – возмущался старший левит, – «Так не может говорить великий Вождь нашего народа, обещанный пророками!»

«Ты самый великий человек, брат!» – услышал я Йеуда, – «За такого и умереть не страшно».

«Он не сможет привести нас к победе над ромеями…» – думал другой левит.

«Учитель! Учитель! О, мой адони, я видел все твои чудеса и знаю, что совершить их мог только Бог!» – звучал литаврами восторг Иуды.

– Братья и сестры! – продолжил я, зная из видений, показанных мне Авраамом, что красные души скоро изменят свое свечение, – Все мы плоть от плоти Яхве, как дети – части матери и отца! И так же, как родная мать, Яхве любит нас всех и каждого в отдельности, и все народы в этом мире! Мы часть его, как Он часть нас, и должны любить друг друга, как и самого Яхве! Любовь, братья, да будет нашей защитой и оружием против боли и страданий, ждущих каждого из нас на пути в этом мире! Пусть же наши молитвы, братья и сестры, восхваляют любовь к Богу, как к живому существу, так, словно Он среди нас!

–

Но как же так! – подал голос старший левит, – Твой приход был нам обещан пророком Исаей, а ты не хочешь возглавить нас?

– Люди! – продолжил я как будто не слыша вопроса левита, – Господь не может страдать вечно, как никто из вас не оставит в своей ноге засевшую там занозу, что мешает ему ходить, так и Господь наш, готов освободиться от нарыва, причиняющего ему боль! Как усердный садовник, взращивая лозу, желает получить богатый урожай, так и Господь наш, хочет видеть в нас добрый плод, а не серую гниль, разъедающую плоды! Те кто последуют за мной, не найдут победы над другими людьми, но увидят мою смерть! Не бойтесь, ибо моя смерть станет прологом новой эпохи! Эпохи, что очистит этот мир от гнили, причиняющей страдания Яхве! И знайте, что я не умру! Сколько бы вы не искали меня среди мертвых, никогда не найдете! Я всегда буду по правую руку от Яхве, поддерживая его и помогая справляться с болью! Рано или поздно, я вернусь к вам и спрошу по нашему Закону за любовь друг к другу и к Яхве!

Воздух вокруг вершины одобрительно загудел, человеческое море стало двигаться вверх. Я ощутил невероятную легкость во всем теле – сила любви и признания собравшегося народа, поднимала меня вверх, как на крыльях.

– Смотрите! – раздался сбоку знакомый голос.

«Учитель! Что с тобой?»

«Эмил! Ты не человек!»

«Он настоящий Элохим! Он летит!» – услышал я немые возгласы изумления своих братьев и учеников.

Я прошел над головами собравшихся людей и опустился в центр восторженной толпы, сотни рук протянулись ко мне и ко всем я старался притронуться, всем сказать добрые слова, всех благословить!

Левиты были подавлены – они приготовили царский меч в красиво разукрашенных ножнах, а я даже не взглянул на их символ власти, над которым они, надо полагать, долго трудились. Я сказал Ииуде Зеэву, что бы он забрал у них меч.

После церемонии народ не захотел расходиться, не разошелся он и на следующий день, а следующим утром, Иаков, ходивший к ручью за водой, сказал мне.

– Эмил, люди внизу не желают уходить, они ждут твоего повеления, как Машиаха и творца новых Законов, у многих кончаются припасы, они не ели уже второй день!

Я подошел к краю и подняв руки воскликнул.

– Слушайте, о, люди! Вы вошли в мое войско, но оружием вам станет любовь Господа! Знайте, что все вы благословлены им! Возвращайтесь же в роды свои и рассказывайте всем, что вы здесь видели! Возвести же всем, что наступает царство Господа нашего! А больше всего говорите с язычниками и ничего не бойтесь! Возвестите им о царстве любви и добра, рассказывайте о нашем Законе, пусть все язычники возлюбят Господа! Ибо как верблюду не пройти в игольное ушко, так и язычнику, отвергающему единого Бога, не попасть в царство господне!

Нам так же надо было возвращаться в Нашарет, я опасался за оставленных там родных.

– Шимон! Иаков! Йеуд! Ишур! – позвал я, – Возьмите себе по четыре помощника из храмовой стражи левитов и раздайте собравшимся внизу четыре наших мешка с хлебом! Пусть каждый преломит мой хлеб! Только смотрите, что бы все отламывали себе не более ладони.

«Не думаю, что это поможет…» – скривился Йеуд.

«Да тут и двоим-то не наесться!» – услышал я сомнения Шимона.

«Ну, если новый царь дает распоряжения, то надо их выполнять, даже если они глупы». – Раздались у меня в голове мысли Иакова.

Ишур ничего не подумал, он с восторгом принимал все, что я говорил.

А я, в окружении учеников и левитов, поспешил к подножию горы, следом за мной, по четырем сторонам света спускались мои братья, раздавая людям хлеб.

Мы прождали их до полудня. Когда они, подошли к нам, то разом, все вместе с храмовниками, упали передо мной на колени.

– Прости нас, Элохим, за наши сомнения! – опустили они головы к земле, а храмовники положили передо мной полупустые мешки из под хлеба, в которых еще оставалось по одной-двум лепешкам.

– Все люди сыты и благодарят тебя, Элохим! – поклонились мне стражники Храма, вставая с земли.

Нас не было в Нашарете больше недели! В наш городок заглянул мытарь из соседней Самарии… Отцу-Ёзефу пришлось отдать все что было в доме, как и многим другим жителям, но конечно, этого жадному мытарю не хватило и он забрал всех сильных мужчин для продажи.

Женщины Нашарета во главе с моей матерью и Мириям упали на колени перед нами, только что вернувшимися с горы Фавор, с мольбами, что бы мы выручили наших близких.

Я помнил рассказ Йоана о его мести ромеям, уничтожившим нашу Общину, но все же пустился в погоню! Мы настигли их к вечеру, в дне пути от Шомронима[68]. Иуда с братьями приготовили пращи и вопросительно смотрели на меня.

Сорок девять моих учеников, облаченные в толстые кожаные рубахи, сменили дорожные посохи на длинные копья и встали вокруг меня. Это была сила, способная раздавить любого мытаря с его подлыми наемниками.

«Подождите, братья!» – мысленно обратился я ко всем, – «Мы не должны пролить ни капли крови!»

В полном молчании мы подходили к их лагерю, в котором, при нашем приближении, началась паническая суета. Воины забегали от палатки к палатке, кто-то, оседлав коней, уходил верхом в сторону самарийской столицы.

Я, раздвинув строй учеников, вышел вперед.

– Осторожно, учитель! – предостерегающе выкрикнул Иуда, – Все за ним!

Я знал, что мне ничего не грозит и смело направился к палаткам лагеря. На краю я увидел небольшой загон с пленными, многие были избиты и связаны, но отца среди них не было.

«Помогите людям!» – обернулся я к своим ученикам и братьям, указав на рабский загон.

Подгоняемый нехорошими предчувствиями я шел дальше, не обращая внимания на снующих вокруг наемников мытаря. Я шел к самой богатой палатке, к шатру, возвышавшемуся в центре лагеря, в котором должен был находиться сам мытарь. Стражи на входе не было, войдя внутрь, я увидел ужасную картину. Человек в богатой одежде держал тяжелый меч, занесенный над головой моего отца, удерживаемого двумя стражниками на короткой скамье, превращенной в импровизированную плаху.

– Стой! Учитель учителей! – обратился ко мне хорошо одетый с мечом, – Иначе, смерть твоего отца ляжет на тебя!

– Опусти меч, глупец! – сказал я, делая шаг в его сторону, – Никто не хочет тебе зла!

– Не надо унижаться, сынок… – подал голос Ёзеф, – Убей эту гадину, причинившую столько горя нашему народу!..

– Если я убью его, то чем я буду лучше мытаря? – посмотрел я на отца, и снова обратился к державшему меч, – Если ты веришь в Яхве, то не должен причинять страдание людям Его.

Глаза мытаря панически забегали, меч, удерживаемый на головой отца-Ёзефа, предательски задрожал.

– Ты должен… – голос мытаря дрожал и срывался, – Отпустить меня и моих людей со всем, что у нас есть!

За моей спиной послышался шелест раздвигаемого полога.

– Отец! – раздался возглас Шимона, бросившегося мимо меня.

– А-а-а! – истошно завизжал мытарь, с силой опуская меч…

– Ах ты, поганая тварь! – взревел мой брат, выхватывая длинный нож.

– Стойте!!! – вкладывая все силы в крик, ворвался я между ними.

Стражники, державшие нашего отца, в ужасе отскочили в стороны. Мытарь, завороженно смотрел на откатившуюся голову убитого им, и пытался ослабевшими вдруг руками, вытащить застрявший в скамье меч.

«Нет, Шимон! Не мы пролили здесь кровь! И никто из нас не прольет ее более, чем уже есть…»

Я забрал кинжал из рук брата и поднял голову отца. Она была тяжела, один глаз зажмурен, а другой, еще не успев остекленеть, смотрел на меня с огромным удивлением, искривленные судорогой губы начинали синеть.

– Помогите мне! – сказал я Шимону и мытарю.

Приподняв тело, я приставил голову к перерубленной шее, продолжавшей фонтанировать кровью, и соединил ладони вокруг страшной раны.

– Держи его голову прямо! – приказал я мытарю.

Скоро я почувствовал, что все мышцы и сосуды стали единым целым, кости соединились и быстро срастались.

«Отец!» – воззвал я мысленно, – «Вернись к нам!»

Я ожидал, что стекленеющие глаза сейчас засветятся жизнью, отец вздохнет и заговорит…

«Нет, сынок!» – вдруг услышал я, – «Ты сделал больше, чем было надо! Оставь меня, я не хочу больше крови этого мира!»

– Шимон… – обратился я вслух к брату, удерживавшему тело отца, – Он не хочет возвращаться к нам…

– Папа!.. – зарыдал Шимон пряча лицо на плече мертвеца, – Почему, почему?..

Бледный как полотно мытарь завороженно смотрел на нас, не отпуская головы Ёзефа, приросшей на его глазах обратно к телу. Его стражники в ужасе сжались у полотняных стен.

– Прости меня, о, великий! – бухнулся на колени мытарь в лужу крови передо мной, – Меня зовут Матфей… Чем я могу искупить свою вину перед тобой?.. Все, что есть в этом лагере твое! Все, что есть на мне – забери, если хочешь и мою жизнь в придачу!

– Я бы с удовольствием! – выкрикнул Шимон, отпуская тело отца, и хватаясь за рукоять меча, все еще торчавшего из скамьи.

– Нет, Шимон! – остановил я его, – Закон «жизнь за жизнь» больше не должен быть для всех законом! Посмотри на этого человека, – я указал на распростертого у наших ног мытаря, – Если убьешь его, то тебя назовут разбойником! Чем ты будешь отличаться от него же?

Бывший мытарь Матфей присоединился к моей общине. Мы возвратились со всем награбленным им в Нашарет, где он сам, не обращая внимания на плевки и брань жителей, раздал все свое имущество людям.

***

Звезды… звезды! Звезды! Что Вы скрываете за своим светом, какие миры прячутся в нем? Йеуд с Шимоном остались ждать в прокураторской темнице моего возвращения от Антипы, что сейчас с ними, живы ли?..

Антипа встретил меня в главном зале своего дворца на холме.

– А, это и есть тот самый учитель учителей! – воскликнул он по-арамейски при виде меня.

Правитель Галилеи был необычайно толст, он сидел, развалившись на просторном троне, больше похожем на обеденное ложе. Рядом стояли столы накрытые вином и разнообразной снедью.

– Что же наш уважаемый магид стоит, да еще и со связанными руками!? – взмахнул он своими пухлыми ручками, – Эй, кто-нибудь, развяжите моего гостя!

– Не торопись, консул! – выступил вперед старшина римской стражи, доставившей меня сюда в клетке.

– Прочти сперва послание моего прокуратора! – закончил легионер, подавая Антипе запечатанный тубус.

Прочитав послание Пилатуса «царь» галилейский насупился, как обиженный ребенок и сказал.

– Неужели мои подданные посмели возвести на престол этого безродного бродягу? Подлые предатели!.. – Антипа мрачно замолчал.

Махнув рукой рабу, он принял от него полную чашу вина и залпом осушил ее.

– Слушай, новый царь галилейский, – обратился он ко мне, – Ты говорят, не только магид, но и многое можешь! Говорят, ты чуть ли не посланник самого Бога?

– Люди многое говорят, а я тот, кем являюсь… – ответил я уклончиво.

– И что? – он наклонился ко мне и перешел на наш язык, – Ты сможешь сделать, как я попрошу?

– Зависит от того, что ты попросишь… – ответил я с улыбкой, предвидя его просьбу.

Антипа жестом попросил римскую стражу отпустить меня, и махнул мне, чтобы я подошел к его ложу.

– Я отдам тебе престол Галилеи, а ты сделай меня молодым и поставь правителем Рима… – прошептал он мне в ухо, обдав кислым перегаром изо рта.

Я искренне рассмеялся!

– Ты опять совершаешь ошибку, Антипа! Ты помнишь, как убил другого известного магида, Йоана? – толстяк отпрянул от меня, завалился на спину и задрыгал жирными ногами.

– Ты хотел женить его на своей дочери, чтобы возвыситься в глазах народа Галилеи, – продолжил я, – Он отказал предателю своего народа и за это ты отдал его на растерзание зверю!

– Откуда… откуда, ты знаешь об этом?.. – простонал Антипа, пытаясь возвратиться в сидячее положение.

– Ты сам говорил, что я посланник самого Бога, от которого ты уже отказался! – продолжил я, повышая голос, – Скажи, что за истукан спрятан у тебя за занавеской в нише за троном?

– О, о, о… – взвыл Антипа, барахтая в воздухе руками и ногами, – Уберите его от меня! Стража!.. Охрана!.. Что вы стоите? Уведите его от меня…

Воины галилейского царя хотели броситься на меня, но ромей остановил их и послал ко мне своих солдат.

– Изволишь ли, ты, Антипа, дать письменный ответ моему прокуратору? – обратился он к барахтающемуся жирдяю.

– Да… Дам!.. Только помоги мне подняться!

Теперь моя клетка, запряженная парой мулов, двигалась обратно в Святой город, где посмел обосноваться самый ненавистный из всех ромеев – Прокуратор Иудеи, Идумеи и Самарии. Он занял царский дворец и вывесил на нем свои языческие знамена с изображениями зверей и людей[69], а так как дворец был напротив входа в Храм, то люди, выходящие оттуда, должны были смотреть на это кощунство! Службы в Храме прекратились…

Что теперь с отцом Иегоакимом? Он так и не смог помочь мне…

Квинт Максимус сам пришел ко мне, когда я вернулся из Нашарета и поставил свой шатер на Масличной горе.

– Мир тебе, новый царь иудейский, – поклонился мне ромей в синем плаще и в полной боевой экипировке, преклоняя седую голову в медном шлеме с пышным гребнем.

Я знал, что мой настоящий отец придет ко мне – об этом мне сказал Йоан, когда прощался со мной…

Я тогда находился в гостях у Персидской диаспоры. Он пришел ко мне во сне. Началось привычное состояние, когда, не просыпаясь, я вступал в некую явь. Я встал, подкинул сухих верблюжьих лепешек в чуть тлеющий огонь и сквозь разгорающееся пламя, увидел сидящего напротив брата. Он был в ослепительно-белых одеждах, чего в здешних местах было невозможно себе представить.

– Йоан? – нехорошее предчувствие сжало мое сердце железной рукавицей.

– Да, Эмил, – ответил он со своей бесхитростной улыбкой, – Я хочу попросить тебя кое о чем.

Я хотел спросить его о том, как он здесь оказался, но он предостерегающе поднял ладонь, призывая меня потерпеть с вопросами.

– У меня очень мало времени, Эмил, – продолжил Йоан, – Слушай, потом все сам узнаешь! Когда ты вернешься в Иершалим, опоясанный царским мечом, жди в гости нашего отца… Можешь не опасаться его, на исходе своей жизни он обратился к Яхве. Я дал ему наше имя – Иегоаким, так он назовется тебе! Прошу тебя, отдай ему свиток, который был записан Цуром, когда мы жили за Иорданом.

– Скажи мне, как ты умер? – вставил я, наконец, свой вопрос.

– Ирод Антипа… – грустно улыбнулся Йоан, – А мою голову забрал новый ромейский прокуратор Пилатус, что бы послать в Рим…

Я был вне себя от горя, сердце было готово вырваться из груди, слезы сжимали горло, я готов был проснуться.

– Не печалься обо мне, я думаю, мы еще встретимся! – уже веселей улыбнулся мне брат, – Не бойся нашего отца и отдай ему мой свиток. Опасайся только Пилатуса…

Я проснулся тогда в слезах! Мои друзья и ученики вокруг, спокойно спали. Беззвучные рыдания сотрясали меня…

…

– Садись отец! – поднялся я на встречу Квинту Максимусу, – Садись, чувствуй себя, как дома…

При этих словах, ромей встрепенулся и побледнел.

– Ты?.. – отшатнулся он от меня, – Почему ты говоришь, как он?..

– Тебе нечего здесь бояться, отец! – успокоил я его, указывая на скамью напротив моего кресла.

– Называй меня Иегоаким… – устало проговорил отец, усаживаясь.

– Я знаю, Йоан предупредил меня. – Ответил я ему, чем снова поверг в изумление.

– Тогда ты, наверное, знаешь, зачем я пришел? – спросил меня Иегоаким.

Вместо слов, я подошел к одному из дорожных тюков, сложенных у стены шатра и вытащил из него кожаный тубус с самым дорогим моим сокровищем – пророчествами брата, которые уже начали сбываться.

Отец тяжело поднялся со скамьи и сделал шаг ко мне.

– Я не виноват в его смерти… Я хотел спасти его! – для убедительности он прижал руки к груди, – Прости меня сынок…

Голова его склонилась, плечи ссутулились и он затрясся в старческих рыданиях.

– Мне не за что прощать тебя отец Иегоаким, – ответил я, открывая тубус, – Лучше, позволь, я прочту тебе, что здесь написано.

– Конечно… ведь, я умею говорить по-вашему, но читать… меня некому было научить!.. – ответил Квинт сквозь слезы.

– И был я в духе, и видел я то, что заповедано видеть простым людям… – начал я читать откровения святого духа, изложенные сыном Максимуса.

Я как будто слышал голос Йоана, рассказывавшего перед народом о своих видениях. Часть из написанного я сам рассказывал ему, но многое он увидел самостоятельно, выходя, с моей помощью, на связь с Хранителями.

Я видел, что Максимус с возрастом стал более близок к народу, среди которого он провел большую часть своей жизни. Поэтому прощал ему смерти Ноаха, Йоана и многих других иудеев, к которым он, несомненно, был причастен.

– И лишь народ, перепоясанный, словно мечом, Законом божьим и держащий любовь в руках своих, вместо щита, сможет объединить заблудших язычников, как разбежавшихся овец из стада Господа, что бы излечить их души и вырвать их из пасти дракона, полной, словно зубов, ядовитой лжи! – закончил я, сворачивая длинный лист папируса.

Максимус сидел, закрыв лицо руками, и не двигался. Ему казалось, что он заново переживает события того злополучного вечера в доме Ирода Антипы. Я закрыл тубус и присел рядом с ним.

– Ты помнишь, отец? – сказал я, – Когда я приходил к тебе, первый раз? Ты был совсем другим!

– Я не хочу вспоминать себя тогдашнего, – ответил Максимус, – Воспоминания о прошлом причиняют мне боль…

– Прости, я хотел рассказать, что стало с твоим другом – примпилом, но вижу, что это доконает тебя…

– С Руфием, моим Первым центурионом? – улыбнулся мне отец, – Будь добр, расскажи!

Меня позвали в Гиппос, что за Кинеретом – галилейским морем, там началась какая-то неведомая болезнь. Их лекари были бессильны и я, с учениками, поспешил на помощь.

Солнце двигалось к закату, наша дорога пролегала через заброшенный некрополь[70] Гиппоса. Уже можно было рассмотреть видневшиеся вдали городские стены, и подходящий к ним каменный мост акведука, а левее – в голубоватой дымке, проступали воды Кинерета.

Как вдруг! Жуткий человек со страшным ревом, в обрывках некогда дорогой одежды, выскочил из крайнего склепа и, размахивая перед собой обломком ромейского меча, устремился к нам. Из-за длинных свалявшихся волос, его лица почти не было видно. Непередаваемая вонь давно не мытого тела, вперемежку с запахами пота и экскрементов, распространялась от этого создания локтей на сто вперед, отпугивая сильнее, чем его внешний вид.

– Пейвая каго-та мечи к бою! – истошно прокартавило это существо по-ромейски, и выставив перед собой локоть свободной руки на манер щита, уверенно потопало на нас.

«Я вырву кишки этих варваров вместе с моей победой!» – услышал я давно забытый голос.

– Учитель! – Иуда встал передо мной, – Позволь я прекращу его мучения?

Остальные ученики, перехватив поудобней прочные посохи, встали вокруг наших мулов.

– Подожди, друг, Иуда, – мягко отстранил я его с дороги, – Думаю, мы с ним знакомы…

Я сделал шаг навстречу этому человеческому существу и, подняв высоко руку, мысленно приказал: «Остановись! Первый центурион!»

При нашем первом знакомстве, в Кесарии, я не пытался с ним заговорить, хотя прекрасно слышал его и знал, что он также услышит меня.

«Что это за?..» – ромей замер на месте, словно получил удар в щит, но через несколько ударов сердца, справившись с удивлением, продолжил свою атаку, но уже не так решительно.

«Вонючие волосатики! Я еще напьюсь вашей крови, вырежу печень и запеку ее себе на костре!» – столько ненависти и злобы я еще не чувствовал и не слышал!

Хотя, почему не чувствовал?!

В Александрии восторженные люди желали провозгласить меня Машиахом, и возвели на не высокий холмик за стенами города.

– Машиах! Говори, Машиах! – кричали собравшиеся.

Я устало осматривал восторженную толпу, окружившую меня на холме, в первых рядах стояли недавно исцеленные мной торговцы, рядом с ними были их жены и сестры, многие держали на руках детей.

– Люди! – обратился я к ним, – Скоро наступит царство Господне! Верьте обещанному пророками!

И вдруг, с задних рядов послышались истеричные крики, перешедшие в женский визг.

– Адони! – дернул меня за рукав Иуда, – Что-то не так!

Я отмахнулся от него, всматриваясь через головы собравшихся. До меня долетел собачий лай и рычание. Толпа пришла в движение, люди заметались в разные стороны. И тут я заметил, что из городских ворот выбегают вооруженные люди и устремляются в нашу сторону. Среди солдат я увидел огромных собак, с остервенением нападавших на беззащитных людей.

– Что они делают?! – ужаснулся я, – Тут нет оружия!

– Эмил! – окликнул меня по имени Иуда, – Тут нельзя оставаться! – с этими словами, видя, что я не двигаюсь с места, он взвалил меня на плечи и, позвякивая, висящими у него по бокам, сумами с монетами, побежал вниз с холма, прочь от города.

Я пытался остановить его, но он только ускорял бег. Удалившись, от избиваемой толпы на приличное расстояние я заметил, что от черной своры псов отделился один и бросился в нашу сторону.

– Стой Иуда, – приказал я ему, – Нам не убежать от боевого пса!

Иуда опустил меня на землю и, тяжело дыша, выхватил длинный кинжал с резной рукоятью. Когда только успел им обзавестись?.. Огромный пес быстро приближался. Я повернулся к нему, и в тоже мгновение я почувствовал обращенную на меня дикую злобу! Ярость животного, которого долго били и морили голодом. Я ощутил горячее желание рвать наши тела на куски проглатывать и снова рвать, упиваясь сладкой кровью!

– Беги, мой адони… – надсадно выдавил Зэев, прерывисто дыша после долгого бега с тяжелой ношей, – Я задержу эту тварь… до тебя ей не добраться!..

– Нет, друг Иуда, не торопись отдавать свою жизнь! – сказал я, кладя руку ему на плечо.

Я сделал шаг вперед, закрыл глаза и, напрягая всю волю, противопоставил животной ярости боевого пса его же воспоминания о давно забытом материнском молоке, как его ласкала и охраняла мать, когда он только появился на свет.

– Эмил! Адони! Это невероятно… – ахнул Иуда, задвигая кинжал в ножны.

Огромный пес, тяжело дыша, улегся в дорожной пыли и, скуля, стал подползать к нам!

Ярость Руфуса была сродни той, что мне удалось обуздать в боевом животном, недалеко от Александрии.

«Мразь! Твоя кровь будет моей! Я, наконец, напьюсь и наемся! Но ты не пройдешь через границу Великого Рима!» – кипела злоба в голове бывшего примпила «Блистающих».

Я сделал шаг ему на встречу и тут поток черных мыслей переполнил меня. Я услышал, но больше почувствовал, что послужило появлению этого человека так далеко от Цезарии и даже от Иершалима. Это его отряд избил мою Общину, это он лично убил старика, ставшего моим первым Учителем, и это его победил мой брат, пролив кровь полутора сотен самаритян!

«Ты выбрал не тот путь, друг!» – обратился я к нему, – «Твоя когорта давно покинула тебя! Обернись, ты один!»

– Ты кто такой, Плутон[71] тебя забе’и? – прокричал он мне, видя, что я его не боюсь.

Человеческое во мне требовало немедленно указать на него Иуде, но мой путь Элохима, указанный мне Авраамом в Пещере испытаний, требовал простить его и вырвать из зубов Врага этого мира! И тогда сила любви накрыла черную злобу, источаемую разумом центуриона-неудачника, выдавливая ненависть и ярость, пробуждая воспоминания о самом добром и хорошем, что было в его жизни.

– Нет! Нет! Что со мной?! – вскричал несчастный, роняя свой иззубренный обломок гладиуса и закрывая свое ужасное лицо ладонями.

«Пойдем со мной, Руфус!» – протянут я к нему руки.

– Ты давно не видел Максимуса, – сказал я ему громко, – Пойдем, я скоро встречусь с ним и ты возвратишься к своим!

– Что? – выпрямился передо мной старый воин, – Стать эвокатис[72] «блистающих»? Но Квинт никогда не п’остит меня! Нет! Нет! Нееет!!! – с этим криком он бросился бежать от меня, не разбирая дороги.

Солнце быстро опускалось за горизонт, тени от старых склепов ложились все гуще и темнее. Руфус бежал, зажмурив глаза, и скоро, подвернув ногу о чье-то надгробие, рухнул вперед, приложившись лбом о край какого-то склепа, и затих.

Я с несколькими учениками бросились к нему. Мы перевернули его на спину – все его лицо в свалявшихся волосах было залито темной кровью, в голове зиял огромный пролом. Я хотел тут же исцелить его раны, но Иуда удержал мою руку.

– Зачем, Эмил? Для всех будет лучше, если он останется там…

В тот вечер мы не дошли до Гиппоса. Мы разбили лагерь за некрополем и соорудили небольшую крипту для Первого центуриона, примпила когорты «Блистающих» Руфуса.

…

Отец Иегоаким сидел не двигаясь. Я много показал ему за один раз, вылил на него все эмоции, связанные с моими воспоминаниями.

– Он был моей правой рукой, я мог во всем ему доверять… – вымолвил отец, приходя в себя, – Ты воистину великий человек, в Риме тебя бы провозгласили Героем Богов, подобно Геркулесу[73]!

Память услужливо развернула передо мной видения Пещеры испытаний, где я восходил на трон среди мраморных колонн в городе на семи холмах…

– Нет, отец, я принадлежу своему народу, – возразил я, – Поэтому, останусь Машиахом Иудеи и всего Израэля.

– Когда я шел к тебе, – сказал отец после недолгого молчания, – Я думал выполнить просьбу Йоана и побольше разузнать о тебе. Но теперь, мне не дает покоя одна мысль… Как могло случиться, что мои сыновья от двух сестер стали такими величайшими людьми? Поначалу меня поразил Йоан, но ты!.. Ты действительно достоин тех имен, что дают тебе люди.

– Ты знаешь, отец, все в руках Господа! – ответил я, – Простые люди это только полдела. Я видел, что сделала с неугодным народом римская власть в Александрии, и не хочу такого повторения, поэтому мне необходимо признание этой власти…

– Ты представляешь, о чем ты просишь? – вскочил со своего места Максимус, – Пилатуса можно назвать ярким проявлением того самого Дракона, о котором написал Йоан, победить его можно только силой оружия!

– Твои заблуждения, отец, повергают меня в уныние! Ты заблуждался, бросившись преследовать меня; заблуждался, замучив до смерти доброго терапевта Ноаха; заблуждался, послав воинов избивать Кумранскую общину; заблуждался, предложив Йоану спасение через смерть невиновного… А теперь, я прошу устроить мою встречу с римским прокуратором, и ты пытаешься отговорить меня?

– Возможно ты и прав, сын… Преследовать тебя я стал из страха, потому что после твоего ухода моя статуя Феба дала трещину, от плеча до пояса, как будто ее разрубили мечем! Я думал, что ессеи воспитывают колдунов, что, несомненно, являлось большой опасностью для римской гегемонии…

Квинт Макксимус сделал паузу, переводя дыхание, как будто собираясь с силами, чтобы сказать что-то важное.

– Если бы Он послушался меня в ту ночь, то я нашел бы способ вызволить его из плена Антипы живым!.. – сказал он, посмотрев мне в глаза, – И сейчас, мы сидели бы здесь втроем и не предавались скорби! Сейчас, я хочу отговорить последнего моего сына от необдуманного шага, который приведет его к гибели…

– Спасибо, пап, но, как ты не учитывал желания Йоана, так и сейчас не хочешь понять моих намерений. Я хочу, пусть даже и ценой собственной жизни, исцелить души людей отравленных Красным драконом! Ты знаешь, с чем мы столкнулись в Гиппосе? Там заболели все! И дети и взрослые… Болели тяжело, старики умирали… Если бы я с учениками задержались еще на день, то болезнь могла бы победить город и вырваться за его пределы. У вас такое называют эпидемией, а это значит, что народы Рима и Греции, поклоняющиеся идолам Красного дракона – лени, корысти и сладострастию, давно уже столкнулись с таким видом искупляющего зла!

– Не понимаю, о чем ты говоришь, сын? – воззрился на меня старый римлянин.

– Неужели ты забыл, отец Иегоаким! – перешел я на его родной язык, – Твой сын говорил о Законе Бога, который един для всех живых существ. Нарушая этот закон, мы приходим в противоречие с самим мирозданьем, принося невыносимые страдания самому Яхве. А Красный дракон, пришедший в незапамятные времена в наш мир, следует дорогой войны, захватывая мысли и сердца детей Яхве – людей. Его цель – причинить как можно больше страданий Яхве! Представь себе, отец, мир совершенно лишенный зависти, злобы, сладострастия и тяги к насилию. Это не просто, но такой существовал здесь ранее, до появления эмиссаров Красного дракона. Они начали склонять добрых детей Яхве к лени, корысти и сладострастию… Дракон строил свою империю наподобие твоего Великого Рима! Но по счастью, у этого мира есть незримые защитники, более могучие, чем все римские легионы вместе взятые. И как империя Дракона пала, так и дни Рима уже сочтены… Так вот, по Закону, зло, источаемое, отравленными Драконом, детьми Яхве, причинив боль окружающим, возвращается обратно к породившим его, усиленное десятикратно болью и страданием других живых существ! Это я и называю «искупляющее зло»!

– То что ты рассказываешь невероятно! – воскликнул Максимус, – Но теперь объясни мне, причем здесь эпидемия в Гиппосе и твоя жизнь?

– Ах, отец, эпидемия Гиппоса, только начало, – вздохнул я, – Чтобы понять это, тебе надо было пройти со мной весь тот путь, что прошел я от твоей резиденции в Кесарии до горы Фавор! Становиться моим учеником тебе уже поздно, поэтому я прошу тебя! Поверь мне и помоги!

– Хорошо, сын, – склонил седую голову Иегоаким, – Если ты действительно решил принять лютую смерть, да будет на то воля Бога.

Мы договорились, что когда он все подготовит, то пришлет к Масличной горе римскую стражу.

На следующий день я собрал своих братьев и учеников, что были рядом. Усадил всех за накрытый стол и поведал о своем намерении попытаться обратить на нашу сторону самого римского прокуратора.

– Ты хочешь нас обездолить? Чем мы провинились пред тобой? – спросили они в один голос.

– И вы туда же! – воскликнул я, – Чему мне вас еще научить? Вы знаете все, что знаю я сам! Вы наставлены мной на путь добра и любви! Вы должны сохранить то чему я вас обучил! Но сильней всего храните в своих сердцах любовь к Господу и всему, что составляет его, а главное к людям! Никогда не отвечайте злом на зло, помните, что ненависть и ярость можно унять любовью и заботой! Помните о всех наших дорогах, что прошли мы вместе и никогда не поднимайте оружие на беззащитного! – последнюю фразу я сказал, обращаясь к Иуде-зеэву.

Иуда, сидевший до этого мрачнее тучи, поднял на меня глаза и решительно встал из-за стола.

– Я пойду с тобой, учитель! – он давно перестал называть меня господином, наверное этому способствовали мои ученики и братья, которые называли меня только учитель, братья – по имени, и реже все вместе – Машиах.

– Мы тоже, – поднялись один за другим мои братья, – Отец с матерью наказали нам держаться вместе, значит и в логово зверя мы пойдем с тобой!

Вслед за братьями встали и все мои ученики – более дюжины человек. Я был до глубины души тронут такой преданностью, но рисковать жизнями дорогих мне людей, не мог.

– Друзья! – обратился я к ним, – Вас двенадцать, по числу колен наших родов. Возвращайтесь к людям и возглавьте роды иудины, ведите их по пути любви к Богу, наставляйте на этот путь иные народы, помните, что я говорил всем Вам на горе Фавор!

– Вы же, братья мои! – обратился я к Йеуду, Шимону, Иакову и Ишуру, – Со мной могут пойти только двое, остальные должны вернуться в Вифанию, к матери, и присмотрите за моей Мириям!

Иуда стоял рядом со мной белее мела.

– Друг мой! – обратился я к нему, – Отныне я освобождаю тебя от твоей клятвы! Ты многое узнал рядом со мной и многому научился, прошу тебя, стань достойным отцом и учи своих детей, тому же чему учил вас я.

Йеуд с Шимоном, как старшие из братьев, решили, что пойдут со мной. На следующий день пришел посланец от претора с известием, что Пилатус готов принять нашу делегацию. Я послал за старшим левитом Храма – Йозефом-смиренным[74] и еще просил позвать музыкантов, что бы с музыкой проводили нас до царского дворца, занятого прокуратором.

Перед входом во дворец нас встретил Квинт Максимус в полном боевом облачении, в имперском шлеме и синем плаще.

– Он ждет… – сказал он мне тихо, – Будь предельно осторожен, следи за каждым своим словом, этот человек само воплощение Дракона.

– Ну, и кто ты такой? – обратился ко мне бритый на лысо человек в бордовой тоге[75] с белыми полосами.

Его трон находился на небольшом возвышении, по сторонам которого стояли римские воины в блестящих металлических доспехах, украшенными языческими пластинками с изображениями морд зверей.

– О, великий прокуратор! – выступил вперед старший левит, – Перед тобой новый царь Галилеи и Иудеи, Машиах иудейского народа…

– Что?! – вскричал, багровея Пилатус, – Какой царь, какой Галилеи? Кто именует себя этим именем?!

Я сделал шаг вперед и поклонился, пытаясь «услышать» прокуратора.

– Не гневайся, о, великий посланник Вечного города, – сказал я как можно миролюбивей, – Народу Галилеи стал невыносим иродов потомок, и он возвел меня на гору Фавор.

– Это древний ритуал, – подсказал Йозеф-смиренный, – При котором нового царя при собравшихся народных толпах возводят на гору и опоясывают царским мечем.

– И вы хотите сказать, что этот безродный, – Пилатус наклонился вперед со своего трона и указал на меня пальцем, – Есть царь во вверенной мне провинции Великого Рима? Ха-ха-ха!

Левит обескураженно замолчал. Я сверлил взглядом этого раскрасневшегося римлянина, пытаясь проникнуть в его мысли. Все было тщетно!

– Скажи мне, – оперся он о подлокотники трона, – Ты не привез случайно указа нашего императора о даровании тебе царского титула и тех областей, о которых вы тут говорили? Нет? А то что плебс[76] вознес тебя на такие высоты, так это тебе же хуже! Больнее будет падать! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!

Я понял о чем пытался предупредить меня отец, человек, сидящий передо мной был живым воплощением Красного дракона. Действовать надо было решительно!

– Позволь мне доказать правоту народа, Пилатус! – обратился я к нему, – Я исцеляю многих людей и они все мне безмерно благодарны. Позволь и тебе чем-нибудь помочь?

– Хм… – откинулся на спинку трона Пилатус, – Я что-то слышал от рабов, что в этих краях появился какой-то местный лекаришка… Уж не ты ли это?

– Позволь мне доказать тебе, что я не простой «лекаришка»! – продолжил настаивать я, –Нет ли в твоем доме смертельно больных или раненых?

Прокуратор подозвал одного из своих железных стражников и что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул и с улыбкой спустился к нам, быстро выхватил свой короткий меч и всадил его в живот Шимону.

– Ну, теперь доказывай!.. – развалился в своем кресле Пилатус.

Я без промедления бросился к брату, зажимающего глубокую рану под правым нижним ребром и медленно оседающего на пол.

– Прощай, Эмил… – прошептал он синеющими губами.

Я отодвинул его руки, разорвал одежду на порезе и, сведя концы раны, накрыл их своими руками.

«Господи, Эхве, помоги!»

И вот снова краска возвратилась на лицо Шимона, а я ощутил ладонями только выпуклый шрам на месте смертельной раны.

– Господи, – сказал Шимон, поднимаясь на ноги, – Как это было больно!..

– Ну, не спорю, удивил! – прорычал со своего места Пилатус, – Может ты действительно великий лекарь, а может просто искусный фокусник!

– Какое будет твое решение, о, прокуратор? – выступил вперед Квинт Максимус.

– Ха! Я бы отправил его в Вечный город, чтобы развлекать наш плебс на площадях, но ты, ведь, царь!.. Галилейский царь! Ха!.. Значит Антипа в Тивериаде самозванец? – спросил Пилатус с нехорошей улыбкой.

– Стража! – рявкнул он после некоторой паузы, – В клетку его, – направил он на меня указательный палец, – Завтра покатите его в Галилею к Антипе! А этих двоих, – он указал на Шимона с Йеудом, – В подвал!

Йозеф-смиренный упал на колени и молитвенно сложил руки на груди.

– А, ты… – заметил его жест Красный дракон, – Пшел вон, служить своему божку, на радость вашему плебсу!

– Ничтожество… – прошипел левиту, уводимый ромеями Йеуд.

Отец, отстранив солдат, сам взял меня за локоть и повел вниз.

– Доволен?.. – спросил он меня шепотом, – Сейчас, когда я поведу тебя мимо ворот, ты выхватишь мой меч и ткнешь меня вбок под край скаваматы, а когда я упаду, беги, что есть силы, в ворота… Ты понял?

– Нет, отец! Ты же знаешь, я этого никогда не сделаю!

***

Я предавался мыслям о прошлом и смотрел в яркие глаза звезд, украсивших своей россыпью ночное, не по-осеннему безоблачное небо. Размеренное позвякивание амуниции часовых, проходивших вокруг клетки со мной, служило аккомпанементом моим воспоминаниям.

Вдруг, что-то изменилось! Звякающие шаги теперь слышались только с одной стороны. Я приподнялся на локтях и посмотрел в сторону затихшего. В темноте я смог уловить только еле заметное движение. И тут, шелестящий шорох прорезал воздух и второй страж, тихо охнув, стал оседать на песок.

– Учитель… – кто-то тихо позвал меня от края повозки, – Я сейчас открою тебя!..

Я узнал своего Иуду-льва.

– Остановись, Зэев! – Приказал я ему, – Ты уже достаточно совершил ошибок ради меня! Неужели ты не помнишь, чему я учил всех вас, что убить себе подобного можно, только защищаясь! Зачем ты удесятеряешь боль этого мира?..

Иуда уже откидывал щеколду на моей клетке.

– Я все-равно спасу Тебя, наш Элохим… Как спас тогда в Александрии, так и сейчас вынесу тебя отсюда!..

Отстранив его руки, я вышел из клетки и подошел к убитому римскому солдату. Рукоять метательного ножа торчала точно из его глаза. Опустившись на колени, я осторожно вытащил клинок и подал его Иуде.

– Ты зачем это делаешь?.. – Закричал он шепотом.

Не обращая на него никакого внимания, я наложил руки на рану и, сосредоточившись, стал читать молитву. Молитва всегда помогала мне, хотя Авраам говорил тогда, что молюсь я сам себе… Но молитвы помогали мне всегда, так было уже много раз, включая и случай с братом Мириям.

Иуда вцепился в мою одежду, пытаясь помешать мне.

– Учитель!.. Адони… – причитал он, – Зачем ты тратишь свою силу на этих мерзких язычников?..

Несмотря ни на что я почувствовал под своей рукой, лежавшей на ране воина, тепло жизни, он попытался моргнуть, но я дал ему восстанавливающий сон, а сам, поднявшись, направился к первому, убитому Иудой.

– Учитель!.. – Иуда упал на колени и обхватил руками мои ноги, – Пойдем же со мной, о, адони, мой адони, Машиах!.. Умоляю тебя!..

Мой верный Иуда плакал и мне стало очень тяжело от этого. Я опустился перед ним на колени и, как можно, ласковей сказал.

– Иуда, мой верный Иуда!.. Не надо лить слезы по уже уходящему, я становлюсь прошлым, ни ты, ни кто другой не сможет вернуть меня! Ну же, не удесятеряй печаль этого мира своими слезами, ты ведь Зэев! Так будь же львом в исполнении моих учений… А сейчас отпусти меня и беги, пока не пришли другие ромеи… Прошу тебя, друг!..

Он немного успокоился и, не глядя в мою сторону, скрылся между стоявшими рядом повозками. А я вернул к жизни первого стража, с перерезанным горлом и не торопясь вернулся в свою клетку.

Через некоторое время, ромеи пришедшие сменить стражу, разбудили всех удивленными, а потом гневными криками. А «проснувшиеся» стражи с удивлением ощупывали себя в местах, где их касались кинжалы Иуды.

***

Грузный римлянин, в красно-белой тоге, сидевший в большом кресле, развернул перед собой свиток папируса.

– Ну что, Квинт! – обратился он к стоявшему рядом седому воину в начищенной до блеска сквамате и синем плаще, – Наш друг Антипа пишет, что слыхом не слыхивал ни о каком ином царе Галилеи, кроме себя самого! Ха-ха!

– Другого и не могло быть, о, прокуратор! – ответил ему с поклоном старик, – Когда я представил тебе этого назаретянина, я хотел сказать, что именно Он поможет нам обуздать мятеж, назревающий в Иудее!

– И почему же ты так решил? – обратился Пилатус к Иегоакиму, в его голосе послышалось подозрение.

– Неужели тебе не докладывали, что он собирает вокруг себя толпы и расхаживает так по стране, что эти толпы уже возвели его на трон в иерусалимском Храме? Ведь, если все так, то ты, заключив договор с ним, сможешь избавиться от постоянных набегов сикариев на сборщиков ценза и не толь…

– Прекрати! Претор! – оборвал его на полуслове Пилатус, – Как я вижу, ты слишком долго жил среди этих грязных варваров, и сам стал таким же! Почему ты решил, что посланец римского Императора, равного самому Юпитеру, опуститься до договоренностей с каким-то ничтожным варваром, возомнившим себя каким-то царем!?!

Прокураторское лицо стало сливаться с его тогой. Он вскочил со своего трона и замахал на претора руками.

– Как смел ты, вообще, предложить мне такое!?! Эти грязные волосатики достойны только одного! Римского кнута! А если не одумаются, то самой мучительнейшей смерти!

Максимус стоял склонив седую голову, не смея взглянуть на своего патрона.

Накричавшись, Пилатус с рычанием опустился обратно в кресло и знаком подозвал раба с вином.

– Значит так! – Сказал он Максимусу, промочив горло, – Этого, как его, царя иудейского с его двумя приспешниками, бить флагеллумами[77]… – Он ненадолго задумался, – По пять… Нет! По десять ударов каждому! Хр-р-р…

Максимус осмелился поднять взгляд на прокуратора Иудеи, тот ковырялся у себя в зубах.

– А-о-э! – Зевнул он потом, – После… этого… Распни их!.. На горе за главными воротами!

Максимус покачнулся, как от удара.

– Разреши мне напомнить тебе, о, Пилатус, что это может вызвать народное возмущение, намного сильнее, чем мы предотвратили, сняв наши флаги перед их Храмом. – Попытался урезонить его верный претор.

– Ты, что желаешь со мной поспорить? – повернул к нему, снова начинающее краснеть, лицо, Понтий.

– Ты не так меня понял, о, уважаемый! – опять склонил голову Иегоаким, – Я боюсь, что у меня не хватит воинов, что бы защитить тебя…

– Что!? – вскричал развалившийся на троне, – Ты смеешь мне еще угрожать!?! Стража! Взять его! Закрыть его в доме без рабов и прислуги! Выставить надежную охрану!

Возвращение

Йозеф-смиренный, после продолжительной ночной молитвы, вышел из распахнутых дверей Дома божьего и встал перед иудеей[78], заполненной коленопреклоненными женщинами. Склоненные головы под разноцветными покрывалами молчали, за его спиной маячили мужчины, которые в этот раз все остались в Храме на ночь. Они не просили прощения, как полагалось в эту ночь, друг у друга и у Бога, а в промежутках молитв они просили его – Старшего левита встать во главе их ополчения, напасть на дворец прокуратора, убить всех нечестивых ромеев. Наконец, снять с ужасного ромейского креста их Машиаха. Старший левит очень устал за ночь. Он обернулся к мужчинам и снял свой кидар с головы.

– Люди! – возгласил он, – Машиах страдает за свой народ! – Он снова повернулся к женщинам, его лицо выражало полнейшую растерянность.

– Я призываю вас не браться за оружие! – продолжил он, медленно поворачиваясь кругом, – Братья и сестры! Наш Машиах никогда не умрет! Он сам говорил об этом! Нам надо сохранить наши жизни, что бы дождаться его возвращения!

Тишина, наполнявшая двор, нарушалась лишь шелестом тканей, поднимавшихся с колен женщин. Мужчины с мрачными лицами выходили из дверей Храма.

– Я прошу вас не нападать на ромеев, не проливайте кровь! Пока! Прошу вас! – Йозеф-смиренный сделал несколько шагов вбок, что бы видеть всех, и мужчин и женщин, – Неужели вы не помните, что Он говорил, стоя тут же, перед вами?

Мужчины, выходившие из дверей, стали останавливаться на крыльце Храма.

– Я молю вас, так как будто Он стоит здесь перед вами! Слово и вера – вот наше главное оружие.

Иудейский народ молчал. Священник опустился на колени и протянул вперед свой золоченый головной убор, украшенный самоцветами.

– Если мое слово ничего для вас не стоит, то пусть любой из наших мужей возьмет мой кидар и возглавит наш народ, до возвращения Машиаха!..

Никто не ответил ему. Йозеф стоял на коленях, протягивая вперед корону первого священника. Мужчины, не проронив ни слова, проходили мимо, спускаясь к своим женщинам. Люди собирались в семьи и покидали храмовый двор. Первый священник прижал свой головной убор к груди, отливавшей самоцветами, и медленно поднялся с колен. Надо было готовиться к дневной службе, проверить жертвенных животных и подготовить все к ритуалу Азазеля[79].

***

Седовласый римлянин вышел во двор своего дома. Он был один. Никого больше в его доме не было. На выходе его ждала стража, закованная в лорики-сегментаты с длинными скутумами[80] на руках, боевые гладиусы были пока в ножнах. Раньше эти воины беспрекословно выполняли его приказы, а сейчас он не знал, долго ли их мечи останутся в покое при его приближении?

– Аве, цезарю! – ударились кулаки «Блистающих» в нагрудные пластины.

– Аве… Аве героям богов!.. – Протянул руку старик в ответном жесте.

– Вам запрещено выходить в город, мастер! – Предстал перед Максимусом один из воинов со значком опциона[81] на плече.

– Да, опцион, я знаю, – как можно спокойней ответил старый воин молодому, – У тебя есть дети?

– Не знаю! – с улыбкой отозвался тот, – Может быть где-то и есть.

– Когда-то я думал так же…

Максимус внимательно посмотрел в глаза своего бывшего подчиненного. В них не было угрозы, только удалая смелость молодости, красующаяся перед осторожностью старости.

– Я не могу больше тебе приказывать, опцион, но позволь обратиться с просьбой… – промолвил Максимус.

– Что ты, мастер, я давно ждал, что ты станешь нашим легатом, но из-за этого понтийского выскочки, вынужден быть твоим тюремщиком, – ответил, мрачнея воин, – Приказывай, претор!

– Хорошо, раз так, – повеселел старый Квинт, – Я бы не хотел, что бы из-за моих дел у тебя сложились проблемы…

– Пусть мои проблемы тебя не беспокоят, претор, «Блистающие» верны тебе! – ударил себя кулаком по груди опцион.

– Аве! – выбросили вперед правые руки двое других легионеров.

– На холме, перед воротами этого города, казнили нескольких… – бывший претор запнулся думая как назвать доверившегося ему сына с братьями, – Э-э, бунтарей…

– Верно! Они до сих пор там висят, уже третий день… – подтвердил римский воин.

– Пошли туда одного из своих солдат, что бы он закончил страдания еще живых…

– Зачем доверять кому-то третьему, – пожал плечами опцион, – Я сам справлюсь с твоим поручением!

***

Пустыня, дорога кончилась!

Иуда по прозвищу Зэев вышел из городских ворот, ведя за собой Козла отпущения с намотанной на рога шерстью, грязно-бордовой от крови жертвенных животных. Лев не хотел больше жить – его адони, учитель, Машиах, подаривший ему вторую жизнь, свободную от смертельной болезни, великий человек, в его понимании живое воплощение Бога – Элохим, умер в мучениях на ромейском кресте. Он не смог помочь ни себе, ни своим братьям! А может просто не захотел?.. Зеэв должен был спасти его из звериной клетки, вернуть его братьям и ученикам, но Он сам отказался от этого… Ах почему Элохим сделал так? Иуду посчитали трусом и предателем, все друзья отвернулись от него! А ведь он и только он из всех их, был готов пожертвовать собой ради Учителя, но тот отверг его жертву, предпочтя мучительную смерть! Зэев был готов умертвить любое количество ромейских солдат, лишь бы спасти Учителя, но тот только попрощался с ним, простив, и исправив все его совершенные ошибки… Потребовал покинуть его!

Сегодня в Храме, он первый вызвался отвести закланного козла в пустыню, чтобы животное не могло возвратиться обратно. Человек должен был вернуться в город, чтобы участвовать в ритуале омовения, но кроме этого его никто ни для чего не ждал. У него не было семьи, не осталось друзей! Он сам назначил себя телохранителем Элохима. И когда Он приказал Иуде оставить его на переговорах с ромеями, тогда он понял – это конец! Дальнейшее существование для него теряло всякий смысл. Он снова убивал ромеев, но Учитель… Он запретил своим ученикам и ему лично, мстить. Что теперь делать? Найти жену, как наказал Учитель, завести семью и жить мирной жизнью? Надолго ли «мирной»? Снова придут ромеи или их мытари, только рядом уже не будет Учителя, некому будет возвратить к жизни его и остальных!

Иуда зашел уже довольно далеко в пустыню, козел на привязи начал заметно упираться. Поддернув упрямое животное ближе, Зэев выбрал небольшой холмик, свободный от всякой растительности и глубоко забил, принесенный с собой длинный кол. Затем, он достал нож, отрезал половину веревки, и привязал козла к колу. Оставшаяся веревка была ему еще нужна… Оглядевшись по сторонам, он нашел в стороне от дороги брошенную оливковую рощу. Намотав веревку на плечо, Иуда Зэев решительно пошагал к высоким остовам деревьев.

Забрасывая конец веревки на высокий сук, мелькнула предательская мысль, а что если сейчас он совершает такую же ошибку, как и с тем египтянином или с римлянами? Но нет, он мужчина, он чтит Закон и он принял окончательное решение!

***

Римский солдат со значком опциона на плече, взмахом руки остановил двух сирийских легионеров, засуетившихся при его приближении, одевавших щиты и шлемы.

– Авве Цезарю! – стукнул он себя кулаком в грудь, – Волей прокуратора, приказано добить этих…

Легионеры не сдвинулись с места – опцион был не их легиона, они его не знали, а значит, и приказывать он им не мог. Один из них пожал плечами и показал глазами на лежавшую рядом лестницу, которую использовали палачи.

Опцион «Блистающих» понял их, молча поднял лестницу и приставил к центральному столбу. Воронья стая с сытым карканьем поднялась с крайних крестов и начала не высоко кружить. Двое повешенных по краям смотрели вниз бордовыми повалами вместо глаз, а значит, на них уже не стоило тратить время.

Верный гладиус легко вошел между ребрами, погрузившись более чем на половину в тощее тело разбойника!

– Слава Цезарю!

Чуть заметная дрожь прошла по телу повешенного, густая кровь заструилась по эфесу на пальцы опциона.

– Спасибо, отец! – услышал опцион «Блистающих». Он готов был поклясться, что этот разбойник не проронил ни слова, глянул вниз на сирийцев, те вообще отвернувшись, что-то обсуждали у крайнего креста.

– Странно… – пробурчал под нос опцион, спускаясь с лестницы, – Надо будет доложить об этот Квинту.

***

Пожар вокруг догорал! Пристань Кесарии была завалена трупами людей, сирийские легионеры, мешались с простыми иудеями, все еще сжимавших оружие. Воин в залитой кровью лорике-сквамате снял пышный имперский шлем с седой головы и осмотрелся кругом. Два корабля не успели выйти в море и сейчас местные с, оставшимися верными ему, «блистающими» торопливо выносили с них все ценное. Это было хорошо, но главной своей цели он не достиг! В море под поднятым парусом удалялась вдаль римская триера на мачте которой трепетал штандарт Пилатуса.

Кадуцей

Огромный зал, ряды студентов внимательно записывают лекцию. Пожилой профессор рассказывает чего-то очень нужное, но невероятно скучное. Для меня было все понятно, я знала многих из сидевших вокруг меня.

– Профессор, а почему наш собственный иммунитет не вступает в борьбу с раком? – задал вопрос один из молодых людей, сидевших недалеко от меня.

На что последовал незамедлительный ответ.

– Здесь необходимо понять саму природу этого недуга. Рак и болезнью-то назвать можно лишь отчасти! Представьте себе, что маленькая часть Вашего собственного организма заявляет о своей независимости! И эта часть начинает жить своей собственной жизнью, в корне отличающейся от вашей, начинает развиваться и захватывать новые области, при этом забирая ваши ресурсы, ничего не отдавая взамен. А наши иммунные клетки, призванные бороться с вторжением извне, начинают защищать это новообразование, а в некоторых случаях, даже помогают, считая это частью организма. И в итоге, что мы получаем? Полное перерождение некой нашей части, совершенно не склонной к поддержанию существования всего организма!

Благообразный пожилой доктор, чем-то напомнивший мне профессора с биофака, увлеченно щелкал мышкой в своем ноутбуке, всячески избегая смотреть на меня.

– Та-ак, так… Анна Анатольевна… Я призываю Вас не поддаваться панике… все может быть… более заурядно… – ронял он задумчивые фразы, громыхавшие в моей голове, словно камни, скатывающиеся в пропасть по склону горы…

Секунды тянулись мучительно долго, складываясь в жуткие минуты ожидания. Тишина в кабинете врача нарушалась лишь далеким шумом автомобилей за толстыми стеклопакетами и размеренным пощелкиванием кнопок докторской мыши.

– Кстати, у Вас есть с кем оставить дочь?.. – оторвался он, наконец, от ноутбука.

Это был приговор! Его вопрос стал последним камнем, превысившим мою критическую массу. Сорвавшаяся лавина похоронила под собой все надежды, все микроскопические шансы, выжить и увидеть взросление моей Светочки. Его лицо, глаза, лоб под белой шапочкой, его ноутбук, стол с бумагами, стены, окно – все расплылось перед глазами… сил не осталось, чтобы просто сидеть на стуле.

– Лена! Скорей нашатырь! И позови кого-нибудь с каталкой… – услышала я, как из-за стены, приглушенный крик врача.

…

– Рецидив! Ей осталось, от силы – пара месяцев… Такое часто бывает при этом… Но что бы так быстро прогрессировало… и после хирургического вмешательства!.. Это невероятно… – услышала я, словно сквозь вату, громкий шепот врачаа с прибежавшей медсестрой.

…

Получив результат очередных анализов, меня выписывали домой.

– Доктор, я прошу, Вас… – расплакалась я в кабинете у того же врача, – Умоляю, если возможно сделать хоть что-то… Я не боюсь смерти, даже такой мучительной, но я не могу оставить дочь! Мне ее не с кем оставить…

Пожилой врач сочувственно посмотрел на меня. Налил в стакан воды и пододвинул ко мне. Как часто ему приходится сталкиваться с такими как я? Да и что он может предложить?..

– Вы, наверное, устали от подобных истерик?.. – спросила я его, осушив стакан.

– Дорогая, Анна Анатольевна, – начал он, – Я безмерно Вам сочувствую, конечно, может быть, скажу сейчас какую-то банальность, но история этой тяжелейшей болезни богата невероятными случаями исцеления, вспомните, хотя бы, известнейшего писателя С.... Ему был поставлен столь же не утешительный диагноз, и также оставалось совсем немного, но он решил использовать это время для людей, для тех кого любил всем сердцем! Он стал писать свои бессмертные произведения, а потом… Анализы показали, что болезни, как будто и не было! Ведь он дожил до глубокой старости! Я призываю Вас, уже не надеяться, нет! А использовать оставшееся Вам время на действия – любовь и заботу к людям, к тем, кто Вам дорог! Все еще может измениться…

Собственная квартира встретила гробовой тишиной и пыльной заброшенностью. Я достала телефон и через силу набрала номер своего бывшего.

– Сергей! Привет, Света у тебя?

– Э-э-а… Слуша-ай, при-ивет… тут, это, э-а-а… мать приезжала и забрала-а ее к себе. – Услышала я в трубке неторопливое мычание. Как я могла в свое время полюбить это нечто?..

…

– Галина Петровна, огромное Вам спасибо, что приютили Светочку у себя! – я вручила своей бывшей свекрови торт и цветы, которые точно знала, что она любит.

– Да что ты, Анечка, – прослезилась старушка, – Это тебе спасибо, родная, что с моим козликом смогла сойтись и мне, на старости лет, такого ангелочка подарили…

– Мамочка! – обняла меня, прибежавшая из соседней комнаты дочка.

– Уж она так плакала у папы, так плакала… – погладила ее по золотистым волосам бабушка.

…

Я взяла на работе отпуск и, отпросив Светочку из детского сада, повела ее в цирк, благо она давно об этом просила.

Воздушные гимнасты под куполом цирка выполняли головокружительные кульбиты под барабанную дробь. Света сидела, запрокинув голову и, не двигаясь, наблюдала завораживающее действо. Любимая моя девочка, как тебе сказать, что ты скоро останешься одна?.. Твоя мама обречена… Одна бабушка не застала даже твоего рождения, отец – похотливый пес, относится к тебе, как к обременительной необходимости, когда я первый раз попала в больницу, нашел себе какую-то б…, а про родную дочь… забыл! Только и останется тебе свекровь… Надолго ли? Тоже больная, совсем старая… Сказать тебе об этом – значит омрачить наши с тобой последние дни…

Боли пока не было, но мне было совсем не до представления. Спазмы перехватывали горло, слезы готовы были брызнуть из моих накрашенных глаз. Вдруг, тихое жужжание телефона в сумке, отвлекло от тяжких мыслей.

– Анна Анатольевна? – услышала я в трубке незнакомый мужской голос.

– Да… – сказала я шепотом, чтобы не отвлечь дочку от представления.

– Меня зовут Василий Семенович Новоселкин… Доктор Н. из онкоцентра передал мне Ваш телефон и… Извините, историю болезни…

– Подождите, – прервала я его шепотом, – Повисите пока на трубке, я сейчас…

– Свет, – тронула я дочку за плечо, – Я выйду, поговорю по телефону?..

– Ага… – кивнула она рассеянно, не отрываясь от арены.

Пригибаясь, я осторожно стала пробираться в темноте к выходу.

– Слушаю Вас, – продолжила я разговор в фойе.

– Я полагаю, вам можно помочь!

Эта фраза прозвучала в моих ушах, как оглушительный хлопок, как взрыв во сне!

– Я разработал уникальный, можно сказать, революционный метод лечения любой болезни и хочу проверить его… – услышала я продолжение его слов, – Если Вы согласны, то нам надо будет встретиться!

– Доктор, я согласна на всё…

– Ну, я пока еще не доктор, а только кандидат[82]… хе-хе… но это не помешает нам с Вами плодотворно поработать, Анна Анатольевна! Итак, записывайте адрес лаборатории…

Маленькая комната в полуподвальном помещении. Старый, обшарпанный стол под окном, за которым важно восседает относительно молодой человек в зеленом медицинском халате и непропорционально больших очках с толстыми линзами. К лацкану халата пристегнут бейджик – В.С. Новоселкин. Он внимательно смотрел в два больших монитора, стоявших перед ним, и время от времени, что-то набирал на клавиатуре. Стоящая в углу компьютерная стойка сервера, отзывалась на его манипуляции миганием разноцветных огоньков и жужжанием на все лады. По бокам от стола располагались стеллажи с папками-скоросшивателями и несколько вращающихся офисных кресел.

– Ах! Присаживайтесь, пожалуйста, – выскочил из-за стола хозяин кабинета и подкатил мне кресло, – Жанна! – выглянул он в обшарпанный коридор, – Принеси, пожалуйста, чаю… Ой, простите, или кофе? – обернулся он ко мне, – Вы чего больше любите?

– Не стоит труда, доктор, я не чаи приехала к Вам распивать! – остановила я его самым холодным тоном.

– Ну, раз так… – сказал он, возвращаясь за свои мониторы, – Тогда сразу к делу!

– Вась! – послышалось из коридора и в дверь заглянула миловидная особа в вульгарном макияже и в белом халате, – Сколько саха… Ой, извините, Василий Семенович, – осеклась она, увидев меня.

– Жанна, большое спасибо, нам пока ничего не надо! – Вася сделал круглые глаза, которые, как мне показалось, из-за линз, заполнили весь объем его огромных очков, и махнул ей рукой, – Закрой дверь, пожалуйста, и никого пока со мной не соединяй.

– Извините, пожалуйста, за такую обстановку, – обратился он ко мне, когда дверь в кабинет закрылась, – Так получилось, что я вынужден делать первые шаги в апробации моего… э-э, нашего… инновационного метода… в режиме серьезного ограничения в средствах…

Негативные мысли, зародившиеся у меня, когда я переступила порог этой «лаборатории» и копившиеся в течение всего «приема», наконец выплеснулись на язык.

– И что, вам нужны мои деньги или квартира?! Или вам понадобилась очередная подопытная крыса, что бы испытать свои фантазии, да? А до меня у Вас, наверное, были подопытные крыски, но все передохли? А может?.. Ну конечно! Я же скоро сдохну, значит, никто не спросит – где деньги?!

– Ну, зачем же вы так… – посерьезнел мой визави, дослушав до конца, – Ваших денег мне не надо. Да, не скрою, наш метод еще не был испытан на людях и, поэтому, мне очень требуется доброволец, готовый на всё!

Я постаралась овладеть собой и успокоиться.

– Как я уже говорил Вам по телефону, – продолжил Вася, – Доктор Н. из онкоцентра, ознакомившись с моими, как вы выразились, фантазиями, любезно согласился помочь и предоставил несколько историй болезней тех, кому, как говориться, терять уже нечего… Я выбрал только один файл с историей болезни – ваш… Да, это нарушение правил, этики, закона наконец! Но я смею надеяться, что это нарушение послужит благим целям и даст Вам шанс выжить. Может быть призрачный, но шанс!

– Вы правы… – вымолвила я, опуская глаза, – Мне действительно нечего терять…

Взгляд за толстыми линзами прояснился, лицо Василия порозовело.

– Итак, давайте я Вам немного объясню суть… Мой метод базируется на том, что всякое живое существо обладает мельчайшей, технически фиксируемой, информационной частицей, которая при модуляции лучей α и γ…

– Кажется, я ясно Вам сказала, что мне терять нечего! – прервала я его объяснения, – Мне надо что-нибудь подписывать?..

Еще с институтских времен, вся эта квантовая химия вызывала у меня чудовищную антипатию.

– Вы будете… точнее, не совсем Вы, а как бы это сказать… – упрямо продолжил он после паузы, – Ваше сознание, нет… скорее, его небольшая часть… Можно сказать, ваше «Я»… Эта составляющая Вашего сознания будет перемещена… Э-э-э… как-бы Вам это объяснить… внутрь Вашего тела! А именно, в эпицентр опухоли. Не волнуйтесь, страшнее того что с Вами уже случилось, не произойдет…

Видя мой совершенно ошарашенный вид, Василий Семенович вдохновенно продолжил.

– Понимаете, так сказать, по умолчанию, наше сознание контролирует только макромир, вербальную часть окружающего мира, понимаете, то, что мы можем видеть и осязать. При этом микромир, который скрыт для нас, мы можем фиксировать только мощными приборами.

– То есть, вы предлагаете мне своеобразное переселение душ?…

– Если Вам так нравится… Я, конечно, не могу гарантировать полного выздоровления!.. Но! – Василий вскочил со своего кресла и, опершись кулаками о стол, наклонился ко мне, – Вы изнутри получите всеобъемлющую информацию о развитии собственной болезни, на молекулярном уровне! Понимаете?! Возможно, даже на более микроскопическом уровне! И вернувшись, передадите эту информацию мне!.. Тогда, быть может… Вас получится спасти!

– Если я Вас правильно поняла, то получается, что я сама должна буду себя лечить? – задала я ему появившийся у меня вопрос, – Почему бы вашим методом не воспользоваться специалисту, что бы проникнуть в пациента?

– Да, Вы правы! – потупился хозяин кабинета, – Первоначально, моя теория базировалась именно на таком подходе, но как обычно случается, мне отказали в предоставлении государственных ресурсов, а собственных хватило только на, так сказать «самолечение»… Хотя, Вы не должны будете вмешиваться ни в какие клеточные процессы, а просто – собрать информацию и передать ее по возвращению специалистам!

Закончив свои объяснения, Новоселкин опустился в кресло и, достав несколько листов компьютерных распечаток, придвинул их ко мне.

– Вот, если не имеете возражений, то ознакомьтесь и распишитесь!

Я бегло пробежала «Отказ от претензий…», «Разрешение на медицинское…», и расписалась, везде, где стояла моя фамилия.

– Итак, – сказал удовлетворенно экспериментатор, пряча подписанные бумаги в стол, – Вам необходимо пройти один курс химиотерапии… Придется потерпеть! Я попрошу нашего знакомого доктора в Центре, взять Вас без очереди, затем, сразу же, Вы приезжаете сюда, в эту лабораторию и мы приступаем… к нашему исследованию.

…

Меня встретила тихая, незаметная медсестра, больше похожая на белую лабораторную мышь – это оказалась Жана без своего макияжа. Она провела меня в просторную комнату, где стояло старое стоматологическое кресло, опутанное проводами. По стенам, на стойках размещались ряды незнакомых медицинских приборов, на маленьких экранах которых загадочно мерцали разные огоньки, время от времени, пронзаемые росчерками разноцветных сполохов. От приборов к креслу тянулись многочисленные провода, заканчивавшиеся присосками и зажимами.

Кандидат медицинских наук Василий Семенович Новоселкин в своем зеленом хирургическом халате и в такой же шапочке очень волновался. Он усадил меня в стоматологическое кресло, дрожащими руками закрепил на моей голове пучок проводов, одел мне на запястья зажимы с проводами, прилепил ко лбу и вискам присоски, как для кардиограммы и, в конце концов, проверил соединения проводов с приборами.

– О, я бы многое отдал за то, чтобы оказаться на Вашем месте… – хотел подбодрить он меня.

– Ну что Вы док… не стоит… Таких мучений, я и врагу не пожелала бы!

Он повернулся к компьютеру, за которым сидела серьезная, сосредоточенная лабораторная мышь Жанна.

– Приступай! – скомандовал он ей, вдруг осипшим голосом.

Та что-то набрала на клавиатуре, и я почувствовала электрические уколы на висках и запястьях, а потом… резкое забытьё, переходящее в осязаемую тьму.

Перед глазами поплыли разноцветные круги. Я проваливалась в состояние, похожее на сон!..

– Пульс в норме… Давление… – знакомые голоса чуть пробивались свозь пространство, полное цветных шаров, словно через одеяло, отдаляясь и затихая, пока не пропали совсем.

Тьма! Головокружение! Цветные круги перед глазами… Круги, шары, сферы… Множество синих, зеленых, желтых и красных сфер, больших и малых, вращающихся, как разноцветные шары перед глазами, затем сливающихся во что-то единое и невероятно большое. Зрения не хватало, чтобы увидеть что! Потом все рассыпалось на тысячи осколков и снова сферы, вращаются вокруг меня, словно… Звезды? Планеты?

…

Я двигаюсь. Я лечу, набирая скорость! Прохожу сквозь разноцветные сферы, разрываю круги, приближаясь к чему-то огромному и осязаемому…

«Тут нет времени», – появилась откуда-то уверенность.

«Для тебя. Нет времени!» – как будто добавил кто-то, – «Лишь пространство, неизменное снаружи и непостоянное внутри!..»

И вдруг, я услышала далекие, совершенно не знакомые звуки чужой речи, которые, приближаясь, стали складываться в понятные мне слова.

– Ты добрый человек, Ёзиф… Я так боялась…

– Мне надо будет уйти… Меня посылают в Дашур, забрать …

– Я пойду с тобой!

– Нет! В пути опасно и твое… близко к разрешению… Дороги сейчас не спокойны!

– Мне все равно, что станет с этим…

– Не смей так говорить! Община разрешила мне взять тебя лишь из-за него, дабы взрастить Истинного… Ты останешься тут, где вы будете в безопасности…

– Это будет сын…

– Вот видишь, Он сам подсказывает тебе… Тем более, ты должна остаться!..

– Нет! Он Сам подсказывает мне, что я должна идти с тобой!

И вдруг, опять ничего! Как я ни пыталась, что-нибудь разглядеть или услышать вокруг была только кромешная тьма. Теплая, осязаемая! Пустота, похожая на сон. И тишина… Было очень уютно и тепло.

И тут, вдруг, все вокруг сжалось, меня сдавило со всех сторон! Стало больно, я попыталась освободиться и двинулась в свободное пространство, давление со всех сторон усилилось, и я продолжила ползти… и, вдруг!

«Какой чудовищный холод! Этот Вася, что, выбросил меня в открытый космос?.. Куда я попала? Что за мерзкая образина склонилась надо мной? Это, что инопланетяне?! Уберите это от меня-а-а-а-а!!!»

– Ишь ты, какой голосистый!.. Хорошо гимны петь будешь… – пробурчал себе в бороду новоиспеченный отец, торопливо заворачивая маленькое, раскрасневшееся от ночной прохлады, тельце в толстый шерстяной плащ…

Эпилог

Черный от солнца, седовласый старик сидел в тени пальмы, на краю своего оазиса. Он ждал. Он точно знал, что скоро должен появиться Он! Старик сильно зажился в этом жестоком мире, но покинуть его вслед за братьями он никак не мог. Никого из его общины уже давно не осталось, но ушедшие говорили с ним… И они рассказывали, что только Его они не смогли найти среди предков и патриархов, а значит, Он скоро появится здесь. Бесценные скрижали иорданского моря, могли быть отданы только Ему!

Солнце поднялось в самый зенит, даже змеи попрятались от его жара, и тут старику показалось, что он увидел на кромке дальнего бархана размытую от жары человеческую фигуру. Старик не сдвинулся с места, ведь если это Он, то должен знать, куда идти и сил ему хватит, что бы дойти до этого оазиса…

Солнце заметно опустилось к западу и тающая в его лучах фигура человека ступила на границу спасительной тени. Не в силах больше сопротивляться, тело в рваной одежде осело на остывающий песок, покрывало упало с головы, обнажив иссиня-черные кудри и такую же, короткую юношескую бородку.

Черный старик, наконец, поднялся на ноги, взвалил себе на плечи пребывающего без сознания и, кряхтя, потащил к хижинам, видневшимся за кустами.

– Как тебя зовут, мальчик?

– Махаммад… – ответил тот, не отрываясь от воды, на удивление низким, мужским голосом.

– Наконец-то ты пришел, Машиах!

***

Я уже видела этот сон! Это было только начало… Их было очень много – этих снов! Я теперь часто вижу похожие сны… Очень яркие и живые. Они снова и снова рассказывают о том, через что я давно прошла и, конечно же, успели мне надоесть… Доктор медицинских наук Василий Семенович Новоселкин предположил, что это психо-неврологическая реакция моего организма на его весьма удачный эксперимент, но это лучше чем мучиться от боли и выносить химиотерапию!

Кроме того, я многое поняла в окружающем меня мире! А моя Светочка скоро заканчивает школу, красавица она у меня. Да, еще Василий Семенович просил сегодня подъехать для нового интервью какому-то члену… корреспонденту…

Удачи ВСЕМ!

Примечания

1

Йом Кипур – еврейский праздник, отмечаемый осенью.

2

Утренняя молитва (иуд.)

3

Самаритяне.

4

Римлянин.

5

Кесария палестиская – крупный греко-римский город на северо-западном побережье Палестины, резиденция правителей Иудеи.

6

Детские игрушки – куклы серии Barby.

7

Налоговые агенты Римской империи, имевшие право собирать подати с жителей римских областей, на свое усмотрение. Зачастую, люди, не имевшие что заплатить в казну, продавались в рабство.

8

Или Пятидесятница – праздник дарования Торы после исхода евреев из Египта.

9

Цадукеи или Садукеи (греч.) главенствующая религиозная секта, имевшая право проводить богослужения в Храме.

10

Или – Тора главный религиозный закон иудеев, распространявшийся и на повседневную жизнь.

11

Благословенный (ивр.)

12

Область к востоку от современного Мертвого моря, ранее заселенная греческими колонистами.

13

Близкий перевод греческого имени Петр.

14

Имя больше нарицательно, обозначавшее принадлежность к высшему роду, приближенного к Богу.

15

Фарисеи (греч.)

16

Группа семей, составлявшая прослойку цадукеев.

17

Александр Македонский.

18

Династия Селевкидов, правила Египтом и прилегающими областями после Александра Македонского.

19

Соломон.

20

Еврейская пасха.

21

Обрядовый траур, длящийся 30 дней (евр.)

22

Мессия (ивр.)

23

Личное обращение к богу, в значении «вы» (евр.)

24

Представитель сословия садукеев.

25

Греческая верхняя одежда – рубаха до колен с короткими рукавами.

26

Марк Лициний Красс – древнеримский полководец и политический деятель, был претором Римской республики (74 или 73 год до н.э.) и проконсулом Сирии (54-53 годы до н. э.)

27

Головной убор иудейского первосвященника.

28

Богослужебная одежда первосвященника (евр.)

29

Римский аналог греческого бога Аполлона.

30

Высший жрец в древнем Риме, как правило – один из сенаторов или самый старший одного из патрицианских родов.

31

Канализационная система в древнем Риме, а позднее и во многих крупных городах Римской империи.

32

Вид римской провинции, заключающийся в компактном проживании отдельного народа – этноса.

33

Жрец Римского бога Феба, считавшегося покровителем любви, красоты и плодородия.

34

В современной русской интерпретации – церковный дьяк.

35

Иудейский религиозный налог, в виде 1/10 годовых доходов взрослых мужчин, посещающих Храм.

36

Вечерняя молитва иудеев, которая исполняется стоя.

37

Прародитель всех иудеев.

38

Моисей (ивр.)

39

49 лет – семь седмиц (ивр.)

40

Военный чин в поздней Римской Республике, а затем в Империи, отвечал за порядок, судебную власть и охрану высоких персон.

41

Мелкая серебряная римская монета.

42

Метательное копье римского легионера, с длинным, мягким железным наконечником, могло использоваться и как простое копье.

43

Мрачное царство мертвых в Римской мифологии.

44

Первый центурион древнего Рима в современном обществе соответствовал бы полковнику.

45

Наемные нестроевые войска Рима, состоявшие в основном из местных воинов.

46

Полновесная золотая монета, как правило, сирийской чеканки.

47

Подкованные высокие сандалии римских легионеров.

48

Командир преторианской гвардии при императоре, около 15 – 31 года н.э.

49

Фавн – бог виноделия, лугов и полей, вел фривольный образ жизни и изображался заросшим шерстью и с копытами.

50

Господин (ивр.)

51

Лев (ивр.)

52

Древнегреческая мера веса, равная около 16,8 кг.

53

Железная наборная броня, прототип пластинчатого доспеха.

54

Предводитель небольшого народа – вождь.

55

Подразделение римского легиона, в современном понятии соответствует роте.

56

Или Зелоты – ревнители, вооруженное народное подполье Иудеи (по-гречески – сикарии).

57

Зелоты (греч.)

58

Проповедник, пророк (ивр.)

59

Как правило, правитель римской области, а также римский военачальник.

60

Налог с отдельной провинции.

61

Античная игра, напоминавшая американский футбол.

62

Чешуйчатая римская броня без рукавов, доходившая лишь до начала бедер.

63

Наемные, вспомогательные войска Римской империи.

64

Ростовой щит римского легионера.

65

Небольшая коробочка, куда вкладывается страница с Торы с актуальными для молящегося стихами.

66

Синагога (ивр.)

67

Богослужебная одежда вне Храма (ивр.)

68

Древняя столица Самарии.

69

Бог запретил евреям создавать себе кумиров, а значит, создавать изображения любых живых существ.

70

Греческое кладбище.

71

Римский аналог греческого Аида, бог подземного мира мертвых.

72

Повторно призванный ветеран.

73

Римское имя греческого Геракла.

74

Каиафа (ивр.)

75

Верхняя одежда римских граждан, служившая показателем высокого статуса.

76

Простой народ (рим.)

77

Кожаная многохвостая плеть с острыми утяжелителями.

78

Один из дворов иудейского Храма, ближайший к храмовым дверям.

79

Козел отпущения (иуд.)

80

Римский ростовой щит.

81

Помощник младшего центуриона в римской армии.

82

Имеется в виду звание «Кандидат наук», здесь медицинских.

Content

Антон Овчинников
Рецидив

Пролог

Дебют

Начало пути

Признание

Встреча с собой

Кесария Палестинская

Александрия

Дом на холме

Болезнь

Возвращение

Кадуцей

Эпилог

Примечания