Ясмин Шрайбер

Марианская впадина

я умею летать.

я вижу в темноте.

я бессмертна.

Янина Иличева

© 2020 by Bastei Lübbe AG, Köln © Jasmin Schreiber, фото

© Марина Шабаева, перевод на русский язык, 2021

© Livebook Publishing House LLC, оформление, 2022

* * *

– Как глубоко надо нырнуть, чтобы найти светящегося, еще никем не открытого рыботима? – спросил ты меня незадолго до своей смерти.

– Не знаю, но в морских глубинах еще столько всего неоткрытого. И потенциальных рыботимов там явно тоже предостаточно плавает.

– А ты смогла бы нырять и нырять, все глубже, пока не откроешь новый вид рыбы?

– Хм. Ну, для этого мне понадобится команда и подводный робот. Но теоретически это возможно, да, могу.

– А назовешь его тогда рыботимом?

– И это можно.

– А если краба нового откроешь?

– Тогда тимокрабом назову, конечно. Однозначно.

– Обещаешь?

– Слово даю!

11000

Из морских обитателей твоим самым-самым-самым любимым был бочкоглаз («самый» у тебя всегда повторялось не меньше трех раз, если это было что-то исключительно важное). Голова этой рыбы абсолютно прозрачная, поэтому, сидя в батискафе, можно направить на нее луч фонаря и смотреть, как там у нее мозг работает. И вообще, глубоководные рыбы – это было твое, на все сто. Многие из этих живых существ имеют светящийся орган, излучающий свет за счет биолюминесценции бактерий. Сияющие щупальца, мерцающие плавники, вульгарно выставленное удилище со светящейся приманкой, а зубы наоборот: скрытые в темноте. Когда думаешь об океанских глубинах, сразу кромешная тьма представляется, но на самом деле это не так. Миллионы живых существ как маленькие лампочки передвигаются в воде – отдельными звездочками или целыми группами, образуя светящиеся галактики. Этот параллельный мир для тебя был бомбическим.

Иногда я просто сижу и думаю обо всем этом, ну а по сути – о тебе. Говоря «иногда», вообще-то я имею в виду «часто», а «часто» в действительности, значит – «непрерывно».

У меня перед глазами опять твои мягкие, как пушок цыпленка, волосы. Я помню, как ты поймал свою первую рыбу, а потом долго плакал, когда она умерла (потому и улов этот был твой последний). Я вспоминаю, как мы вместе сидели, склонившись над книгами по биологии, и придумывали животным новые, как тебе казалось, более подходящие имена. Акула превращалась в зубастика (из-за нескольких рядов ее зубов), скат становился плавающим блюдцем, верблюд – двугорбиком, а дромедар – одногорбиком, чтобы их легче было различать и не было больше всей этой путаницы. Когда я начинаю думать обо всем этом, сердце сбивается и замирает, кровь оседает в ноги, а в ушах такой шум, будто туда стеклись все воды мира. Через какое-то время вновь наступает отлив, шум в ушах стихает, синусовый узел пробуждается из летаргии и сердце начинает сокращаться ритмичнее. Потом я еще иногда ложусь на пол – как мы с тобой раньше – чтобы еще чуть-чуть подумать о тебе, чтобы еще сильнее вонзить нож внутрь себя. Вот как бы ты сейчас выглядел? Оставались бы бочкоглазы твоими любимцами по сей день или нет? И как бы ты отреагировал, узнав, что из трех недавно открытых глубоководных рыб опять ни одну не назвали рыботимом. Рассердился бы, что я не позаботилась о том, чтобы одну из них назвали рыботимом? Может, ты сейчас уже влюбился бы – в какую-нибудь девочку или в мальчика. Какими сейчас были бы твои волосы: все такими же мягкими, как пушок цыпленка? Какой была бы сейчас твоя ладонь, если бы я, как часто раньше, держала ее в своей – руке старшей сестры? Всего этого я уже никогда не узнаю. Вопросы, не имеющие смысла, но никак не отпускающие меня. Мысли не поддаются контролю, как и любовь, рождающая их. А сейчас я люблю тебя, находясь в пространстве меж мирами прошедшего времени и сослагательного наклонения, в реальности, которая была жизнью до твоей смерти и стала лишь состоянием после нее.

Мы были так близки друг другу, как больше никому. Вообще, странно, ведь я была намного старше тебя и, собственно, твоей полной противоположностью. Я никогда не была активной и энергичной, даже в раннем детстве, мне совсем никуда не хотелось, физически не хотелось. Разве что мысленно, при помощи фантазии и литературы сбежать в далекий мир; быть сильной и смелой, такой, какой в действительности я не была. Книга в руках бывает спасательной шлюпкой. Когда море жизни слишком волнуется, ты хватаешься за истории в книгах, и они спасают тебя, унося от опасности.

Больше всего мне нравились истории о Гарри Поттере – о том, как маленький волшебник жил у своих ужасных родственников в чулане под лестницей, пока не попал в школу волшебников, вырвавшись из лап этой жуткой семейки. У меня в детстве хоть и была своя комната, с кроватью, столом и всем необходимым, но я как будто тоже все время жила в шкафу под лестницей – только внутри себя самой.

Ты – я уже говорила – был совсем другим. Если я в десять лет была неспортивной, больше сидела дома с книжкой и сторонилась людей, ты в том же возрасте шумел и носился как оголтелый по улицам, и был подтянутым и ловким, как волчонок. Тебе все время куда-то было надо, куда-то тебя тянуло – прочь из дома, на улицу – ты постоянно что-то придумывал, никогда не стоял на месте, всегда в движении. Ты был колдуном и путешественником, укротителем зверей и водолазом, был ястребом, хотел летать и плавать, нырять и бегать – хотел, пока все не закончилось. Тим, Рыботим. Тим, который так любил море, а потом утонул в нем два года назад.

Ты знал, что Марианская впадина – это самое глубокое место мирового океана? Ладно. Глупый вопрос. Конечно, знал. На одиннадцать тысяч метров врезается этот желоб в кору земли. Если бросить туда гору Джомолунгму, она утонет без следа. Тогда ты не особо много понимал из того, что я тебе рассказывала. Для тебя это было просто бомбически, как ты называл все невероятное: бомбически или бомбезно.

Эти одиннадцать тысяч метров и мне казались слишком абстрактными. И только когда я сама там оказалась – глубоко-глубоко в темноте, где совсем нет света, нет цветов, почти нет кислорода – эти одиннадцать тысяч метров, все эти цифры стали для меня реальными величинами. Одиннадцать тысяч метров под водой равны метру девяносто под землей – глубине твоей могилы.

10430

А помнишь, когда умер Ронни, и ты два дня так переживал, что тебе даже твое любимое мороженое казалось невкусным? Когда мне пришлось идти с тобой к детскому врачу, потому что ты был уверен, что это странное ощущение в животе – проявление какой-то страшной болезни (хотя это была всего лишь тоска по нашей собаке)? Через два дня ты снова нормально ел, через неделю тебе стало лучше, а через месяц после того, как Ронни похоронили, ты о нем уже редко вспоминал.

Со мной было так же, когда тебя вдруг не стало, только сильнее. Я вообще есть не могла, не ходила в универ. То чувство, какое тогда было у тебя в животе, я ощущала в руках, ногах, в мочках ушей и кончике носа, и даже в аппендиксе. Знаю-знаю, что ты сейчас думаешь, аппендикс можно и удалить, как тебе удалили в семь лет. Но кончик носа-то мне еще нужен, и руки нужны, поэтому удалять аппендикс сильно не помогло бы. Чувство было такое ужасное, что я не могла встать, пойти в душ, вообще ничего не могла. А однажды все это как-то опрокинулось и ушло, но на место этого чувства другое не пришло. Вместо этого там осталась только пустота.

Помнишь, когда я читала тебе «Бесконечную историю» и мы дошли до места, в котором Ничто начинает все поглощать?

– А как оно выглядит, это Ничто? – спросил ты.

– Ну, в общем, Ничто – оно не выглядит. Иначе оно было бы чем-то.

– А как что-то может не быть?

– Хм, – только и сказала я тогда. Это был и правда сложный вопрос. Ты всегда задавал сложные вопросы, наверное, потому что ты был очень умным, и, наверное, гораздо умнее, чем я в твоем возрасте.

– Может, вот так: здесь, около меня нет стула… – раздумывала я вслух. Никакого стула около меня как раз не стояло.

– Хм… – задумался ты тогда.

Разгадки мы никакой не нашли. И это как раз хорошо передает ситуацию, в которой я оказалась тогда, после твоей смерти: у меня не было разгадки. Внутри меня разрасталось Ничто – без чувства, без внешности, запаха, звука, без вкуса. Я была костюмом человека, в котором находилось Ничто. Депрессия это, как обычно называют. Необходимо лечение. Поэтому я пошла к врачу в надежде, что она сможет поместить в меня что-нибудь. Я пошла к психиатру.

И вот в один прекрасный день я сидела в приемной на жестком деревянном стуле рядом с подставкой для зонтиков, в которой их очень много стояло, хотя кроме меня в комнате было только два человека, уже немолодых, а на улице даже и дождя-то не было. Мужчина и женщина были вместе. Я думаю, обоим было далеко за восемьдесят или даже девяносто. Они выглядели маленькими и хрупкими, как эльфы. Они были даже старше наших бабушки с дедушкой. Да уж, а это – совсем не молодые. Мне кажется, они были примерно, как бабуля «Тик-так», перед тем как она умерла. Ты ее так называл, потому что долго думал: правильно не ПРАбабушка, а ПОРΆбабушка: значит, на часы все время смотрит, торопится.

Я стала рассматривать старичков «Тик-так» внимательнее. Старушка то и дело как-то назад заваливалась, а муж ее все время поправлял. Она тогда и сама немного выпрямлялась и сидела так, как оно само собой зафиксировалось, пока не начинала опять съезжать назад на своем стуле. Кожа у нее на руках была такой тоненькой, что я с расстояния примерно трех метров могла видеть ее сосудики и капилляры. Она была как будто хрупким птенчиком из прозрачной бумаги. Мужчина положил ей на колени журнал, пытаясь вести себя так, как будто все в порядке, но она ничего не замечала. Он поднял ее руку, положил газету, на газету руку, даже страничку между пальцами как будто закрепил. Это выглядело печально и чуднó. Женщина молчала и смотрела сквозь своего заботливого спутника – спутника, на лице которого читались страх и отчаяние. Он тихо с ней разговаривал, шепотом произносил ободряющие слова, пытался ее оживить, чем-то заинтересовать («Посмотри-ка, это Хелена Фишер!»), но реакции так и не последовало. Мне казалось, что женщина даже и не понимала, где находится и что с ней в данный момент происходит. Ее взгляд оставался пустым, проходя через этот мир, скользя мимо нас, в направлении галактики, доступа к которой мы не имели.

Может быть, ты тоже сейчас там и путешествуешь на каком-нибудь астероиде? А может, ты сейчас плаваешь в бесконечно огромном океане и ныряешь вместе с плавающими блюдцами и рыбами-зубастиками в поисках рыботима? Кто знает…

Потом меня вызвали, выдернув меня из моих мыслей, возвращая назад в клинику. Осмотрев меня, врач заявила, что моя реакция на горе стала приобретать черты патологии. Патология – это когда начинается болезнь. Другими словами: я немножко неправильно горевала, нехорошо для здоровья. Так я это, во всяком случае, тогда сформулировала, хотя сейчас это звучит сильно упрощенно. Но ты же ведь не психиатр, а океанолог и путешественник, поэтому я все так и оставлю. Для меня это тогда значило примерно как: слишком горевала. И я тогда подумала: «То есть? Это в каком таком смысле?» По-моему, я как раз недостаточно сильно горевала, потому что сердце мое билось, хотя я-то думала, что умру без тебя. Серьезно. Обычно мозг включает определенные механизмы, чтобы справиться с горем. Поэтому ты через некоторое время после того, как Ронни не стало, снова пришел в себя. А я вот как-то застряла. Поэтому врач прописала мне лекарства и заполнила формуляр медицинской страховки, по которому я могла сама подыскать себе место лечения.

Лечение, в итоге, было так себе. Первые часы терапии я сидела напротив доктора, а он спрашивал меня, помогают ли лекарства, а потом пятьдесят минут сидел и молчал, надеясь, что я буду сама что-то вытаскивать из своих недр. Но из меня нечего было вытаскивать. Я сидела на дне Марианской впадины с ковшичком в руке и должна была вычерпывать им всю воду и всю боль изнутри, чтобы мне стало лучше. Я должна была вынуть все наружу, разложить и выставить напоказ. Но так не получалось. Я сидела на глубине одиннадцать тысяч метров, и давление было такое высокое, что снаружи все снова стекало назад, внутрь меня, когда я хоть чуть-чуть пыталась вычерпать. Там было столько черной воды, страха и темноты, и ни лучика света, ни единого. Большую часть времени я молчала, иногда начинала что-то мямлить, уходила от темы, рассказывала о днях, проведенных в постели, без каких-либо событий. Я рассказывала врачу о глубоководных зонах. «А вы знали, что там внизу, на дне Марианской впадины, на каждый квадратный сантиметр давит больше тонны веса?» – «Нет» – «Вот видите!» Я философствовала о влиянии микроскопической пыли на изменение климата. Я ему даже рассказала, какие у меня любимые макароны, потому что я уже правда не знала, что говорить. Страховка допускала семьдесят пять часов терапии, столько сортов макарон я не знала. Но о тебе я не проронила ни слова.

Боль, это ведь такая штука: она сперва набирает силу, независимо от того, что ее вызвало. Боль нарастает, пока не достигнет ста процентов. И тогда надо просто как-то выжить, неважно, в чем причина. Собака умерла. Друг ли бросил. Отец не объявляется. Брат умер. Конечно, от причины зависит, насколько глубоко боль вонзается в тебя, как долго сидит внутри и что там разрушает. Некоторые вещи больнее других. Но если тебя кто-то ударил по почкам, в первый момент тебе не важно, почему он это сделал. Ты просто, скрючившись, лежишь на земле и пытаешься как-то дышать. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Единственное, что мне тогда более или менее удалось: не задохнуться.

Однажды врач меня спросил, навещаю ли я твою могилу. Это было на седьмом или восьмом из этих бесконечных прописанных мне сеансов. Я поняла, он начинает затягивать петлю: мои рассуждения о спагетти с итальянским соусом больше не пройдут, тем более что я ничего и не ела практически.

– Нет. Я после похорон на кладбище не ходила, – ответила я. Ну вот так. Не могла я.

– А почему? – спросил он снова.

Я молчала. Не знаю, не хотела я как-то принимать то, что это, так сказать, твой новый адрес. То, что ты теперь под землей лежишь, а не в детской комнате, которая когда-то была и моей. Тим, Рыботим. Пойман почти в двух метрах под землей – совсем не твоя стихия. Мысль об этом разрывала мне сердце. Мама с папой ходили туда регулярно, и я заверяла, что тоже регулярно навещаю тебя, хотя и училась на расстоянии двухсот километров оттуда. Это все неправда, конечно, что навещала.

– Я себя там не особенно хорошо чувствую, – сказала я через некоторое время.

Врач молчал, и я добавила: «Я не чувствую его там, кроме того, там так много других людей – бродят, смотрят, как ты стоишь у могилы. Мне не нравится».

– А для вас это нормально? Ну, то, что вы на кладбище не ходите?

– Не знаю.

Опять молчание. Вообще-то, мне бы хотелось к тебе сходить, но я как представлю, что в этот момент еще кто-то на кладбище придет, мне уже как-то тесновато становится. Близость и дистанция – сложная тема для меня. Я представила себе: человек, может быть, стоял бы на расстоянии двухсот метров, занятый сам собой, а у меня было бы ощущение, что я чуть ли не на коленях у него сижу, а мне-то только с тобой побыть хочется.

– Вы можете попробовать пойти туда в такое время, когда там никого нет.

– Когда, например?

– Вечером, к примеру.

– Вечером там тоже много народу. Приходят те, кто днем работает.

– Ну, значит, как-нибудь, когда совсем никого нет.

– Это ночью тогда.

– Хм, – услышала я в ответ.

– Вы хотите, чтобы я пробралась на кладбище ночью?

– Глупости. Вы меня совершенно неверно поняли, – ответил он, но по его взгляду можно было прочитать: «Да-да, именно это я и имею в виду, уважаемая, я только вслух этого не говорю. Не хватало только, чтобы вас судили за нарушение покоя усопших, а меня привлекли за подстрекательство».

– Совершенно идиотская мысль, – сказала я решительно, подумав при этом: «А что, это мысль!»

Ты бы нашел эту мысль бомбической. Однозначно.

Чем займется всякий нормальный человек, собираясь проникнуть на кладбище, первым делом? – будет гуглить. Так я и поступила. Поисковик тут же наполнился фразами типа: кладбище, вторжение, последствия; залезть на кладбище; что случится, если поймают; взлом, инструменты и т. д.

Наше кладбище не в деревне, в конце концов, находилось. Мама с папой жили, как и я, в большом городе. Там несколько кладбищ – твое закрывалось в семь вечера. Тот, кто после закрытия находился на территории, в любом случае нарушал порядок. По крайней мере, так в интернете писали.

Другая проблема: я – не спортивная, что для тебя, конечно, не новость. Мне пришлось бы залезать на стену высотой метр восемьдесят. Суперплана – как это, черт подери, сделать – у меня не было. Может, со стремянкой? Даже и так, все равно придется подтягиваться, поднимая на стену восемьдесят килограммов и сто шестьдесят три сантиметра моего тела. Я подумала, может, мне потренироваться специально для этого: в статусе лузера полгода каждый день ходить в качалку на подтягивания? Намерение без реальных шансов на успех – это я была вынуждена признать сразу. От депрессии – каждый день заниматься спортом, правильно питаться, ходить в университет и жить нормальной жизнью: хоп, и проблема решена? Конечно нет! Если бы все было так просто. Сначала надо было днем туда поехать и посмотреть, что и как. Это ясно. Мысль о том, что мне надо ехать на кладбище в часы, когда оно открыто, тревожила. Но я твердо решила не думать о том, что ты там лежишь, в земле зарытый. Я подумала: просто поеду, посмотрю на стену и больше ничего. И мне без разницы, сколько там людей на кладбище будет и сколько их там уже под землей. Речь шла о стене. Только о стене.

И все-таки я решила до этого раз-другой пойти побегать. Мне надо было выяснить, насколько я в форме (или, скорее, насколько я не в форме). Как далеко и как быстро я смогу убежать, если на кладбище кто-то застанет меня врасплох. Или еще что-то… Это днем ты смелая и имеешь на все научный взгляд и все такое, а ночью на кладбище будешь себя спрашивать: а привидений и зомби точно не бывает? Ну или что-то в этом роде. Зомби для тебя было тоже нечто из серии «бомбического».

Что я сделала дальше: я перевернула всю свою квартиру (с двумя комнатами моей малюсенькой квартирки это не сложно), чтобы найти свои фитнес-часы. Было дело, я надевала их каждый день, когда хотела похудеть, занялась спортом и другими полезными для здоровья вещами, как это бывает у взрослых. Часы, когда они на запястье, посылают всевозможные данные на телефон: мой пульс, например, который каждую минуту измеряется и отражается на графике.

У меня на холодильнике тогда висела распечатка такой диаграммы от 23.09.2016 и показывала, как сердце ускорилось с 74 до 156 ударов в минуту, потом частота сердцебиения медленно поднялась еще до 172, стабилизировалась и не падала еще несколько минут. Это было, когда мама позвонила мне из вашей поездки на Майорку – я еще трубку взяла только после второго звонка, а она все молчала. И я ответила раздраженно: «Мама, ну, говори! Я в магазине». Я думала: это опять из серии ее пресловутых «звонков из кармана брюк», набранных случайно. А потом она сказала: «Тима больше нет».

У меня на холодильнике до сих пор висит диаграмма, на которой видно, как разбивается человеческое сердце.

9950

Я была готова. Теплой летней ночью, в 1:46, я стояла у стены кладбища, на том месте, которое выбрала неделю назад. Место было идеальное: его прикрывал куст орешника, со стороны улицы меня никто не увидел бы, и я могла спокойно поставить к стене свою стремянку, которую притащила с собой. Я еще раз огляделась – все чисто – и поднялась на пять ступенек, откуда довольно легко могла бы перелезть через стену. Забравшись на стену, я повернулась и потянула веревку, специально привязанную к ручке лестницы. Стремянка ударялась и скребла о стену, в ночной тишине это казалось мне громом. Я затаила дыхание, прислушалась, нет ли шума или каких-нибудь голосов. Все было тихо. Я затащила стремянку наверх и опустила ее по ту сторону стены, чтобы можно было спокойно спуститься вниз и не пораниться. Я сложила стремянку и повесила ее на веревке через плечо.

Огляделась, и сердце у меня ушло в пятки. Да, ночью на кладбище жутко именно так, как себе это обычно представляют. Могу поспорить, ты был бы в восторге. Я специально подгадала под лунную ночь, чтобы все было видно и не пришлось включать фонарик. Сейчас я пожалела об этом; по мне, так видно было даже слишком хорошо. Я посмотрела на тропинку: ее обрамляли высокие черные ели, на гравий падали причудливые тени. Прямо передо мной находился источник, на страже которого стоял каменный ангел без головы, ростом с человека. Чего можно было ждать дальше? Воя волков? Лязганья цепей? Все внутри меня кричало: «Паула, беги отсюда!» Но я взяла себя в руки и посмотрела в смартфоне, где нахожусь. Там на карте я отметила твою могилу, чтобы можно было увидеть маршрут, как пройти. Сто семьдесят шесть метров.

Я пошла вперед, руки у меня дрожали, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Любой незначительный шорох повергал меня в ужас, а когда рядом со мной неожиданно вспорхнула птица, я чуть не разревелась. Думать рационально и логически рассуждать днем – это просто. Ночью на кладбище тебе вдруг снова семь лет, и в голову приходят истории типа «Кладбища домашних животных» или «Оно», и монстры в голове начинают представлять совершенно реальную опасность.

Через несколько метров узкая тропинка повернула направо и вывела на главную дорогу, которая была значительно шире, по краям стояли высокие липы. Здесь было порадостнее и посветлее. Памятники с обезображенными ангелами виднелись поодаль от дороги. Повернуть направо, потом налево, и я на месте – так показывала карта. Я прошла мимо мавзолея, о котором смутно помнила еще с твоих похорон. Там мама останавливалась, чтобы присесть на ступеньку, когда мы возвращались с могилы, у нее подкашивались ноги. «Все нормально. Все нормально», – повторяла она, хотя все видели, что ничего не нормально. Как могло быть все нормально, когда мы только что положили тебя в землю?

Я отбросила все мысли, чтобы сконцентрироваться на своей миссии, и пошла дальше, пока вдруг не оказалась перед твоей могилой. Неожиданно. Бамс! – и я вдруг стою там и смотрю на квадратную темно-серую плиту, на которой мы выгравировали огромного бочкоглаза. Мне тогда пришлось даже ругаться с папой: ему это казалось глупо и не к месту. Это оттого, что он-то не путешественник и не исследователь морей, каким был ты. Ну а что тут поделаешь, они всего лишь родители, да ведь? На твоей надгробной плите написано:

Тим: путешественник, исследователь морских глубин, лучший в мире пловец, брат и сын.

А внизу: дата твоего рождения и дата твоей смерти. И больше ничего.

Я положила стремянку на землю и села на траву около твоей могилы, скрестив ноги. Что делать дальше, я не знала. В кино люди часто разговаривают с могилами, но у меня для этого маловато веры в спиритизм. Я перечитывала надпись снова и снова, хотя знала ее наизусть, потому что это я ее тогда и сформулировала. Надеюсь, тебе понравилось, как я придумала. Я считаю, надо просто и без прикрас говорить все так, как есть. Через некоторое время я заметила, что, видимо, бессознательно начала рвать руками траву вокруг могилы, и тут же остановилась. Ты бы меня пристыдил: «А как же муравьи?» – сказал бы ты. Или: «Ты живых существ убиваешь!»

Я теребила рукой правый рукав футболки, ковыряла пальцем дыру на коленке джинсов, пытаясь конвертировать таким образом напряжение в кинетическую энергию, не в состоянии сидеть просто так.

«Привет», – тихо сказала я потом.

Молчание в ответ оглушило, как пощечиной. Обычно ты ответил бы: «Привет-медвед!» Но сейчас это было невозможно – ведь ты лежал на глубине метр девяносто под землей, и тебя уже начинали пожирать беспозвоночные членистоногие. Потому что все закончилось. Потому что твой голос ушел из этого мира, забрав с собой все слова. Потому что все равно это уже было только твое тело, но не ты сам. Тот самый Ты – сформированный нейронными соединениями в головном мозге и оставшийся мне таким близким по сей день.

Мне было так паршиво.

Я злилась на своего терапевта, спрашивая себя, какой именно эффект все это должно было вызвать, кроме того, что мне стало еще хуже. Я не могла остановиться и все представляла себе, как твое тело грызут жуки и червяки, как твои глазные яблоки вытекают из глазниц, разжижаясь. Каким серым, наверное, стал язык, а живот уперся в крышку гроба, вздувшись от гниющих внутри органов. В моей голове раскручивался фильм ужасов, и я была не в состоянии остановить его. Одновременно мне почти хотелось смеяться, потому что я думала о том, что ты был бы в восторге. У меня в голове все перемешалось.

И вдруг в этот момент я услышала голос. Сначала я подумала, мне показалось: наверное, просто ветер или голоса доносились с трассы. Но слишком уж далеко в глубине кладбища я находилась.

«Черт подери!» – ругался кто-то.

Я затаила дыхание. Fuck! А когда, собственно, начинают работать кладбищенские садовники? Я немного приподнялась, пытаясь хоть что-то увидеть поверх множества надгробий, закрывавших мне обзор. Ужасающе близко от меня, всего в нескольких метрах, мигал луч света и копошился какой-то человек. Черт, это что, могильщик? Кажется, в руках у него была лопата. А что, могилы сегодня не экскаваторами роют? Я по-пластунски медленно подползла, спряталась, присев на корточки за одним из надгробий, и стала наблюдать. Склонившаяся фигура – однозначно – держала в руках лопату, ковыряясь в земле. Но на профессиональную работу садовника это не было похоже. Скорее, как-то хаотично и уж точно нелегально. Я ползком вернулась назад к твоей могиле и решила уходить. Когда я подняла стремянку, она загремела, и я еще раз обернулась в сторону той фигуры. Фигура замерла.

«Кто здесь?» – произнес хриплый голос.

Я не ответила, пытаясь только умостить веревку стремянки на плече и быстрее бежать оттуда. Но оттого, что я так суетилась, я тут же споткнулась о невысокий надгробный камень сбоку от меня и растянулась во всю длину под грохот падающей лестницы. Твоя сестра опять блеснула элегантностью и изыском, это выглядело просто волшебно.

«Черт возьми», – на этот раз чертыхнулась я и схватилась за сильно ушибленную голень. Теперь мерцающий луч света приближался ко мне, и я увидела, что фигурой был мужчина, а свет исходил от маленького старинного керосинового фонаря «летучая мышь», о чем ты непременно сказал бы: «Как-то по-пиратски». Я в панике стала карабкаться назад: откуда я знаю, может быть, это какой-нибудь сумасшедший убийца, который здесь как раз зарывал труп? Но когда я увидела этого человека перед собой, мне стало ясно, что он по крайней мере не особо опасен.

Это был пожилой мужчина, в его тонких седых прядях играл легкий летний ветерок. Он был немного похож на нашего дедулю «Тик-так» на старых фотографиях или на голубиного птенчика: у них на головке тоже вот такой спутанный пушок бывает. На мужчине были темные старомодные брюки, а поверх – рубашка в клеточку с короткими рукавами, цвет которой я не могла разобрать в желтоватом свете фонаря. Выше воротника на меня таращилось испуганное лицо, недоверчивое и одновременно рассерженное. Столько чувств на каких-то нескольких сантиметрах морщинистой кожи! Я подумала о своей собственной пустоте, завидуя такой полноте эмоций.

– Что вы делаете в такое время здесь на кладбище? – проворчал старик в мою сторону.

– Я к своему брату пришла.

– Сейчас? Почему вы не приходите на могилу днем, как все нормальные люди?

Между тем я уже присела и рассматривала в свете фонаря, насколько сильно я поранила ногу, то и дело поглядывая на мужчину с лопатой. На всякий случай.

– Здрасьте приехали! Это что, я посреди ночи на кладбище в земле копаюсь? – парировала я. – Это вы что тут делаете?

– А вот это вас вообще не касается, – пробурчал мужчина.

– Труп, что ли, тут закапываете?

– Вы с ума сошли. Я что, похож на преступника?

– Не знаю. Но и на не-преступника вы не тянете: с лопатой, фонарем и всем этим ковырянием в земле, – не уступала я.

Я поднялась и отряхнула одежду. Теперь мы стояли и рассматривали друг друга: два кладбищенских взломщика, застукавших друг друга на месте преступления. Вся эта ситуация напомнила мне один из твоих любимых анекдотов, который начинался словами «встречаются два охотника в лесу». И мне стало смешно, как бы абсурдно это сейчас ни звучало.

– Теперь вы смеетесь. Может, вы все-таки сумасшедшая? Вы что, сатанистка или вроде того и исполняете здесь какие-то ритуалы? – поинтересовался старик, рассматривая меня, слегка прищурившись.

– Я уже сказала, что я к брату пришла. Он здесь похоронен, – сказала я, показывая на могилу позади меня.

Мужчина не сводил с меня глаз.

– А что вы здесь делаете, вы мне все еще не сказали, – повторила я свою попытку. Мне тоже стало любопытно узнать, что мог раскапывать пожилой мужчина, лет так восьмидесяти, ночью на кладбище? Себя закапывать он точно не собирался, для этого он выглядел несколько здоровее, чем требовалось.

– Я за подругой пришел.

Та-ак, ну это было уже слишком. Я пыталась сдержать смех, но у меня не очень получилось. В итоге все закончилось звуком, похожим на то, как из проколотой автошины выходит, шипя и булькая, воздух.

– Вам это кажется забавным? – обиделся он.

– Ну, вообще, да. Полагаю, ваша подруга умерла? Вы хотите украсть труп?

– Что за глупости. Мне надо только урну выкопать. Я ей кое-что пообещал. У вашего поколения сейчас, может быть, все по-другому, но в наше время держали данное слово.

– Хм… ладно…

Мы оба молчали.

– Что вы собираетесь делать с вашей подругой, когда заберете ее отсюда?

– Вас это не касается, – пробурчал он.

– Это же… – начала было я, но не успела. Я что-то услышала и, судя по взгляду старика, он тоже.

– Это что, голоса были? – встревоженно прошептал он.

– Кажется, да, – сказала я.

Мы оба прислушались. Ветер вновь доносил какие-то звуки, похожие на обрывки голосов.

– Проклятье, это, наверное, садовники. Они, бывает, уже в три часа ночи начинают работать, – сказал старик.

– Тогда нам лучше уходить. Давайте, забирайте свою подругу – и домой! – предложила я и опять закинула на плечо веревку стремянки.

– Я еще не докопался до нее. В восемьдесят три уже не так быстро копается, как в двадцать.

– Да-а… Ну тогда, может, в другой раз?

– Думаете, как часто я в своем возрасте могу на кладбище по ночам лазить? – последовал сердитый ответ.

Снова послышались звуки, похожие на голоса.

– Хорошо. Но я вам сейчас тоже ничего умного не посоветую. Я тогда пойду, наверное, – сказала я.

Мужчина отвернулся, подошел к своей лопате и продолжил возиться в земле. Сейчас мне хорошо была видна могила с захоронением урны. Лопата заходила в грунт не очень глубоко, и каждый раз, вонзив лопату в землю, он на мгновение замирал. Я стояла в нерешительности. Опять послышались голоса, старик чуть слышно чертыхнулся. Мне его стало как-то жаль. Я представления не имела, зачем ему понадобилось выкрасть урну, но, с другой стороны, я подумала: я бы тоже хотела, чтобы ты лежал в урне, которую я бы просто могла взять собой. Я подошла к старику ближе и посмотрела в вырытую яму. Он выкопал уже достаточно глубокую яму.

– Еще сантиметров сорок или около того, и я ее достану! – кряхтел он.

– Ну-ка, дайте-ка сюда, – сказала я, отставила лестницу в сторону и взяла лопату у него из рук. «Эх, была не была», – подумала я и начала копать. Лопата, еще одна, еще раз. Мой новый знакомый, тяжело дыша, прислонился к одной из надгробных плит, вытирая пот со лба. Голоса слышались все ближе. Я посмотрела на надпись на надгробии. Похоже, выкапывала я тут женщину по имени Хельга. Вдруг лопата ударилась обо что-то твердое.

– Это урна! – прошептал с волнением старик. Я опустилась на колени и принялась рыть землю руками. Я разгребала, разгребала и вырыла наконец небольшой металлический сосуд с декоративными узорами. Параллельно я слышала, как приближаются чужие голоса.

– Да погасите вы фонарь, – прошипела я сквозь зубы, пытаясь высвободить из земли нижнюю часть урны. Старик подчинился моему приказу. Я тянула сосуд вверх, расшатывая его из стороны в сторону. Готово. Урна была у меня в руках.

– Все! Уходим! – прошептала я и сунула урну старику. Тот пытался зажать лопату под мышкой, чтобы взять ее с собой. – Оставьте лопату здесь!

– Вы с ума сошли? Это фирменная вещь. Знаете, сколько она стоит?

– О-о, ну да! Если вы ее с собой возьмете, вас вычислят. Купите себе новую. А сейчас пойдемте наконец!

Старик не сдавался, и дарить свою лопату этому миру он, похоже, не собирался. Я забрала ее у него и снова перекинула веревку с лесенкой через плечо.

– Все. Пошли!

– Да иду я, иду, – он поспешил вслед за мной. То место, где я перелезала через стену, чтобы попасть на кладбище, к счастью, находилось в другой стороне от голосов.

– Вас, кстати, как зовут? – спросила я.

– Гельмут. А вас?

– Паула. Очень приятно.

– Ладно-ладно. Не будем преувеличивать.

Как мило.

– А вы как на кладбище прошли? – спросила я опять.

– Ну как? Через ворота.

– Что?

– Ну, на боковом входе ворота обычно не запираются. Там можно пройти.

– И это вы мне говорите только сейчас? Мы же просто могли выйти там!

– Но вы же все схватили и побежали!

– Мы там сейчас еще пройдем?

– Если повезет. Там как раз сейчас садовники могут быть.

– Ладно. Тогда пойдем моим путем. Я сначала поднимусь по лесенке и буду ждать вас наверху, на стене. Потом подниметесь вы, и я затащу стремянку наверх. На другой стороне сначала я спускаюсь, потом вы. Согласны? Сможете?

– Да, должно получиться, – подтвердил Гельмут.

Я установила стремянку, забралась на стену и подождала, пока он тоже поднялся. Потом я затащила стремянку наверх, опустила ее с другой стороны стены и спустилась, внизу прислонив лопату к стене.

– Возьмите сначала Хельгу, прежде чем я вниз спускаться буду. Как бы мне ее не столкнуть невзначай, когда буду ногу перекидывать.

– Э-э, ну ладно. Давайте ее сюда.

А зачем просто, если можно сложно? Гельмут взял Хельгу, провел еще раз ладонью по крышке урны и вместо того, чтобы дать ее мне, приподнял крышку.

– Что вы там делаете? – начала я. Сейчас определенно было не время для этого, что бы он там ни делал.

– Я только быстренько посмотрю, действительно ли Хельга там, – ответил он и вытащил из кармана брюк отвертку. Он что, боялся, что Хельгу до него уже кто-то украл? Изнутри он вытащил еще одну урну, поменьше – так это, по крайней мере, выглядело – и начал возиться с крышкой. С этого момента все пошло не так. Под его кряхтенье и стоны маленькая металлическая крышка откупорилась и отлетела. Гельмут был ошарашен, с какой стремительностью это произошло. Маленькая урна, или капсула, или как уж там она называлась, выскользнула у него из рук, опрокинулась, ударилась о мою голову и с грохотом упала на землю. Старик еще попытался ее поймать, его вытянутые руки застыли в воздухе, лицо выражало безмолвный крик – а я с ног до головы была обсыпана Хельгой. Я потрогала то место на голове, куда ударилась урна, – наверное, шишка будет. Потом я протерла глаза, пытаясь убрать пепел.

– Подождите! Не надо! – Гельмут поспешно спустился вниз и поднял капсулу с остатками пепла.

– Не двигайтесь, – остановил он меня, осторожно опустился на колени и ладонями стал собирать рассыпанный по земле пепел, насколько это было возможно. Я стояла, не двигаясь, и думала о том, что на меня только что, так сказать, высыпали труп. Ну или что-то типа того. Кряхтя, Гельмут встал и осторожно начал стряхивать пепел с моей одежды, собирая его в ладонь. Не задумываясь, он рукой проводил мне по лицу, выковыривая пепел даже из уголков моих глаз. Целая вечность прошла, пока он сказал «так», и мне можно было открыть глаза.

Я уже хотела было отряхнуть свою одежду, как он схватил мою руку и у него из груди вырвалось как заклинание:

– Нет!

– Эм-м, но мне же надо почиститься.

– Но это же Хельга.

– Да. Хм… Но я же не могу теперь вечно ходить, посыпанная Хельгой.

– Да. Я знаю. Знаю.

В нерешительности он переминался с ноги на ногу.

– Можете сейчас со мной ко мне домой пойти? – это прозвучало как приказ, его голос снова обрел уверенность.

– Что? Вы с ума сошли?

– Тогда можно будет Хельгу еще немножко с вас смыть. То, что смоется, я высушу. И вы чистая будете. Я не извращенец и не убийца. – Последние слова он, похоже, старался произнести как можно дружелюбнее, и его лицо скривилось в попытке приветливой улыбки, но это больше походило на зубную боль.

– Именно это и сказал бы извращенец-убийца. Вам не кажется?

Он смотрел на меня так, будто его сейчас вырвет. Потом он выдавил из себя: «Я прошу вас», и казалось, что эти слова его сейчас задушат. Он стоял передо мной: тонкие волосы развевались на ветру, в сухоньких руках останки его подруги (или кем уж там ему приходилась Хельга), сзади у стены фирменная лопата «Вольф-Гартен». Он выглядел недовольным и несчастным одновременно. Было уже, наверное, часа три ночи. А первая электричка в мою сторону отправлялась в семь. Мне хотелось пить, мне надо было в туалет, и дел у меня в настоящий момент тоже особо не было. Из-за депрессии я не склонна была преувеличивать ценность своей жизни, поэтому я сказала:

– Да ну и ладно. Пошли.

Гельмут велел мне прижать руки к телу, как будто ребенка держу, чтобы Хельга как можно меньше с меня разлеталась. Шли мы медленно («Чтобы силу встречного ветра сократить», – сказал Гельмут, но я думаю, он просто устал), а минут через двадцать свернули на небольшую улочку с домами малоэтажной застройки. Старик жил в одном из этих домов, напоминавших бассейн, только вывернутый наизнанку. Дом был облицован таким странным светлым кафелем, какой уместно было бы использовать для внутренних стен бассейна, – но ведь не для фасада же здания.

Гельмут открыл ключом дверь и сразу запихнул меня в комнатку направо – в крошечную, малюсенькую ванную с душевой кабиной.

– Только не двигайтесь, – крикнул он, удаляясь по коридору. Я слышала, как он открывает шкафы один за другим, шарит в них. И через некоторое время он вернулся с пачкой фильтров для кофе и клейкой тканевой лентой.

– Вы что, мистер Макгайвер? – пошутила я.

– Кто? – растерянно переспросил он.

– Ладно. Неважно.

Я наблюдала, как он приклеивает кофейные фильтры один к другому, пока не получился целый коврик. Потом он опустился на колени, положил этот гигантский фильтр в душевую раковину, подогнал его по размеру и закрепил по краям клейкой лентой.

– Я не знаю, как долго клейкая лента продержится в воде. Наверное, недолго. Но не могли бы вы положить вашу одежду в пакет – я вам сейчас принесу – и передать его мне, прежде чем встанете под душ?

– Что?

– Я тогда стряхну Хельгу с одежды и соберу остатки.

– М-м-м… Ладно. Хорошо. Но дверь ведь запирается, да?

– Разумеется. Секунду. Я дам вам полотенце и чистый халат, – сказал он и исчез.

Я в это время рассматривала его конструкцию из фильтров. Идея абсолютно бредовая, подумала я, но сказать это вслух не решалась. Кем бы ему эта Хельга ни приходилась, кажется, она была безумно дорога ему, если он не хотел потерять ни пылинки из ее пепла.

Если бы это был твой пепел, я бы, наверное, так же себя вела. В конце концов, я влезла на кладбище ночью, чтобы навестить тебя, хотя сделать это можно было прекрасно и днем. То есть медаль за душевное здоровье мне бы вряд ли кто-нибудь вручил.

Гельмут вернулся и принес мне махровый халат и полотенце. Когда он вышел из ванной, я повернула старый латунный ключ и осторожно, чтобы рассыпать как можно меньше пепла, разделась. Всю одежду, кроме носков и нижнего белья, я положила в пакет, надела халат и открыла дверь. Гельмут ждал в коридоре и теперь, встав на колени, сунулся в ванную и маленьким ручным пылесосом собрал пепел, насыпавшийся с меня на пол. Думаю, ничего более иррационального мне видеть не доводилось. Мне пришлось помогать ему встать на ноги. Он только взял пакет, кивнул, даже не сказав спасибо, и мелкими шажками вышел из ванной, а потом еще раз обернулся:

– Осторожнее с водой, не включайте сильный напор. Вода будет медленно стекать: из-за кофейных фильтров.

– Хорошо. Я осторожно.

Когда он закрыл за собой дверь, я опять заперлась и повернулась к душу. Стены ванной были облицованы белой плиткой, а в душевой кабинке плитка была с голубыми волнами. Я сразу вспомнила море, тебя и подумала, как бы ты отнесся к тому, что у меня тут умерший человек в волосах. Ты бы точно сказал на это «бомбически», может быть, даже сжал кулак, как Борис Беккер, чтобы жестом подчеркнуть степень супербомбичности. Может, ты спросил бы, как это пахнет и каково оно на вкус. Если бы ты сейчас был здесь. И если бы я не знала, что ответить на последний вопрос, ты бы счел меня дурой.

Я сунулась в волосы, растерла пепел между пальцами, а потом лизнула подушечку пальца – никакого вкуса. А не было ли это каннибализмом? Или я уже совсем с ума сошла? Сколько я уже не спала?

– Все в порядке? – глухо спросил он за дверью.

– Да, все хорошо! – быстро ответила я.

Все супер, Гельмут, я тут как раз твоей подружкой полакомилась. Нет, я действительно слишком долго не спала.

Я встала в душевую и тихонько открыла кран так, чтобы из старомодной лейки над моей головой потекла лишь тоненькая струйка воды. Вода, ударяясь о кофейные фильтры, издавала глухие звуки, как от падающих капель дождя. Я закрыла глаза и просто стояла, думая о твоей могиле и тем самым опять же о тебе.

– А откуда берется дождь? – спросил ты однажды.

– Ну, из облаков, ты же знаешь.

– А облака откуда берутся?

– Хм, это посложнее будет.

Ты пошел в свою комнату, принес листочек, восковой мелок и сунул их мне в руки.

– Покажи! – потребовал ты.

– Ладно, – я начала рисовать что-то похожее на море. – Это море, где скапливается почти вся вода, какая есть на земле.

– И рыбы! Они там тоже скапливаются, – вставил ты. Лицо выражало максимальную концентрацию. Подбородком ты опирался на обе руки: типичная поза Тима-исследователя.

– Ну, да, так сказать. Во всяком случае, на поверхности моря вода испаряется, и на суше, конечно, тоже.

– Испарение мы на природоведении проходили. Это как при сушке белья, да ведь?

– Верно. И эта вода, которая испаряется на море, перемещается маленькими парящими капельками в сторону материка. Если влажный воздух теплее, чем прохладный воздух над землей, он поднимается вверх в атмосфере. – Я нарисовала купол над морем и материком и показала стрелками направление, в котором двигается влажный воздух.

– Ага! – воскликнул ты. Это прозвучало как «Эврика!», во всяком случае, очень значительно.

– Да. А вверху всегда бывает прохладнее, чем внизу. Ты же знаешь, когда мы приезжаем к тете Маргит, там вверху всегда холоднее, чем у нас внизу, правильно?

– Точно!

– Дело в том, что холодный воздух не удерживает воду так, как теплый воздух. И испарившийся водяной пар конденсируется: так это называется.

– Я такого слова не знаю.

– Не страшно. В итоге это приводит к тому, что капельки воды маленькими группами собираются и удерживают друг друга. Мы эти группы видим уже облаками, потому что их так много, что они становятся непрозрачными.

– Ага! – снова воскликнул ты, выхватил у меня из руки мелок и нарисовал облако с улыбающимся личиком.

– Когда эти группы капелек становятся слишком тяжелыми, им сложно удерживаться в воздухе, и рано или поздно они падают вниз. В зависимости от того, насколько воздух холодный, это может быть дождь или град, снег, снежная крупа или еще что-то. – Я нарисовала от облака стрелочки в сторону моря и в сторону материка. – Как видишь, это круговорот. Вода же, которая спускается вниз, снова испаряется.

Ты молчал и внимательно рассматривал рисунок.

– А рыбы тоже могут испаряться?

– Нет, рыбы не могут испаряться.

– Только представь: они испаряются, взлетают в небо, а потом все вниз падают из рыбных облаков. Повсюду только и слышно «плюх», «плюх», а вместо дождя на голову сыплются рыбы! Но они же тогда все мертвые будут!

Лицо у тебя застыло от ужаса.

– Рыбы не испаряются. Только вода.

– А если море когда-нибудь испарится полностью, тогда все рыбы задохнутся? – вся эта тема тебя сильно беспокоила.

– Нет, – сказала я и провела пальцем по стрелочкам. – Вода же все время дождем или другими осадками падает на землю. Это круговорот.

– Мне кажется, я иногда тоже немножко испаряюсь, – прошептал ты заговорщически.

– Да? – прошептала я в ответ.

– Мне кажется, мне надо съесть мороженое, чтобы пополнить внутри запас воды, – добавил ты с улыбкой.

– Да, так и поступим, а то улетишь мне еще в облака!

Я все еще неподвижно стояла под душем. Вода струйками стекала по телу. Дорожки, по которым стекали капельки, оставляли на моих руках узор там, где смылся пепел. Я стала как будто мраморная. Я медленно принялась стирать пепел со своего тела. Механически я проводила руками по волосам, распределяя воду, снова и снова выжимала волосы. Сейчас ты был в облаках. Ты испарился.

В воде вокруг ног образовался серый рисунок. Потом я услышала стук в дверь.

– Вы там?

– Да. Все нормально.

– С фильтрами – получается? – глухо прозвучало через дверь.

– Да, работает!

– Отлично.

Больше ничего не последовало. Я еще один, последний раз выжала волосы, вышагнула из кабинки и вытерлась полотенцем. На махровом ворсе следов пепла не оставалось. Значит, большую часть Хельги я смыла. Я посмотрела в маленькое зеркало над раковиной, чтобы проверить, нет ли за ушами, на шее, еще где-нибудь остатков пепла, а потом надела нижнее белье, носки и халат. Выйдя из ванной, я пошла вдоль маленького коридора.

На стенах были старомодные бежевые обои с узором из коричневых кустиков травы, которые ты без обиняков назвал бы какашечными, пожалуй. Справа находилась винтовая лестница, ведущая вверх и вниз, слева от меня – коричневая деревянная дверь с матовым стеклом, но она была закрыта. Прямо по коридору чуть приоткрытой стояла деревянная дверь, ведущая в комнату, где горел свет. Я вошла и очутилась, к своему удивлению, в очень современной кухне. Стены в пастельных тонах, а панели шкафов покрыты рояльным лаком цвета яичной скорлупы. Я увидела стеклокерамическую плиту, большой американский холодильник с генератором льда и всякими приспособлениями. Прямо передо мной была стеклянная раздвижная перегородка, рядом с которой стоял обеденный стол и четыре стула. На одном из них сидел Гельмут и ковырялся в ручном пылесосе, кисточкой извлекая кусочки пепла и собирая их на белом листе бумаги. Как он различал, какие кусочки были Хельгой, а какие просто грязью – спрашивать я не стала.

– Я все, – объявила я.

– О, очень хорошо. Пусть фильтры теперь высохнут сначала.

– Где мои вещи? Я бы оделась.

– Они в стиральной машине: грязные были.

– Э-э… что? Они же мне нужны. А как я сейчас выйду? Мне же домой надо ехать.

– Но не в таком же виде! Все ведь в пепле было.

– Я думала, вы их просто протрясете.

– Так я и сделал, а пепел снова в капсулу собрал.

– Так, а зачем их еще стирать надо было?

– Ну, там ведь не только Хельга была, джинсы все в земле были, и на футболке серые разводы от пыли и пепла остались, и еще что-то.

– И что мне теперь делать?

Я этого человека задушить была готова.

– Хм, я вам что-нибудь из Хельгиных вещей дам. Подождите.

Он отложил пылесос и кисточку на стол, обошел вокруг и проследовал мимо меня в холл. Я слышала, как он поднялся по лестнице, потом шаркал там наверху ногами прямо надо мной, ходил из комнаты в комнату. Я села к столу и закрыла лицо руками. «Как я могла вляпаться в это безумие?» – спрашивала я себя.

Через некоторое время Гельмут вернулся на кухню.

– Я вам кое-что из своего принес. Хельга очень маленькая была и худенькая: метр пятьдесят два всего лишь, и весила меньше пятидесяти килограммов. Мне кажется, ее вещи вам не подойдут.

Разумеется. Спасибо! Я толстая, я знаю. Я взяла аккуратно сложенный и, похоже, даже поглаженный спортивный костюм лилового цвета. Насупившись, я снова пошла в ванную переодеваться, а когда вернулась на кухню, Гельмут как раз включил чайник.

– А-а, ну что, великоват немного, но ничего, совсем немного! – заметил он.

Я промолчала, а потом взяла пакетик ромашкового чая из коробки с разными сортами, которую он протянул мне. Часы на стене показывали, что уже доходило шесть. Я жутко устала, хозяин жилища тоже выглядел уже довольно измученным. Проследив глазами мой взгляд, он тоже посмотрел на часы.

– Через час я обычно встаю, – пробормотал он.

Мы пили чай, молча, не говоря ни слова. Потом он спросил:

– Сколько было лет вашему брату, когда он умер?

– Десять, – ответила я односложно.

Гельмут кивнул и добавил горячей воды в наши чашки.

– Извините, что я на вас Хельгу опрокинул.

– Да. Было не очень кстати.

– Я, знаете, перед этим в интернете посмотрел, как такие капсулы с пеплом открываются. Да-да, не смотрите так. Мне восемьдесят три года, и у меня есть компьютер. Многие пожилые люди сейчас онлайн. И там, где я смотрел, говорилось, что открыть такую вещь непросто. Я не ожидал, что это будет так легко. Даже слишком легко, поэтому я недооценил силу рычага.

– Похоже, Хельга много для вас значит.

– Да, – только и ответил он и сделал глоток из своей чашки: он взял себе шиповник.

– Почему вы пошли к своему брату ночью, а не днем? – спросил он снова.

– Мне сложно с людьми, и я не хочу, чтобы на меня смотрели, когда я стою у могилы брата.

– Хм, понимаю. Я этого тоже не люблю.

Не удивительно. Весь его облик: хмурый и отторгающий. Я себя спрашивала: он всегда такой был или просто разучился общаться с людьми?

Думаю, он был одинок, во всяком случае, на меня он производил впечатление человека, который живет совсем один. А может быть, это всего лишь мысли-клише. Я тоже не походила на человека, который ночью тайком на кладбище проникает или у которого дома горы коробок от пиццы громоздятся, потому что депрессия превратила жизнь в полную катастрофу.

– Вы выглядите усталой, – сказал Гельмут.

– Я почти тридцать часов не спала.

– Не сильно полезно для здоровья.

– А я и не очень здорова.

– Хм. Если хотите, можете прилечь в гостиной, поспать немного. А я пока переложу Ваши вещи в сушилку и сам тоже ненадолго прилягу.

– Ну, я не знаю. То есть… Ладно. Хорошо.

Он провел меня в соседнюю комнату, вытащил из шкафа коричневое теплое одеяло, дал мне в руки, а потом вышел и закрыл за собой дверь.

Я огляделась в комнате. Слева от меня стоял застекленный шкаф, где была составлена посуда. По всей видимости, хорошая посуда. Такая посуда появляется в доме, думаю, только в определенном возрасте. У папы с мамой такой еще нет, а вот у бабушки с дедушкой уже есть. Но наши родители уже обзавелись хорошими бокалами. Может быть, это уже начало?

Я осматривалась дальше. Прямо передо мной открывалось зрелище, которое тебя привело бы в истинный восторг, это точно. На комоде коричневого цвета в стиле семидесятых (предположительно, оригинал) стояло множество чучел животных. Просто немыслимо. Я подошла ближе и стала рассматривать коллекцию. На комоде стояли, среди прочего, две белки, бобр, канюк, два зайца, морская свинка, попугай, кошка (не без повреждений: вероятно, на проезжей части под колеса попала) и голубь. Я была уверена, коллекция – не совсем легальная, но бомбезная – однозначно. Над комодом висела полка, на которой стоял корабль в бутылке, а рядом фотография маленького мальчика, он выглядел немногим старше тебя. Фотография была довольно старая. Может, это сын Гельмута? Или он сам? Сколько лет фотографии, определить было невозможно.

На чучелах скопился целый слой пыли. Я рассеянно протерла рукавом спортивной кофты стеклянные глаза канюка и сразу пожалела об этом. У него был странный взгляд. Я не знаю, как это описать: какой-то буравящий и одновременно неживой, безучастный. Как будто он смотрит на меня очень внимательно, и при этом – мимо меня. Я спрашиваю себя, как выглядели твои глаза, когда тебя достали из пучины. Они были закрыты или открыты? И если они были открыты, куда они смотрели? Что ты видел перед гибелью? Рыбу? Я надеюсь, ты видел рыбу. И я надеюсь, ты не думал обо мне. Пожалуйста! Потому что меня не было рядом, чтобы помочь тебе. То, чего я желаю больше всего, это чтобы ты в последние секунды жизни думал не обо мне. Не о том, что я должна быть рядом, чтобы спасти тебя. Чтобы ты не тосковал обо мне в тот момент и не думал, что мы больше никогда не увидимся. Я ощутила смутное чувство вины, и это сводило меня с ума. Я надеюсь, что ты думал только о рыбах, о плавающих блюдцах и, может быть, о дельфинах, хотя к ним ты относился с недоверием. Животные, которые делают вид, что они рыбы, но рыбами при этом не являются. Это было для тебя подозрительно.

Я заплакала. Уже достижение, потому что после твоих похорон и до этого момента – в чужой комнате старого незнакомого человека – я еще не плакала. А как человеку плакать, если внутри у него лишь Ничто? А сейчас вырывалось наружу целое море, порой бушующее в моих ушах. Я вытерла глаза, и мне вспомнилось еще кое-что. Я снова повернулась к комоду, взяла канюка и повернула его клювом к стене. От его стеклянных глаз мне было не по себе. Потом я легла на коричневый кожаный диван, стоявший почти в центре комнаты напротив двери. Оттого, что я туда-сюда ворочалась, кожаное покрытие дивана скрипело. Я укрылась и, лежа на спине, уставилась в потолок. Выключить свет я забыла, но вставать еще раз не хотелось, и я просто закрыла глаза.

9720

– Кот умер.

Я открыла глаза, и от яркого света минуту моргала и щурилась.

– Что? В чем дело? – пробормотала я, пытаясь сориентироваться. Наконец я вспомнила: кладбище, урна, ты.

Я села, потерла руками глаза. Передо мной стоял Гельмут. Он, похоже, переоделся. Волосы на голове уже не торчали, а были приглажены и зафиксированы гелем на усеянной старческими пятнами коже головы.

– Гонсалес там лежит. Так зовут кота, – сказал он и вышел из комнаты.

Я встала, еще не совсем проснувшись, и побрела вслед за ним на кухню. Он стоял перед открытой дверью на террасу и смотрел вниз, под ноги. Я подошла ближе и, опустив взгляд, увидела кота. Он был определенно мертв.

Лапы у кота были пятнистые, шерсть на голове реденькая, вокруг ушек светились прогалины. Видимо, этот мини-хищник достиг преклонных лет. На тонкой шее виднелся кожаный ошейник с колокольчиком, который, вероятно, служил предупреждением для певчих птиц о гибельном приближении кота.

Гельмут стоял, подперев бока, и разглядывал эту неприятность. Гадливо ткнул кота носком коричневой клетчатой тапочки. Трупик сдвинулся при этом с таким шаркающим звуком, что у меня мурашки по спине пробежали. Гельмут бросил взгляд на ввалившиеся глаза кота и отправился назад в кухню.

– Опять непредвиденные обстоятельства, – пробурчал он и начал то открывать, то закрывать выдвижные ящики.

Я не могла понять, почему он был так зол. Я на его месте скорее горевала бы из-за того, что кот умер: он ведь его явно знал.

Тогда я еще не понимала – определенные вещи для Гельмута имели исключительную важность: вежливость и, прежде всего, порядок. Он считал чрезвычайно невежливым со стороны кота: выбрать именно его сад местом для того, чтобы почить, хотя жил он у других людей. До чего мы докатимся, если каждый будет умирать, где ему вздумается? Он сам никогда не поступил бы так необдуманно. Он, например, никогда не пришел бы в мою квартиру, чтобы лечь там на пол и просто умереть, свалив на меня все эти хлопоты. Коту же, в отличие от него, похоже, были чужды такт и приличие. Мог же он пройти подальше метров двадцать и там спокойно себе умереть, так ведь нет! Вместо этого он предпочел наделать неприятностей соседу, который и пальцем его никогда не тронул. По крайней мере, так Гельмут это воспринял.

Обиженный этой невероятной бестактностью, сопя, он еще раз вернулся к двери. Подвинул животное еще на пару сантиметров в сторону – твердое как доска. Он вздохнул – на этот раз громче и театральнее. Как будто его демонстративное недовольство могло заставить кота подняться и сказать: «О, простите великодушно! Умереть здесь было действительно крайне опрометчиво с моей стороны, так неловко. Я, разумеется, сейчас же перейду в сад моих хозяев, чтобы почить там, не нарушая правил приличия». Но кот со свойственным ему упрямством продолжал неподвижно лежать, доставляя Гельмуту неудобства и дальше.

Мне надо было в туалет, и я, оставив Гельмута наедине с трупиком, вышла в коридор. Там выяснилось, что осуществить свои намерения мне будет не так просто – я вернулась назад к хозяину дома.

– Гельмут.

– Да, – ответил он отрешенно, пытаясь завернуть окоченевшего кота в бумажное посудное полотенце. Окоченелые негнущиеся лапы осложняли ему задачу.

– В холле стоит огромная собака с морковкой в пасти и рычит на меня.

– А-а, это Джуди, она застряла.

– В каком смысле?

– Это моя собака, вчера она у соседей была.

– Ясно, а где она была сегодня утром?

– У соседей, я же говорю! Я ее только что забрал.

– Понятно… А сейчас она почему так странно там стоит?

– Она не может двигаться вперед: из-за морковки.

– Не может двигаться вперед?

– Да.

– Из-за морковки…

– Именно так.

Я непонимающе уставилась на него. Гельмут выпрямился, держа мертвого кота на руках, как младенца. Я повернулась в сторону холла, решив: все-таки, наверное, не стоит стоять спиной к оскалившейся овчарке (в помеси с чем-то там еще). Тут я увидела и миски в сушке для посуды, а в углу за дверью стоял мешок с кормом для собак: вчера я всего этого не заметила.

– Да. Когда у нее морковка в пасти, она только назад шагать может. Это долго объяснять.

– Мне в туалет надо, ну и как-то мимо нее пройти.

– Да, конечно. Минуточку.

Он положил завернутого наконец в полотенце кота на кухонный стол и прошел мимо меня в холл, забрал у собаки морковку и унес ее в гостиную. Там он куда-то ее, видимо, положил, потому что назад он вернулся уже с пустыми руками. Теперь собака могла двигаться, побежала в гостиную – действительно задним ходом, хотя морковки у нее в пасти уже не было. Вероятно, на задний ход она уже настроилась. Я последовала за ней и, заглянув в комнату, увидела, что Джуди развернулась и уже совершенно нормально побежала к лежащей на диване морковке, схватила ее и запрыгнула на кресло. Кто бы мог подумать, что мне однажды встретится собака, такая же непредсказуемая, как соседский пес Хэмфри, которого хозяева держали над унитазом, чтобы не выводить его так поздно на улицу пописать.

В ванной я надела свои еще теплые после сушки вещи, вышла в коридор, натолкнувшись на вдруг материализовавшуюся там гору сумок и чемоданов. Тут же опять выбежала собака, чтобы посмотреть, что этот чужой человек тут делает – неудобства ей, видимо, тоже были не по душе. Я медленно обошла эту гору сумок, собрала все свое мужество в кулак и прошла рядом с недоверчиво глядящей на меня собакой, оставшись при этом целой и невредимой. Первое ощущение успеха в этот день. Я чувствовала себя Крокодилом Данди.

– Собираетесь уезжать? – спросила я Гельмута, который обертывал урну Хельги клейкой лентой.

– Да, – коротко ответил тот.

– О, отлично… А куда едете?

– В горы.

– О-о, горы я люблю!

– Да, мы едем в Южный Тироль.

– Мы?

– Джуди, Хельга и я.

– А что вы собираетесь там делать? Отдыхать поедете?

– Нет. Хельга найдет там свое последнее пристанище.

– Она оттуда родом?

– И да, и нет.

Молчание. Разговорчивым Гельмута точно не назовешь. Он был занят тем, что рассматривал куртки в шкафу, вероятно, чтобы решить, какие из них ему понадобятся. Он стоял, задумавшись.

– Я тогда Хельге пообещал, что мы еще раз в горы съездим. Ну, когда она еще была жива. Но потом она умерла. А я все-таки поеду вместе с ней в горы. В конце концов, обещания надо выполнять. Поэтому мне надо было выкопать ее.

– Как вы туда поедете?

– На моем трейлере.

– А меня с собой можете взять? – слова вылетели из меня, прежде чем я успела подумать. Как будто этот импульс прошел напрямую через спинной мозг, минуя голову.

– Что? – спросил он, повернувшись ко мне.

– Не знаю… Ну, может, было бы неплохо…

– Ни в коем случае я вас не возьму с собой.

– Ну, можно я хотя бы какое-то расстояние с вами проеду? Мне же как-то домой надо добираться.

– Нет.

– Но я же вам помогла.

– Да…

– Хм. Ну, смотрите. Это был бы ваш ответный ход.

Гельмут молчал и снова начал перебирать вещи в шкафу. Потом он обернулся и посмотрел на меня.

– Хорошо. Но только небольшое расстояние. Где вы живете?

– Франкфурт. Я там учусь.

– Договорились. Но в город я заезжать не буду, даже не думайте. Я высажу вас на трассе, а там на автобус сядете или еще как-нибудь. И вот что еще: вы положите кота к двери соседей. Тогда мне не придется этого делать.

– Отлично!

Похоже, я совсем сошла с ума.

9400

Светло, темно, светло, темно. Сквозь закрытые веки я ощущала мигание света от деревьев, стоящих вдоль шоссе, по которому мы теперь ехали. Я приоткрыла глаза и увидела, как солнечный свет то и дело появляется и исчезает меж листочков. Если бы я знала азбуку Морзе, как ты знал, я, может, поняла бы, что говорят мне деревья (это были тополя?).

В жизни я часто чувствовала себя одинокой. Я помню моменты, когда я думала: Паула, ты одна. Но только сейчас мне стало ясно, что по-настоящему ты одинок, когда ты остаешься – в остатке. И тогда ты едешь в горы, потому что они такие огромные и величественные, а ты сам такой маленький. И ты надеешься, что это своего рода компенсация, что бесконечность гор может заполнить пространство, которое занимал тот, кто ушел. Что талая вода ледников проникнет в каждую трещину, каждую щелку, и снова все наполнит жизнью. Но никакие горы не могут компенсировать эту пустоту. А потом ты вдруг оказываешься в трейлере рядом со стариком и латентно агрессивной овчаркой.

– Чем старше становишься, тем чаще видишь своих знакомых на похоронах, – вдруг ни с того ни с сего сказал Гельмут.

Я открыла глаза и повернула к нему голову.

– Знаете, у меня были знакомые, которых я встречал исключительно на похоронах, – продолжил он. – Это возраст. Лизбет, например, вообще ни одних похорон не пропустила, кроме своих собственных. Да-а. Она была настоящим туристом по кладбищам, это точно. А прошлой осенью она погибла вместе со своим мужем во время похода на парусной яхте. Труп ее мужа выбросило неделю спустя на португальском побережье. От Лизбет – ни следа. Через два месяца поиски прекратили и хоронили пустой гроб. Я тогда многим пытался рассказать, как забавно все это было, но всем это только странным казалось. Ну и ладно. Мне люди тоже странными кажутся.

Я ухмыльнулась, на что Гельмут – полагаю, довольный тем, что я поняла иронию – сидел и тихонько улыбался.

– Ваш брат. Он же умер? – спросил он через некоторое время.

– Да.

– М-м-м…

Он снова замолчал, переключил скорость и взял вправо. Я уже привыкла, что он говорил, только когда это было ему удобно. Мы остановились на обочине проселочной дороги, солнце стояло еще довольно высоко, хотя было уже далеко за полдень, а соцветия рапсового поля оглушали своей желтизной палочки и колбочки сетчатки наших глаз.

– Почему поля не смешивают? – спросил ты меня однажды, когда мы катались на велосипедах и проезжали мимо рапсового поля.

– В каком смысле – не смешивают? – не поняла я и остановилась рядом с твоим велосипедом, с которого ты уже сошел.

– Ну, если сейчас, например, шмель прилетит, а рапс он не любит, он же здесь ничего другого не найдет. Это же глупо. В супермаркете ведь тоже много разного. Иногда мне, например, хочется сыра, а иногда шоколадку. Для животных – лажово.

– Лажово не говорят.

– Ты постоянно говоришь лажа!

– Ладно, хорошо. Во всяком случае, фермеры так делают, потому что так намного эффективнее. Потому что тогда ничего сортировать не придется. Будет просто целая гора рапса. Они его продают, потом из него делают масло и так далее.

На лбу у тебя нарисовалась морщинка.

– Я понимаю, – не останавливался ты, – но это же плохо для природы. Не все животные едят рапс, и не все его любят. А если кто-то из них так устал, что нет сил искать дальше – подсолнух или мак – он же умрет. Он же с голоду умереть может.

– Это да, правильно.

– Давай поедем к фермеру и скажем ему об этом.

– Ой, Тим. Слушай… Ну, мы же не знаем, чье это поле.

– Точно.

Сошлись мы на том, что ты напишешь письмо в Гессенское министерство сельского хозяйства и сообщишь им о своих размышлениях. Ответа, правда, ждать вряд ли стоило.

– Собаку надо вывести погулять, – сказал Гельмут, когда мы отъехали километров тридцать.

– Хорошо, ладно.

– Так. И мне тоже в туалет надо.

– Хорошо.

– В общем, собаку придется выгулять вам.

– Что? Мне?

– Ну я же не могу и то и другое одновременно делать. И потом, мы же хотим еще сегодня до Франкфурта добраться.

Он вышел. Я продолжала сидеть. Он же это не серьезно, надеялась я. Но тут моя дверь распахнулась: Гельмут с поводком в руке, рядом с ним Джуди. Я вышла и неуверенно взяла поводок у него из рук. Вооруженный рулоном туалетной бумаги, он зашагал в направлении ближайшей опушки леса.

Я посмотрела на собаку, она, в свою очередь, тоже недоверчиво разглядывала меня. Было действительно сложно сказать, кому из нас вся эта ситуация была неприятнее: мне или животному, которое, кажется, на дух меня не переносило. Я сделала два шага, осторожно потянула поводок и сказала: «Пойдем!» При этом я каждую секунду рассчитывала на то, что на меня сейчас нападут и моя кровь оросит рапсовое поле. Мне было по-настоящему страшно. Джуди пришла в движение и примкнула ко мне.

Погода была прекрасная, и вокруг нас в воздушном пространстве царило оживление. Толстые шмели кочевали с цветка на цветок, комаришки врезались в мой нос и, покачиваясь в воздухе, пытались прийти в себя после неожиданного столкновения, мухи-журчалки на цветках рапса демонстрировали свои вытянутые, как у осы, брюшки, стараясь выглядеть максимально опасными, а сами преспокойно себе подкреплялись. Все вокруг беспрестанно жужжало, гудело, стрекотало, порхало, и я почувствовала непреодолимое желание побежать по рапсовому полю, размахивая руками, и просто бездумно кричать.

Собака, по-видимому, наконец решила, что я все-таки не столь опасна, и перешла к исследованию рапсового поля. Сверхчувствительный нос был в серой пыли, хищные глаза слегка прищурены – для защиты от насекомых и грязи.

Язык тела и движений Джуди четко сигнализировал мне: «Осторожно! Я тебе не доверяю!» Собака присела, пописала, в то время как я в некоторой неловкости стояла рядом. Потом она резко повернулась и стала тянуть меня в сторону фургона, чему я не сопротивлялась.

Прошла целая вечность, пока Гельмут вернулся назад: двадцать минут точно. Трейлер был заперт, поэтому я просто стояла у кабины водителя и ждала. Сесть в фургон я не решалась, потому что не могла предсказать, как Джуди отреагирует на вторжение в ее пространство. Поэтому я просто прислонилась к машине, и жар раскаленного солнцем металла стал прожигать меня сквозь одежду.

Я не так много знала о старых мужчинах, но если у Гельмута такой же слабый мочевой пузырь, как был у нашего дедушки, то до Франкфурта мы доберемся уже далеко затемно, – подумала я, – потому что останавливаться придется каждые тридцать минут. Через какое-то время я увидела, как он вышел из леса и торопливо направился в сторону трейлера, но как бы он ни спешил, при его темпе это все равно длилось целую вечность. Ветер растрепал его волосы, и он опять был похож на голубиного птенца.

– Ну что? Получилось? – поинтересовался он, подходя.

– Что получилось?

– Джуди сделала свои дела?

– Ну, она пописала.

– Хорошо. Но ей надо покакать.

– Этого вы не говорили. Она меня после своего маленького дела сразу назад к машине потянула.

Гельмут посмотрел на меня так, как будто я вообще ни на что не способна.

– Ясно. Значит, сейчас надо еще раз сходить погулять.

– Хорошо. Я посижу в машине.

– Не-ет. Вы пойдете с нами. Вы не можете просто так одна оставаться в моей машине.

– Почему?

– Простите великодушно, я вас не знаю совсем. А вдруг вы тут копаться начнете. Вставайте. Идем.

Это было начало моего разочарования от того, что я поехала с ним. И мне не надо долго объяснять, что было и продолжение.

Мы снова шли к опушке леса. Джуди на этот раз бежала без поводка и пользовалась возможностью исследовать все на своем пути очень тщательно.

Каждый раз, когда я захожу в лес, я погружаюсь в совершенно другой, новый мир. Сразу чувствуется другой климат, воздух становится влажным, плотным, настоящим, пряным. Ты однажды сказал: «Лес – сочный!» Это было в Дании, куда мы каждый год ездили всей семьей: мама, папа, бабушка, дедушка, тети, дяди, сестры и братья двоюродные.

Леса там совсем другие, не как здесь. Если дома, в Райнхардсвальде, могучие дубы и буки устремляются ввысь, то в Дании, где мы отдыхали, в основном лес был хвойный, причем деревья выглядели как заколдованные. Своими невысокими закрученными стволами и шапками из сухой зеленой хвои они как будто друг другу кланялись. Сильные ветра на побережье оставили свой след, научив их смирению.

Мы с тобой всегда представляли, что мы великаны, потому что эти деревья не вырастали больше двух-трех метров. А еще мы часто сидели, спрятавшись, и ждали лесных гномов.

– А гномы бывают по правде? – спрашивал ты. – Или домовые, эльфы или еще другие маленькие существа волшебные?

– Нет.

– А у тебя есть доказательства? – сразу не согласился ты.

– Ну, не то чтобы.

– Почему ты тогда так уверена?

– Тим, я никогда их не видела и не знаю ни одного человека, кто мог бы утверждать, что видел.

– Весь глубоководный океан еще не исследован. Скажешь, и новых крабов не бывает?

– Нет, но…

– Вот видишь! Откуда же тебе знать?

М-да… Откуда же мне знать.

Из воспоминаний меня выдернула ветка, хлестнувшая прямо в лицо. Гельмут отвел рукой торчащие ветки куста у себя на пути и не потрудился проследить, чтобы отпущенные прутья не стегнули меня. Как мило.

Мы уже зашли вглубь леса. Мягкий лесной гумус гасил шум наших шагов. Запах смолы, наполнявший воздух, успокаивал. Вдруг стало так тихо, а проезжающие мимо машины были так далеко, что казалось, будто у меня в ушах вата.

– А вы знаете, что тополя можно узнать по шуму листвы? – спросил в тишине Гельмут, пока Джуди неслась по лесу, обнюхивая мягкую почву и наводя ужас на ее мелких обитателей.

– На ветру листья звенят, как тонкие пластинки алюминия, – сказала я, – это из-за стебельков.

Гельмут резко остановился.

– Откуда вы это знаете?

– Я – биолог.

– Правда?

– Правда.

Кажется, это вызвало у него уважение и что-то вроде симпатии. Он одобрительно кивнул, что в его случае можно было расценивать как эмоциональный всплеск.

– Я раньше лесничим работал.

– Что, правда?

– Да, лесничим тоже.

– Какое ваше любимое дерево? – спросила я тогда.

– Мне нравятся дубы и березы, – ответил он, немного подумав.

Бомбезно, сказал бы ты, наверное. Береза была твоим любимым деревом, моим тоже.

– Мне березы тоже нравятся, – сказала я.

Мы не спеша шли дальше. Гельмут нашел на земле толстую ветку и использовал ее как трость.

– Хельга любила лес, – продолжил он. – В первую очередь, она любила зверей. Она вообще все живое любила. Мне дома даже муху убить нельзя было, я должен был поймать ее в банку и вынести на улицу. Вы ловили когда-нибудь муху банкой? – спросил он.

Я отрицательно покачала головой.

– Вот именно. Это практически невозможно. Она меня до безумия доводила. Правда. Но ради нее я, в итоге, бегал по дому и ловил этих проклятых мух.

– Вы вместе жили? – спросила я.

Гельмут ничего не ответил. Он свистнул, и Джуди, меж тем свершившая свое дело по-большому, прибежала к нему.

– Надо возвращаться, чтобы успеть приехать до темноты.

Он повернулся, и мы пошли назад к трейлеру. Мы больше ничего не говорили, а только слушали, как Джуди бежит, постукивая лапами, высунув язык и часто дыша. Шли, прислушиваясь, как живут и умирают маленькие, невидимые нам звери вокруг.

9160

Мы проехали километров двадцать и опять стали перестраиваться вправо, чтобы остановиться. Я уже начала сомневаться, доедем ли мы до Франкфурта такими темпами, пока не началась осень. Обычно на это расстояние хватает двух с половиной часов на машине, если ехать по автобану. На трейлере часа три, три с половиной выйдет. Но если дело пойдет так и дальше, и мы еще и по проселочным дорогам вилять будем – самое меньшее, пять часов понадобится, если не больше.

– Пора перекусить, – сказал Гельмут, – кроме того, мне снова в туалет надо. Я здешний лес знаю. Там подальше есть небольшое озеро с лужайкой, можно остановиться и передохнуть.

Он отстегнул ремень безопасности, вышел, пошерудил в багажнике, принес хлеб, сыр, колбасу и сунул все это мне в руки. Потом еще раз вернулся к багажнику и принес термос, два стаканчика, сливки и поставил их на землю.

– Вы же пьете кофе? – спросил он утвердительно.

Я кивнула. Гельмут снова взял у меня продукты, погрузил их вместе с термосом в полотняную сумку, выпустил Джуди из машины и заблокировал дверцы. Он шел впереди, а я отстала метра на два, чтобы ответить на сообщения в телефоне, до которых со вчерашнего дня у меня не дошли руки. Лучшая подруга спрашивала, куда я пропала. Мама интересовалась, все ли у меня хорошо. Я им обеим ответила, чтобы не беспокоились, что я поехала навестить друга, а потом снова убрала телефон. Батарея почти разрядилась, зарядник остался в машине. Ладно, не важно.

Мы опять шли по лесу. Гельмут передал мне сумку и поводок, снова пристегнутый к ошейнику Джуди.

– Просто идите прямо и выйдете на лужайку, выберите нам место для пикника. Там и столики есть, – объяснил он и исчез в подлеске со своим рулоном туалетной бумаги.

Я потянула поводок, сказала: «Пойдем», и Джуди – без особого восторга, но мотивированнее, чем на прошлой остановке – побежала рядом со мной. Я подумала: налаживается. К тому, что мы увидели на лужайке, когда вышли из леса, однако, не были готовы мы обе. Шерсть на загривке Джуди инстинктивно встала дыбом, ноги выпрямились, и она зарычала. Я тоже застыла на месте. Перед нами на лужайке находились человек двадцать пожилых мужчин и женщин, и все они были – голыми.

Я стояла как вкопанная. Одна пожилая дама с рыжими волосами и очень морщинистой кожей помахала нам.

– Идите сюда, мы не кусаемся! – смеялась она.

Я механически пришла в движение, оглядываясь при этом, нет ли где поблизости Гельмута, но его не было. Я увидела, что совсем позади на лужайке стоял свободный деревянный стол с двумя скамьями, и направилась прямиком туда. Повсюду вокруг меня болтались и покачивались семидесяти-восьмидесятилетние груди, мошонки, ягодицы, и я старалась никуда не смотреть, чтобы не чувствовать себя извращенкой.

Джуди жалась ко мне: кажется, ее новая миссия теперь была – охранять меня. Я этим голым людям уже почти благодарна была за то, что образ врага «Паула» в голове Джуди сменился кодом врага «голые старики», и я, таким образом, поднялась в ее рейтинге симпатий. Может, еще подружками станем. Когда мы наконец добрались до стола, я выдохнула и начала распаковывать сумку с едой. Внезапно я почувствовала: кто-то тисками сжал меня за локоть.

– Отсюда надо уходить! – прошипел Гельмут мне в ухо. Вероятно, он вернулся со своего туалетного перерыва.

– Что?

– Быстро! Прямо сейчас! Я не собираюсь тут в оргиях участвовать.

Я огляделась. Не знаю, как Гельмут себе оргии представлял. Я видела лишь множество очень старых и очень нагих людей, и это не выглядело, как будто сейчас вакханалия начнется. Половина из них пользовалась различными вспомогательными приспособлениями для передвижения и встать без посторонней помощи была не в состоянии.

– Э-э, понятно, – только и сказала я в ответ.

– Гельмут? – вдруг кто-то окликнул сзади.

Мы обернулись. Перед нами стоял пожилой мужчина с яркой сединой на голове, густыми усами и внушительным пивным животом, наполовину закрывающим его мужское хозяйство. Я судорожно пыталась не смотреть вниз.

– Эрнст, – коротко отозвался Гельмут, после чего все-таки выжал из себя скупую улыбку.

– Эй, вот это сюрприз! – воскликнул Эрнст. – А ты-то что здесь делаешь?

Он бежал с раскрытыми для объятий руками к Гельмуту, который нервно и крайне напряженно смотрел на приближающийся к нему, сморщенный, неспокойно и бесконтрольно болтающийся туда-сюда пенис. Эрнст прижал к себе Гельмута, оцепеневшего в неприятно жарких объятиях мужчины. Джуди зарычала, и я, из страха, что она бросится на незнакомца и укусит его в пах, покрепче сжала поводок.

– Эм-м, да, привет, да, спасибо. Мы здесь проездом, – выдавил Гельмут.

Потом Эрнст обратил внимание на меня.

– А вы будете…

– Я… – начала я.

– Она за Джуди присматривала. Я ее сейчас везу домой.

– О, ты молодец, старик!

Эрнст собрался было двинуться в мою сторону, но Джуди с рычанием встала между нами и спасла меня от сердечных приветствий. Мужчина хотел уговорить нас остаться на пикник с его друзьями, но Гельмут отшил его мягко, но уверенно, и просто вытолкнул меня с лужайки на тропинку.

– Это был Эрнст, – сказал Гельмут.

– Ясно.

– М-да. И клуб нудистов из Бад-Вильдунген.

– Кто-кто?.. Вы что, членом клуба были?

– Глупости. Эрнст был моим соседом, но это было давно, лет сорок назад. С тех пор мы практически не поддерживаем связь. Наши сыновья дружили.

– У вас есть сын? – спросила я и вспомнила фотографию мальчика в гостиной Гельмута.

Гельмут опять молчал, просто шагая дальше. Стена Гельмута. Похоже, она вырастала, как только кто-то начинал задавать слишком много вопросов.

– Мы у машины можем пообедать, – сказал он, когда мы вышли из леса.

Пока мы ели, сидя около трейлера на складных стульчиках, никто из нас не произнес ни слова. Я спрашивала себя, почему в гостиной не было фотографий мальчика, когда он уже вырос. Это был его сын, который, возможно, тоже умер? Или, может быть, Гельмут был разведен, и мать не позволяла им общаться? Я спрашивала себя, где сейчас мальчик. Может, он отдалился и дистанцировался от своего непростого упрямого папаши. Я взглянула на Гельмута: он смотрел на небо и жевал бутерброд с колбасой, в водянистых серых глазах отражались облака. Рука с бутербродом дрожала, и когда он заметил, что я это вижу, он положил хлеб на тарелку и спрятал руку в карман.

8930

Большинство людей не представляют себе, как выглядит тонущий человек. Если это по-настоящему, а не в кино. В кино или по телевизору они всегда кричат, размахивают руками – брызги воды в разные стороны и много шума. В идеальном случае это видит спасатель, или прохожий, или еще кто-нибудь и бросается на помощь человеку. «Ух, еще бы немножко, и все», – думаешь тогда с облегчением, если ты зритель, и полагаешь, что теперь знаешь, как люди тонут. Но – нет. Не знаешь.

Тонет человек тихо. Это я знаю из разговоров с моим соседом, бывшим пловцом-спасателем. Когда человек действительно тонет, у него нет сил махать руками и кричать, он не способен к координации, иначе он, вполне возможно, и спасся бы. Тот, кто тонет, не шумит, не машет, не кричит, он так занят тем, чтобы удержаться на воде, что у него ни на что другое не остается сил. Одно неверное движение, и голова под водой. «Когда тонут дети, они тонут беззвучно», – рассказывал мне сосед. Страшные слова.

Ты видишь, как твой ребенок купается в море, голова над водой, никаких криков, ничего – все в порядке. А потом ты опускаешь глаза, чтобы перевернуть страницу, а когда поднимаешь их, головы вдруг уже не видно.

По сей день я никак не перестану думать о том, как это было с тобой. Тонуть – страшная, мучительная смерть. Я представляю себе: мама и папа недалеко, ты в море, и у тебя нет сил, чтобы как-то привлечь их внимание к себе. Представляю, как ты, наверное, боролся, чтобы удержаться на воде. Может, ты надеялся, что кто-нибудь посмотрит в твою сторону и увидит, что ты в беде. Как близко ты был от мамы и папы, как близко! Как ты все больше уставал. Когда ты понял, что никто не придет на помощь… Что ты подумал тогда? Как это, совершенно четко понимать: сейчас я умру. Может, ты думал о рыбах или еще о чем-нибудь? Но только не обо мне. Пожалуйста, только не обо мне.

Каждый раз, когда я об этом думаю (и сейчас иногда), мне кажется, что я сойду с ума и что мое тело разорвется на миллион маленьких кусочков. Мне хочется ногтями вонзиться в стенку моего живота, вспороть, разорвать себя на тысячу кровавых лоскутков, рывком открыть себе череп и вынуть оттуда мозг, чтобы никогда больше не думать об этом.

Я даже не заметила, что плачу. Лишь когда я поняла, что мы опять остановились, и увидела, что Гельмут молча уставился на меня, я снова ощутила себя здесь и сейчас, зная, кто я и что я. Я опять думала о том, как ты тонешь, снова представляла себе это, чувствовала свою вину и только сейчас заметила, что у меня все лицо в слезах. Я руками вытерла слезы и размазанные по лицу сопли, вытерев потом это все о джинсы.

Трейлер стоял на окраине поля, перед табличкой с названием небольшого городка. Гельмут сидел за рулем, смотрел на меня и терпеливо ждал: он, кажется, даже не моргал, отчего мне стало немного не по себе. Он напоминал мне в этот момент рептилию.

– Ну как, прошло? – спросил он.

– Нет.

– Понимаю.

Он сидел, уставившись в лобовое стекло, держа руки на руле, как будто едет по какой-то невидимой дороге и ему надо быть предельно внимательным.

– Самое страшное в скорби то, что мир вокруг тебя продолжает крутиться, – начал он снова. – Ты сам чувствуешь себя ужасно, но все остальные: они ходят на работу, в кино, смотрят комедии, смеются, нормально спят и… Они живут своей жизнью. Вдруг ты оказываешься совершенно один, потому что ощущаешь себя совсем по-другому, не так, как остальные люди вокруг – внутри себя самого, ну, вы понимаете. Ты в ярости, потому что думаешь: эй, послушайте, вы что, не знаете, что произошло? Мир рушится! А в реальности: не-а! В потоке событий ты нисколько не важнее, чем другие. И мир не рушится. Повседневная жизнь идет сама по себе и как-то волочит тебя с собой. То, что тебе, может быть, кажется невыносимой мукой, ужасной пыткой, становится единственным шансом как-то справляться с собой. Потому что рано или поздно ты снова сможешь вскочить на эту карусель, и ты это сделаешь, когда будешь готов. Именно потому, что ничто не остановилось. Мир не ждет, никогда – поверьте мне – но он и не убегает прочь. И, знаете, это хорошо. Я пережил все это в юные годы. Вы переживаете это сейчас.

Я сидела, поджав колени, уткнувшись в них подбородком, положила голову на колени, съежилась, сжалась, как сдутый мяч, пытаясь сократить площадь поверхности для нападения из внешнего мира и не дать распасться внутреннему.

– Я не знаю, как быть дальше, – тихо проговорила я.

Гельмут сидел и барабанил своими узловатыми пальцами по рулевому колесу, и вдруг у него начался довольно сильный приступ кашля. Я наклонилась в его сторону и беспомощно стала хлопать его по спине, на что он только отмахнулся.

– От этого только хуже, – прохрипел он сдавленно.

Когда приступ утих, он, тяжело дыша, облокотился о руль и опустил голову.

– Вы больны? – спросила я.

– Все нормально, – ответил он. – Едем дальше.

8750

– Порцию жареных кальмаров и стакан воды с лимоном, – пробурчал Гельмут, делая заказ.

Мы остановились в маленькой деревушке и зашли в закусочную, хотя мы еще не так долго были в пути и в дороге уже перекусывали. Но иметь восьмидесятилетнего попутчика – не то же самое, что путешествовать с ровесниками. Кроме нас в кафе никого не было.

– Осьминог – одно из самых умных животных, какие только бывают, – вставила я как бы между прочим.

– Да. И вкусное, особенно в кляре и так – с лимончиком сверху, – добавил Гельмут сухо.

– Нет, правда! Нельзя их есть. Животных в принципе есть нельзя.

– Да, но каракатица – не корова все-таки.

– Они могут видеть кожей.

– Что?

– Ну, каракатицы. И каждое щупальце автономно управляется чем-то типа мозга.

– Ну, это просто…

– Некоторые светятся в темноте. А еще они способны к эмпатии: они, например, могут одних людей любить, а других нет.

– Что это у нас тут началось?

– Самки обмахивают яйца, чтобы была свежая вода и кислород, защищают их…

– Хватит…

– … от всех врагов. Они постепенно умирают от голода, а их дети в яйцекладке растут и крепнут, а когда вылупляются, мама, как правило, умирает. Такое значение для нее имеют ее дети. Не так, как у улиток или других моллюсков: те просто откладывают много яиц, а потом надеются на лучшее. Разве это не самоотверженность? Матери жертвуют собой, а потом приходим мы и поливаем их детей лимонным соусом. Просто жутко.

Официант все еще стоял у нашего столика, безучастно слушал, о чем мы говорим, ожидая, что закажу я. Гельмут сердито сверкнул на меня глазами.

– Зачеркните осьминога, я возьму картофельные оладьи с яблочным пюре, – сказал он, а потом повернулся ко мне и добавил, – или яблоки тоже могут видеть своей кожуркой?

– Не-ет. Мне тоже картофельные оладьи и бутылочку «шпеци». Спасибо!

Официант ушел, а мы сидели и в молчанку играли. Я думала об осьминогах, об их щупальцах, которые могли независимо друг от друга производить свои действия. Интересно, что ощущаешь, когда тебя обнимает осьминог. Наверное, чувствуешь себя предельно защищенным или в большой-большой опасности. Третьего, думаю, не дано. А Гельмут, полагаю, думал о том, как сильно он хочет от меня избавиться. Глаза, по крайней мере, зло посверкивали.

– Откуда вы столько знаете об осьминогах? – нарушил он молчание.

– Я – биолог.

– Да-да, я знаю. Вы говорили. Но там ведь тоже много разных областей. Вы можете, например, особенно хорошо в растениях разбираться или в бактериях.

– Я изучаю зоологию, то есть изучала. Там я целиком могла отдаться моему пристрастию к морским животным. В общем, это, в основном, от моего брата, он бредил рыбами и всем, что связано с морем.

– Вы закончили университет?

– Да. То есть почти. В принципе, закончила. Меня в аспирантуру только что зачислили, но я это пока отложила.

– Потому что брат умер?

То, что Гельмут особо не церемонился, я уже и раньше заметила.

– Да.

– Понимаю. Но это глупо.

– Почему?

– Ну а как вы сейчас отвлекаться будете?

– Сейчас вообще никак… Но я совсем не могла сосредоточиться.

– Но вам нужна какая-то структура. Чем вы занимаетесь в течение дня?

– Ну… как бы ничем.

– Что это за жизнь?

– … говорит мне человек, который вырыл на кладбище и украл сожженные останки своей подруги.

– Ну, я, по крайней мере, что-то делаю! И не забывайте, что я вас там встретил. Иначе вы бы сейчас не были здесь.

– Да, правильно. Вот видите, я тоже чем-то занимаюсь.

– А что вы там искали, на могиле брата?

Прежде чем я успела ответить, официант принес нам картофельные оладьи и напитки. Я ковыряла вилкой в картошке на тарелке и размышляла. А что я там, собственно, делала?

Первое, на что я надеялась, – что-то почувствовать, от чего наступило бы какое-то изменение. Чтобы я дальше как-то жила, а не плыла как планктон в глубокой темной воде океана – в ожидании быть съеденной какой-нибудь огромной рыбой. Чтобы закончилась эта мука. Я думала, на твоей реальной могиле, может быть, я найду какую-то опору. Действительность начнет просачиваться в мою душу, и этот постоянный шум сердечного мерцания наконец утихнет. Но ничего такого не случилось. Я и сидя там думала только о тебе, о том, что ты и я больше никогда не отправимся в путешествие, в статусе МЫ.

– Я не знаю, – ответила я Гельмуту.

В то время как моя тарелка больше походила на кровавое побоище после того, что я натворила вилкой, Гельмут разрезал оладьи на ровные кусочки, макал их в яблочное пюре и аккуратно отправлял в рот. У меня и на коленях валялись крошки. Я чувствовала, как Гельмут внимательно наблюдает за полем битвы на моей тарелке.

– А вы, похоже, безнадежный случай, так? – спросил он, и его опять стал душить кашель.

– Возможно. Да.

– Что вы будете делать, когда я довезу вас до дома? – поинтересовался он через пару секунд, когда кашель отпустил.

– Не знаю. Лягу спать. А потом посмотрим.

– А что с вашими родителями?

– Они в городе живут, где и вы.

– Они вам не помогают?

– Они думают, у меня все в порядке. Им и с собой хлопот хватает.

– Глупости. Родители чувствуют, когда что-то не так. Они себе наверняка места не находят.

Я молчала.

– В общем, я еду в Альпы, чтобы недалеко от дома моих родителей развеять пепел Хельги, а попутно еще взглянуть на некоторые места.

– Да, вы уже говорили.

– Да. И если хотите, можете поехать со мной.

Я уставилась на него, а он смотрел на свою теперь уже пустую тарелку, чтобы не встретиться со мной взглядом.

– У вас бы тогда появилось немного структуры, а мне помогли бы с Джуди и в остальном. Было бы хорошо.

– Хм-м…

Я раздумывала. Сначала я спросила себя, с чего вдруг Гельмут так изменил свою позицию. Он не походил на человека, который любит ездить в отпуск с кем-то и вообще быть с людьми. А потом я подумала, как буду чувствовать себя я. Горы я люблю, поэтому было бы неплохо. И потом, вдруг это поможет. Я подумала: может быть, это и есть то, что мне нужно. Я подумала: может, это и бредовая идея, но ведь что-то мне надо делать.

– Ладно, – просто сказала я, – но придется все равно ненадолго ко мне заехать. Мне кое-что надо захватить.

– У вас есть что-нибудь: палатка, спальный мешок, коврик туристический?

– Э-э, да, а что?

– Спать у меня в трейлере вы не будете.

– Что?

– Там места мало.

Я подумала о том, какая машина огромная, и от удивления подняла брови.

– Да, у меня еще пара ящиков и другие габаритные предметы с собой.

– Ла-адно, м-м-м… У меня есть экипировка.

– Очень хорошо.

– А в Альпах, ну, как бы это сказать, не слишком холодно для кемпинга?

– Ах, не замерзнете уж. Лето на дворе. Ночи становятся холоднее, это да, но не так уж высоко мы заберемся.

Перспектива – просто супер. Что ж, тогда можно отправляться.

8420

До моего дома мы добрались вечером, еще два раза останавливаясь, чтобы сходить в туалет. Якобы для Джуди, но я думаю, что эти остановки нужны были скорее Гельмуту. Мы решили переночевать в городе: он – в машине, я – у себя дома.

Я открыла дверь квартиры и сразу почувствовала этот специфический застоявшийся запах, и мне подумалось: склеп. Жалюзи были опущены, отчего, собственно, никто не пострадал, поскольку цветы на окнах засохли уже давно: я во время своей депрессии их не поливала. Я смотрела на хрусткие останки в горшках и чувствовала свою вину. Слава богу, я не держала домашних животных, если не считать рой плодовых мушек, поселившихся в моей кухне в тарелке с фруктами. Отгоняя от лица летающих вокруг меня насекомых, я пробралась к окну, лавируя между многоэтажками коробок от пиццы, подняла жалюзи и распахнула окно. Кислород. Слава богу! Перед собой я увидела серую стену дома напротив, составлявшего вид из моего окна, и подумала, что по возвращении из путешествия надо обязательно переехать в другое место. Сначала я хотела тарелку для фруктов оставить как есть, но потом подумала, что скажет Гельмут, когда поднимется утром, чтобы сходить в туалет и принять душ. Вероятно, он сразу позвонит в полицию.

Я достала из-под раковины рулон мешков для мусора и вспомнила, как ты маленьким однажды чуть не задохнулся с таким мешком. Мы играли в прятки, тебе было года четыре или пять. Ты придумал, что спрячешься, притворившись мусором, надел на голову пластиковый мешок и запутался в нем. Одна рука застряла в лямке мешка, и при каждом новом движении края пакета затягивались у тебя на шее все туже, и ты сильно испугался. Я услышала твой плач и успела вовремя тебя освободить, пока ты не провалился на дно Марианской впадины. Что я в тот момент подумала: я не допустила, чтобы твоя жизнь преждевременно оборвалась, и обеспечила тебе еще много, много времени на будущее. Что я знаю сегодня: прошло около пяти лет всего лишь, и черное Ничто тебя все-таки унесло.

Я неподвижно стояла в кухне, все еще с рулоном мешков в руке. Скорбь – странная вещь, подумала я. Меня можно было сравнить со старым компьютером, который без особой на то причины постоянно зависает и выдает сообщения об ошибке, которые тоже никакой почвы под собой не имеют. Если бы меня кто-нибудь перезагрузил, я была бы правда благодарна, подумала я и отделила от рулона один пакет.

Я отправила в мусор всю инсталляцию целиком: и содержимое, и емкость, поскольку в будущем не видела себя той персоной, которая использует вазу для фруктов. Я не относилась к любителям ни вазочек, ни лодочек для оливок. Я, если честно, сама каждый раз удивлялась, если у меня заводилось посуды больше, чем одна тарелка и чашка. Большая часть из того, что у человека есть, все равно бесполезна. А что на кухне необходимо? Глубокие и мелкие тарелки, столовые приборы, чашки, стаканы, одна-две кастрюли, сковорода, хороший кухонный нож и младший брат, который уже в процессе готовки тайком съедает целую упаковку моцареллы, из-за чего для салата приходится открывать вторую. Все, больше ничего. Не нужны: ни нож для цуккини, ни блендер, ни ваза для фруктов.

Воодушевленная этой мыслью, я просто стала выбрасывать в мусор все, что не относилось к перечисленным категориям. Сколько я хлама накопила – невероятно. Я и представления не имела, почему с определенного возраста тебе начинают дарить кухонную утварь. Я выкинула две скалки разных размеров, сушилку для листьев салата, насчет сита я поколебалась и решила все же оставить его как экстравагантный предмет роскоши: для слива лапши и спагетти. Я избавилась от ручной лапшерезки, а когда вслед за ней в мусор полетели разные силиконовые формочки для выпекания, пришлось достать второй пакет. Так я буйствовала минут двадцать, в результате чего на полу стояло шесть полных мешков с разной кухонной утварью. Гремя содержимым, кряхтя и охая, я со своим грузом доковыляла до контейнеров во внутреннем дворе и поставила там пакеты, приклеив сверху картонку с надписью «Раздаю», сделанной на крышке коробки из-под пиццы шариковой ручкой. Я была уверена, что многие из моих соседей – любители салатников для оливок, поэтому даже не сомневалась, что ни одна формочка для выпекания от этой люстрации не пострадает.

Вернувшись после этой очистительной акции на кухню, которая теперь выглядела как после ограбления, я испытала что-то вроде облегчения. Это мотивировало меня двинуться с рулоном мусорных пакетов в спальню.

Я выхватывала из шкафа одну футболку за другой и распихивала их по мешкам. На одной футболке я остановилась: синяя, с горбатым китом на груди. Ты подарил мне ее на день рождения в позапрошлом году, и я так часто ее носила, что горловина и рукава совсем вытерлись. Я помедлила, потом все-таки бросила ее в мешок, чтобы потом снова вытащить и натянуть ее поверх той, что была на мне. Я ее потянула, поднесла край горловины к носу, надеясь уловить твой запах, но это, конечно, было глупо. Никаких молекул с запахом Тима там не осталось: это же не твоя футболка, а твой подарок, и потом – ты был еще слишком маленьким, чтобы оставлять на одежде запах. Как будто тебя и не было. Невыносимо.

Я продолжала выгребать из шкафов вещи, завязывала полные мешки и уносила к контейнерам для старой одежды, стоявшим в конце улицы. Один раз Гельмут высунул голову из окна трейлера, чтобы посмотреть, что я там делаю, но ничего не сказал.

По окончании акции я имела: четыре футболки, двое шортов, двое брюк, двое джинсов, две юбки, четыре пуловера, двенадцать трусов, двенадцать пар носков, восемь лифчиков, четыре бюстье, вязаную кофту, плащ, зимнее пальто, спортивную куртку, двое теплых брюк, три водолазки с микрофиброй, комплект термобелья, одну толстовку, две пары кроссовок, две пары горных ботинок (высокие и открытые), пару домашних тапочек. Более чем достаточно – решила я. Энергию я потратила всю. От одной мысли о книжном шкафе в гостиной мне становилось дурно. Я легла на кровать и вытянула ноги и руки в форме морской звезды. Солнце уже село, и я чувствовала такую усталость, как будто не спала три дня.

Немного полежав, я встала, взяла свой походный рюкзак и покидала в него без разбора треть оставшейся одежды, потом типичный набор туриста: средство для стирки в тюбике, крем от солнца, мазь от комаров, предметы гигиены, сухой шампунь, мыло, гель, палатку, туристический коврик, легкий спальный мешок, кемпинговый спальник, экстремальный спальник (на случай сильного холода), надувную подушку, самонадувающийся коврик, складной стульчик, посуду и приборы для кемпинга, два моих любимых полевых справочника. Как будто в отпуск собралась, хи-хи. Я почистила зубы, приняла душ и легла в постель с мокрыми волосами, сразу провалившись в сон, как будто затаившийся поблизости осьминог рывком унес меня в темноту.

8010

Иногда я просто лежу и раздумываю, что в тебе я любила больше всего. Ну, уже одно то, что ты был на свете, было очень даже здорово. Мир с тобой в нем – моим десятилетним братом – это в любом случае лучший мир на свете, вне конкуренции. Кроме этого, я еще подумала, что с тобой у меня не было этой проблемы «близости – дистанции», как зачастую в моей жизни с другими людьми. Не то чтобы я не любила людей, нет. Люди мне даже интересны, но не обязательно вблизи. А вот ты, напротив, всем сразу становился близким – мне тоже – как по волшебству, это совершенно непостижимо. Для меня люди – как звезды, облака или микроорганизмы. Последние, например, я предпочитаю рассматривать под микроскопом, то есть лучше издалека и через стекло, на всякий случай. К маме с папой я тоже всегда относилась с осторожной подозрительностью и думаю, сегодня это взаимно.

Знаешь, мама всегда заставляла меня играть на улице с другими ребятами. Когда моих друзей наказывали, им нельзя было выходить на улицу, а меня в наказание отправляли во двор к соседским детям и не разрешали брать с собой книгу. Однажды она меня даже к детскому психологу потащила, при этом я просто хотела, чтобы меня оставили в покое. Психолог тогда родителям так и сказал: «Оставьте вы ее в покое». Ты, конечно, понимаешь, что мама в восторге от этого не была.

У нас с тобой все было по-другому: такое сестро-братство. Неважно, как далеко мы друг от друга находились, нас как будто тоненькая ниточка связывала. Если я двигалась, то чувствовала едва заметное натяжение этой ниточки. Можно было пальцем тихонечко ее дернуть, и был слышен звук, звук нашей тональности. Ты всегда был рядом, неважно, чем я занималась. Ты был орешком, а я защитной скорлупой. А с тех пор, как тебя не стало, я чувствую себя сломанной, разбитой, выпотрошенной, ограбленной.

Дистанция и близость – непостижимая загадка моей жизни, то, с чем мне постоянно приходится бороться, чему я никак не могу подобрать правильную дозу. Одного я никак не пойму. Когда я кладу карандаш на свой письменный стол и отхожу от него на два метра, карандаш находится на том же расстоянии от меня, что и я от него. Логично, да ведь? Но если я в университете или где-то в баре стою, и напротив меня человек, который пытается со мной говорить, находится на отдалении метр и четыре сантиметра от меня, то я нахожусь от него даже не в том же самом помещении. Почему так? Я представления не имею. Эйнштейн говорил: «время – относительно». Может быть, с расстояниями примерно так же?

Прошло несколько секунд, пока я поняла, что противное монотонное жужжание, тянущееся сквозь мою полудрему, был звонок домофона. Щурясь, я открыла глаза и увидела, что солнце уже взошло.

Открыв дверь подъезда, я вскоре услышала на лестничной клетке тяжелое дыхание Гельмута и сопение Джуди. Мне казалось, это будет длиться вечность, пока они поднимутся на мою лестничную площадку.

– Вы вообще знаете, сколько я уже звоню? – спросил Гельмут.

– Нет, – банально ответила я.

– Долго!

– Да, наверное. Заходите.

Я отошла в сторону, впуская двух своих гостей в квартиру. Гельмут отстегнул поводок Джуди.

– Где у вас крючок для поводка?

– У меня нет никакого крючка.

– Как это нет?

– Что, вы здесь где-то собаку видите?

– Ну, гардероб-то, надеюсь, у вас есть?

– Не-а.

Так мы и стояли в прихожей, уставившись друг на друга: Гельмут с болтающимся в руке поводком, я – со своей депрессией в голове. Джуди ринулась в сторону кухни и, судя по шороху, выискала-таки где-то еще коробку из-под пиццы, которую не заметила я. Я протянула руку к поводку, забрала его у Гельмута и показала ему, где ванная.

– Джуди? – я прошла по всей квартире: в кухне ее уже не было, в спальне я ее тоже не увидела. Я заглянула в маленькую гостиную: Джуди стояла на журнальном столике у дивана и вдохновенно вылизывала миску, о которой я даже не могла вспомнить, что в ней лежало и когда я ее там оставила. Я подскочила к ней, чтобы забрать миску, но она угрожающе зарычала на меня, набычившись. Нет проблем, миска твоя.

Я упала на диван и вспомнила овчарку, которую мне давали выгуливать в детстве. Пса звали Клиф, а хозяином был мужчина, каждый день стоявший у киоска с кружкой пива. Мне было семь лет, а Клиф весил килограммов шестьдесят: монстр, и такой же «приветливый», как моя новая подруга Джуди. Я ходила с ним в парк, где он постоянно наскакивал на людей и других собак. Я, естественно, была слабее него и так и летала за ним на поводке. Сейчас, вспоминая об этом, я понять не могу, кому пришло в голову это сумасбродство: отпускать меня куда-то одну с этим чудовищем. Этот Клиф еще и хватал меня зубами за ногу, что было очень даже больно, и оставались синяки.

Джуди закончила свою трапезу, миска просто блестела. Довольная, она спрыгнула со стола и улеглась посреди комнаты, свернувшись на сером ковре. Она буравила меня взглядом. Наверное, решила, что за мной надо приглядывать, поскольку в отсутствие Гельмута место шефа занимала она.

Я оглядела свой скудный интерьер и остановила взгляд на стене у двери. Там я когда-то повесила фотографии: на одной я, сияющая, показываю свой диплом магистра, на другой мы с Еленой и Огузом пьем текилу, а еще на одной (я ее даже в рамку вставила) я стою рядом с тобой, а у тебя в руках огромный «кулек первоклассника». Я встала, подошла ближе и сняла фотографию со стены. Ты был тогда такой взбудораженный, никак дождаться не мог, когда же в школу. Ты надеялся, что в школе тебе будут рассказывать об океанах и живущих в них животных, и сильно расстроился, когда узнал, что такие предметы, как биология, начинаются лишь в старшей школе. Математика, история нашего города, письмо или музыка не интересовали тебя нисколечко. Ведь все это не имело ничего общего с морем. Я провела рукой по фотографии и улыбнулась, вспомнив, как ты однажды во время школьной экскурсии сбежал, чтобы пойти в зоопарк и посмотреть на пингвинов. Учительница даже в полицию позвонила. Ты пробыл в зоопарке пару часов (пристроившись к какой-то группе, чтобы войти), а потом на стойке информации очень мило и естественно попросил разрешения позвонить мне: ты якобы не знал дорогу домой.

Я почувствовала что-то мокрое на своей руке и, взглянув вниз, увидела рядом Джуди, она лизала мне пальцы. Я осторожно погладила ее другой рукой по голове, она немного напряглась, но позволила мне сделать это и даже чуть наклонила голову, когда я почесала ей за ухом.

Странно, но мне было хорошо. В руке у меня была фотография, я думала о тебе и чувствовала себя нормально – это премьера. Обычно воспоминания о тебе омрачали все вокруг, а это как-то согревало меня. Я решила взять фотографию с собой и сунула ее в рюкзак.

Когда Гельмут, проведя половину вечности в ванной, грузно дошагал до гостиной и увидел, что я сижу рядом с Джуди на ковре и глажу ее, он поднял брови от удивления.

– Ну, вы подружились?

– Кажется, немножко, да.

– Вот и хорошо. Так вы мне с Джуди лучше сможете помогать. Проще, когда ей не захочется что-нибудь у вас откусить.

Я встала, чтобы упаковать оставшиеся вещи.

– Мрачновато тут у вас дома, – заметил мой гость, усаживаясь на диван. Он позвал собаку к себе, даже не спрашивая меня, можно ли собаке на диван. Может быть, он подумал, что в моей неопрятной квартире это не имеет значения. Оно и не имело, но со стороны человека, который еще вчера на меня нарычал, когда я хотела положить ноги в машине на переднюю панель, это было нагловато. Ну ладно.

Когда я все собрала, и крем от солнца нашелся тоже, я еще раз окинула взглядом свою хибару, перед тем как закрыть дверь ключом. Было такое ощущение, что я закрываю ее навсегда, как будто я закрываю целый отрезок жизни. Вдруг мне стало страшно, и я не знала, откуда этот страх и чего я боюсь. Боялась ли я будущего? Настоящего? Или, прежде всего, прошлого?

– Мы пойдем сегодня наконец? – не терпелось Гельмуту.

Я, видимо, так погрузилась в свои мысли, что стояла, как ненормальная, с вытянутой рукой, замерев в сантиметре от замочной скважины.

– Да-а, господи! – пробормотала я и заперла дверь.

7800

Первую остановку мы сделали, как только выехали из центра города. Мне было ясно: так мы будем путешествовать и дальше, а по возвращении я смогу выпустить книгу под названием «Германия и Австрия: лучшие места для остановок в туалет». Эта мысль развеселила меня, что для Гельмута не прошло незамеченным.

– Радуетесь путешествию? – спросил он, перестраиваясь к обочине, чтобы остановиться.

– И это тоже. Послушайте… А куда вы сегодня ночью в туалет ходили?

– Этого вам лучше не знать, – посмотрел он на меня без каких-либо эмоций.

Я улыбнулась в неуверенности, не дразнит ли он меня, но поняла в это мгновение, что мне и впрямь не хотелось этого знать.

Меж тем алгоритм наших остановок был отработан. Он выходил, я без напоминаний брала поводок, пристегивала собаку, и, пока он со своим рулоном туалетной бумаги пропадал в кустах, мы с Джуди наматывали круги на опушке леса. Собираясь в дорогу, я не забыла о своей миниатюрной карманной лупе размером с большой палец, которая сейчас болталась у меня на шее, на кожаном шнуре. Проходя мимо кустов, я наклонялась и рассматривала, что там происходит. Большинство людей пробегают мимо таких вещей, я имею в виду: мимо растительной жизни вокруг себя. Есть даже такой термин – plant blindness, что-то типа ботанической слепоты. Это понятие означает наличие тенденции среди людей не замечать растительный мир вокруг себя, а точнее, не воспринимать его как нечто живое.

Однажды, когда мы с тобой вместе шли по лесу, ты с каждого куста, каждой свисающей ветки срывал листочек, проходя мимо.

– Перестань, – не выдержала я и схватила тебя за руку, когда ты в очередной раз потянулся к листочку.

– А что? Растениям же не больно.

– Откуда ты знаешь? Ты их спрашивал? Кроме того, представь: стоишь ты где-нибудь, вдруг проходит мимо дерево и отрывает тебе палец? Тебе понравилось бы?

Чего я не учла, это того, что мы с тобой недавно посмотрели на видео «Властелина колец». Шагающие деревья – энты – произвели на тебя неизгладимое впечатление.

– Ты думаешь… ты думаешь, такое возможно?

– Нет, Тим, это образно, только для примера.

– Но во «Властелине колец» деревья ведь тоже могли ходить.

Ты в сомнении отступил от куста на пару шагов и внимательно на него посмотрел.

– Это всего лишь кино.

– Может, они только маскируются?

– Да нет. Не бойся!

– А откуда ты знаешь?

В общем, несколько недель ты в лес не ходил. Моим педагогическим триумфом это, бесспорно, не было.

Меж тем я раскрыла свою лупу и держала ее над лесным клопом, сидевшем на листике. Эта была арма ольховая – arma custos – один из моих любимых клоповщитников, наверное, только из-за названия. Я поднесла лупу ближе и стала рассматривать коричневую спину с узором из крапинок по краям. Я люблю лесных клопов, потому что они своей почти треугольной формой напоминают мне широкоплечих атлетов – как будто они в фитнес-клубе занимаются и могут вмазать при случае, если кто-то к ним приставать вздумает. Я бы тоже хотела научиться стойкости у этих малых.

Мой маленький хищник поймал себе добычу. Клоп глубоко воткнул свой хоботок в божью коровку и уже вовсю высасывал ее внутренности. Ты был бы сейчас вне себя от ярости, потому что божьи коровки были твоими любимцами. Но, если честно, ты только их и умел определять.

Вдруг в поле моего зрения появилась какая-то тень, и когда я подняла глаза, то увидела, что Джуди собралась обнюхивать именно то место, где я проводила свои наблюдения. Кто знает, может, я там что-то супервкусное нашла и не хотела с ней делиться? Разумеется, она должна была вмешаться, иначе что бы это была за собака?

Я оттеснила Джуди в сторону, чтобы не нарушать трапезу жука, встала и повела Джуди к трейлеру. Гельмут уже вернулся и наводил порядок в нашем фургоне. Когда я уже собралась просунуть в дверь голову, он демонстративно закрыл ее перед моим носом. Я едва успела отдернуться в сторону, чтобы дверь не шарахнула меня по лбу. Через несколько секунд дверь снова открылась, Гельмут спустился на две ступеньки, бормоча что-то вроде «личное пространство» и «не совать нос в чужие дела». Он зафиксировал Джуди на ее постоянном месте в машине, и мы поехали дальше.

7320

До Альгоя  мы ехали почти семь часов. С родителями на это расстояние нам хватало часов трех с половиной. Если были пробки, то четыре или даже пять, но семь часов – это другой масштаб. Время разделилось на бесконечное количество остановок в туалет.

Я смотрела на знакомые ландшафты и чувствовала, что успокаиваюсь. Сначала рельеф становился все более холмистым, лес то поднимался, то опускался, а из-за движения казалось, что бушующие волны зеленого океана сменяют одна другую, пока полотно леса и лугов внезапно не разорвалось и под ним не обнаружились голые скалы, взвинчивающиеся вверх. Сердце у меня забилось сильнее, и когда мы подъехали к автостоянке, я выскочила из машины, подняла руки и закричала: «Да-а-а!»

Наконец хоть какое-то чувство. Наконец что-то – сердце бьется с каким-то смыслом, и это не имеет отношения к темноте. Я почувствовала себя сильной, почти непобедимой, пусть и на краткий миг. Люди на стоянке посмотрели на меня как на особо опасный субъект, но мне было все равно.

Когда Гельмут вернулся, он развернул карту, которую купил в магазинчике на заправке. Пальцем показал на водоем, обозначенный на карте. «Вот сюда мы едем», – сказал он. Я прочитала: «озеро Планзее». Можно было и по навигатору моего телефона посмотреть, но говорить я этого не стала.

– Там сделаем привал. Это недалеко отсюда. Вокруг озера много площадок для кемпинга. Там сможете спокойно разбить свою палатку.

Я уже почти забыла, что подлежала отселению. Мы снова сели в машину и проехали еще немного – до кемпинга по ту сторону озера. Я вышла из машины, взяла Джуди, за которую уже почти автоматически отвечала, и пошла с ней вместе к воде, в то время как Гельмут направился к стойке регистрации.

Трейлер стоял на мысу, выдающемся в озеро, и соседей у нас не было. Вода была такая прозрачная – бирюзово-голубого цвета – как будто мы были в Карибском море. Я не могла наглядеться. Под ногами у меня шуршала галька, дорожка налево уводила в лес, а справа и напротив возвышались покрытые снегом вершины гор. Я положила поводок Джуди на землю, сняла обувь и носки, поставила их подальше от воды и маленькими шажками, балансируя на острых камнях, вошла в озеро.

От холодной воды было ощущение, что льдинки впиваются мне в голени. Я заставила себя остановиться, пошевелила покрасневшими пальцами ног, наклонилась, зачерпнула пригоршню воды и смотрела, как она утекает сквозь пальцы. Джуди наблюдала за мной с берега. Она, кажется, не была в восторге от воды.

Когда Гельмут вернулся и увидел, что я стою с красными от холода икрами в воде, он только крикнул:

– Вы с ума сошли? Вода слишком холодная! В общем, если заболеете, я за вами ухаживать не буду.

Я очнулась от своего оцепенения и побрела назад к берегу. Заметив, что не чувствую пальцев ног, я села на гальку и начала растирать ступни. Джуди подошла ко мне, с опущенной головой, нетерпеливо помахивая хвостом, и стала лизать мне подошвы, чтобы помочь в деле.

Гельмут тем временем уже вытаскивал хозяйственные приспособления. Когда он пытался развернуть ножки складного столика, у него опять начался приступ кашля. Стол выскользнул у него из рук, а сам он опустился на ступеньку трейлера. Джуди тут же устремилась к своему хозяину, волоча за собой поводок, и в напряжении застыла возле него. Она пыталась лизнуть его в лицо. Я тоже доковыляла до него, чувствуя себя такой же бесполезной, как и Джуди. От бессилия я опять принялась хлопать его по спине, но Гельмут дрожащей рукой остановил меня. Он так сильно кашлял, что у него не получалось дышать. Я дошла до водительской кабины, принесла ему оттуда бутылку воды, открыла и протянула ему. Трясущимися узловатыми пальцами он взял бутылку за горлышко и попытался сделать несколько глотков. У него получилось, и через некоторое время кашель стал заметно слабее, а потом совсем прекратился.

Гельмут немного откинулся назад и тяжело дышал, закрыв глаза и приподняв голову так, будто молча молился. Я развернула столик, стулья и села.

– А теперь говорите, что с вами! – начала я, помолчав.

– У меня все хорошо, – ответил он.

– Я вижу.

– А вас это и не касается.

– Понятно.

Спрашивать дальше было бесполезно, поэтому я настаивать не стала. Прошло какое-то время, пока кашель отпустил, и он снова смог встать. Он снял Джуди с поводка и принялся выносить из машины все для обеда: посуду, продукты, маленькую газовую плитку.

– Вот, порежьте-ка помидоры пока, – скомандовал он и протянул мне разделочную доску и нож. Он все еще немного хрипел. Я, следуя его указаниям, нарезала помидоры четвертинками, что ему, похоже, не понравилось, потому что он с недовольством глянул на меня.

– Я хочу сделать пасту.

– О, здорово.

– Н-да. А помидоры – для соуса.

– Хорошо.

Он уставился на меня, как на слабоумную.

– Послушайте, вы вообще готовили когда-нибудь? – спросил он.

– Разумеется.

– Может, объясните тогда, что я должен делать с четвертинками помидоров? Что, лапшу кусками помидоров поливать будете?

Я представления не имею, как случилось то, что произошло потом, но… я разревелась. Гельмут стоял, уставившись на меня, Джуди беспокойно переминалась с лапы на лапу, а я понять не могла, что со мной. Я рыдала, всхлипывая, роняя слезы на помидоры. Гельмут протянул руку, забрал у меня доску с помидорами, потом пошел к машине, оторвал кусок от рулона бумажных полотенец и протянул его мне. Я взяла и продолжала лить слезы, только теперь в бумажное полотенце. Плечи сотрясались от рыданий, я вся дрожала: все шлюзы открылись. Гельмуту стало неловко.

– Ну… В общем, я не хотел. Не так уж плохо и кусочками, – пытался он успокоить меня.

Я только отмахнулась, показывая, что это не из-за него. Джуди подошла и сначала зарычала – похоже, ей все это было слишком, – а потом неуверенно начала лизать мне ногу. Поскольку моего состояния это не улучшило, она села рядом и с укором уставилась на меня, как будто хотела сказать: «Ладно, Паула, я пыталась и испробовала все, но у меня такое чувство, что ты даже не стараешься. Я уже и ногу твою проклятую полизала. Возьми себя в руки, черт подери! Чего тебе еще надо?»

Гельмут наблюдал за моими рыданиями, а потом принялся разрезать мои четвертинки помидоров на мелкие кубики.

– Знаете, что я сделал, когда Хельга умерла? – начал он.

Я помотала головой.

– Я покрасил свою спальню в зеленый цвет. Я ненавижу зеленый, но когда позвонили – ну вы знаете – я поехал в строймаркет, посмотрел, какие есть варианты, остановился на одном, прикинул, сколько мне понадобится, купил валики, кисточки, другие принадлежности и поехал домой. А потом покрасил спальню зеленым. Оттенок ужасный, даже лягушонок Кермит чувствовал бы себя там неуютно. Кошмар. В общем, я не знаю, почему я это сделал. С тех пор у меня шторы в спальне всегда закрыты, чтобы этот ужасный цвет не видеть.

Я вытерла себе мокрым полотенцем лицо.

– А я съела банку майонеза. А потом меня вырвало, – сказала я сдавленным голосом, – ну, когда мама позвонила и сказала, что мой брат утонул. Я нажала отбой, а вообще-то я как раз в магазине была, села на улице на бордюр, вытащила из пакета банку майонеза и всю ее съела – пальцем из банки. Потом я блевала в сточную канаву и ревела. Я потом еще сельдерей в себя запихнуть пыталась, но он такой волокнистый был: не получилось.

Гельмут кивнул, как будто это было совершенно нормально, и меня это как-то успокоило. Друзьям или родителям я всего этого не могла рассказать. Все обо мне, не переставая, беспокоились и наблюдали за мной, как за инфузорией-туфелькой под микроскопом, готовые при малейшем проявлении ненормального поведения – что бы они под этим ни понимали – тут же начать беспокоиться обо мне, и непременно мне об этом сообщали. Если скорбь имеет свой язык, то сейчас я в первый раз в жизни встретила человека, который говорил на этом языке так же свободно, как и я, только на другом диалекте.

Гельмут, кажется, думал примерно то же самое.

– Большинству людей такие вещи не расскажешь, особенно в моем возрасте: все начинают думать – это старческое слабоумие.

– Да.

– Скажете, я маразматик?

Я помолчала, размышляя.

– Не то чтобы… ну, может, чуть-чуть. А что это означает, если серьезно?

– Что у тебя не все дома, сказал бы я, – задумчиво ответил Гельмут.

– Ну, тогда я тоже маразматик.

– Я тоже так думаю, немножко есть, если честно. Во всяком случае, пары винтиков у вас точно не хватает, – немного улыбаясь, добавил он.

– Да.

– У Хельги тоже не все винтики на месте были, – продолжал он. – Когда умерла ее кошка, она устроила похороны: настоящие, с оповещением, поминками и так далее. Почти все пришли, потому что Хельга тоже на все поминки ходила, понимаете? Мне пришлось речь готовить, хотя я не люблю всего этого. Но для нее я это сделал. Естественно. Для нее я все делал, – он был очень спокоен, когда рассказывал, даже руки успокоились. – Я сделал гроб: ну, из дерева. Красивый такой, с петлями из латуни и всеми штучками. А на крышке я выгравировал слово Кошка, потому что ее треклятое имя запомнить не мог. Но ей не показалось это каким-то странным, ей даже приятно было. Ну вот, а Робин, это сын наших соседей, вырыл могилу в саду у Хельги. Йоахим даже пригласил людей из музыкальной группы, и они траурный марш играли. Все очень торжественно было. Хельга плакала, все, в основном, опускали глаза от неловкости, потому что думали: Ненормальная! Эта женщина – сумасшедшая! Она такой и была, но для меня она всегда была в порядке, по-сумасшедшему в порядке, так сказать, хе-хе, – он покашлял, и по нему было видно, что настроение у него поднялось. – В общем, мы кошку похоронили, а потом были настоящие поминки. Гитти испекла свой сливочный пирог. Вы бы знали, как она печет. Только бы попробовали. Вы печь умеете?

– Не особенно. Но если любите долгоиграющие печенюшки, то могу.

– Хм. Ну, во всяком случае, потом мы еще надгробный камень поставили: настоящий, по заказу, выглядело изысканно. Все должно было быть как полагается. Есть могила – нужен и надгробный камень. Само собой.

Я кивнула: само собой.

– Дело в том, что Хельга так животных любила. Джуди тоже ее собака.

Теперь мне все стало ясно: Гельмут не производил впечатление человека, который держал бы собаку.

– После ее смерти она мне досталась. Джуди из приюта для животных, как и все зверье Хельги. Она довольно, ну как сказать, своеобразная. Как и ее хозяйка.

Он наклонился к Джуди, почесал ее за ухом и пошел в трейлер, чтобы помыть руки.

– Я вообще-то не большой любитель домашнего зверья, – добавил он, когда снова вышел из трейлера.

– Я так и подумала.

– Да. Но это убило бы Хельгу, узнай она, что я отдал Джуди обратно в приют для бездомных собак. Правильнее сказать, она перевернулась бы в гробу. Умереть-то она уже умерла.

– Ну, в гробу-то ее тоже уже нет.

– Да-да, и это верно.

Помидоры он уже все мелко порезал и бросил их в маленькую походную кастрюльку.

– Лук кубиками сможете порезать? – спросил он.

Я, правда, еще заплаканная была, но у меня даже что-то вроде улыбки получилось:

– Конечно. Да.

Тот факт, что от него не последовало никакого комментария относительно моих кубиков лука, свидетельствовал о том, что на этот раз я, кажется, сделала все хорошо. Или Гельмут боялся, что я опять расплачусь. Он немного поморщил лоб, но промолчал.

После получасовой нарезки и готовки мы сидели на складных походных стульчиках и смотрели на озеро Планзее, а солнце садилось все ниже и ниже.

– Вы знаете, что эту воду можно пить?

– Что, правда?

– Да. Ну, здесь на берегу я бы не стал брать воду – из-за туристов, но, в целом, вода в озере питьевого качества, как и в большинстве водоемов здесь. Когда мы приезжали сюда гулять, мы воду в бутылки прямо из ручья набирали, не задумываясь. И вода здесь вкусная.

Я посмотрела на Гельмута искоса: какой-то он сегодня был разговорчивый. Я решила идти в наступление.

– Хельга была вашей женой?

Он ткнул вилкой в спагетти на тарелке и методично накручивал себе порцию, чтобы положить в рот.

– Одно время, да. Раньше. Это давно было.

– Вы развелись?

– Да.

– Мне очень жаль.

– Мне – нет. Это была всего лишь формальность. Мы оставались как бы женатыми. Я построил для нее дом на нашем участке, помогал ей потом растить двух других ее детей. Двойняшки, представьте только. Отец – это было лишь короткое увлечение – солдат из Штатов. В один прекрасный день он уехал обратно в Америку, а она с детьми осталась здесь.

Каждое следующее слово я помещала на чашу весов и тщательно обдумывала, прежде чем произнести.

– Вы сказали, другие дети… потому что вы… потому что у вас с ней тоже были дети?

Я заметила, что лицо Гельмута немного омрачилось.

– Сын.

– Мальчик на фотографии в гостиной?

– Да.

– А… где он сейчас? Ваш сын?

Гельмут опустил вилку с аккуратно накрученными на нее спагетти, которые он до сих пор так и не отправил в рот.

– Он там же, где и ваш брат.

Я уставилась на свою тарелку и почувствовала, как глаза опять наполняются слезами. Гельмут поднял руки:

– О-о, нет! Опять! Ну не надо!

– Я сама не знаю, что со мной такое, – всхлипнула я, злясь на саму себя.

– О-хо-хо! Да вы – настоящая рева!

Вздыхая, он встал и принес из трейлера упаковку бумажных носовых платков.

– Это нам сегодня, похоже, еще понадобится, – и протянул упаковку мне.

Я вытянула один платочек и вытерла лицо. Уголки глаз будто горели, и до носа дотрагиваться уже становилось больно.

– Я правда не знаю, почему реву всю дорогу. Правда.

Я успокоилась, помогла Гельмуту убрать следы нашей трапезы, а потом взялась помыть посуду. Понесла тазик с посудой к озеру. Чистой водой я мыла посуду и думала о том, что сказал Гельмут: «Он там же, где и ваш брат».

Я представления не имею, где ты. Может быть, плаваешь в вечном океане со светящимися медузами и мерцающими осьминогами? А может быть, в тот момент, когда Гельмут сказал мне эти слова, ты сидел в огненной колеснице Гелиоса и мчался над нашими головами. Может быть, ты сейчас у Великих королей прошлого, как Муфаса в твоем любимом фильме «Король Лев». Я не знаю.

Я помыла посуду, принесла назад к трейлеру, вытерла и поставила на складной столик, чтобы Гельмут ее убрал. Он как раз вышел из машины – с бутылкой вина и двумя пластиковыми стаканчиками. Не говоря ни слова, он открыл бутылку, налил нам по полстаканчика, закрыл бутылку маленькой стеклянной пробкой и унес бутылку назад.

Закат готовился начать свое представление, и небо окрасилось ярко-розовым цветом.

– Закат будет сзади, нам придется повернуться, чтобы увидеть его, – заметил Гельмут.

– Да, – согласилась я.

Но мы оба так и остались сидеть, как сидели.

– Мой сын тоже утонул, – тихо сказал Гельмут и сделал глоток вина. – Он был немного старше вашего брата. Они классом пошли в поход. Из похода Кристоф не вернулся. Они его не сразу нашли. Через два дня его обнаружили у берега в камышах.

Я тоже сделала глоток.

– Это ужасно.

– Да, – выдавил он.

Я водила пальцем по краю стаканчика. На кончике пальца оставался красный след. Случайное сходство наших историй казалось мне примечательным. И страшным, конечно.

– Вы тоже спрашиваете себя, о чем он думал перед этим? – снова обратилась я к нему.

Гельмут покачал в руке стаканчик и кашлянул.

– Я всегда представляю себе, что он думал обо мне: о сильном отце, который должен был спасти его, а меня не было рядом. Это сводило меня с ума.

– Господи, я себе это тоже все время представляю! И схожу с ума от чувства вины! – я резко поставила стаканчик на стол, так, что даже вино выплеснулось. – Правда. Я все время об этом думаю. Я снова и снова себя спрашиваю, о чем Тим думал, повторяю снова и снова: «Только не обо мне. Пожалуйста, только не обо мне». Моим друзьям это было непонятно.

– Они, наверное, думали: хорошо ведь, если ваш брат еще раз подумал о вас, да?

– Вот именно. А на самом деле, страшно себе это представить.

– Нет ничего страшнее, – буркнул Гельмут в знак согласия.

– Да. Спасибо.

Я была взволнована и почувствовала облегчение, потому что знала: меня в первый раз поняли.

– Странно, да, что мы встретились? – раздумывал Гельмут.

– Да-а.

– У нас обоих вода забрала родных. Мы оба залезли ночью на кладбище.

– … но я ничего не собиралась красть, вернее, никого…

– Это да. А кстати, почему нет? Вы могли бы тоже взять своего брата с собой и развеять его над морем или еще как-то. Вы же говорили, он так любил рыб?

– Его не кремировали…

– А-а, ну тогда это действительно было бы не очень приятно.

– Отвратно!

Мы посмотрели друг на друга и неожиданно рассмеялись. Я не могла припомнить, чтобы Гельмут хоть раз засмеялся за все это время, я не видела его смеющимся, и это его очевидное проявление чувств казалось чужеродным. Как будто оно не подходило к его лицу, как будто где-то посреди леса вдруг видишь пальму. Пальмы – тоже деревья, и деревья стоят в лесу, это понятно, но пальма как-то все равно не отсюда. Вот точно так я ощущала улыбку Гельмута, которая тут же перешла в кашель. Он покашлял и опять стал серьезным, как будто рубильник выключили. Остатки вина мы пили молча.

– Вам надо палатку разбить, – напомнил Гельмут, когда наши стаканчики опустели (мой значительно быстрее, чем его).

Я вздохнула и приняла из рук Гельмута свою дорожную сумку и палатку, которые он вынес для меня из фургона.

Берег был весь из гальки, и не так просто было найти подходящее место для палатки, где мне не пришлось бы спать как факиру на гвоздях, даже с туристическим ковриком. Я выбрала себе место довольно близко к воде и еще подумала, не слишком ли это опасно. Тут около меня очутился Гельмут.

– Ну вот, хорошее же место, да?

– Ну да, ну да. А не слишком ли близко к воде?

– А что? Боитесь, что вас смоет в озеро приливом?

– Хм, да нет…

– Глупости. Давайте, ставьте палатку.

Я уже много раз ставила палатку, поэтому получилось быстро. Двумя телескопическими штангами я закрепила над палаткой тент, чтобы не промокнуть, если пойдет дождь, и не поджариться при сильном солнце. Гельмут одобрительно кивнул.

Когда я закончила, Гельмут отправил меня еще раз выгулять Джуди. Я взяла ее на поводок, и мы пошли вокруг озера влево.

Тебе бы там понравилось. Повсюду были слышны голоса разной живности, а посреди дороги сидели коричневые жабы, которых Джуди скептически обнюхивала. Над нами раскинулся балдахин из листвы, и я пожалела, что не взяла с собой фонарик, потому что до земли свет уже не доходил. Джуди тянула поводок: ей повсюду надо было что-то обнюхивать. Потом мне это надоело, и я подумала: зачем? Я отпустила Джуди с поводка, и она ринулась вперед – по важным собачьим делам.

Через триста метров мы вышли на свет. Я стояла на маленькой лужайке по другую сторону озера напротив нашего кемпинга. Я увидела наш трейлер, а моя маленькая палатка были неразличима в тени дерева. Гельмут включил свет в трейлере и, кажется, занимался уборкой. Я видела только очертания, что-то конкретное рассмотреть было невозможно. Я присела на скамейку, поставленную у воды. Джуди бегала туда-сюда, опуская нос к земле.

Он там же, где и ваш брат.

Я посмотрела на небо, где засверкали первые звездочки, демонстрируя себя, как на подиуме. Небо всегда напоминало мне глубину океана: черная бесконечность, подсвеченная маленькими точками. Я уже почти ожидала увидеть над собой приближение щупалец огромного кальмара, мчащегося сквозь темноту. «Как бы ты его назвала?» – спросила я себя. Небесный восьмирук? Звездная каракатица? Придумывать имена, как ты, я не умею, к сожалению.

Джуди меж тем сделала все свои необходимые дела и терлась о мои ноги. Мы постепенно привыкли друг к другу, и, мне кажется, Джуди даже стала нравиться мне. Я наклонилась и почесала ее за ухом, на что она повалилась на бок, в первый раз подставляя мне свой живот. Я не очень была уверена: вдруг это ловушка, но собрала все свое мужество в кулак и потрогала ее шерсть на животе. Я осторожно водила пальцами туда и сюда, на что она стала потягиваться от удовольствия. Я присела на корточки рядом с ней и обеими руками стала выводить круги по ее ровному собачьему животу.

– А ты в хорошей форме. Я немножко завидую, – прошептала я ей прямо в ухо.

Каждый раз, когда я говорила, что толстая, ты не мог понять, в чем дело. Ты пальцем тыкал в мой мягкий, круглый живот и непонимающе спрашивал: «Но это же здорово. Сразу так хочется прижаться. Зачем тебе становиться твердой? Когда мягко, гораздо лучше!»

И ты протягивал руки, обнимал меня, гладил своими тоненькими пальцами по моим складочкам – так же, как я сейчас Джуди.

Вдруг собака решила, что понежили ее достаточно, встала, встряхнулась, а потом посмотрела на меня с вызовом, как будто хотела сказать: «Так, Паула, хватит. Пора домой, к хозяину!»

Я встала и обнаружила, что не взяла с собой телефон. Уже стемнело, и я надеялась, что буду светить смартфоном. Как бы не так…

Я снова пристегнула поводок Джуди, и под светом звезд мы дошли до заросшей тропинки, обрамленной деревьями – там стало еще интереснее. Я наклонялась, чтобы хоть что-то рассмотреть и не запнуться за корни или ветки внизу.

Разумеется, я упала. Я еще успела подставить ладони, чтобы не ударится лицом. Чертыхаясь, я поднялась, а Джуди опять обеспокоенно вернулась ко мне, чтобы посмотреть, что я там делаю. Я ссадила кожу на ладонях, вытерла их друг о друга, снова взяла поводок, и мы продолжили путь, только сейчас еще медленнее.

По ощущениям прошла вечность, пока мы добрались до места нашего ночлега, где Гельмут уже нетерпеливо ожидал нас.

– А вы не торопились, – буркнул он.

– Я присела, у воды посидеть.

Он оглядел меня с ног до головы.

– Что у вас с руками? – спросил он.

– Я упала и кожу на руках содрала.

– Еще и это вдобавок. Я схожу за аптечкой.

– Да не-ет, все в порядке.

Но он уже был внутри трейлера, и я слышала, как он чем-то гремит. Стоя в свете открытой двери, я опять задавала себе вопрос: что такое важное там Гельмут хранит и почему, собственно, мне нельзя заходить внутрь. Я уже было решилась просунуть голову в дверь, как он вышел мне навстречу.

– Что значит «не-ет»? Хотите еще и заражение крови заполучить? Я думал, вы – биолог.

Он открыл аптечку: по виду – оригинал времен Второй мировой. Достал йод и бинты.

– Дайте-ка.

Он смочил салфетку водой из бутылки и протер мне ладони, потом щедро полил йодом царапины: жгло, конечно, безумно. Йод! Как будто сегодня нет безболезненных и не красящих средств. Чего бы и огнем не прижечь, как в средневековье?

– Ну вот! Смотрите, какая вы храбрая. Сейчас и причина есть, а вы не плачете.

– Не так уж и больно.

– Ну, тем более, тогда все в порядке.

Он перевязал мне обе ладони, и я почувствовала себя плохим боксером с пухлыми ручками. Потом он убрал аптечку и позвал Джуди с собой в машину. Я только сейчас заметила, что столик и стулья уже убраны.

– Ну, что ж. Тогда спокойной ночи! – Гельмут захлопнул дверь перед моим носом. Шторки были закрыты, и свет на улицу почти не проникал, поэтому до своей палатки я шла практически на ощупь. Я устала и все еще не могла отойти от своего нервного срыва с рыданиями. Я залезла в спальный мешок, и только я закрыла глаза, как послышалось монотонное жужжание. Это из трейлера Гельмута? Пока я себя спрашивала, что это могло значить, сон затянул меня в свои объятья. Мне снились медузы и белеющие на небосводе кости.

6990

Автомобильный гудок вырвал меня из состояния, которое, пожалуй, было сном, и огромный осьминог, затягивающий меня в глубину, исчез, когда я встрепенулась.

– Что случилось? – спросила я Гельмута и села повыше в своем пассажирском кресле.

– Проклятая курица!

– Что? Я же только спросила…

– Да не вы. Вон перед нами. Скотинка с места не сдвинется.

Я посмотрела в лобовое стекло и увидела, что мы находимся в горной местности – значительно выше озера, откуда уехали. Вокруг нас был только редкий лес, скалы, дорога и – курица, восседавшая прямо перед нашим трейлером и время от времени взмахивающая крыльями.

– Что делает здесь, на краю земли, курица? – спросила я в растерянности, поправляя повязку на руках. Вокруг не было видно никаких признаков какого-либо селения. Кроме того, на улице было очень холодно – не самые благоприятные условия для живности.

– Я понятия не имею, но, если она сейчас не уйдет, я ее перееду! – ворчал Гельмут.

Я вышла к этой курице. Вообще-то я ожидала, что она убежит, но она только вытаращила на меня свои глазки-пуговки. Я стояла, упершись руками в бока, смотрела на птицу и раздумывала, что делать. Может быть, она ранена? Я присела на корточки и протянула к ней руку. Курица вздрогнула, дернула головой, но продолжала сидеть, недоверчиво косясь на меня одним глазом. Когда я схватила ее, она тихо закудахтала как бы из протеста и замахала одним крылом. Я перевернула ее на спину, чтобы посмотреть на ее ноги, а она при этом пыталась клюнуть меня в руку. Я сразу увидела, в чем дело: одна нога, похоже, была сломана. Я вздохнула, взяла ее на руки, не трогая ногу, и пошла назад к машине. Когда я садилась на свое место на переднем сиденье, было слышно, как Джуди сзади беспокойно закопошилась, а Гельмут смотрел на меня, как на умалишенную.

– Что вы делаете?

– Курица ранена.

– И что?

– Ну, мы же не можем оставить ее просто на дороге. Было бы хорошо остановиться где-нибудь на стоянке, чтобы я наложила ей шину. К тому же она явно голодная, и пить, наверное, хочет.

Трейлер все еще стоял посреди дороги.

– Вы с ума сошли. Мы не можем взять курицу с собой.

– У вас собака, у меня курица. Вам придется смириться.

– Моя собака – домашнее животное, у нее имя есть. Что вы сравниваете? Глупости какие!

– Я назову курицу Лутц.

– Курицы женского рода. Что, не знаете? Вы вроде биолог. Это же не петух.

– Ну и что?

– Вы не можете назвать курицу Лутц.

– Если я могу ночью залезть на кладбище и помогать вам выкапывать покойницу, то уж, наверное, я могу назвать курицу Лутц.

Гельмут уставился на меня, вена у него на шее тревожно пульсировала, он так вцепился в руль, что казалось, он сейчас выдернет его из консоли и ударит меня им по голове. Вдруг он снова затрясся в приступе кашля.

– Вы знаете хоть что-нибудь о курицах? Чем их кормить, что они едят, как шинировать ногу? – спросил он, все еще кашляя в платок, когда приступ немного отпустил… На платке, видимо, остались следы: он глянул на платок, поморщился и быстро убрал его в карман.

– Не-а, – ответила я правду.

– Отлично!

– Ну что? Поехали?

Я захлопнула дверь, стараясь держать курицу так, чтобы она успокоилась. Машина тронулась, сзади слышалось, как Джуди тихонько заскулила.

– В моем детстве мы держали куриц, – сказал Гельмут.

– Тогда сможете мне помочь! Здорово! У вас свое хозяйство было? Я имею в виду, у родителей?

Гельмут еще раз кашлянул, откашлялся и начал рассказывать.

Родился он в горной деревушке, куда мы как раз ехали. Дом родителей находился на отшибе – метрах в двухстах от самой деревни. Одной стороной дом примыкал к крутому склону, выступая в горный ландшафт как нос корабля, будто рассекая бушующие волны. А другая сторона смотрела на деревню. У них был небольшой хлев с курами и козами, парочка овощных грядок, одно время как будто и корова была, но она однажды переоценила свои способности к скалолазанию.

Детей росло четверо, Гельмут был второй по старшинству. Отец был ремесленником, ему приходилось много странствовать по округе. Мама занималась хозяйством, имея еще небольшой приработок от торговли яйцами и курами.

– Самое страшное было, когда случилось несчастье с младшей сестрой – единственной девочкой среди нас мальчишек. Единственная отрада в жизни нашей матери среди вечных драк и грубых шуток, – рассказывал он.

Сестра любила бабочек и днями напролет гонялась за этими маленькими существами, наблюдала за ними.

– Раньше дети были гораздо свободнее, было не так, как сегодня эти «вертолетные» родители, – рассказывал Гельмут.

– Вертолетные родители?

– Ну, те, которые глаз не спускают с детей.

Гельмут рассказывал, в то время как наш трейлер медленно, кряхтя, полз вверх по серпантину.

– Однажды мы, мальчики, все были в школе, отец на работе, мама по хозяйству, а Регина опять гоняла бабочек. Регина – это была моя сестра. Ей оставался еще год до школы. В общем, она была на улице, а незадолго до этого отец подарил ей сачок. Она им жутко гордилась. Какая-то бабочка в этот день, видимо, вызвала у нее особый интерес. Когда она на чем-то концентрировалась, она забывала обо всем на свете, полностью растворялась в том, что делала. В то утро она преследовала особенный объект своего интереса до реки и, видимо, пыталась перейти ее вброд…

Гельмут замолчал, а я старалась не выпустить из рук курицу, которая все больше нервничала. Дорогу с обеих сторон обступали высокие темные ели, начал моросить дождь.

– По другую сторону реки Ханнес пас своих овец на лугу. Он был, может быть, метрах в двухстах от берега. Он нам потом рассказал, что видел, как она со своим сачком пыталась перейти реку. В принципе, речушка была спокойная, но в этот период там, в горах, таяли снега, из-за чего наш ручей превратился в непредсказуемый водоворот. Ну вот. Регина поскользнулась и упала.

Он снова замолчал. Джуди тихо повизгивала сзади, а в остальном, кроме монотонного тарахтения престарелого мотора, не было никакого шума.

– Она погибла? – спросила я через некоторое время.

– Да. То есть нет. Не сразу. Ханнес побежал к ней, стал кричать, как подрезанный, поэтому и из соседних домов выбежали люди. Регину понесло течением, она была слишком мала. Взрослый человек удержался бы, но сестренка… Несколько человек бежали вдоль берега. Голова Регины то и дело скрывалась под водой. Прошло много времени, прежде чем она зацепилась за что-то. Когда люди вытащили ее из воды, она уже посинела. Они хлопали ей по спине, и она начала кашлять, все-таки задышала и глаза открыла, но тут же вновь потеряла сознание. Повезли ее в город, в госпиталь. Там она опять очнулась, но это была уже не она.

– В каком смысле – не она?

– Она не могла нормально двигаться, глаза не открывала. Меня, мальчишку, это пугало. Изо рта у нее текли слюни, говорить она не могла, были проблемы с дыханием, со стулом. Ничего не работало нормально, а врачи толком помочь не могли.

– Господи.

– Да, мою мать это просто убивало. А однажды бабушка приходила навестить девочку, и Регина умерла. Врачи сказали, остановилось сердце. Но я и сегодня думаю, что бабушка что-то сделала: может быть, подушкой ее задушила, не знаю.

Я смотрела на него, не мигая.

– Вы думаете, бабушка убила вашу сестру?

– Да. И мне кажется, мама тоже так думала. Отношения между ними после этого испортились, а мама была разбита навсегда. Она больше не была такой, как прежде, понимаете, и прежней больше никогда не стала. Вся ее жизнерадостность, все угасло. Только когда первые внуки появились, она стала чуть бодрее. Но по-настоящему радоваться она уже никогда не могла. Она умерла в печали, я думаю.

Когда Гельмут закончил свой рассказ, я чувствовала себя невероятно подавленной. Я думала о том, что было бы, если бы тебя вытащили из воды раньше. Может быть, ты очнулся бы с нарушениями мозговой деятельности. Может, не знал бы больше, что такое бочкоглаз или медуза. Мысль об этом ранила больнее, чем твоя могила. И осознание этого заставило меня содрогнуться. И, тем не менее, я поняла, что твоя смерть дает мне шанс проститься с тобой. Ты ушел навсегда, окончательно, и унес с собой всякую надежду. Если бы ты впал в кому, я навсегда была бы заключена в пространстве меж миров: с тобой и без тебя одновременно. И все-таки мне стало стыдно за эти мысли. Я вспомнила нацистов и их различение жизни достойной и недостойной, и у меня мурашки по спине пробежали.

– Ваша бабушка была нацисткой? – не знаю, почему я спросила его об этом. Черты его лица стали грубее, уголки рта опустились.

– Ярая сторонница, – ответил он после долгого молчания.

Такого прямого и честного ответа я даже не ожидала. Один мой друг сказал как-то раз: «Удивительно, как нацисты могли прийти к власти и уничтожать миллионы людей, если, судя по опросам, вся Германия была в сопротивлении?»

Машину снова заполнило молчание, и я не решалась расспрашивать его дальше.

Небо над нами становилось все темнее, загремел гром, сверкнула молния, и на долю секунды весь мир озарился неестественно белым светом: оставалось только взглянуть вверх и увидеть там НЛО.

– А инопланетяне на самом деле бывают? – спросил ты как-то раз.

– Думаю, нет – ответила я.

– А откуда ты знаешь?

– А я и не знаю.

– Вселенная ведь бесконечна. Это ведь неправдоподобно, что мы – единственная планета с животными и растениями. Разве нет?

– Это правда. Да.

– Может быть, сидит сейчас где-нибудь мальчик-инопланетянин и спрашивает сестру-инопланетянку свою то же самое.

– Вполне возможно.

– Э-эх, я бы поговорил с этим мальчиком. Он бы мне колосса-а-ально много чего рассказал бы. Думаешь, инопланетяне тоже в школу ходят?

– Абсолютно точно, иначе как же они будут уметь летать на своих суперских НЛО? – смеялась я.

Но ты говорил совершенно серьезно.

– Если меня когда-нибудь похитят инопланетяне, надеюсь, они прихватят и тебя вместе со мной. Или мне придется им объяснять, что земляне берут своих сестер и родителей с собой, – тихо произнес ты, а потом еще добавил: – Надеюсь, рыбы у них там тоже есть, и, наверняка, супербомбезные, каких мы себе тут даже представить не можем. Может, они огнедышащие и летать умеют, и размером с дом!

– Ты бы их тогда все открыл и имена бы всем придумал.

– Но инопланетяне же им всем точно уже имена придумали.

– Да, но на своем инопланетном языке. Нам еще понадобятся имена для них на нашем языке, а то, может быть, мы их и произнести-то не сможем.

– Точно, им нужны тривальные имена, – ты вскочил и уверенно посмотрел на меня.

– Ты имеешь в виду тривиальные имена?

– Точно! Имена, которые будут понимать обыкновенные люди. Я подготовлю список.

– Но ты же не знаешь, как рыбы у инопланетян выглядят!

– Это не важно. А сейчас оставь меня. Мне надо сосредоточиться!

Я себе представила, что ты сейчас, например, у инопланетян. Как ты, может быть, стоишь в белом халате с клипбордом в руке на инопланетной исследовательской станции, окруженный учеными с огромными головами и длинными тонкими руками, перед бассейном, и говоришь: «А вот этого назовем утко-рыб, потому что у него клюв, как у утки!» Инопланетяне вежливо тебе аплодируют и считают тебя великим ученым с Земли. Я не имею представления о том, что такое потусторонняя жизнь, но такая мне была бы по нраву.

Я улыбнулась, и Гельмут это заметил.

– Вы снова в порядке, – сказал он.

– Да. Вы верите в инопланетян?

– А у вас все-таки тараканы в голове, да? – он покосился на меня изучающим взглядом.

– Если что, у меня рыбы в голове, – ответила я и погладила дергающуюся туда-сюда голову курицы, все еще улыбаясь.

Когда мы поднялись уже довольно высоко в горы, Гельмут сбавил скорость и свернул направо к небольшой парковке, где уже стояла голубая машина. По всей видимости, здесь было начало пешеходного маршрута. Гроза закончилась так же быстро, как и началась, сейчас лишь моросил дождь.

Гельмут припарковал наш трейлер и сидел, опустив руки.

– Так, – сказал он.

– Так, – повторила я за ним.

Джуди опять начала скулить.

– Дайте-ка я курицу посмотрю.

– Лутц.

Он проигнорировал мое замечание и вышел из машины. Потом он открыл мою дверцу и взял у меня курицу, которая, сопротивляясь, кудахтала. Он перевернул ее на спину и, наморщив лоб, рассматривал ее ноги.

– Голень сломана, но перелом не открытый. Хорошо: и то, и другое. Найдите мне пару веточек, чтобы наложить ей шину, – распорядился он.

Я побежала туда, где деревья, и стала искать маленькие веточки. Джуди в это время просто буянила.

– А ну-ка, тихо там! – крикнул Гельмут в сторону трейлера. В один момент все стихло.

Поиск нужной палочки складывался непросто: то веточки были слишком толстые, то слишком тонкие, то в смоле перепачканные, то еще что-нибудь. Гельмуту все не нравилось. Прошла целая вечность, пока нашлась подходящая. Я держала Лутц, пока Гельмут ножом подрезал палочку до нужной длины.

– Сейчас ей будет больно, – он потянул курицу за лапку. Она заверещала как сумасшедшая и пыталась вырваться из моих рук. – Вы что, опять ревете? – Гельмут поднял взгляд и, видимо, заметил, что глаза у меня опять стали влажными.

– Мне Лутц так жалко, – сказала я и шмыгнула носом. Но в руках я держала птицу по-прежнему крепко.

Гельмут приложил палочку и закрепил шину повязкой. Удовлетворенный, он отошел назад, рассматривая свое произведение, в то время как Лутц дрожала у меня в руках, издавая слабое курлыканье.

– А мы не можем ей ничего дать? Парацетамол, новалгин или что-нибудь такое?

– Не-ет, это может ее убить, – ответил Гельмут и добавил: – что, по сути, для нее было бы лучше.

Обиженная, я с Лутц на руках села на переднее сидение, а Гельмут снова отправился за руль на свое место. Никому не позволю убивать мою курицу, это факт.

– Сколько надо держать шину на ноге? – спросила я Гельмута.

– Ну, пару недель точно, – ответил он.

– О черт! – вскрикнула я. Лутц наделала мне на колени. Гельмут только брови поднял, как бы сообщая мне: «Я же говорил!»

– Если она мне машину уделает, я из нее фрикасе сделаю, – добавил он спокойным голосом и повернул ключ зажигания.

6480

Что меня в жизни всегда настораживает: непредсказуемость, собственно, то, что большинству людей нравится. Они находят это увлекательным, а меня это тревожит, ведь непредсказуем не только неожиданный визит лучшей подруги, с которой мы не виделись несколько лет. Непредсказуем – любой конец, ожидающий нас впереди. Конец дружбы, любви, жизни младшего брата – твой конец. Лезвия, которые разрезают нити, связующие всех нас. Лезвие, рассекшее и нашу нить – нашу с тобой.

И со мной это однажды случится: темнота. Все идет как обычно, а потом вдруг – больше нет. Р-раз, и нет! Когда достаешь из хрустящего пакета рогалик, и с него разлетаются брызги соли; когда шнурки завязываешь; когда моешь посуду, и чашки для мюсли, побалансировав на тарелках, устаканиваются; когда утром выходишь на пробежку; когда срываешь листочек с ветки и засовываешь его в карман, как это всегда делал ты. Когда поднимаешь камень с земли или бросаешь его, а потом пинаешь ботинком.

Это нечто иное может случиться в любой момент, где угодно и самое главное – неожиданно, слишком быстро, потому что для этого не существует установленной скорости, во всяком случае, убежать невозможно. Смерть – и есть то Иное, что каждый раз оставляет меня в пустой растерянности, серьезно, я не могу понять. Несмотря на последние два года, несмотря на тебя. То, что мы все умрем, это так невероятно. Для меня это самое жестокое безумие, самая ужасная обида, какую только можно себе представить.

В каждом из нас тикает бомба с часовым механизмом. Люди, мы все, так сказать, – бесчисленные ходячие бомбы замедленного действия. Когда и от чего бомба разорвется, у всех по-разному, но взорвутся все, без исключения, это точно. Но прежде: они носятся по венам и артериям, заставляют нас жить, придумывать животным новые имена, есть рогалики, пока мы вдруг этого больше не сможем. Когда давно забытая частичка врезается в какой-нибудь нервный узел, начинают выбрасываться трансмедиаторы, передаются электрические потенциалы, проходят химические реакции, складываются ощущения, чувства. И внезапно наступает – состояние. Чернота подступает к глазам, рогалик скользит в приступе кашля назад в пакет, миски для мюсли падают со стола, а во время пробежки ты спотыкаешься. В области сердца какое-то странное ощущение, и правый глаз как будто хуже видит. Нет? И прежде чем ты что-либо поймешь – раз! – и ты умер. Конечная станция, поезд дальше не идет, просьба покинуть вагон. Всё.

Я не верю в потусторонний мир, что в свою очередь приводит к тому факту, что я панически боюсь смерти, и этот страх почти невыносим. Мысль о том, что ты просто погас, погрузился во тьму, по сей день приводит меня в ужас. Как мне справиться с тем, что ты не где-то, а тебя просто нет?

Лутц громко закудахтала.

– Вы же раздавите курицу, – крикнул Гельмут. Он как раз развешивал одну из своих бежевых рубашек-поло на веревке, которую натянул между трейлером и деревом.

Я взглянула на курицу: мои руки слишком крепко сжали ее, пока я увязала в топях своих мрачных раздумий. Я тут же ослабила пальцы. В ответ Лутц посмотрела на меня чуть ли не с укоризной.

Накануне вечером мы опять остановились на берегу горного озера – на озере Фернштайн – и я как раз кормила Лутц. На ужин я насобирала ей множество слизней, червяков, разных травок. В качестве извинения за свое грубое поведение я еще раз протянула ей дождевого червя. Она клюнула пару раз, промахнувшись, а потом ухватила его.

В последние два дня мы очень медленно продвигались вперед. В горах мощности старого трейлера хватало километров на пятьдесят в час. На каждом подъеме он так пыхтел, что я каждый раз думала: конец маршрута, сейчас мотор захлебнется. Но каждую гору мы покоряли, иногда, правда, лишь со скоростью пятнадцать километров в час, но все-таки.

Ландшафт вокруг был потрясающим. Вода озера Фернштайн была такой голубой и прозрачной, что было даже смешно: уже с берега можно было догадаться, что дно будет видно даже на большой глубине. И я с удовольствием прошлась от нашего кемпинга к озеру, чтобы опустить ноги в воду и еще поразмышлять.

Я удивилась, что мы задержались в этом месте, а не поехали сразу после завтрака дальше. Днем Гельмут то и дело исчезал на пару часов, чтобы в трейлере «сделать кое-что», как он выразился. В это время из трейлера опять доносилось это странное тихое гудение, но я не решалась спросить, что это за звук. Я сама в это время уходила прогуляться или читала, а в перерывах между этими занятиями предавалась своим депрессивным мыслям: в общем, все, как обычно.

Гельмут подошел, взял у меня из рук курицу, повернул на спину и осмотрел перевязанную лапку. Удовлетворенный, он кивнул и посадил Лутц в ее корзину.

– Ваши руки тоже в порядке. Во всяком случае, повязку вы сняли. Это хорошо, – заметил он, а я начала накладывать на тарелки приготовленный им ужин: снова макароны с овощным соусом.

Гельмут вытер руки о штаны и привязал Джуди у машины, она опять уже подкрадывалась к Лутц. Он поставил перед ней миску с собачьим кормом, зашел в трейлер и вернулся назад с вином.

– Ну, вот, – вздохнул он протяжно и опустился на стул.

– Спасибо, что ужин приготовили! – поблагодарила я и села на свое место.

Ужин прошел в спокойной обстановке: несмотря на сезон, на стоянке автокемпинга кроме нас никого не было.

Мы поели, и Гельмут убрал со стола, сложив грязные тарелки в тазик, где посуда должна была терпеливо дожидаться меня. Он наполнил стаканчики вином, а бутылку оставил на столе. Потом он опять затрясся в очередном приступе кашля, который стих не сразу.

– Не хотите немного прогуляться? – спросил Гельмут, когда мы сидели на своих стульчиках и потихоньку пили вино.

– Прогуляться?

– К воде. Я хочу посидеть там немного и выпить вина. Возьмем Джуди, курицу и два одеяла, думаю.

– Давайте.

Куда-то идти, если честно, мне особо не хотелось – я в последние дни достаточно нагулялась – но я не хотела портить вечер. Мы начали собираться, и Гельмут шарфом привязал мне на пояс Лутц. Ни курице, ни мне такая близость не нравилась, но что нам оставалось?

Потихоньку наш маленький караван тронулся. Шли мы медленно, Гельмуту было трудно дышать, но мы все-таки дошли до небольшого замка, и Гельмут повел нас против часовой стрелки вокруг озера. Гельмут кашлял все сильнее и тяжело дышал. Минут через пятнадцать мы дошли до места, где стояла скамеечка.

– Здесь, – остановился он и поставил сумку на землю. Он вытащил из сумки два одеяла, мы отпустили Джуди с поводка и сели на скамейку, накрыв одеялами ноги – становилось прохладнее. Вдруг я увидела, что у него в руках урна Хельги.

– Вы хотите ее здесь развеять? – удивилась я.

– Нет, то есть не полностью. Только немного. Я все думал, как развеять. И мне пришло в голову: а почему только в одном месте? В общем, одну часть я хочу здесь развеять, потому что это место для нас было важным, тогда.

– Почему?

– Потому что она в этих краях выросла, а я здесь учился. Я до того, как лесничим стать, еще на столяра учился: километрах в пяти или шести отсюда.

– Ух ты, круто, понятно.

– А на этом озере… У нас первое свидание здесь было. Хотите, расскажу, как мы познакомились?

– Конечно.

Гельмут сделал глоток вина.

– Знаете, – начал он, – раньше люди рано женились. Мне тогда чуть больше двадцати было всего, не женат – для мужчины ничего особенного, но вот не иметь подружки – не очень хорошо. Я знал, что мои родители беспокоятся, что я на тот момент ни разу девочку в дом не приводил. Из-за этого они начали якобы совершенно случайно приглашать в гости девушек с их мамами. Бесконечные чаепития, бесконечная скука, – Гельмут сделал еще глоток, урну Хельги он зажал между колен.

Я освободила Лутц из шарфа у меня на поясе и просто посадила ее себе на колени. Я уже поняла, что ей нравится, когда ее гладят по спине между крыльями, поэтому медленно водила рукой по ее спине от шеи вниз до хвостика, а она от удовольствия тихонько ворковала. Я не знала, что курицы, как голуби, ворковать могут. Я не была уверена, делают ли так остальные курицы, но Лутц не любила кудахтать – она ворковала. Как знать, может быть, она была голубкой, заключенной в теле курицы.

– Однажды мы с отцом пошли вместе есть мороженое и присели на скамейку в парке, – продолжил Гельмут свой рассказ. – Прямо перед нами тренировалась футбольная команда девочек, или они в волейбол играли? Я уже не помню, может, вообще в гандбол?

Озадаченный, он потер рукой голову, и его волосы, похожие на цыплячий пушок, опять торчали в разные стороны. Гельмут – самый старый птенец голубя в мире.

– Отец спросил меня тогда: «Какую из них ты поцеловал бы?» А я смутился и не знал, что ответить. Я почувствовал напряженность отца в этот момент и испугался. Тогда я наугад показал на одну девочку с рыжими волосами. Отец сразу расслабился и даже вздохнул с облегчением. Мне кажется, он с самого начала боялся, что я гей.

– А вы – гей?

Гельмут поставил Хельгу на скамейку между нами.

– Думаю, все не так просто. Думаю, я скорее был… вообще никакой. Мне сложно это описать. Я никогда не проявлял особого интереса к девочкам: не знаю почему. Я всегда хотел, чтобы меня оставили в покое, но знал, что так будет, только если я наконец женюсь. Ну вот, и тогда на горизонте появилась Хельга, – он улыбнулся и снова взял в руку урну. – Она была совсем юная, только школу заканчивала. Где познакомились наши родители, я уже не помню. Во всяком случае, в один прекрасный день, когда я пришел домой, она сидела на моей террасе – рыжие волосы, как у девочки из спортивной команды, веснушки – и безумно скучала. Да, да. Моя мама заговорила с ней и, кажется, как раз расхваливала мои всевозможные качества, когда появился я. Отец просто сидел рядом, курил и молчал. Я подсел к ним, и мы с Хельгой молчали, пока взрослые вели за нас беседу. Ну вот, потом отец таки проснулся из своей летаргии и спросил: «Сынок, а ты не хочешь поехать с ней на озеро? Жара такая. Возьмите там лодку, сделайте кружок-другой!» Так мы и сделали. Я взял машину и повез ее на озеро – на это озеро: ведь досюда было всего несколько километров.

– То есть мы почти около вашего родительского дома находимся? Далеко до него?

– Нет. Недалеко.

– Ух ты, круто.

– Можно дальше рассказывать? – пробурчал Гельмут.

– Да-да, конечно. Простите!

– Где я остановился… Ах да! Мы приехали на озеро, и когда Хельга вышла из машины, она преобразилась. Она сняла целомудренную вязаную кофточку, бросила ее в машине, сняла туфли и колготки, которые были у нее под платьем, и побежала прямиком в воду. Вон там, на той стороне, около маленьких мостков, там она забегала в воду, – Гельмут сиял улыбкой во все лицо. – У моей семьи здесь стояла небольшая весельная лодка, мы сели в нее. А она – она была не такая, как я, совсем другая. Она говорила без умолку, в основном, о животных в крестьянском хозяйстве ее родителей. Она не утихала ни на секунду, было здорово! Я греб, а она говорила. Так у нас распределились роли – и на будущее тоже. Она и за меня говорила. Это было удобно. А потом в лодке она просто прижалась ко мне и рассказала, что родители хотят побыстрее выдать ее замуж, потому что она не девственницей уже была. Они в благородное общество выйти хотели, но никто ее не брал, люди сплетничали. Инцидент как будто в школе случился, я уже не помню точно… Она, в любом случае, была возмутительницей спокойствия. Ну, я тоже ей рассказал, что хочу побыстрее жениться, чтобы меня наконец оставили в покое и чтобы уехать из этой альпийской деревушки: от разбитой горем матери, от деспотичного отца, прочь. И тогда она сказала: «Ну, вот и поженимся». А потом… – Гельмут хрипло засмеялся, – … потом она толкнула меня в воду, лодка закачалась, и она сама тоже в воду упала. – Он закатился смехом, и я подхватила. – Да, вот так вот все было. Когда мы вернулись и зашли домой промокшие до нитки, наши мамы испугались, но когда Хельга при всех собравшихся просто взяла меня за руку, все вздохнули с облегчением. Вы себе не представляете, как быстро раньше играли свадьбу. Мы, так сказать, еще даже высохнуть не успели, боже мой. Мне кажется, шесть или семь недель спустя я уже стоял перед алтарем. Да, вот так вот все произошло.

– Вот это да-а… – сказала я только, глядя на покрытую мелкой зыбью поверхность озера.

– И какой семейная жизнь получилась? – спросила я и тут же подумала, не слишком ли это личный вопрос. Но Гельмут был, похоже, в разговорчивом настроении.

– Меня никто не дергал. Я хочу сказать, она ни к чему меня не принуждала, она очень чуткая была, понимаете? Животные это тоже чувствовали, поэтому животные ее так и любили. Мне было хорошо, когда она была рядом. Думаю, это было взаимно, и для нее тоже. Мы уехали в центральную Германию, подальше от гор и наших семей, теснящих и давящих на нас. Я стал лесничим, Хельга работала со мной в управлении лесного хозяйства. В самом начале мы там и жили: в доме лесничего, в лесу. Но потом Хельге расхотелось жить там: среди деревьев ей было слишком темно. Поэтому я построил новый дом, пять минут на машине до леса. Никто не знал так много о животных, как она, можете мне поверить. У нас была хорошая совместная жизнь.

– Но вы все-таки развелись потом, да?

– Да. После смерти Кристофа. Развода я попросил. Я хотел дать ей шанс снова выйти замуж, родить детей. Хельга всегда мечтала о большой семье, понимаете? Но после смерти нашего сына я не мог себе этого представить. Кристофа не стало и…

– … время остановилось, – просто закончила я фразу.

Он ничего больше не сказал, а только разлил остатки вина в стаканчики.

– Два года она жила у родителей, здесь в горах, забеременела от одного американца, солдата с военной базы, и осталась одна. Я тогда начал строить маленький домик, ну, на моем земельном участке. Видели маленький домик?

– Тот, который видно с вашей террасы?

– Да, этот.

– Там она жила?

– Да, с детьми. Я предлагал ей большой дом, но она сказала, там слишком много привидений. Вот она и осталась в маленьком домике, и наша семейная жизнь частично стала продолжаться. Для детей я был дядя, который всегда рядом, и мы много времени проводили вместе.

– А почему вы на Хельге не женились снова? – спросила я.

– Ну, в общем, мы не абсолютно всем занимались вместе, понимаете?

Я понимала.

– Для нас такое положение было оптимальным. Мы были счастливы, мы были друг у друга, и тем не менее имели достаточно пространства для собственных особых нужд и личных потребностей, понимаете?

– Да.

Мы пили вино и молчали, а небо становилось все багрянее.

– А как дети Хельги относятся к тому, что вы похитили их мать? – поинтересовалась я.

– Они об этом не знают.

– Могила разрыта. Они все равно узнают. Им, наверное, позвонят.

– Мне уже звонили, на следующий же день, еще когда вы спали на моем диване. Директор кладбища сказал мне, кто-то украл урну. Они уже в полицию сообщили, заведено дело. Я притворился, что удивлен и разгневан, на этом все и закончилось. Разумеется, я сразу детям позвонил, рассказал им об этом, но не думаю, что они мне поверили. Они точно заметили, что я чего-то не договариваю. Ну а что они сделают? Когда Хельга будет развеяна, я напишу им письмо. Я уверен, они поймут меня.

– Не думаю, что это хорошо. Просто украсть у людей мать и ничего им не сказать.

– Я думаю, это было правильно, – сказал он и опустил взгляд на урну.

Мы молчали, он встал, открыл урну и, морща лоб, посмотрел туда.

– У меня нет ничего, чем достать пепел, – сказал он, растерянно оборачиваясь ко мне.

– Значит, воспользуйтесь руками. Помоете их потом в воде, тогда все-все от нее останется здесь.

– Хм. Так и сделаю.

Немного сутулясь, он подошел к берегу и сунул руку в урну. Саму капсулу он вынул еще дома, поэтому пепел лежал прямо в урне. Он держал руку, сжав в кулак, и Хельга струилась тонкой струйкой в воду. Он смотрел, не отрываясь. Я видела его лицо лишь в профиль, но этого хватило, чтобы понять, что глаза его были мокрыми. Передо мной стоял мужчина в бежевой рубашке-поло и серых брюках, со сгорбленной спиной и развевающимися на ветру тонкими волосами, и пытался развеять над озером в горах любовь всей своей жизни.

Я встала и взяла у него из рук урну. Закрыв, я поставила ее на землю, а потом положила руку ему на спину, а другой, взяв за руку, помогла ему опуститься на колени. Когда он вытянул руку, я пыталась его удержать, чтобы он не упал в воду. Он всхлипнул и так сильно вцепился свободной рукой в мою руку, что я за нее боялась. Но терпела. Он раскрыл ладонь, и пепел Хельги полностью разлетелся по ветру. Потом он окунул руку в воду и смыл остатки пепла. Поникший, он просто сидел и смотрел на сверкающее в гаснущем закате полотно озера.

– Мне коленям больно, – сказал он через некоторое время, и его голос звучал обычно, не выдавая никаких признаков душевного волнения, так явно присутствовавшего в нем только что.

Я протянула ему обе руки, и он, взявшись за них, подтянулся вверх. При этом мы покачнулись, я потянула его к берегу, чтобы он не упал в воду, и свалилась в воду сама. Я успела выставить руки так, что промокли только брюки, но этого хватило, чтобы у меня прилично испортилось настроение.

Гельмут стоял надо мной, нахмурив брови.

– Что вы там делаете? – спросил он.

– Я упала, – от его глупого вопроса у меня в голосе слышалось раздражение.

– Вы опять вся в Хельге.

– Что?

– Ну, мы же только что развеяли здесь Хельгу. И вы тут же опять туда залетаете. Что, поаккуратнее нельзя? Прямо беда с вами!

Я уставилась на него. Он уставился на меня. Раздражение на его лице пропало, и мы оба расхохотались, в то время как Джуди заливалась лаем у дерева, где мы ее привязали, а Лутц кудахтала нам что-то со скамейки, пока я выбиралась из воды.

Вернувшись к трейлеру, мы еще ненадолго сели около него. Гельмут надежно упаковал остатки Хельги и смотрел сейчас на верхушки деревьев вокруг нас.

– Это хорошо, что вы сегодня тоже были там, на озере, – сказал он.

– Вы так считаете?

– Да. Иначе точно упал бы я, а не вы.

– Вполне возможно.

– Да. Ну и вообще. Я всегда думал, что такие вещи можно делать только в одиночку. Но я думаю, это хорошо, что я был не один.

Я кивнула и положила руку на голову Джуди. Лутц уже спала в своей корзине, которую мы специально для нее обустроили.

– Я бы тоже хотела развеять моего брата. Над морем.

– Хм.

Лутц во сне покачалась немного из стороны в сторону, подбирая удобное положение, и успокоилась.

– Может быть, развеять что-нибудь другое от вашего брата? – предложил Гельмут.

– В каком смысле, что-нибудь другое?

– Это же не обязательно должно быть его тело. Может, у вас есть что-нибудь, что связано с ним. Ну, вы понимаете. Что вам дорого и что связано с ним.

– Я же не могу вещь какую-то в море выбросить.

– Перед этим ее, конечно, надо сжечь.

Гельмут опять сильно закашлял. Я задумалась.

– У меня футболка с собой есть, она с ним связана.

– Вот видите! Мы ее сожжем и сохраним. А потом вы ее развеете.

Это действительно была очень неплохая идея.

– Завтра мы доедем до вашей горной деревушки, верно? – спросила я.

– Правильно.

– Вау.

– Да. Только и сказать – вау.

– Сколько вы там уже не были?

– У-ух. – Гельмут уперся руками в бока, прогнул спину и поднял глаза к небу, а звезды сияли ему в ответ. Некоторые из них так ярко светили, что прямо в глазах покалывало.

– Так, примерно лет тридцать, наверное, – сказал он.

– Вот это да-а.

– Да.

– А дом принадлежит вам?

– Мне в наследство дом достался, братьям – фирма отца. В основном, деньги им остались, да. Сейчас все братья уже умерли. Мне тогда дом не был нужен, я его не хотел. Ну, а что поделаешь?

– И с тех пор он стоит пустой?

– Да, с тех пор, как умерли родители, дом стоит пустой. А родителей нет уже давно.

– Да-а. Я бы на вашем месте его продала. Там сейчас, наверное, тенёт полно.

– Да, и полно призраков.

Он, не отрываясь, всматривался куда-то в ночь, пока кашель опять не начал душить его.

– Ваш кашель становится все хуже, и, честно говоря, выглядите вы немного… утомленным.

– Все нормально.

Типично по Гельмуту.

– А что у вас, кстати, все время гудит в трейлере по ночам? – спросила я.

– Что? А-а, это, наверное, трансформатор или холодильник.

– А-а, понятно, – сказала я, и подумала: «Все с тобой ясно, Гельмут».

Когда Гельмут попрощался перед сном, я еще постояла в темноте. Лутц спала в своей корзине около меня. Свет в трейлере еще горел, и вдруг я услышала звуки, как будто из пулемета кто-то строчит. Стук клавиатуры? Пишущей машинки? Почему шторки в трейлере всегда были закрыты? Я непременно должна была узнать, что там внутри происходит.

5990

– Э-эй! Э-э-э-эй!

Я приоткрыла глаза, жмурясь от солнечного света, хлынувшего в мою палатку.

– Что? Что такое?..

– Я подумал, а разбужу-ка я вас. Ведь не голая же вы спите, в такой-то холод, хе-хе.

Гельмут просунул голову в палатку, вдруг рядом с ним появилась Джуди и неуклюже протиснулась внутрь. Я рукой на ощупь поводила вокруг себя, нашарила теплые перья Лутц и быстро придвинула ее к себе, на что она тихим кудахтаньем выразила свой протест.

– Я уже не сплю. Который час?

– Пять тридцать, – просиял улыбкой Гельмут мне в ответ.

– Сколько?!

– Да. Хочу еще кое-что сделать. Мысль одна есть…

– Уберите Джуди. Я сейчас выйду.

– Хорошо.

Входной полог палатки вновь опустился, тихонько колыхаясь на ветру.

Во сне я видела тебя и, кажется, еще не совсем вернулась назад из этого (нашего) мира. Во сне мы сидели верхом на гигантской стрекозе, на такой, каких можно увидеть в музеях на рисунках: с размахом крыльев в целый метр. Стрекоза в моем сне была еще больше. Он была похожа на летучий переливчатый автобус.

Мы крепко держались друг за друга, и закат солнца переходил в ночь, звезды сияли на небе, а мы летели через город, который, казалось, состоял сплошь из огней. Франкфурт? Этого я не знала. Ветер дул мне в лицо, я закрыла глаза и чувствовала себя свободной. Ты ликовал и кричал от радости в небо. Тебе хотелось обнять все звезды, ты кричал, что ты самый великий открыватель мира. Ты размахивал руками, мотал головой, смеялся. Но вдруг все рухнуло. Огни разом погасли, город под нами лежал в темноте, дома освещал лишь холодный свет луны и звезд. Улиц не было видно, но почему-то я знала, что никого уже нет. И вдруг ты сказал: «Идем со мной, Паула, идем со мной!» Я говорила: «Но я же с тобой». А ты все повторял и повторял эти слова, пока не начал от этого плакать. «Идем со мной! – ты всхлипывал, и еще: – Я не могу уйти туда без тебя, пожалуйста!» А потом ты упал. Я не знаю, как это могло произойти, я же только что держала тебя в своих руках. Ты упал, а стрекоза безжалостно летела дальше со мной одной. Я закричала, а потом я прыгнула, а дальше я ничего не помню.

Раньше я не видела кошмарных снов, а после твоей смерти мне постоянно снятся кошмары. Однажды мне приснилось, что ты выполз из своей могилы и орал на меня, почему меня не было рядом? Я закрыла глаза руками, чтобы не видеть твое полуразложившееся, изъеденное, серое лицо. Проснулась я, лишь когда ты обхватил мою шею руками и начал давить, потому что хотел забрать меня. Потому что не мог быть там один, в этом черном Ничто, потому что хотел, чтобы я пошла с тобой. Если бы только это было возможно! Мне бы хотелось, чтобы ты как-нибудь забрал меня к себе, потому что этот мир для меня давно стал непереносим. Потому что я в этом мире без тебя больше не могла жить, не хотела жить.

Я оделась и вылезла из палатки вместе с Лутц. Сначала я покормила ее травкой, хлебом и червячками из запасов, отложенных для нее. Потом она попила, и я посадила ее в привычное гнездышко, которое Гельмут, видимо, почистил от экскрементов и грязи.

– В общем, – начал он, ставя воду для кофе на плитку, – я тут подумал.

– И что?

– Как вы знаете, здесь недалеко дом моих родителей, который будет конечным пунктом нашего путешествия.

– Да.

– Ну, и я подумал: может, мы могли бы сделать небольшой крюк, если вы не против и у вас есть время, разумеется.

Он кашлянул и стал лить горячую воду в фильтр с кофе. Я наблюдала, как вода медленно, капельками стекает в стеклянный кофейник.

– Что за крюк? – спросила я и взяла кусок хлеба.

– Я подумал о том месте, где жила бабушка Хельги. Бабушка была важным человеком для моей жены, и я подумал, было бы неплохо… – он стискивал руки, и сначала мне показалось, это от неловкости ситуации, но по тому, как у него подергивались плечи и покраснело лицо, я поняла, что он пытается справиться с подступающим приступом кашля, – …ну, в общем, я подумал…

Приступ беспощадно прокладывал себе путь и как ураган обрушился на старый, ослабленный организм. Гельмут оперся на стенку трейлера и сполз на колени. У него откашливались какие-то выделения, и он искал в кармане брюк платок, и потом я увидела, что в его подставленную ладонь летят красные брызги.

– Это кровь? – воскликнула я в ужасе.

Гельмут отмахнулся и жестом велел мне сесть. Я не подчинилась и ворвалась в фургон, в его святая святых. Первое, что я увидела: около маленькой раковины стоял кислородный дыхательный аппарат. Я открыла краник и обрадовалась, что из него потекла вода. Я взяла стакан с хорошо укрепленной полки над раковиной, налила воды и, захватив рулон полотенец, снова выбежала на улицу. У Гельмута посинели губы, и он был очень бледен. Я протянула ему стакан с водой и бумажное полотенце, а лающий кашель стал переходить в скребущие хрипы. Он не мог дышать, и я почувствовала, как внутри меня нарастает паника, которая сейчас парализует меня, и тогда я буду не способна что-либо сделать. Надо было действовать немедленно, сейчас.

Я снова вскочила в фургон и обследовала кислородный аппарат. Нашла, где он включается, и нажала кнопку, но ничего не произошло: похоже, батарейка села. Паника охватывала меня, я старалась справиться со своими дрожащими руками, обернулась и увидела Гельмута обмякшим на ступеньке трейлера. Краем глаза я заметила и Джуди, которая не могла определиться: бежать к хозяину или схватить курицу, оставшуюся без присмотра. Слава богу, она остановилась на первом, и теперь лизала лицо Гельмуту, у которого уже не было сил сопротивляться. Кашель почти прекратился, но его дыхание превратилось в череду глухих хрипов. Было ясно, что задавать вопросы бессмысленно: ему не хватит дыхания, чтобы ответить.

Я лихорадочно крутила аппарат туда-сюда и наконец нашла штекер для подключения. В задней части фургона, у кровати с голубым бельем в цветочек увидела трансформатор. Включила его, и он монотонно загудел, я тут же воткнула штекер кислородного аппарата в гнездо. Волна облегчения окатила меня: прибор заработал. Чтобы хватило длины провода, я пододвинула трансформатор ближе к Гельмуту. Он склонился еще ниже к полу, и голова находилась на уровне верхней ступеньки. Я присела сзади него, и он приклонил голову к моему колену. Я приподняла его подбородок и вставила кислородную трубку ему в нос.

– Дышим медленно и спокойно, хорошо? – сказала я.

Гельмут слабо поднял руку – в знак того, что он понял. Через некоторое время он действительно стал дышать ритмичнее и глубже. Несколько минут спустя – десять минут или сто, я совсем потеряла чувство времени – он немного выпрямился. Я спустилась из фургона и села перед ним на землю.

Синева с губ ушла, но брызги крови остались.

Не знаю, сколько мы так просидели. На площадке кемпинга мы по-прежнему были одни, и это заставляло меня нервничать.

– Давайте я неотложку вызову, – предложила я.

– С ума сошли, что ли? – Гельмут замотал головой.

То, что ему опять хватало воздуха, чтобы на меня рыкнуть, было хорошим знаком. Я встала, собрала Лутц, которая вновь оказалась в центре внимания Джуди. Обернувшись, я увидела, что Гельмут уже активничает. Он как раз усаживался на свой стул, а я заняла за столом место напротив него. На булочки попали капли крови, хлеб как будто остался чистым, но я не была уверена. Есть все равно уже не хотелось.

Мы просидели так около часа, пока Гельмут не вынул трубку из носа и выключил кислородный аппарат, а я просто держала Лутц на руках и гладила Джуди.

– Кофе уже холодный, – сказал он тихо.

Голос звучал хрипло и с напряжением. «Кофе холодный, а боль еще жжет», – подумала я.

– Теперь скажете уже наконец, что с вами?

– Это…

– Да-да, знаю: ничего… Поэтому вы и кашляете кровью и возите с собой кислородный аппарат. Естественно.

– … Я, вообще-то, хотел сказать: это рак легких.

Я гладила Лутц, сидящую у меня на коленях. Меня как обухом по голове ударили. Никто не говорил ни слова.

– Что говорят врачи? – спросила я наконец.

– А, да что они скажут?

Гельмут отмахнулся и налил себе холодного кофе, предварительно вытерев кружку полотенцем от следов крови.

– Извините: везде кровь. Неприятность такая, – он смотрел на забрызганный стол.

– Что врачи говорят, я спросила.

– А вот не надо тут с требованиями выступать, мы знакомы-то меньше недели.

– Скажете, когда вам надоест увиливать от ответа.

Гельмут пил кофе, он взял мою кружку и тоже вытер ее, хотя на нее ничего не попало, налил наполовину кофе, а потом молоко.

– Я скоро умру, понятно же. Поэтому я и торопился сделать все быстрее: ну, выкопать урну и так далее. Я не мог ждать. Я же не могу уйти, не выполнив обещания.

– Обещание привезти Хельгу в горы после смерти?

– Да нет. Не совсем. Я же ей обещал, что мы в горы поедем. Ну, до ее смерти. А потом… – он замолчал и стал водить узловатым пальцем по краю своей чашки, – …потом она взяла и умерла, не дождавшись! – крикнул он, негодуя. – Я незадолго до этого купил трейлер, – рассказывал он дальше. – Я для этого газеты развозил, на мотороллере. Знаете, как на таком ездить? Потом все кости болят. Но наши сбережения в банке мы не могли снять. Долгосрочный вклад, мы для детей сделали. У меня на счете было всего около четырех тысяч евро. Но я хотел хороший трейлер, со всеми удобствами. Я не хотел везти Хельгу в горы на рухляди какой-то. Такой трейлер девять тысяч стоил. Поэтому мне подрабатывать надо было дополнительно к пенсии. Иначе не хватило бы, – он наморщил лоб и глотнул кофе. – Каждое утро я вставал в четыре утра и развозил газеты, почти целый год. Мотороллер мне издательство предоставило, но про амортизаторы они, видимо, не слыхали. А когда было холодно, осенью или зимой, холод до костей пробирал. Ужасно. А еще скользко было, вы себе не представляете. Но я накопил деньги и купил трейлер. Я хотел сюрприз сделать. Она-то ведь думала, мы поедем на обыкновенном автомобиле. А потом Хельга упала в душе, когда я был в разъездах. Она лежала там часа три или четыре, одна… А когда я пришел… – он немного задыхался, рассказывая, и остановился, чтобы перевести дыхание. Я молча ждала продолжения истории. Через две-три минуты и нескольких глотков кофе его дыхание нормализовалось. – Когда я пришел, она лежала в душе со сломанной ногой и не могла встать. Я вызвал скорую, ее увезли в больницу, а потом… – он сжал руку в кулак, его подбородок дрожал. – … потом они отняли ее у меня! В дом престарелых забрали, потому что она якобы не могла сама себя обслуживать. Но ведь я-то был! Я всегда был рядом, один раз только меня не оказалось… Но это же ради нее! Я же не для себя! Я же не могу разорваться на части! Из-за этого не отправляют человека просто так в дом престарелых. Один раз произошел несчастный случай, один единственный раз! – он ударил кулаком по столу, так что посуда подпрыгнула. Он тяжело дышал. – Дети так решили. Просто так, взяли и решили. Но их же и так никогда не было! И Хельга не стала спорить. Она никому не хотела быть в тягость. А где все эти годы были дети, а? Один в Гамбурге, другой в Вене. Два раза в год они приезжали, в остальное время мы оставались одни. А тут они вдруг просто являются и полагают, что знают, как лучше! – он сидел с багровым лицом.

– Гельмут… – попыталась я.

– Они забрали ее у меня! А еще перелом не заживал долго. Через две недели после того, как она переехала в пансионат, она опять попала в больницу, а там она воспаление легких подхватила, а потом… А потом она вдруг умерла! Внезапно, она просто умерла, просто так. Мы не успели съездить в горы, она даже о трейлере ничего не узнала, даже этого я ей сказать не успел, потому что это был сюрприз, и я думал… Я думал, когда нога у нее заживет… – последние слова он произнес уже навзрыд. Слезы заливали его лицо, тело сотрясалось от рыданий. – Просто забрали у меня ее, отняли! – повторял он снова и снова, и на губах опять появился синий оттенок.

Я еще раз пошла за кислородным аппаратом в трейлер. Батарея, видимо, немного подзарядилась: я отсоединила аппарат от трансформатора, но он продолжал работать. Гельмут вставил трубку себе в нос, и мы ждали.

Через некоторое время он восстановился настолько, что смог встать. Джуди, лежавшая у его ног, тоже поднялась, встряхнулась и в ожидании, что мы сейчас куда-нибудь пойдем, смотрела на нас.

– Так, давайте еще раз: что там с домом Хельгиной бабушки? – начала я. – Куда вы сейчас еще хотите съездить?

– В Доломитовые Альпы, а точнее, в местечко Сейзер Альм. Бывали там когда-нибудь?

У него все еще была одышка.

– Нет, не была.

– Там очень красиво. Вам обязательно надо на это посмотреть. Горы, луга, вам понравится. Там удивительно!

– А сколько дотуда ехать?

– Хм, думаю, часа три-четыре. Включая небольшие остановочки.

Его небольшие остановочки я знала уже наизусть.

– Ладно, а… ну… с вашими легкими. Ну, не знаю, может, надо врачу показаться? В больницу заехать?

– Не заехать, а объехать – это можно, хе-хе…

Я только глаза закатила.

– Мило с вашей стороны, что вы беспокоитесь, – продолжил он. – Вы не поймите меня превратно, я знаю, что мне нужно. И я знаю, что у меня мало времени. Я со своим врачом это обсуждал. У меня с собой таблетки, кислородный аппарат, а главное, дела, которые надо сделать. Дела, сделать которые я должен успеть, прежде чем буду не способен это сделать. Я должен выполнить обещание, понимаете? Я тогда ей сказал, что мы поедем в горы, чтобы еще раз увидеть все наши места. Вот это мы сейчас и делаем. Хоть и… не совсем так, как предполагалось.

– Понимаю.

Я гладила Лутц, она сидела у меня на руках и тихонько ворковала. Гельмут посмотрел на меня, чуть наклонив голову набок.

– Вам от этого грустно? – спросил он.

– Да. В общем, да. Не знаю, я имею в виду, мы ведь не так давно друг друга знаем, но то, что вы вдруг умрете, это… это…

– И вы опять сейчас расплачетесь?

– Думаю, да. Простите.

– Ничего.

По его лицу скользнула улыбка, которая каким-то образом через глаза проникла в мой мозг и, как по волшебству, заставила подняться уголки моих губ. Я шмыгнула носом и улыбнулась ему в ответ.

– Это верно, – сказала я.

– Хорошо, тогда давайте собирайте-ка свои вещи, мне еще лекарства принять надо.

– А вы мне когда-нибудь скажете, что у вас в коробках, которыми заставлен весь фургон? – спросила я, вытирая глаза.

– М-м? – услышала я в ответ через плечо, когда он уже повернулся к машине.

– Я их видела, когда кислородный аппарат забирала. Коробки, которые стоят повсюду: двадцать, тридцать, сколько их там?

Он остановился.

– Еще не время, – он даже не смотрел на меня. – Однажды вы это узнаете, потому что нос свой везде суете.

Я уже достаточно хорошо знала его, чтобы понимать: это говорилось беззлобно.

– Хорошо, – сказала я и направилась к своей маленькой палатке, чтобы упаковаться.

5570

Что можно сказать о Доломитовых Альпах: они крутые. Но Гельмут был прав, местность – очень красивая. Горы колоннами вытягивались в небо, как будто хотели достать облака или ждали, что их возьмут на ручки. Через открытое окно в машине я щелкала фотографии на телефон одну за другой, вид был просто потрясающий.

– А горные динозавры были? – спросил ты меня однажды.

– Хм, не знаю. Что ты имеешь в виду: горные динозавры?

– Ну, в общем, мне интересно, были ли динозавры, которые могут лазать по горам. Или динозавры в горах вообще не жили?

– Ну, во-первых, мир раньше выглядел совсем по-другому, понимаешь? Континенты располагались по-другому, некоторых гор во времена динозавров еще не было, а может, наоборот, были горы, которые потом исчезли.

– Но горы были. Ты про динозавров в горах слышала когда-нибудь, которые на горы взбираться могут? Может, дино-лазы?

– О дино-лазах, в частности, нет.

– Дело в том, что мы с Миной на прошлой неделе «Парк Юрского периода» смотрели, – объяснял мне ты, – и я подумал: а что, если такое произойдет здесь. Ну, то есть, если из ДНК динозавра новых динозавров вырастят, а они сбегут? Потом я думал, куда можно будет пойти, чтобы быть в безопасности. Первое, о чем я подумал – на корабль и в море, но там же опять мегабомбические плавающие гига-завры, которые когда-то там обитали. Такие с супердлинными зубами, они же тоже огроменные, они нас одним махом проглотят, если снова появятся!

– М-м… – поддакнула я и кивнула, чтобы ты видел, что я серьезно тебя воспринимаю.

– Ну вот, и тогда мне деревья в голову пришли, но это было бы глупо – эти долговязы тебя по ошибке и съесть могут, и потом: как-то в туалет иногда надо бывает.

– Это да!

– Вот, и тогда я подумал, – ты вскочил, – а что, если в горы пойти! Можешь на своем смартфоне посмотреть, были ли динозавры, живущие в горах? Мне это сейчас для моих мыслей надо, понимаешь?

Я вытащила свой телефон и сначала не могла сообразить, что писать. Поиск «динозавры, горы» разумных результатов не дал.

– О, не-ет! – воскликнул ты вдруг и снова плюхнулся на диван. Я подняла взгляд от дисплея: «м-м-м?» – Паула, я забыл о летучих динозаврах! Они свои гнезда ведь точно высоко в горах устраивали. Кроме того, они же летали, то есть они по-любому заметят, если кто-то по горам шастать будет. Проклятье!

– О, точно, да! Проклятье.

– Что же мы будем делать, если вдруг повсюду динозавры разбредутся? Тираннозавры рекс и велоцирапторы? Они к тому же не такие уж большие – рапторы. Они и в дом зайти смогут, как в «Парке Юрского периода» – на кухню, – ты вдруг стал испуганным.

– Этого не будет, Тим. Не бойся. Новых динозавров из ДНК не сделать, ДНК так долго не сохраняется.

– Но может быть, через пятьдесят лет ученые научатся это делать! Ты-то, может, уже умрешь, а я-то еще жить буду, и мне все это придется увидеть.

Я подняла брови:

– Знаешь ли, я тоже еще не такая старая!

– Хо, будешь старая, морщинистая, и груди у тебя отвиснут до пола, и волосы поседеют, а потом выпадут, а на лице везде бородавки вырастут!

Ты смеялся и тыкал пальцем мне в лицо в те места, где, по твоим представлениям, должны вырасти бородавки.

– А ты не дерзи-ка! Если динозавров из ДНК смогут создавать, меня они тоже восстановить смогут, и тогда я ночью приду к тебе и надеру тебе задницу! – мы оба смеялись, а ты прыгал по дивану с поднятыми в стороны руками и исторгал крики якобы летающих динозавров.

Если бы тоска относилась к олимпийским дисциплинам, я бы уже давно золото выиграла.

Сейчас, скользя взглядом по горным вершинам из окна трейлера, я представляла себе, как вдруг от горы отделяется огромная тень и летит в нашу сторону. Интересно, какого размера должен быть птерозавр, чтобы поднять целый трейлер. В заповеднике Альтмюльталь недавно обнаружили завра, который на данный момент считается самым крупным птерозавром, какие только бывали. Размахом крыльев в 12 метров он превосходил такого ветерана, как кетцалькоатль. Но наш грузовичок, предположительно, для него все-таки был бы тяжеловат. Да и ученые вообще не уверены, использовал ли этот птерозавр крылья (его, кстати, Дракула назвали) для того, чтобы летать.

– Проклятье, черт подери! – ругался рядом со мной Гельмут.

Трейлер кряхтел и задыхался в попытках Гельмута заставить его двигаться по слишком крутому подъему. Мотор ревел, и пахло горелым сцеплением.

– Мне кажется, мы туда не поднимемся, – вставила я осторожно.

– Мы туда поднимемся!

– Но…

– Я езжу по этой дороге уже несколько десятилетий и не собираюсь начинать экспериментировать! В конце концов, приехать надо не слишком поздно.

– Нам лучше выбрать менее крутой маршрут. Вот, посмотрите, телефон показывает альтернативный маршрут с меньшим уровнем подъема. Объезд полчаса займет и…

– Нет!

– Ну а что, если мы встанем?

Гельмут вцепился в руль и красный, как помидор, не мигая, смотрел вперед через лобовое стекло в решительности хищного зверя, уже почти схватившего свою добычу.

– Гельмут…

– Вот вы и поезжайте альтернативным маршрутом! Пятьдесят или сто метров назад мы проезжали автобусную остановку. Идите туда и садитесь на автобус, который довезет вас до Боцена. Там я вас на обратном пути могу подобрать, после того как Хельгу развею!

– Но…

– Давайте! Выходите!

Я в растерянности уставилась на Гельмута и поняла, что он это серьезно. Я взяла рюкзак, стоявший между нами, повязала вокруг пояса платок, посадила туда Лутц и вышла. Едва я успела захлопнуть за собой дверцу, как Гельмут уже нажал на газ, и трейлер медленно поехал.

Надо же, кто мог знать, что все вот так закончится, – подумала я и начала спускаться под горку. Откуда я знала, кто, что и где этот самый Боцен? Попробую добраться до дома. Мне было все равно. Выше по дороге я слышала пыхтение трейлера, а потом минуты через три-четыре я ушла так далеко, что мотора уже не было слышно.

Я дошла уже почти до подножия горы, когда услышала, что металлическое кряхтение и пыхтение опять приближаются. Я оглянулась и увидела, что трейлер со скоростью улитки скатывался задним ходом вниз. Я замедлилась, и тут кабина водителя опять поравнялась со мной. Стекло переднего сиденья все еще было опущено, и я увидела багровое лицо Гельмута, по-прежнему упрямо глядевшего перед собой и изрыгавшего весь свой ругательный репертуар.

– Что, мне снова сесть? – крикнула я в окно.

Гельмут не реагировал. Он не сказал «да», но и «нет» я тоже не услышала, поэтому схватила ручку дверцы и открыла ее. Шагая рядом с трейлером в прогулочном темпе, я сначала положила рюкзак на сиденье, потом посадила Лутц, а потом поднялась сама и захлопнула дверцу. Мы молча продолжали катиться назад, при этом воняло горелым сцеплением и тормозами.

Спустившись вниз, Гельмут заехал в парковочный карман на обочине, и мы остановились. Наконец он снял дрожащие руки с руля и опустил их.

– Пусть отдохнет немного, – сказал он и вышел.

Я посадила Лутц в кресло водителя и тоже вышла из машины, чтобы вывести Джуди в туалет. Гельмут потянулся и прогнулся назад, чтобы выпрямить спину.

– Ну вот, – все, что он произнес. Больше ничего.

Он взял в жилом отсеке воду и пил прямо из бутылки, что на него вовсе не было похоже.

– Ну, – сказал он опять.

– Что ну?

– Где та другая дорога в вашем телефоне. Показывайте, – бесцеремонно потребовал он.

Я открыла приложение с картами, цель еще не стерлась, и протянула ему телефон. Он взял его и прищурился, пытаясь что-то разглядеть.

– Как вы тут что-то читать можете? Лучше карту взять, которую я на стоянке купил, – пробурчал он.

– Увеличьте зумом: ну, пальцами.

– Увеличить чем?

– Зум. Увеличить изображение. Смотрите. Вот так.

Я показала ему, как двумя пальцами увеличивать и уменьшать изображение. Он попробовал, но у него при этом закрылось приложение с картами, зато открылось приложение с музыкой. Включился «Kraftklub», и Гельмут от испуга чуть не выронил телефон.

– Господи, что это за вопли? А карта куда пропала?

– Вы со смартфоном обращаться умеете?

– Позвольте, я попросил бы! У меня вообще-то компьютер есть, я в интернете бываю, у меня электронная почта и аккаунт в фейсбуке есть. Разумеется, я умею обращаться!

– Хм, ну ладно! Не важно! Как бы то ни было, карта показывает вот этот маршрут, вот! – и я показала на дорогу, которая разделялась надвое – почти перед нами. Одна вела в гору, с которой мы только что так неуклюже скатились, а другая уходила вправо в объезд горы.

– Ага. – Гельмут зашел внутрь фургона и вернулся с очками на носу.

– Э-э, а когда вы за рулем, они вам разве не нужны?

– Нет.

– Ну ладно. Как знаете…

– Покажите-ка мне карту еще раз.

Я показала ему, где мы находимся, увеличила изображение и еще раз показала, какой дорогой ехать.

– Хорошо. А навигатор в нем есть, в телефоне? Ну такой, когда женский голос говорит: «Поверните налево», ну вы знаете.

– Да, есть такое, только у меня это говорит мужчина.

– С чего вдруг мужчина? – уставился на меня Гельмут.

– Мне кажется странным, что в таких сервисных программах всегда используется женский голос. Это закрепляет патриархат. И мне не нравится, что сервис опять должен ассоциироваться с женщиной. Кроме того, на такие программы, как Alexa, например, или Siri, очень любят покрикивать, когда не в настроении. Мне это все не нравится.

Гельмут опять уставился на меня непонимающе: по всей видимости, он не имел представления кто такие Алекса и Сири и о чем я вообще говорю.

– А вы из этих самых, феминисток, да?

– Да, и…

– Хельга тоже из них была. Поэтому ей начхать было на традиционные ценности, на целомудрие там, и на все эти нелепые представления, которых должны были придерживаться женщины моего поколения. Ее мать хотела, чтобы она изучала языки и, может быть, стала переводчицей, а она вместо этого уехала со мной в лесничество. Женщина-лесничий – такого в те времена не знали и уж точно не уважали. Когда родился Кристоф, она почти сразу опять начала работать в лесу. Потом она нашла место в организации по защите животных: спасала в наших лесах животных, которые на грани вымирания. Хельга всегда была, ну, как сейчас говорят, сама по себе, и я никогда не говорил ей, что делать. Большинство ее теорий я понять не мог, но мне думается, феминизм – хорошее дело. А то, о чем вы сейчас говорите, это мне непонятно. Женский голос просто приятнее слушать, мне кажется. Вот и все!

– А вы подумайте почему.

– Нет. Даже задумываться не буду. И доклад из серии «Видеть кожей» и подобные штучки можете оставить при себе. На это у нас нет времени. Может, лучше будете мне штурманом?

– Да, хорошо!

– Только говорите заранее, а не за пять метров да съезда с дороги.

– Хорошо.

– И говорите громко.

– Хорошо.

– И четко.

– Хорошо-о-о-о!

Гельмут кивнул, и мы снова сели в машину. К моему удивлению, Лутц не сидела, а стояла на обеих ногах. Ладно, не совсем на обеих, преимущественно она стояла на здоровой ноге, а сломанной ногой лишь касалась сиденья, это помогало ей сохранять равновесие.

– Она стоит! – воскликнула я.

– Она мне на сиденье нагадила! – воскликнул Гельмут.

5110

– Приехали, – сказал Гельмут и заглушил двигатель.

Мы остановились в небольшом местечке высоко в горах, окруженном виноградниками и бесконечными лугами. В принципе, это была всего одна проезжая улица, вдоль которой по обе стороны тянулись дома.

– Хорошо, – сказала я.

– Нам надо на церковный погост.

– Хорошо, – опять промолвила я.

Он взял с собой урну: может быть, снова собирался пепел развеивать.

– Джуди туда нельзя, а вот курицу в машине лучше не оставлять. Береженого бог бережет. Кроме того, мне не хочется, чтобы она мне опять все обгадила.

Я пыталась оттереть следы птичьего помета с сиденья в машине, но ткань сразу побелела, поэтому место, где Лутц так героически стояла на своей сломанной ноге (и навсегда запечатлела свой зад), останется и все время будет бросаться в глаза.

Я просто взяла Лутц на руки, вышла и последовала за Гельмутом, вышагивающим на своих слегка кривых ногах. Сзади нас лаяла Джуди, возмущенная тем, что мы куда-то уходили, взяв курицу с собой, а ее оставили.

Мы прошли мимо очень маленькой простенькой церквушки с побеленным фасадом и вступили прямо на кладбище.

– Знаете, чем отличается церковный погост от просто кладбища? – обратился ко мне Гельмут.

– Не-а.

– Кладбища были здесь поначалу в ведомстве церквей и устраивались из практических соображений рядом с церквями. Потом позже посчитали необходимым иметь и муниципальные кладбища. В конце концов, не все – христиане.

– А-а, ну да, отлично. Поблизости. Это кладбище… – начала было я.

– Погост!

– Но разве не является каждый церковный погост одновременно кладбищем? То есть не каждое кладбище является погостом, но каждый погост – это сразу и кладбище? Что-то вроде, как с квадратом и прямоугольником, нет?

Гельмут ехидно сверкнул глазами в ответ.

– Что я, собственно, спросить хотела: вот это место, оно ведь уже старинное? Производит, по крайней мере, такое впечатление. Церковь тоже как будто довольно старая.

– Да, – прошипел Гельмут недружелюбно и пошел вперед.

Понятно, экскурсии не будет. Когда мы уже стояли на погосте, я увидела, что он отличался от всех кладбищ и церковных кладбищ, какие мне до сих пор приходилось видеть.

Первое, что бросалось в глаза, были надгробные камни, если их таковыми вообще можно было назвать. На всех могилах стояла одна и та же модель: каменный цоколь, на котором высился черный металлический крест, обильно украшенный всякими завитушками. А в середине креста находилась виньетка с черно-белой фотографией умершего человека.

По-моему, это было бомбезно. Я переходила от могилы к могиле и смотрела, что за люди там лежали. Большинство из них умерли в преклонном возрасте, лишь несколько из них были моложе шестидесяти. На дальнем конце находились две детские могилы. Они выглядели так же, как и остальные, отличались лишь тем, что там еще игрушки лежали, а в земле торчали мельницы-вертушки. Кажется, существует что-то вроде договоренности относительно детских могил, с которой все молча соглашаются. Куда ни придешь, везде на детских могилах крутятся на ветру пластиковые мельницы.

Пройдя все ряды, я подумала, что похороны случаются здесь нечасто – три-четыре раза в год – и на надгробиях значатся всего четыре или пять фамилий.

– Сколько здесь всего могил? Сорок? Пятьдесят? – спросила я.

– Ну, посчитать сможете сами, надеюсь? – пробурчал Гельмут.

Я начала считать: пятьдесят три.

Гельмут остановился перед одной могилой. В середине креста на виньетке была видна свадебная фотография, вероятно, очень старая: скорее всего, из времен перехода от девятнадцатого века к двадцатому, предположила я.

– Это родители Хельги, – сказал Гельмут.

– Я думала, мы собирались навестить ее бабушку?

– Да, бабушка с дедушкой тоже здесь похоронены. Ниже взгляните, – он показал на маленькую металлическую табличку, воткнутую в землю. Георг Баумгартен и Паула Мария Баумгартен, урожд. Шустер, – прочитала я. Даты рождения и смерти отсутствовали.

– Бабушку Хельги звали как меня!

– Верно, – кивнул Гельмут.

– Забавно!

– Да, немного.

Он открыл урну, а я гладила Лутц по головке и наблюдала за ним. Гельмут наклонился, покачнулся. Но пока я соображала, как мне его подхватить, держа Лутц на руках, ему удалось поймать равновесие. Он сунул руку в урну, достал полную горсть пепла и посыпал им могилу, потом ботинком подгреб сверху немного земли.

– Вот теперь они все вместе, – тихо сказал он. – Это хорошо. Это правильно.

– А какой была ее бабушка?

– Ну, Хельга на нее очень походила. Родители были жутко строгими и консервативными, а бабушка была вольнодумкой. Ей приходили в голову идеи, для того времени немыслимые, да и сегодня не обязательно везде само собой разумеющиеся. Например, многое по дому делал дедушка, несмотря на свою профессию. Он и с детьми сидел, большинство мужчин в то время считали, что это абсолютная обязанность женщины. Для Хельги бабушка была примером для подражания, и когда бабушка умерла, она очень скорбела. Но сейчас они снова вместе. Это хорошо. Это правильно.

Гельмут еще постоял над могилой, а потом медленно пошел к забору, глядя вдаль. Сразу за кованой решеткой начинался крутой склон, на сотни метров вниз, и на виду была вся долина. Гельмут еще раз опустил руку в урну и развеял горсть Хельги в долину. Ветер трепал его красную вязаную кофту, надетую поверх рубашки, и казалось, ветер хочет унести его в долину, прихватить этого щуплого старика с собой. Может, он унес бы его к Хельге. И я задумалась: а может, и мне полететь вместе с ветром? Может, он знает, где ты сейчас обитаешь? Может, он унесет меня туда, куда уходят все, когда умирают. Ведь все равно уходить – парой лет позже или раньше? Умереть сейчас или потом: какая разница?

Я подошла к ограде, где стоял Гельмут, и перегнулась через нее, чтобы посмотреть туда – далеко, в долину. Внизу змейкой извивалась дорога, ведущая в маленький, словно игрушечный, городок. Гельмут, стоя рядом, молча смотрел на меня.

– Вы же не собираетесь прыгнуть? – спросил он.

– Что? Я? М-м-м… нет. Что за глупости? Конечно нет! – я сделала шаг назад.

– А было похоже на то.

– Нет. Все в порядке.

Меня застукали на самых мрачных мыслях, которые в последнее время так часто бродили в моей голове. Он смотрел на меня, и я не могла истолковать этот взгляд.

– Ну, тогда пойдем, наверное, назад к машине, – предложил он спокойным голосом. Он со мной разговаривал, как с лошадью, которую следовало успокоить, пока она не встала на дыбы. Его губы артикулировали слова медленно и внятно, и почему-то меня это стало злить.

– Да, конечно, к машине, – и я сделала первый шаг.

Подойдя к машине, мы увидели, что Джуди там совсем взбесилась. Гельмут открыл дверь, она тут же бросилась к нам, отчаянно скуля. Внутри фургона она побуянила вволю: разворошила постель, повалила все с полок и опрокинула одну из коробок. На полу валялись машинописные листы. Гельмут ругнулся. Я уже хотела было наклониться, чтобы поднять один из листков, как Гельмут оттянул меня в сторону, тяжело опустился на колени и начал собирать бумаги, заметив при этом:

– Это личное! Отвернитесь!

Я отвернулась, хотя и неохотно. Но он был прав: это действительно было не мое дело.

Мы все прибрали и, когда Джуди успокоилась, сели в кабину водителя.

– Так. Сейчас сначала назад, к озеру Фернштайн, а оттуда дальше, к дому моих родителей – это в другой стороне, – пояснил Гельмут.

Меж тем по времени было уже далеко за полдень, тени домов деревушки становились длиннее, но солнце все равно еще жгло.

– Уверены? Мы могли бы остаться еще на одну ночь где-нибудь здесь.

– Нет-нет. Нельзя. Возвращаться надо сегодня. У нас не так много времени.

– Что-то запланировали?

Обычно он так не торопился. Мы уже шесть дней были в пути – по маршруту, который можно было бы уместить в один день. С чего вдруг сейчас такая спешка?

– Нет, но я себе примерно наметил временные рамки. Не хочу выбиваться из ритма.

Его снова стал душить кашель. Короткие приступы кашля теперь повторялись чаще, два или три раза за час, и продолжались лишь минуту или самое большее две – недолго, но я видела, что для Гельмута они становились все тяжелее.

– Хорошо, – ответила я.

Мы тронулись, на этот раз дорога была легче, поскольку сейчас мы ехали под гору. Мне даже стало казаться, что это чересчур легко: спидометр показывал, что мы однозначно ехали слишком быстро.

– Думаю, нам следовало бы сбавить скорость.

– Ах, и так нормально, – заявил Гельмут. Похоже, он действительно, торопился.

– Ну, не знаю. Не боитесь, что у нас проблемы будут?

Прежде чем Гельмут как-то мог отреагировать, вопрос сам себе нашел ответ. Позади нас на трассу внезапно выскочил маленький мотороллер: бело-голубые полосы по бокам и надпись «Полиция». Но даже и без надписи было понятно, что это значит: мигалка и машущий жезлом итальянский полицейский за рулем говорили сами за себя.

– Он показывает нам, чтобы мы остановились, сбросьте скорость, – сказала я. Но Гельмут, похоже, опять вошел в состояние полной решимости, вцепился в руль и не отпускал педаль газа. Трейлер трясся и громыхал, мы слишком быстро въехали на серпантин.

– Вы нас убьете! – крикнула я и схватилась за ручку вверху над собой, как будто это могло спасти, когда мы с грохотом неслись по дороге с горы.

– Глупости, – воскликнул он и продолжал вести машину на сумасшедшей скорости. Мотороллер уж включил сирену. «Твоя сестра убегает от полиции. Ну как тебе, бомбезно?» – думала я.

– Он же видит наш номер, – заметила я.

– Я его снял, – услышала я в ответ.

– Вы сделали… что? Зачем?

– На всякий случай.

На какой это, интересно, случай?

– Вы что, банк ограбить собираетесь? – прокричала я, пытаясь сделать это громче Джуди, подхватившей вой сирены.

– На случай, если дети надумают искать меня или трейлер, – крикнул он в ответ. – Они же его видели, когда на похороны приезжали!

Полицейский ускорил ход и уже догонял нас, когда дорога вновь стала подниматься вверх и скорость у нас упала. Я смотрела, как стрелка спидометра опускалась все ниже и ниже, пока не остановилась, дрожа, между отметками 10 и 12 километров в час. Я была уверена – все кончено, но когда я обернулась, то увидела, что и мотороллеру подъем вверх тоже нелегко дается. Это была довольно старая модель, мотороллер явно требовал ремонта, и полицейский продвигался вперед даже медленнее нас. Если бы кто-нибудь наблюдал за нами сверху, наверное, умер бы со смеху: трейлер, кряхтя ползущий в гору, а за ним по пятам ползет на своем мотороллере полицейский в шлеме с опущенным визором. Мотороллер выглядел так, будто вот-вот развалится. Это была однозначно самая медленная гонка преследования в истории погонь. Полицейский неистово махал рукой и, кажется, еще кричал при этом что-то яростное. Но мы его, конечно, не слышали. Потом нас обогнал серый четырехместный лимузин, и полицейский так разозлился, что швырнул свой жезл автомобилю вслед. Он промахнулся, и благородное авто, злорадно сигналя, умчалось вдаль, а пассажир с переднего сиденья еще и высунул в окно средний палец, показывая этим свое отношение к происходящему.

Сколько времени эта нелепая гонка преследования продолжалась, пока в трейлере опять не завоняло тормозами, я уже не помню.

– Черт подери, – выругался Гельмут и посмотрел в боковое зеркало. Полицейский находился на расстоянии двадцати-тридцати метров от нас, время от времени пропадая за поворотом серпантина и потом снова появляясь.

– Трейлер долго не протянет в таком темпе, – сказал Гельмут.

В каком еще темпе? – хотела я спросить, но решила лучше не дразнить в нем дракона и промолчала. Я не была уверена, что Гельмут в таком состоянии вообще захочет остановиться, чтобы вышвырнуть меня.

Тут я заметила, что вой сирены прекратился. Джуди тоже успокоилась. Я посмотрела в боковое стекло: полицейский так и не показался из-за поворота.

– Мне кажется, он сдался, – сказала я.

– Что?

– Его сзади больше не видно, и сирены я не слышу, – мы ехали дальше, а полицейского, кажется, потеряли. – Сделаем небольшую остановку? – спросила я.

– Нет, а вдруг он вызвал подмогу? Лучше дальше поедем.

– Думаете, трейлер выдержит?

– Конечно, выдержит. Он же знает, что его ожидает, если нет, – пробурчал Гельмут.

4620

Когда мы снова добрались до кемпинга на озере Фернштайн, уже почти стемнело. Гельмут настоял на том, что надо оторваться от мнимых преследователей, из-за чего нам пришлось сделать большой крюк и пару объездов.

– Наше старое место еще не занято, – сказал Гельмут с удовлетворением.

Надо же – достижение: там кроме нас всего два трейлера стояло.

– А нельзя было сразу поехать в дом ваших родителей?

– Ну, тогда бы они узнали, где я живу. Если бы все-таки поехали за нами. Пусть уж лучше здесь нас найдут.

Гельмут совсем выбился из сил от всех этих волнений, он выглядел бледным и тяжело дышал.

– Вы не хотите воспользоваться своим дыхательным аппаратом? – спросила я.

Он как раз начал выносить стол и стулья, резко отказавшись от моей помощи.

– Нет. Хотя… – он остановился. – Ладно. Давайте. Вы правы. Завтра мне надо быть в форме, – он вынес аппарат и вставил трубку себе в нос.

Так и сидели за столом; Гельмут заварил чай, и мы ждали, когда он настоится, молча слушая шум реки за деревьями.

– А в реках акулы бывают? – спросил ты, когда мы смотрели документальный фильм про Амазонку.

– Думаю, нет.

– А если все-таки есть? Это не опасно, просто стоять в реке и ловить рыбу? Когда мы, например, приезжаем к тете Маргит в Баварию на каникулы?

– Не думаю, что мы там в большой опасности, – сказала я и поставила видео на паузу.

Тебе непременно хотелось это обсудить, я видела. Ничем другим в этот момент тебя было не отвлечь.

– Дай-ка сюда твой телефон, – чуть ли ни в приказном порядке распорядился ты. Я покорно вручила тебе свой смартфон, а потом наблюдала, как ты несколько минут, предельно сконцентрировавшись, смотрел на дисплей. На твоем лбу – детском лбу младшего брата – нарисовались морщинки важных раздумий, глаза были чуть прищурены. Я погладила тебя по волосам, мягким, как цыплячий пух, но ты отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи: не мешать, Тим думает.

Я было снова включила видео, как ты вдруг воскликнул:

– Вот!

– М-м? – спросила я и положила в рот попкорн из пакета, стоящего на столике перед нами.

– В Индии водятся акулы в реках! Вот, смотри!

Перед моими глазами запрыгал дисплей телефона.

– Акулы Ганга, – прочитала я вслух.

– Они живут в реках Индии! В Ганге, например, поэтому они так и называются. И бычьи акулы там тоже есть! Смотри! – воскликнул ты с триумфом, но в голосе при этом слышались тревожные нотки.

Я прочитала вслух статью википедии об акулах Ганга и о бычьих акулах тоже. Мы узнали, что оба вида акул обитают преимущественно в мелководье, из-за чего нередко происходят несчастные случаи с людьми. Даже есть предположения, что многочисленные нападения на людей, приписываемые белой акуле, в действительности совершаются бычьей акулой – довольно неприятным соседом, когда ему мешают.

– А что, если такая акула заплывет к нам? Ну, в наши реки? Нам тогда конец, да? – спросил ты с беспокойством.

– Нет, здесь же намного холоднее, чем в Индии. Вряд ли акулам это будет по душе.

– О-о, это было бы жутко. С другой стороны, может, я смог бы поймать такого вот акульего малыша и приручить его. Он был бы у меня домашним животным, мы бы подружились. С ним можно было бы в озере плавать!

– Конечно, можно было бы! Естественно!

– Давай составим список! – воскликнул ты, убегая, чтобы тут же вернуться в комнату с листочком бумаги и карандашом.

– Какой еще список?

– Имена акульи: для моего домашнего животного! Давай!

– Грегор, добродушный акуленок Ганга, – шепнула я тихонько.

– Что? – не понял Гельмут и опять вытащил меня из воспоминаний.

– Да нет! Ничего! – ответила я и снова взяла свою чашку с чаем.

– Знаете, – начал он, как обычно, по-гельмутовски: «знаете, знаете, знаете…» Я не знала, но мне было интересно, что у него там опять в голове. – Знаете, мной сын Кристоф, он так корабли любил. А ваш брат море любил. Получается, не такие уж разные они были. Кристоф боготворил мореходов и все такое, он просто грезил этим. Он постоянно просил покатать его на лодке, все время мы на какие-то пристани ездили. И еще мы сами строили модели кораблей, ему это безумно нравилось.

– А тот корабль у вас в гостиной вы тоже вместе смастерили? Тот, что в бутылке?

– Да. Это было история, скажу я вам: мы три года его строили. Это, кстати, бомбардирский корабль «Террор» из экспедиции Франклина, слышали о таком?

– Не-а.

– Что, правда не слышали? Как они в середине девятнадцатого века пытались освоить северо-западный проход и полностью его картографировать?

– Нет, мне это ни о чем не говорит.

Он отпил чая из своей чашки, вынул кислородную трубку из носа и пошел в трейлер, принес два одеяла и одно из них протянул мне. Я накрылась вместе с Лутц, задремавшей у меня на коленях. Она проснулась и неуверенно закудахтала, но поняв, что все в порядке, снова закрыла глаза, а я гладила ее: как ей нравилось, по спине между крыльями.

– Ну что, рассказать вам? Судьба экспедиции оказалась ужасной.

– Это интригует. К сожалению.

– Да, таковы люди: мы всегда хотим услышать страшные подробности, не правда ли? Хе-хе… Ну так вот. Начнем с того, что Великобритания в девятнадцатом веке была могущественной морской империей. Но это вы, наверное, уже знаете. Северо-западный проход – это морской путь длиной почти в шесть тысяч километров, соединяющий выше северо-американского континента Атлантический океан с Тихим. Вы в Канаде были когда-нибудь?

– Пока что нет.

– Сказочно красиво там, но холод собачий: особенно на самом севере континента. А еще там опасно, во всяком случае, было в те времена. Ну, в общем, маршрут проходил через Северный Ледовитый океан, а люди надеялись открыть более короткий торговый путь в Азию, – Гельмут глотнул чая. – Люди столетиями пытались преодолеть северо-западный проход, экспедиции снаряжали, но до того момента все попытки терпели неудачи. В тысяча восемьсот сорок пятом году британское адмиралтейство приняло решение поручить командование экспедицией Джону Франклину, потому экспедиция так и называлась. Франклин был британским адмиралом и очень известным и почитаемым исследователем-полярником. В предыдущей экспедиции, с не менее страшной судьбой, чем та, о которой я вам сейчас расскажу, бедняга собственные ботинки ел, чтобы выжить. Пробовал, во всяком случае, ну, ладно… А-а, он еще был губернатором Тасмании, ведь Британская империя имела тогда колонии повсюду в мире.

– Ужасно.

– Да. Ужасно. Белые люди всегда были жестоки к другим народам, неся при этом на знаменах свои якобы такие христианские ценности, не правда ли?

Я кивнула. А он допил чай и налил себе еще одну чашку.

– Вернемся, однако, к Франклину. Экспедиция базировалась на двух кораблях: первый – «Эребус», капитаном которого он был, и второй – «Террор». Это были два огромных военных корабля – два гигантских бомбардира, оснащенных тяжелой броней и обшитых сталью. Изначально это служило защитой от пушечных ядер, но и во льдах это стало совсем не лишней дополнительной защитой. Вы только представьте, какое давление оказывают на корабль льды в Северном Ледовитом океане – и раздавить могут, – Гельмут хлопнул руками, как будто комара убить хотел, кашлянул и снова приладил кислородную трубку к носу, потому что, рассказывая, начал немного задыхаться. – В принципе, для такой экспедиции корабли были отлично оснащены. Словом, хорошая броня, паровая машина, даже опреснитель на борту, чтобы производить питьевую воду. Чтобы у людей всегда было достаточно еды, на корабли взяли запас продовольствия на три года, причем качественного. Помимо обычных продуктов типа мясных консервов – тогда новейший хит – на кораблях были тонны шоколада, тысячи литров лимонного сока, чтобы предотвратить цингу. О сроке годности лимонного сока тогда много не знали, хм… Не думаю, что он мог долго храниться, – Гельмут поморщил лоб, задумавшись. – Тысячи книг на борту, а еще мебель из красного дерева, подумать только! Люди собирались в опасное научное путешествие и обставляли корабли мебелью из красного дерева, с фарфоровой посудой в шкафах, ну надо же! А знаете, чего они не взяли с собой? Сани и охотничьи ружья, с которыми можно охотиться на тюленей или других животных! Невероятно, скажете?

Я послушно кивнула. До этого момента мне вся эта история не казалась какой-то необычной, но я терпеливо ждала кульминации.

– В мае 1845 года «Террор» и «Эребус» вышли в море. Обе команды в сумме насчитывали сто тридцать четыре человека. Огромная экспедиция, поверьте. Об этом писали во всех газетах, люди за них болели. Так тогда было. Мир был тогда кладом, полным неожиданностей. Невозможно было предугадать, что может открыть такая экспедиция. Каждый день был чудом, каждое открытие – подтверждением воли Божией. Корабли сопровождало небольшое вспомогательное судно с провиантом, которое отделилось от них через пару недель, взяв с собой письма членов экипажей и четверых или пятерых матросов, которые заболели и не могли продолжать морское путешествие. Счастливчики, скажу я вам, счастливчики. Но на обоих судах царило приподнятое настроение. Это были национальные герои, и ожидалось, что путешествие продлится не больше года. Они думали, что быстро преодолеют путь и вернутся домой. Как они ошибались.

Гельмут подлил мне чаю. Я плотнее закуталась в одеяло. Кажется, начиналось самое интересное.

– В то время существовала теория о том, что Северный Ледовитый океан свободен ото льдов. Вы когда-нибудь видели фотографии Северного Ледовитого океана?

– Естественно. Конечно.

– И что, там полярных льдов не видно?

– Конечно, видно.

– Вот именно. Но тогда думали, что полярное море свободно от пакового льда, поэтому экспедиция и искала проход на севере. Естественно, там все было во льдах. Тогда они повернули на юг, к острову Бичи. Но наступило холодное время года, стало ясно, что им придется как-то зимовать на кораблях, и они разбили небольшой лагерь. Там погибли первые три члена экспедиции, их могилы и по сей день можно увидеть на этом острове. В остальном зимовка прошла хорошо, и корабли могли двигаться дальше. Они искали на юго-западе, думали, вероятно, что еще несколько дней, и они найдут проход и будут причислены к великим мореплавателям. Раз, и все! Но… – Гельмут наклонился ближе ко мне и перешел на шепот: – … так, к сожалению, не получилось. Ха! – он стукнул по столу так, что Джуди испуганно залаяла, а Лутц встрепенулась и замахала крыльями. – Все случилось по-другому, совсем по-другому все получилось! – продолжал Гельмут, полностью войдя в свою стихию. Он прокашлялся, поправил кислородную трубку и продолжил свой рассказ.

– Осенью тысяча восемьсот сорок шестого года их затерло полярными льдами где-то в Канадской Арктике. Раз-два – и все! Застряли со своей мебелью из красного дерева, фарфором и шоколадом и ничего не могли поделать. До лета сорок седьмого года они оставались во льдах, но и потом холод не отступал, льды не таяли и они не могли двигаться дальше. Остров Кинг-Вильям цепко держал их в ледяных когтях, и не было им никакого спасения. И вот тут беда только началась, можете мне поверить. Первым умер Франклин. А он был единственным, кроме капитана Крозье, командира «Террора», кто вообще имел опыт Арктики. Его смерть стала тяжелым ударом для экспедиции. Командный дух упал, хуже не бывает, а тут подступила и проблема с продовольствием. Опять началась арктическая зима, длинная и беспощадная. Ты стоишь посреди пустыни, а вокруг только белая бесконечность, она может лишить рассудка, да-да, – Гельмут устремил свой взгляд в звездное небо, отклонившись назад. Он подумал, покашлял и потер обеими руками голову, как будто пытаясь прогнать неприятные мысли. – После того, как зиму сорок седьмого – сорок восьмого им снова пришлось провести во льдах, Крозье, видимо, решил, что кораблям уже не выйти изо льдов. Весной они оставили корабли и в отчаянии двинулись к наружному посту – за триста пятьдесят километров – пешком! А вот чего утонченные господа, ценящие фарфор, с собой не взяли, так это саней и того, что на них положить для преодоления арктических просторов. Британский флот был так силен, а вера в превосходство современной мореходной техники так непоколебима, что никому и в голову не пришло, что покорение этого негостеприимного пространства с помощью инноваций и хороших кораблей может не удаться. Да, это был жесткий, отрезвляющий шок.

Я обмякла на своем стуле и подумала, как жаль, что тебя здесь нет. Такие истории были как раз для тебя. Как было бы здорово сидеть рядом с тобой и смотреть, как ты слушаешь Гельмута, подавшись вперед.

– Не знаю, о чем они думали, – продолжал Гельмут, – но они всерьез тащили с собой шлюпки. В шлюпках потом нашли всякую бесполезную дребедень: книги и этот проклятый фарфор. Только представьте: люди отправляются в путь за сотни километров пешком, за помощью, за спасением. Люди измождены и обессилены, а окружающая среда абсолютно враждебна для европейцев, не знавших такого климата. Поскольку саней у них не было, им пришлось тащить за собой лодки, сами по себе тяжелые, а они их еще и фарфором нагрузили и прочим бессмысленным хламом! Невероятно! Брать с собой лодки было само по себе уже глупо, а уж этот груз… Может быть, от бесконечных снежных масс люди сошли с ума, кто знает. Но то, что они не рассчитали силы, стало для них фатальным. Люди гибли как мухи, жалким образом подыхали от болезней и холода, один за другим умирали от голода, а потом… Потом да, начали есть друг друга, – Гельмут наклонился вперед, и его голос перешел на заговорщицкий шепот: – Представьте себе: вы стоите в этом белом аду с товарищами и размышляете, какую часть своего приятеля будете есть. Умирает ваш товарищ, и все набрасываются на него, как хищные звери. А вы спрашиваете себя, стоит ли закрывать ночью глаза, а то вдруг не почувствуете нож у горла или… – он еще больше понизил голос, – зубы.

У меня мурашки по спине пробежали.

– Все члены экспедиции умерли, – Гельмут снова перешел на свой обычный голос. – Еще не раз снаряжались авантюрные спасательные экспедиции, которые постепенно реконструировали те страшные судьбы: по найденным трупам, запискам и рассказам аборигенов. Чего в Великобритании не знали, это того, что Франклин умер еще до того, как была снаряжена первая спасательная экспедиция. Его жена на протяжении десяти лет финансировала спасательные миссии на поиски мужа. Трогательно, не правда ли? И еще удивительный факт: за время спасательных миссий (кстати, было объявлено вознаграждение), в общей сложности в вечных льдах погибло больше людей, чем в исходной экспедиции, – Гельмут хитро улыбнулся, увидев, с каким напряжением я слушала его историю. – Да, вот что случается, когда человек недооценивает природу, – подытожил он, неторопливо допивая свой чай.

Задумавшись, я гладила Лутц по головке и, видимо, разбудила ее: она легонько клюнула меня в палец. Люди, которые поедают друг друга. Забомбезно? Не знаю. Что бы ты сказал на это? Тебе бы кошмары снились. Это точно.

– Нам пора спать, завтра рано утром выезжаем, – прервал Гельмут спираль моих раздумий, вновь закрученную вокруг тебя.

– Да, пора, – согласилась я и встала.

В палатке я заглянула в телефон, есть ли новые сообщения. Мама написала, чтобы я позвонила ей. Две мои подруги спрашивали, куда я пропала, почему в инстаграме и других сетях от меня давно ничего нет. Маме я отправила фотографию с озера Фернштайн и написала: «Уехала в горы отдохнуть, позвоню через пару дней!»

Потом я зашла в галерею, чтобы выбрать подходящее фото для подруг. Листая, натолкнулась на видео, которое скачала с компьютера несколько дней назад.

Это был день рождения дяди, который мы отмечали в Дании, до твоей смерти. Там на видео ты бежишь вдоль пляжа, раскинув руки, и кричишь: «Я ча-а-айка, я ча-а-айка!», имитируя при этом крик чайки.

Опять тот кулак, который бьет меня под дых, каждый день, по многу раз, сминая все внутри. Видео из прошлого – и сердце разрывается на 24 кадра в секунду.

4100

Наутро я увидела, что мы опять одни на всей площадке кемпинга – два других трейлера исчезли. Гельмут уже был на ногах и готовил завтрак. На завтрак были только мюсли, потому что запасы продовольствия у нас уже заканчивались.

– А вы есть не хотите? – спросила я.

– Нет аппетита сегодня.

Я внимательно на него посмотрела: его лицо вновь приобрело этот странный землистый оттенок.

– Вы как себя чувствуете? – снова спросила я.

– Все нормально.

– Ну разумеется. У вас же всегда все нормально.

– Просто в желудке мутит.

– Это из-за лекарств?

– Да, из-за них тоже.

– Тоже?

– Послушайте. Вы что, на страховую медицинскую компанию работаете? Прямо все вам знать надо.

– Ладно. Ничего.

Бесполезно было что-либо выспрашивать у него. То он открыт, то стена непробиваемая вокруг него вырастает. Вот так с ним было: туда-сюда. Непредсказуемо.

Мы позавтракали, и он отправил меня выгуливать Джуди, а сам сказал, что пойдет оплачивать место кемпинга. Понятное дело – спокойно в туалет сходить. Поэтому Лутц мы закрыли в палатке.

Стояло раннее утро, трава на площадке кемпинга блестела росой. Когда мы с Джуди дошли до озера, я увидела, как по поверхности воды ползет туман.

Туман всегда был для тебя чем-то пугающим. Он пробуждал в тебе беспокойство оттого, что ты не видишь, что происходит там – внутри него. И ты выстраивал какие-то безумные (часто жуткие) теории о том, что там может твориться. У тебя это обязательно касалось инопланетян или людоедов, причем описание, как выглядит такое существо, зависело у тебя от времени суток.

Джуди бежала рядом со мной в напряженном внимании, что-то с ней было не в порядке. Она пугалась каждого шороха, а когда в камышах вдруг вспорхнула утка, она жалобно заскулила. Я присела к ней, дрожащей, и обняла.

– Все хорошо, – шептала я в мягкое пушистое ухо подчеркнуто спокойным голосом. – Все хорошо, Джуди, – одновременно я гладила ее по спине медленными, ритмичными движениями, пока она не успокоилась. У нее даже получилось сделать свои дела по-большому, и мы отправились назад к палатке. Но как только мы приблизились к трейлеру, Джуди вся напряглась и зарычала. Гельмут стоял перед трейлером, руки в бока, и смотрел вниз. Джуди лаяла и так сильно тянула поводок, что я отпустила ее. Она бросилась к Гельмуту, истошно лаяла, высоко прыгая вокруг него, и взволнованно обнюхивала землю вокруг.

– Понять не могу, что на нее нашло. Она уже на озере как-то странно себя вела, – объяснила я Гельмуту.

Когда наши взгляды встретились, я поняла, что и с ним что-то не в порядке.

– Что? Что такое?

Гельмут молча указал на мою палатку. Я повернулась и сначала не увидела ничего необычного, пока не заметила два или три светлых перышка, которые пошевеливал ветер.

– О-о-о… не-ет, что…

Я пригляделась и увидела, что сбоку палатка была разорвана.

– Лутц, – прошептала я и расстегнула молнию на палатке. Лутц пропала, а на моем спальном мешке виднелись пятна крови и перья. – Нет!

– Я думаю, курицу унесла лиса. Мне жаль, – сказал Гельмут.

Джуди по-прежнему взволнованно, неистово лаяла позади меня, потом пробралась через дыру в палатке внутрь и стала жадно обнюхивать все углы. Когда она начала слизывать с подушки брызги крови, я прогнала ее из палатки.

– Нет, нет, нет, опять, опять… – простонала я и разревелась.

– Ах ты, горе мое… – бормотал Гельмут, стоя снаружи.

Я сидела на полу на корточках и все не могла поверить.

Не знаю, сколько я так просидела, съежившись, но через некоторое время почувствовала на плече руку Гельмута. Он пробрался внутрь палатки.

– Эй…

Я стряхнула его руку и отодвинулась в дальний угол. Он устроился поудобнее.

– У вас уже задирали домашних животных? – спросил Гельмут, стараясь выразить сочувствие.

– Что?

– Ну, вы же сказали: опять…

– А-а… Да нет. Просто… Если бы я осталась здесь, Лутц была бы цела. Но я ее бросила одну, и теперь ее нет. Как с Тимом… Я… Я… – у меня оборвался голос.

Гельмут терпеливо ждал, пока я смогу продолжить. Джуди опять забралась в палатку – наполовину: передними лапами она лежала на моем спальном мешке, а хвост и задние лапы оставались снаружи, на траве. Она внимательно наблюдала за тем, чем мы тут занимаемся, и пыталась это перевести на свою собачью логику.

– Я не поехала с ними на море, потому что хотела сходить на концерт. И вот из-за какого-то идиотского концерта… А если бы я была там, он бы не утонул. Потому что я была бы рядом. Я всегда за ним смотрю, то есть… смотрела. Если бы я не пошла на этот дурацкий концерт, я была бы там, на пляже! И Тим был бы здесь, он был бы жив, из-за моего эгоизма он утонул!

Я разревелась, уже не пытаясь сдерживаться, и даже не знала, понимает ли Гельмут хоть что-то из моего бессвязного лепета. Но мне в этот момент было все равно.

– Тим так хотел, чтобы я тоже поехала, и так огорчился, что я не с ними. Но я думала: ничего страшного, если один раз я не буду рядом, вот и все. А потом он утонул, и я не могу забыть, что это моя вина. Я все время представляю себе, что он, наверное, думал о том, что я должна быть с ним, должна была спасти его, и что я его бросила. А я бросила его! А моя мама, она хоть и говорит, что я не виновата… и мой психотерапевт так говорит, но я знаю, что они лгут. Я знаю, что это моя вина, потому что это дело старшей сестры – мое дело – приглядывать за ним!

Я уже начала кричать. Гельмут молча смотрел на меня, пока я вытирала слезы и сопли спальным мешком, измазанным кровью. – Даже за курицей не смогла присмотреть, даже это! Ничего у меня не получается, черт подери, вообще ничего!

– Это же я отправил вас Джуди выгуливать. И, в конце концов, меня тоже не было, когда явилась лиса.

– Но это была моя курица! Я должна была присматривать за ней, за Лутц! – кричала я на него.

Гельмут ничего не говорил, только мял свои негнущиеся пальцы. Я в последние дни заметила, что его часто мучают боли в суставах, и, похоже, сейчас был как раз такой случай. Джуди подползла ко мне и стала обнюхивать мою голень. Увидев, что это не помогает, она старательно стала вылизывать мою коленку, не сводя с меня глаз. «Ну, так ведь уже лучше, правда?» – как будто спрашивала она. Но я просто продолжала плакать.

– Кристоф не умел плавать, когда они с классом пошли в поход, тогда, на реке Лан. Они на катамаранах кататься поехали, да, – начал Гельмут, когда я перестала выть и всхлипывать и только по-прежнему шмыгала носом.

Гельмут рассказывал, как Кристоф любил корабли, но мальчик, видимо, ужасно боялся воды и был единственным ребенком в шестом классе, который не умел плавать. Он говорил, что был сильно занят, все откладывал совместные занятия по плаванию, все думал: как-нибудь все наладится.

– Учитель позже рассказывал, что мальчишки в лодке дурачились, – продолжил Гельмут, немного помолчав, – в общем, дети в лодках сидели небольшими группами. Они баловались, и Кристоф упал в воду. Сегодня, в наши дни, его, не умеющего плавать, на лодку даже не взяли бы, а тогда… Времена были другие, тогда над этим как-то не задумывались, – Гельмут сидел, уставившись куда-то на свои колени. – Он… Он просто ушел под воду, упал на дно: камнем, как сказал учитель. Он, видимо, был в состоянии полного шока. Он даже инстинктивно руками-ногами не махал. Он просто опустился на дно.

Гельмут потирал ладонями ноги, туда-сюда, туда-сюда: тело через движение пыталось высвободить его беспомощность.

– Хельгу это сломало, – продолжал он. – Было ужасно, так же, как с моей мамой тогда. Она не ела, перестала следить за собой, не вставала с постели. Я спал на диване в гостиной, потому что она не хотела, чтобы кто-то находился рядом. Она не разговаривала. Она как будто не жила. Мне всего-то надо было просто позаниматься с Кристофом. Много времени это не заняло бы.

Я немного успокоилась и начала почесывать Джуди за ухом, она заурчала от удовольствия. Ее теплое тело у моей ноги успокоило меня, и я старалась не смотреть туда, где были кровь и перья от Лутц.

– Наступил момент, когда я больше не мог это выносить, – рассказывал Гельмут дальше, – я пошел в сарай и нашел там веревку!

Гельмут рассказал, как он привязал веревку к балке, сделал петлю, встал на маленький табурет и спрыгнул. Но вся эта конструкция оказалась слишком низкой, и небольшой рывок шею не свернул.

– Я помню, как подумал: отлично, когда мне передавило горло. Но только мои ноги отделились от табуретки, распахнулась дверь, и передо мной в халате очутилась Хельга, видя, что я только что сделал. Она сразу подбежала, обхватила мои ноги, пытаясь поднять меня вверх. Я уже почти лишился чувств и стал терять сознание. Она кричала, кричала, кричала, но она была слишком маленькая и слишком слабая, чтобы удерживать меня… – Гельмут опять провел рукой по лицу, его взгляд блуждал по стенкам маленькой палатки. – Тогда я из последних сил поднял руки и стал подтягиваться по веревке вверх, пока не достал до балки. Хельга меня отпустила, и вот мы – друг против друга: она стояла, я висел. Мне кажется, потом она принесла стремянку, которая стояла у стены, поднялась и сняла с моей шеи петлю, чтобы я просто мог упасть: ведь не так уж высоко было. Я еще хрипя и задыхаясь лежал на полу, а она уже бросилась на меня и начала бить. Она так разозлилась на меня… о-о-о… Она кричала и кричала! Как я могу оставить ее одну после всего, что произошло. После такой потери, которую она пережила. Как только я могу быть таким себялюбивым, и все в этом роде. Я был обескуражен, я ведь думал, что Хельга винит меня в смерти нашего сына, но это было не так. Она никогда не думала так, моя Хельга, так думал я.

Он рассказал, как они оба после этого регулярно ходили в церковь к священнику, так сказать, из терапевтических соображений. Тот с ними много беседовал, пытаясь объяснить, что это была не их вина.

– В том, что случилось с Лутц и с вашим братом, тоже нет вашей вины, понимаете.

Гельмут взглянул на меня. Я покачала головой и снова подумала о том, что должна была быть там, рядом. Не должна была оставлять тебя одного. Что я все могла предотвратить, если бы наплевала на этот концерт.

– Я знаю, вы сейчас ничего слышать не хотите, – продолжал Гельмут, – я тоже поначалу ничего слышать не хотел. Но этим ничего не исправишь. Так случается. Сыновья и братья погибают, всегда может случиться что-то страшное, как бы банально это ни звучало. Мы всегда отдаем людям, за которых несем ответственность, всю свою силу и все внимание, какие только в нашей власти. Чаще всего этого хватает, но иногда – нет. Вы хотели пойти на концерт, бог мой! Поехали бы вы с ними, возможно, он не утонул бы. Да.

У меня опять потекли слезы.

– Но тогда, может, случилось бы что-то другое. Вы – взрослый человек. Вы не можете постоянно и беспрестанно следить за другим человеком, его всю дорогу оберегать. Не получится! Вы же не оставили его легкомысленно играть на автотрассе. Он был в путешествии вместе с родителями, боже мой! Так же и ваши родители могут чувствовать себя виноватыми.

– Они и чувствуют, – тихонько вставила я.

– Значит, все в вашей семье виноваты? Прекрасно, все-таки распределение работы на всех, да?

Я молчала.

– Жизнь нельзя остановить, понимаете? Это невозможно. И смерть невозможно контролировать, потому что она – часть этой безумной дороги по имени Жизнь. То есть…

Он резко поднял руки вверх и задел крышу палатки.

– … я умру! И это будет скоро! Думаете, мне сильно хочется? Мне это вот совсем не подходит, но смерти до этого дела нет. И думаете, она как-то приняла во внимание, что я тогда как раз купил трейлер, когда она забирала с собой Хельгу? Нет. Я имею в виду, то есть… Прямо сейчас на нас могут упасть замерзшие экскременты, и тогда все, занавес…

– Что? – я озадаченно уставилась на него.

– Я видел это в одном документальном фильме. Там однажды из самолета выпали замороженные экскременты пассажиров. У них, вероятно, по ошибке люк открылся или что-то такое – над населенным пунктом. И тогда этот огромный замороженный ком упал на женщину и убил ее.

– Вы меня дурите.

– Нет. Это было на самом деле. И что, думаете, эта женщина с утра подумала: «Ой, глупо будет, если меня сегодня комок дерьма зашибет, останусь-ка я лучше дома». И думаете, ее муж сидел дома с мыслью: «Может, стоит помешать ей сегодня выходить из дома, а то вдруг на нее комок дерьма упадет и убьет ее!»

Я чуть улыбнулась, что придало Гельмуту уверенности говорить дальше.

– Разумеется, он ничего такого не думал и не делал. С чего бы, собственно? Как он мог о чем-то подобном догадываться? И откуда вы могли знать, что ваш брат во время этого путешествия утонет в море? Это никак не связано с вами. Это не ваша вина, потому что вы никакого, абсолютно никакого отношения к этому не имели. Я не мог знать, что мальчишки нечаянно столкнут моего сына в воду. Мальчишки не знали, что Кристоф упадет и утонет. Эти вещи происходят, и мы ничего не можем сделать.

Теперь я все-таки посмотрела на то, что осталось после Лутц.

– Люди погибают, лисы съедают куриц, люди умирают от рака. Все это страшные вещи, но они происходят. И эта смерть – не последняя. Ваши родители умрут, и когда вам будет столько лет, сколько мне, вы будете рады, если в живых у вас останется столько друзей, что можно будет собрать их на партию в скат.

– Это не сильно утешает.

– Но это правда. И я говорю вам это, потому что жизнь не остановить кнопкой «пауза», чтобы она вас подождала. Она продолжается, и вы тоже все больше приближаетесь к смерти. Горевать – это нормально, долго горевать – и это нормально, но два года спустя ставить крест на своей жизни – это не нормально. Стоять у ограждения перед обрывом и желать найти в себе силы, чтобы прыгнуть, – не нормально!

Я чувствовала себя уличенной.

– Вы это заметили, да?

– Конечно. Я это по себе знаю. Вы производите впечатление девушки, которая постоянно думает о смерти, и о своей собственной тоже. Вы хотите умереть?

– Я… ну… да.

Я удивилась, насколько легко это слетело с моих губ.

– Приятно, что можешь это сказать вслух, правда? – спросил Гельмут и посмотрел на меня пронизывающим взглядом.

– В общем, да. Подождите, я скажу еще раз: да, я хочу умереть. Ух ты, бомбическое ощущение, – я на мгновение остановилась, прежде чем продолжить. – Я часто думаю: наплюй на все, Паула. Но потом я вспоминаю о маме и папе, и у меня не хватает духу. Потому что я себя спрашиваю: что тогда? Если оба ребенка умерли, что они будут делать тогда? Тоже убьют себя? Или будут просто существовать, вести растительную жизнь, как я это делаю уже два года? Не знаю.

– Да нет, знаете.

– Я знаю, что так не пойдет – ну, суицид.

– Вот именно.

– Но жить дальше – тоже не пойдет.

– Но ведь идет же, получается. А что вы сейчас-то делаете?

– Наполовину как-то.

– У вас пульс есть, мозг работает, и все остальное?

– Вот оставьте все эти банальности, пожалуйста.

– Значит, вы живете. Нравится вам это или нет, это другая история.

– А что мне делать?

– Дышать. Есть. Спать. В туалет иногда ходить.

– Да нет, я имею в виду…

– Я знаю, что вы имеете в виду, – резко оборвал меня Гельмут, – но иногда все это перестает работать, и это очень неприятно, да.

– Да.

– Да.

Я вздохнула: кажется, стало все еще запутаннее, чем раньше.

– Вы хотите умереть? – спросил Гельмут еще раз.

– Я же это только что сказала.

– Или, – громко перебил он меня, – или вы просто не хотите жить?

– А это не то же самое?

– О, нет, совсем нет. Когда люди хотят умереть, они делают это. Их невозможно удержать. Первая попытка, может быть, и не удастся, может, и вторая, но третья – получится наверняка. Кто хочет умереть, тот умрет. И все тут! И ничего не поделаешь: они хотят смерти, какова бы ни была на то причина.

– Ну, я не знаю.

– Это у меня теория такая. Придется вам дослушать. У людей, кто не хочет жить, у них, как мне представляется, все по-другому. Не хотеть жить – означает не хотеть быть здесь и сейчас, потому что ты этого больше не можешь выносить. Такие люди употребляют наркотики, может быть, или пьют, чтобы всего этого не видеть, то есть жизни. Иногда они раздумывают, не лучше ли им было бы умереть. Но они не уверены, потому что у них все крутится вокруг «не жить». Паула, вы уверены, точно уверены, что хотите умереть, или вы просто хотите не жить?

Я постепенно начала понимать, чего он добивался, хоть это и звучало, как плохо слепленная кухонная психология… И тем не менее: хотела ли я смерти? Хотела ли я умереть? Я подумала и попыталась вслушаться в себя, как это часто советовал мне мой психотерапевт, когда я, потерянная, молча сидела в его кабинете. До дня твоей смерти я, вообще-то, всегда считала, что жить – это хорошо. Не все мне нравилось, но жизнь сама по себе – дело хорошее. В этом я была уверена. Только после твоей смерти…

– Мне плохо оттого, что сейчас я должна жить без Тима.

– Так.

– И само это ощущение. Его я не могу выносить. Я не знаю, как избавиться от этого гадкого, мерзкого чувства.

– Прежде всего, чувства вины?

– Прежде всего, да. Я – эгоистка, да? Гораздо хуже, чем мое чувство вины, ведь тот факт, что его больше нет…

Гельмут закатил глаза.

– Боже мой, вы и пяти минут не можете без того, чтобы не втоптать себя в грязь, да?

– Да нет, я…

– Вы с этим что-то делаете? В церковь, наверное, вы не пойдете, или ходите?

– Я лечусь у психотерапевта, я же говорила, или нет?

– Возможно. И что говорит на все это ваш терапевт?

– Ничего.

Гельмут поморщил лоб.

– Он ничего не говорит? – повторил он за мной.

– Я ему вот так все это не рассказывала.

– А о чем вы разговариваете со своим терапевтом?

– О том о сем. Честно говоря, в последний раз мы с ним долго о лапше разговаривали.

– Что, простите? – он растерянно посмотрел на меня.

– Я же его не знаю совсем. Не могу же я просто рассказывать это совершенно чужому человеку.

– А вы немножко того, да? Вы сейчас как раз все это чужому человеку рассказываете, которого вы к тому же застали ночью на кладбище, когда он выкапывал свою бывшую жену.

– Ладно, так и есть. Но мы немного похожи.

– Мне кажется, вы немножко ку-ку, в отличие от меня, – сказал он, при этом приветливо улыбаясь.

Теперь глаза закатила я, чуть ухмыльнувшись.

– Вы и ваш сын, и все это… и Хельга. Вы всю семью потеряли. Я даже не представляю, как вы справились с этим и не сошли с ума.

– А вы полагаете, повеситься на стропилах в сарае – это не сойти с ума?

– Вы же еще живете.

– Вы – тоже. Ваш брат умер и больше не вернется. И это не ваша вина.

– Но я…

– Послушайте, мне это уже начинает действовать на нервы. Вы не виноваты!

– Я… я… я не… – слова душили меня, – … не виновата.

– Вы еще живете. И это реальность. Вам придется с этим справиться.

– Хорошо.

– Так, ладно. Еще раз: вы хотите умереть? – его глаза врезались в мои, буравя мой мозг насквозь.

– Я не знаю.

Он захлопал в ладоши.

– Я не знаю – звучит лучше, чем «да» до этого.

– Я думаю, я снова хотела бы как-то жить. И наслаждаться этим.

– Ну наконец-то, – вздохнул он, – вот с этим уже можно работать, – он огляделся в палатке. – Хорошо. Это мы обсудили. А здесь форменное безобразие; придется вам, наверное, все это выбросить, да?

Так резко сменить тему мог только Гельмут. В этом он был чемпион.

– А где я спать буду?

– Сегодня мы доберемся до дома моих родителей, там у вас будет кровать.

Я еще раз вытерла краем спальника лицо – осторожно, чтобы не вымазаться кровью.

– Из вас получился бы хороший психотерапевт. Лучше, чем у которого была я, однозначно.

– Что? Быть таким пустозвоном? Я вас умоляю, – и он начал задом выбираться из палатки.

2330

Мы наконец добрались до собственно цели нашей поездки – до родительского дома Гельмута. Это было подворье, расположенное довольно высоко на горе, немного в стороне от горстки домов, составляющих деревню. Дальше внизу стояла маленькая часовня с церковным кладбищем и крохотный магазин продуктов. Как Гельмут и рассказывал, одной стеной дом действительно стоял прямо у обрыва, и создавалось впечатление, что дом вот-вот обрушится в долину вниз.

Основное строение в классическом сельском стиле – ящики для цветов, ставни, деревянные балки, беленый фасад – как будто вынули из рекламного проспекта для туристов, пересадили в Альпы, а потом забросили. Нескольких ставней недоставало, а оставшиеся покосились и были закрыты.

Деревянные балконы обветшали, а ящики для цветов, наверное, уже несколько десятков лет не видели ни листочка, ни цветка. Штукатурка осыпалась, а наветренная сторона почти почернела. Крыша была в приличном состоянии и выдавалась кричащим вишнево-красным цветом.

– Мой отец крыл кровлю почти сто лет назад. Пару черепиц там и сям заменить, конечно, надо бы, но в остальном крыша в безупречном состоянии! Раньше все делали как надо! – добавил Гельмут с удовлетворением.

Он выпустил Джуди из машины, она выскочила и тут же приступила к своим важным исследованиям.

Гельмут ступал своими грузными шагами, направляясь к дому, и перебирал ключи на связке. Большая деревянная дверь была заперта на засов, на котором висел заржавелый навесной замок.

– Посмотрим, – пробормотал Гельмут, выудив наконец нужный ключ. Он вставил его в замок, повернул и – ничего не произошло. Он поворачивал ключ снова и снова, пытаясь открыть замок, перепроверил еще раз, тот ли это ключ, попробовал еще раз и отошел назад.

– Попробуйте вы! – предложил он мне.

Я подошла к двери и тоже попытала счастья, но без успеха.

– Ладно, ничего не выйдет, как я и предполагал.

Тяжело ступая, он пошел назад к трейлеру, порылся там в фургоне и вернулся с ящиком инструментов в руках. Когда он поставил его на землю, я заметила, что он опять задыхается. Он покашлял в свой платок, нагнулся и открыл ящик с инструментами.

– Вот, – он протянул мне молоток и маленький лом-гвоздодер.

– А что мне с этим делать?

– В носу ковырять, – пробурчал он, покачал головой и добавил: – замок взламывать, что!..

– Вы же не думаете, что я смогу сорвать замок?

– Он насквозь проржавел, вы сделаете это в два счета.

– Но…

– Я сам не смогу, что, непонятно? Мне на колени, может, перед вами встать и умолять?

Лицо у него опять покраснело, дыхание стало шумным и сбивчивым. Просить о помощи – было его ахиллесовой пятой, его слабым местом, о котором он не любил вспоминать и о котором я ему невзначай напомнила. Я выхватила инструмент у него из рук, приставила ломик к замку по указаниям Гельмута и ударила по нему молотком.

Промахнулась. Промахнулась снова. Так я семь раз била мимо, потому что в последний момент у меня дергалась рука с ломиком, от страха, что я поранюсь.

– Эх, боже ж ты мой, да соберитесь вы уже наконец!

Гельмут стоял, опершись руками в колени, его губы опять приобрели синеватый оттенок.

– Вам не кажется, что нам, может быть…

– Действуйте! – хрипло крикнул он.

Я снова приставила ломик, примерилась и ударила молотком со всей силы. Полетели искры, дужка замка с грохотом обломилась.

– Ну вот! А теперь принесите мне мой кислородный аппарат, пожалуйста, – сказал Гельмут.

Я побежала к машине и принесла аппарат. Он включил его, накинул шланг себе на шею и вставил конец трубки в нос. Мы молча стояли и смотрели на дверь, а он время от времени кашлял.

– Может… откроем ее? – спросила я.

Он снова начал перебирать ключи на связке и, найдя нужный, протянул его мне. Я взяла ключ, и он, не говоря ни слова, указал мне на замочную скважину под ручкой двери. Ключ на удивление легко вошел в скважину, и я без труда повернула его. Замок щелкнул два раза, после третьего щелчка я почувствовала, что дверь поддалась.

– Открывать? – спросила я.

Он кивнул.

Я толкнула дверь, и перед нами открылся темный коридор.

– Почти все ставни, видимо, закрыты. Я три недели назад позвонил в коммунальные службы, чтобы воду и электричество снова включили. Я не уверен, есть ли в светильниках лампочки, но может быть, свет у нас будет. Там слева где-то выключатель должен быть, – сказал Гельмут.

Я нащупала выключатель и нажала его. Раздался щелчок, осколки стекла полетели в разные стороны.

– Ладно. Понятно. Тогда пока возьмем фонарь. У меня с собой лампочки есть, не беспокойтесь.

Гельмут протянул мне фонарь, который вытащил из ящика с инструментами, и я включила его. Мы пошли внутрь, я вслед за ним, освещая ему через плечо дорогу впереди, а он подтягивал за собой кислородный аппарат, как собачку. На пути я отодвинула ногой осколки от лампочки под лестницу справа, чтобы Джуди ненароком не порезалась. Луч света блуждал по пыльным плиткам с цветочным рисунком, скользил по белым оштукатуренным стенам, на которых висели картины в деревянных рамках: горные ландшафты, нарисованные в очень простом стиле, вышивки каких-то ликов – что-то из христианских мотивов, кажется. Мне вспомнилось, как ты на каникулах у тети Маргит в деревенской часовне желал маленькому Иисусу спокойной ночи каждый вечер, когда мы туда приходили.

– Сюда. Пойдемте в горницу.

Если Гельмут и испытывал какие-то чувства – впервые за много лет вновь очутившись в родительском доме – то он этого никак не показывал.

Мы вошли в большую темную комнату с привидениями. Так, по крайней мере, выглядели покрытые белыми простынями предметы мебели, контуры которых можно было себе только представлять.

Гельмут уверенно прошел через всю комнату и открыл дверь террасы. Он распахнул ставни, и в комнату хлынул поток свежего воздуха, унося с собой через дверь наружу затхлый запах.

– Посмотрите-ка, – позвал меня Гельмут.

Я подошла к нему и увидела, что он стоит на деревянной террасе, стоящей прямо над обрывом.

– Господи! – прошептала я и отступила назад в комнату.

– Что с вами?

– А она не обвалится?

– Конечно, нет. Что за вопрос? – он потопал ногами, стоя на месте. – Попрыгайте! – сказал он мне.

– Ой, лучше не буду.

– А в чем проблема? Разве еще вчера вы не собирались умирать?

Не очень мило с его стороны было напоминать мне об этом. Гельмут и сам заметил, что это грубо вышло.

– Я вас не хотел обидеть. Но вы все-таки выйдите. Смотрите, какие толстые балки, ничего не прогнило!

Я ступила на массивную террасу и подошла к Гельмуту, стоявшему у перил. Крепко держась за перекладины, я наклонилась вперед, чтобы посмотреть, что там внизу.

– Это просто жесть. Боже мой.

– Чувствуешь себя совсем маленьким, да? – довольно кивнул Гельмут, уперев руки, как обычно, в бока.

Его попытка вдохнуть полной грудью горный воздух закончилась приступом кашля, который стоил ему сил, несмотря на поддержку кислородного аппарата. Я завела старика обратно в комнату и сорвала покрывало с чего-то, что мне представлялось диваном. Это оказалась зеленая потертая софа с резными перилами. Я немного обмахнула поверхность от пыли, и Гельмут сел на нее.

– Я вам воды принесу, хорошо?

Вернувшись, я увидела, что Гельмут поднялся и рассматривал на стене перед камином фотографии. Я подошла ближе и заглянула ему в лицо, оно было неподвижно и загадочно. Я тоже принялась рассматривать фотографии в рамках, развешанные над камином; там было много свадебных: может быть, родители Гельмута или другие родственники. Всем фотографиям было от шестидесяти до ста лет. Играющие дети, семьи с сыновьями и дочерьми, которые, кажется, все стояли, выстроившись по возрасту.

– Что это за собака? – спросила я, показывая на черно-белую фотографию дога.

– Это Сэнта, дог моего брата. Мы все любили собаку, она была настоящим членом семьи.

Мой взгляд продолжал скользить по фотографиям. Вдруг Гельмут поднял руку и снял со стены одну рамку. На фото было четверо детей: трое мальчиков и девочка.

– Это ваша сестра? – спросила я.

– Да, девочка – это Регина. Этот снимок сделан незадолго до ее смерти. Ах… как давно это было, – он поднял глаза к стене. – Все люди, которые здесь на фотографиях, умерли. Все ушли, только я еще остался.

– Но у ваших братьев ведь, наверное, дети есть. Неужели у вас нет племянников и племянниц?

– Верно. Но здесь на фотографиях их нет. И я как-то не поддерживаю с ними связь… Я даже не знаю, где они все живут. Раньше все было по-другому, ну, когда братья еще были живы, но те времена прошли.

– Жаль.

Я наблюдала за Гельмутом, стоящим у камина, со своими волосами, как пух цыпленка, и глядящим сквозь песочные часы в давно забытое время. Я читала тебе однажды статью об исследовательской станции, на которой жили последние особи определенного вида улиток, находящихся под угрозой вымирания. Одну из улиток звали Петэ, это был так называемый последыш, последний из этого вида, символ безвозвратности – и он умер. Ты тогда плакал горючими слезами. И вот сейчас я стояла рядом с человеком, который держал в руках фотографии, как будто это пустые домики его сородичей-улиток. А если точнее, я смотрела, как он умирает. Мне внезапно стало не по себе. Я была здесь чужая, свидетельница его (у-)вымирания, при этом я его едва знала.

Он повесил фотографию на место и повернулся ко мне.

– Надо здесь немного прибрать.

– Я приберу.

– Но…

– Никаких возражений. Вы сейчас сядете и скажете мне, есть ли здесь где-нибудь, может быть, веник. Чистящие средства есть у вас в трейлере. А потом вы скажете мне, что делать.

К моему удивлению, никаких возражений не последовало. Он только вытер пыльные от фоторамок руки о свои коричневые свободные брюки и сказал:

– Ну ладно.

Делая уборку, я чувствовала себя археологом. Пыль лежала повсюду толстым слоем, и мне приходилось сначала отгонять пауков.

– Бейте их просто веником! – распорядился Гельмут.

– Забудьте об этом!

– Ах, несчастная хиппи!

Я сняла все покрывала с мебели, вынесла их на улицу, прохлопала на металлической стойке для ковров и оставила там повисеть, потому что они пахли затхлым, из них еще вылетала моль, в возмущении от выселения из своего жилища таким бесцеремонным способом.

– А мебель вся ручной работы? – спросила я Гельмута, вернувшись в дом.

– Разумеется. В основном это работа отца, а вот шкаф деревенский – это моя пробная работа – проба подмастерья.

Я подошла к шкафу и провела рукой по резным рисункам на дереве.

– Там сзади мое имя, если не верите! Мои инициалы.

– Я вам верю.

Гельмут отключил кислородный аппарат и сидел теперь в некотором напряжении на диване, давая мне указания.

– Пойдемте, я покажу вам все остальное в доме, – предложил Гельмут, когда я после уборки села рядом с ним.

Вздохнув, я встала и пошла вслед за ним, хотя мне хотелось немного отдохнуть. На первом этаже рядом с гостиной были расположены старомодная кухня, большая ванная, маленький кабинет и просторное хозяйственное помещение.

– Посмотрим, что там в спальнях, – сказал Гельмут и стал подниматься по деревянной лестнице.

Ступеньки скрипели под его шагами и повизгивали, от радости или недовольства быть разбуженными после десятилетий сна, этого я не знала.

Удивительно, в каком хорошем состоянии все пребывало. Вероятно, кто-то наведывался сюда каждые пару лет, чтобы посмотреть, все ли в порядке. По-другому я себе этого не могла объяснить. Вверху находился круговой балкон и четыре спальни.

– Одна спальня моих родителей, другая моей сестры, в третьей спали мы с младшим братом. У старшего брата была отдельная спальня, как и у сестры.

– Понятно, тогда откроем везде окна, да?

– Нет.

– А как?

– Я сначала один зайду, хорошо? Вы пока можете принести из трейлера свои вещи.

– Да, пойду за вещами схожу, – согласилась я и снова спустилась по лестнице.

– Осмотритесь пока, на окрестности поглядите. Мне надо немного побыть здесь, – крикнул он мне вслед.

Внизу я увидела Джуди, она как раз выходила из кухни, что-то жуя: мышь или что-то еще, уточнять мне было вовсе не интересно. Я пошла к машине, чтобы взять ее поводок. Пристегнув его, я еще раз крикнула, заглядывая в дом наверх:

– Я Джуди выгуляю!

Ответа не последовало.

Гравий на въезде скрипел под моими ногами, когда я вышла с участка. Я не особо представляла себе, куда пойти, а потом услышала шум воды и подумала: где-то здесь должна быть та река, в которой много-много лет назад случился несчастный случай с сестрой Гельмута.

Джуди, похоже, была на пределе своих сил после всех волнений и впечатлений, а прежде всего от запахов, проникающих в ее высокочувствительный собачий нос и вызывающих в ее мозгу настоящий фейерверк. Мы вышли на довольно новую узкую улицу, перешли на другую сторону. Там начиналась тропинка, наверное, прогулочная. По обе стороны от тропы паслись овцы.

Джуди была вне себя. Все ее тело как будто находилось под высоким напряжением, она встала как вкопанная, подняла хвост и инстинктивно подняла лапу. В таком положении она застыла, а я стояла рядом, как бесполезная гардеробная вешалка.

– Джуди, все хорошо? – спросила я и тихонько дернула поводок. Никакой реакции.

– Джуди!

Ничего.

Я обошла вокруг нее, закрыла ей ладонью глаза, но она продолжала стоять, как мраморная статуя, и единственным, что выдавало в ней живое существо, был ее нос, который деловито двигался туда и сюда, ловя каждую заигрывающую с ним молекулу запаха.

– Джуди, пойдем уже, – позвала я и потянула за поводок настойчивее.

Она медленно пришла в движение, но была словно в трансе, не слышала меня и никак не реагировала. Мне было интересно, приходилось ли ей уже пасти стадо или это был первый зов, посланный генами в ее слишком маленькие для овчарки, нетипично обвислые уши. То есть, скорее, в ее мозг.

Мы шли по дорожке прямо сквозь стадо овец, но Джуди не останавливалась, хотя по ней было видно, что она насторожена. Когда мы миновали стадо, Джуди несколько раз обернулась, а потом заскулила.

– О, да ты, похоже, почувствовала свое истинное призвание, да?

Я погладила ее по голове. У нее были такие мягкие уши – так бы и уткнулась в них лицом. В общей сложности мы шли, наверное, минут семь-восемь, пока не очутились на берегу реки, больше похожей на ручей. По старому руслу было видно, что раньше река была значительно шире. Растущие температуры и изменение климата не обходили стороной никакую местность на земном шаре.

– А ты знала, что в ледниковый период было не так уж и холодно? – спросил ты меня однажды.

– Что ты имеешь в виду?

– Так написано в новой книге, которую ты мне дала. Температура на планете была только чуть-чуть холоднее, чем сейчас: на четыре или пять градусов.

– Ты говоришь о средней температуре. Да, это верно.

– С ума сойти, но это же был совсем другой мир.

– Правильно.

– А что, если мир теперь снова становится все теплее? Так иногда в новостях говорят, по радио или вечером по телевизору. Папа считает, это глупости.

– Тут, к сожалению, папа глупости говорит. Если средняя температура повысится на два градуса, эффект будет уже необратим. Это означает, что мир сильно изменится. Многие люди этого не понимают, папа тоже. Мир будет совсем другим.

Ты слушал меня как завороженный.

– Как – другим?

– Льды будут все больше таять, из-за чего уровень моря будет подниматься.

– Это же здорово для рыб. У них тогда воды больше будет!

– Это так только кажется, но и для рыб это будет не так здорово, потому что они привыкли к температуре воды, какая сейчас, а она тоже станет теплее. Некоторые прибрежные города затопит. Хорошо от этого не будет никому. Степи и пустыни будут расти.

– Это что значит?

– Это значит, что лесов и полей станет меньше. Там, где сегодня трава и зелень, все высохнет.

– О, нет… Что же станет с косулями, где им тогда жить?

– Им придется уходить и искать себе места, где еще остался лес. Мы, люди, кстати, тоже – нам придется искать другие места для жизни. Землю придется орошать, жизнь изменится.

– Но… А рыбы куда же пойдут? Те, что в реках и озерах? Пруды и ручьи – они не высохнут?

– Высохнут.

– Но они же тогда умрут? Рыбы тогда умрут?

Ты был в ужасе. Я опять не подумала о том, как могут на тебя подействовать мои объяснения.

Лето после этого было непростым. Ты все время бегал с термометром, и тебя охватывала паника, когда температура повышалась на два, три, восемь или девять градусов. Однажды, например, ты на свои карманные деньги купил в супермаркете целый пакет кубиков льда, принес на ближний пруд и бросил в воду. Через две-три минуты весь лед растаял, а температура воды совсем не изменилась. Ты так огорчился!

Что бы ты сказал, если был сейчас со мной здесь в горах и обнаружил ручеек, который, по рассказам, когда-то был бурной рекой?

Я села на большой камень на берегу и отвязала Джуди. Она стояла на почтительном расстоянии от воды, и я даже подумала, не побежит ли она назад к овцам, но она осталась около меня.

Я сняла ботинки и попробовала воду носочком, но тут же отдернула ногу – вода была жутко холодной, боль поднялась до колена. Плеск воды успокаивал, как и солнце, светившее на мои открытые руки. В воздухе висел такой типичный запах озона.

Я подняла взгляд: вершины гор, окружающих меня, смыкались, образуя котел. На некоторых людей скалы действуют угнетающе, давят со всех сторон, как только человек оказывается в горах. Я, напротив, чувствовала себя защищенной и потому бесконечно свободной.

Я вспомнила Регину и снова подумала о том, что мы с Гельмутом сидим в одной лодке. В размышлениях о его потерях я помнила только о Хельге и Кристофе, но ведь он и сестру потерял, как я потеряла брата. Как он выдержал это, жил с этим всю жизнь? Ему было легче, потому что еще оставались братья, или это не имеет значения? Кроме того, раньше подобное случалось чаще, чем сегодня. Каково это, жить в одном доме с матерью, когда смерть дочери сломила ее?

Я внезапно показалась сама себе нелепой и мелодраматичной, беспомощной и жалкой. Ведь Гельмут жил дальше. Рано или поздно он снова смог играть, ходить в школу и жить привычной жизнью. Почему же мне так трудно это давалось?

Я раздумывала – о чувстве вины и о том, отчего мне было больнее всего. Оттого, что тебя больше не было? Осознание того, что ты больше никогда не будешь рядом, перекрывало мне воздух и прогоняло по моим кровеносным сосудам отчаяние в форме трансмедиаторов. Они касались рецепторов, а те передавали потенциалы возбуждения дальше. В результате: опять слезы. С недавнего времени Паула – беспрестанная рева. Но это было не все. Тут было еще кое-что. Я снова думала о том, что могла бы спасти тебя, что должна была находиться там, должна была уберечь тебя. Я должна была спасти тебя от смерти. Ну вот! Она опять пришла. Она. Темнота, которая силой бездны бьет под дых. Марианская впадина – настоящей проблемой была она. Щупальца, возникающие из тьмы, которые тянут меня вниз. Мертвая хватка, замком сковавшая мне ноги, не давала мне вынырнуть, но и заставляла меня при этом не отпускать тебя. Что это было? Я подсознательно не хотела продолжать жить, потому что так я могла быть ближе к тебе, быть в том «прежде», хотя это причиняло боль. Так?

Я сидела, упершись локтями в колени и подперев голову ладонями. Скорбь – это сложно.

А что, если Гельмут прав? Он был экспертом в вопросах скорби, во всяком случае, из нас двоих он разбирался в этом больше – пожалуй, и в сравнении с людьми, которых я знала. А что, если он прав? Что, если я не виновата? Если я соглашусь с тем, что твоя смерть действительно находилась за гранью моих возможностей. Что тогда? Тогда я смогу жить своей жизнью дальше? Должна буду жить дальше? А может, это просто мой мерзкий страх перед будущим, четкого представления о котором я никогда не имела? Защитить диссертацию, ясно, а потом? Ни малейшего представления.

Я бросила в воду камешек и вздрогнула, когда он плюхнулся. Ты бы отругал меня, потому что я могла попасть в рыбу, или водяного жука, или рака.

В голове зазвучала мысль: какое это счастье, что ты был в моей жизни. Многим людям подобное незнакомо. Как правило, люди над этим не задумываются, но у меня по-другому. Ты разбудил меня, частичка меня стала тобой, любовь на такое способна. Мы с тобой, между прочим, части одной ДНК. Мы – два варианта одной и той же песни, две стороны одной монеты, два дерева, растущих рядом в лесу, питающих друг друга глюкозой – под землей, корнями. Мы – брат и сестра, а это нечто особенное. Ты ушел, оставив меня в этом мире: я – копия, ты – оригинал. Ты сделал меня такой, какая я есть, ты оставил отпечаток себя самого. Теперь моя задача: нести его в мир. Разве нет? Я – твой заместитель, я должна следить за тем, что решал бы ты. Сейчас я должна говорить людям, чтобы они не бросали камни в воду, я должна все на свете знать о рыбах.

«Я должна закончить эту проклятую диссертацию», – молнией блеснуло у меня в голове. Как пелена с глаз пала. Представляю, как ты сердился бы на меня, видя, сколько времени я трачу впустую, никак не связывая это время с рыбами. Ты – это я, а я – это ты. Суицид – не выход, потому что, если я убью себя, я покончу и с тобой, окончательно выброшу тебя из этого мира, а этого не должно случиться. Почему я до сих пор не понимала этого, почему, черт подери, не видела?

Я вскочила, меня будто током ударило. Джуди обеспокоенно посмотрела на меня, стала суетливо оглядываться и лаять, пытаясь увидеть грозящую мне опасность и защитить меня от нее.

«Все хорошо», – сказала я ей и только по своему дрожащему голосу заметила, что опять плачу. В этом я уже стала профи, но на этот раз я чувствовала себя совершенно по-другому. Раньше, когда я плакала о тебе, всегда было ощущение, что горюю я вполсилы, что-то оставалось во мне и не могло выйти, хотя мне это было так нужно. Сейчас это было похоже на спонтанное таяние льдов, обрушивающее поток слез по моим щекам. Я упала в траву и завыла, как волчонок, громко, навзрыд, размазывая слезы и сопли по лицу. В голове мелькнула мысль – позвонить маме, сказать, что я наконец поняла. Но потом я подумала: вдруг она решит, что я хочу покончить с собой. Так это могло прозвучать. В итоге я только обняла Джуди, примостившуюся около меня, и в слезах уткнулась ей лицом в густую шерсть на загривке. Она стоически терпела мои излияния, лизнула мне щеку, когда я подняла голову, чтобы вытереть нос, а потом просто сидела рядом и ждала, когда моя истерика стихнет. Потом я лишь иногда всхлипывала и шмыгала носом.

Когда мы с Джуди возвращались, я испытывала смешанные чувства: смутный страх, печаль и счастье одновременно.

Гельмут меж тем переносил легкие вещи из трейлера в дом. Он присел на ступеньки, ведущие в фургон, опять приставив к носу кислородную трубку.

– Все в порядке? – спросила я.

– Да. А вы как? – он посмотрел на меня с подозрением: – Опять плакали?

– Да.

– Э-эх…

– Нет-нет. Это хорошо.

– Плакать хорошо?

– Да. Теперь я поняла.

– Что поняла?

– Все, – улыбнулась я.

– Все еще хотите умереть?

– Нет.

– Ха! – он улыбнулся и встал.

– Что будем делать сейчас?

– Если не затруднит, занесите в дом коробки с моими… м-м-м… бумагами.

– Конечно.

– В комнату Регины: вверху в конце коридора налево.

Я поднялась с первой коробкой по лестнице, вошла в комнату. Окно и ставни были уже открыты. Я поставила коробку на пол и огляделась: это был музей.

В маленькой комнате – может, восемь-девять метров – стояла деревянная кровать, в которую поместился бы и взрослый. Когда-то, видимо, белое постельное белье с цветочным рисунком пожелтело. Бабочки в энтомологических коробках на стенах были порядком изъедены, вероятно, молью: свои же сородичи погрызли. Но это я только предположила. Под окном, напротив двери, стоял маленький письменный стол, на котором лежала старая школьная тетрадь в линеечку, два цветных карандаша, деревянная линейка и книга. «Дети Гритли» – прочитала я на обложке. Мне смутно припоминалось, что бабушка мне однажды эту книгу читала и рассказывала, что сама читала ее еще в детстве.

Тканевый переплет скрипел, когда я, открыв книгу, перебирала пальцами страницы. Текст был выполнен еще тем старым шрифтом, который раньше использовался во всех книгах.

Я внезапно почувствовала себя подглядывающей, закрыла книгу и уже повернулась к выходу, но заметила в углу сачок. Это, наверное, был тот сачок для бабочек, который отец Гельмута подарил дочери незадолго до несчастного случая. Я взяла его в руки. В голове крутился вопрос: не чувствовал ли себя отец виновным в том, что произошло? Но что он мог сделать? Нелепость какая. Он всего лишь подарил своей дочери сачок для бабочек.

Внизу Гельмут уже вынес из машины походный столик и стулья, чтобы я могла пробраться к коробкам. В общей сложности я перенесла в дом тридцать две коробки, а потом еще чемодан и дорожную сумку.

– Сейчас будем ужинать, – бросил Гельмут коротко, когда мы закрыли трейлер.

– Сейчас? Еще пяти нет.

– Вы не проголодались?

Я даже очень проголодалась.

Ремонт в кухне делали, похоже, в восьмидесятые. Кухня была наиболее современным местом во всем доме, но все равно выглядела старомодно.

– Найдите в шкафу посуду, – сказал Гельмут, вынимая остатки овощей и другой еды из сумки, которую я поставила рядом с холодильником.

– Что у нас сегодня на ужин? – спросила я.

– Это вы мне скажете.

– В каком смысле?

– Сегодня готовите вы. Я очень устал.

Я поверить не могла: чтобы он выпустил из рук свой «цептер», он же кухонный нож? Сначала я окинула взглядом наши возможности. И решила: сделаю овощную лазанью.

Гельмут хотел что-то сказать, но приступ кашля помешал ему, а потом он уже не стал начинать еще раз. Я заметила, что в последние два дня присвист почти не исчезал из его дыхания.

Я попросила его нарезать паприку и лук, а сама занялась помидорами, когда мой телефон завибрировал: мама пыталась до меня дозвониться.

– Это кто звонит? – спросил Гельмут.

– Мама.

– Возьмите трубку. Ответьте!

Я вытерла руки о брюки и взяла телефон.

– Привет, мама! – я прижала телефон к уху плечом и пыталась резать помидоры.

– Паула, ты где?

– Мама, я же тебе писала, что я в горах, отдыхать поехала. Не помнишь?

Удивительно, какая здесь хорошая связь. В Германии даже в больших городах не везде есть прием, а здесь я сижу где-то в австрийских горах и прекрасно слышу маму.

– Звучит неплохо, – заметила она и добавила: – Папа спрашивает, когда ты нас навестишь?

– А почему мне это папа сам не скажет?

– Он у плиты.

– Он мог бы позже и сам позвонить.

Гельмут неодобрительно посмотрел на меня: ему не нравился мой тон.

– Да, не страшно, – поторопилась я исправиться. – У вас все хорошо?

– Да-да, у нас все хорошо, дорогая, спасибо! Ты одна там, на своем отдыхе?

– Нет, с одним… с одним другом.

– О, с одним…

– Нет, мама, не с таким другом. Просто другом. Он женат и все такое.

– О, а его семья тоже там?

– Да, – ответила я односложно.

– Очень мило. Ну, ладно. Мы хотели спросить, может быть, ты на следующей неделе…

– Не получится, я еще задержусь.

– Надолго?

– Ну, немного задержусь. У меня тут своего рода терапия, чтобы немного прийти в себя, понимаешь? Чтобы энергией зарядиться для диссертации.

– О, ты работаешь?

У нее даже голос стал звучать по-другому. Она, думаю, с облегчением услышала, что дела у меня продвигаются. Она же не знала, что мои дела вообще не касаются диссертации.

– Ну да. Потихоньку работаю.

– Здорово! Сообщишь нам, когда вернешься из отпуска и приедешь нас навестить?

– Обязательно.

– Давно ведь уже у нас не была.

Телефон выскользнул, а потом я уронила нож, пытаясь поймать телефон.

– Да, давно. Мама, мне надо заканчивать, мы тут ужин готовим.

– О, отлично, а что готовите? Папа утку по-французски делает – ты маленькая любила утку.

– У нас овощная лазанья.

Мама не оставляла надежды, что я когда-нибудь снова начну есть мясо.

– Должно быть вкусно. А твой друг и его семья тоже не едят мяса?

– Мама, мне правда надо заканчивать, тут требуется моя помощь.

– Понимаю. Ну, тогда хорошего вам вечера!

– Да, вам тоже. И папе привет от меня передай.

– Передам. Мы тебя любим!

– Я вас тоже. Пока, мама. Все, пока.

Когда я закончила разговор, Гельмут смотрел на меня пронизывающим взглядом.

– Ваши родители беспокоятся.

– Да, наверное.

– Они вас любят.

– Да.

– Вы родителей тоже любите?

– Да, хотя мы не особо близки, так и раньше было.

– Это нормально. У меня с моими родителями так же было.

Потом мы молча резали свои овощи, и я включила духовку разогреваться.

Конец дня прошел спокойно. Гельмут определил меня в комнату своего старшего брата, а сам устроился ночевать в комнате Регины. Моя комната была побольше, но с такой же обстановкой, как у Гельмута: кровать, письменный стол, стул, комод и фантастический вид из окна. Я решила перед сном еще почитать и опять услышала эти клацающие звуки, доносившиеся из его комнаты, но думать об этом у меня уже не было сил.

3410

– Быть мертвым – как это ощущается? – спросил ты меня, когда умер наш пес.

– Я не знаю, – сказала я.

– А Ронни сейчас на небе?

– Наверное. Я не знаю.

– А смерть правда так выглядит: в черном плаще и с косой? Думаешь, это она к нам приходила и забрала с собой Ронни?

– Этого я тоже не знаю.

Я тогда не очень много знала о смерти и не задумывалась об этом.

– Ты же всегда все знаешь! А этого почему не знаешь? – ты был разочарован.

М-да. Эти познания у меня вскоре значительно расширились, к сожалению. Как выглядит смерть и кто она, я и сейчас не знаю. Я часто представляю себе конец как процесс. Это не всегда происходит так внезапно, как с тобой. Вовсе не обязательно, что она вдруг предстает перед нами: какое-то время она сопровождает нас как невидимый спутник. Возможно, мы чувствуем это присутствие, близость – киваем и продолжаем путь.

А иногда конец можно увидеть снаружи, извне: когда, например, смотришь в глаза умирающему. Сначала видишь зрачки, радужку, белки глаз, а потом вдруг – когда свет падает под определенным углом, в промежутке между миганиями – видишь, как она выглядывает, всматривается в твои собственные глаза и кивает тебе. В те дни такое бывало, когда я видела глаза Гельмута.

Мы уже три дня находились в домике в горах, и мне казалось – смерть просачивалась наружу из каждой клеточки его организма. Он так быстро слабел, что мне становилось страшно. И двух недель не прошло с нашей первой встречи, когда он еще довольно ловко перелезал через ограду кладбища. Сейчас это было трудно даже представить. Уже два дня он практически не выключал свой кислородный аппарат, почти все время сидел на диване, который я с превеликим трудом перетащила под крытый уголок деревянной террасы.

– А где похоронен Кристоф? – спросила я у Гельмута, когда мы вечером сидели на террасе и любовались закатом.

Он захихикал – не та реакция, какую я ожидала бы на этот вопрос.

– Хе-хе-хе… Официально он похоронен в Касселе.

– Официально? Господи, Гельмут, только не говорите, что его вы тоже похитили.

В ответ он только плечами пожал.

– Гельмут?..

– Да. Мы его забрали. Хельга, я и два моих лучших друга. Сразу после похорон: мы выкопали гроб целиком.

– Вы с ума сошли!

– Наверное. Мы переоделись в садовников и притворились, что работаем на кладбище. Это было не сложно. У моего старшего брата была своя оранжерея. Он дал нам все необходимое. Мы забрали его средь бела дня. Поставили в могилу похожий пустой гроб и аккуратно снова зарыли. Главное, чтобы все в порядке было, да?

– Так просто? И никому ничего не показалось странным?

– Ну, это маленькое кладбище, тогда еще было маленьким. Мы просто дождались, когда параллельно состоятся другие похороны, чтобы администрация и рабочие были заняты. Они ничего не заметили, а те посетители, кто нас видел, не обратили внимания.

– Невероятно, – я была в шоке.

– Поражены, да?

– А потом?

– Мы привезли его сюда, в горы.

– Боже мой, а запах?

– Мы его на специальной машине везли, со специальным охлаждением. Кроме того, это заняло только один день – а не как сейчас, неделю.

– И где он погребен?

– Рядом с моей сестрой.

– А она где?

– Ну, в общем…

– Только не говорите, пожалуйста, что вы и ее украли!

– Ее схоронили на кладбище возле церкви, но мама хотела, чтоб сестра была здесь рядом, на подворье, как это раньше делали. Могильщик нам помог, когда мы ее забирали, а священник закрыл на это глаза. Здесь люди столетиями хоронили своих близких у себя, но однажды на пороге появились важные шишки в костюмах и заявили, что сейчас так нельзя: предписания гигиены. Ну вот, тогда это и началось.

– Началось что?

– Ну, все эти выкапывания.

– Подождите, вы что хотите сказать?..

– Кладбище, рядом с церковью, мимо которого мы проезжали на пути к дому, похоже на кладбище в деревне Хельги: фотографии, кресты, ну, вы помните.

Я кивнула.

– Так вот. Оно пустое. Там не лежит никто.

– Вы сейчас прикалываетесь, да? – вырвалось у меня, и я недоумевающе уставилась на него.

– Здесь люди сами решают, как им поступать со своими умершими. Так и должно быть. Это правильно. Официально мы людей хоронили, а могильщики – они же садовники на кладбище – лишь присыпали могилы землей. Ночью покойника можно было забрать и похоронить как полагается, т. е. рядом со своим домом. Так здесь хоронили столетиями.

Я не отрываясь смотрела на панораму гор перед собой и долго ничего не могла сказать. А потом на меня вдруг накатил приступ смеха, который через некоторое время перекинулся и на Гельмута.

– То есть: кладбище пустое? – прыснула я. – Люди приходили на похороны, и все – могильщики, посетители, священник – знали, что ночью гроб будут выкапывать?

– Именно так, – Гельмут хохотал, хлопая себя по ноге.

– Гельмут, бредовее этого я ничего не слышала.

Мы смеялись оба, смеялись до слез. На губах у Гельмута опять появился синий оттенок, и он вставил в нос свои кислородные трубки.

– Ну вот, наконец-то хорошие слезы. Гораздо лучше, чем наши прежние завывания, вы не находите? – все еще ухмыляясь, заметил он.

– Да уж. Еще как! – мне тоже надо было перевести дух.

В дверь позвонили.

– Это, наверное, Ульрих, – сказал Гельмут.

– Ульрих?

– Да. Это здешний адвокат. И нотариус. И еще молочник. Но может и ключи изготовить.

– Он… кто?

– Как думаете, сколько дел здесь может быть у адвоката? Десять в год? В основном, завещания. На что-то ведь ему надо жить, поэтому он взял на себя молочную ферму отца, когда тот умер.

Гельмут, хромая, зашагал к двери, я пошла вслед за ним.

– Приветствую, Ульрих! – мужчина уже стоял в коридоре.

Здесь крали своих покойников, и о закрытых дверях здесь, видимо, тоже не особо задумывались. Другой мир, действительно.

– Старина Гельмут, думал ли я, что еще раз увидимся… – в его выговоре слышался сильный акцент местного диалекта. Кажется, он был искренне рад Гельмуту. Мужчины обменялись рукопожатием, восторженно хлопая друг друга по плечам.

– Давай, заходи! Заходи, присаживайся с нами на террасе!

Я пыталась успокоить Джуди, которая после своих недолгих аналитических размышлений все же пришла к выводу: посетитель подлежит смерти, к сожалению. Она истошно лаяла, рычала, стараясь сорваться с поводка в моих руках.

– О, какой хороший песик! – повернулся Ульрих к Джуди. – Молодец! Дом защищаешь, да? Молоде-е-ец!

То, что незнакомец еще и заговорил с ней, превратило ярость Джуди в бешенство. Я быстро привязала поводок к ножке массивного крестьянского шкафа в гостиной: он точно выдержит ее приступ ярости.

Гельмут и Ульрих вышли на террасу. Я принесла воды, и некоторое время мы сидели вместе на террасе, завороженные видом гор.

– Каковы, а? – видимо, имея в виду горные вершины, сказал Ульрих.

– Да, – вторил ему Гельмут.

– Надо же.

– Да, надо же такое.

Молчание.

– Где ты пропадал все эти годы? – начал Ульрих снова.

– То тут, то там. Ты ведь знаешь.

– А Хельга?

– Она… она умерла.

– Господи, Гельмут, мне так жаль, – он похлопал друга по плечу.

Ульрих был лет на десять моложе Гельмута. Похоже, они знали друг друга еще детьми.

– Ты… ты ее…

– Она со мной. Да.

– Отлично! – теперь Ульрих понизил голос. – И что ты намереваешься делать? Я имею в виду…

– Она знает, – кивнул Гельмут в мою сторону. – Говори спокойно, все в порядке. Я хочу часть Хельги развеять, а остатки пепла положить к Кристофу и другим: к родителям и Регине.

Разумеется, родителей они тоже выкапывали.

– Звучит разумно. Значит, ее кремировали.

– Да. Я подумал, так проще перевозить.

– Хорошо, что привез. Так, почему я здесь…

– Паула, – Гельмут был прямолинеен, – сходите-ка кружок-другой с Джуди, прогуляйтесь. У нас тут личный разговор.

– Ладно, – я немного обиделась, что меня выдворяют прочь.

– Я вовсе не хочу вас обидеть. Вам это не интересно будет: нотариальные дела, эм-м… Мне надо кое-что урегулировать.

– Хорошо, хорошо. Без проблем, – я встала.

Войдя в гостиную, я увидела, что Джуди, несмотря на размеры и массивность шкафа, сумела сдвинуть его в сторону террасы на пару сантиметров.

– Эх ты, монстр! – я потрепала ее за ухом, снимая с привязи.

Мы снова пошли к реке, на то же самое место, где я три дня назад сидела и размышляла. Эти мысли не покидали меня, заставляли вновь и вновь возвращаться к ним, прокручивать в голове снова и снова. Я чувствовала, как что-то изменилось внутри меня. Щупальца, обвивавшие мои ноги, исчезли, и я действительно начала подниматься из Марианской впадины. Я чувствовала, что могу наконец по-настоящему горевать – по тебе, а не от вины, стоящей между нами. Ты давно не был мне так близок, как сейчас. Последние два года я жила как в тумане. Сейчас мой взгляд прояснился, мои чувства прояснились. Я потеряла брата, я потеряла тебя, и мне не хватало тебя каждую секунду. Наконец – я чувствовала. Это было невероятно больно, но я знала, что эта боль преодолима, потому что в моей голове это была хорошая боль, как бы нелепо это ни звучало. Потому что она была такой сильной, потому что во мне жила любовь, без которой эта печаль была бы невозможной. Она по-прежнему жила во мне, как и все воспоминания о тебе. Невыносимо больно оттого, что новых воспоминаний уже не будет, оттого, что я не могу разделить с тобой свои новые переживания. Будут открывать новые виды рыб, а ты никогда не увидишь их. И с этим мне придется смириться.

Обняв колени руками, я сидела и смотрела на Джуди: она опять что-то учуяла и зигзагами носилась туда-сюда, проводя при этом носом какие-то важные аналитические действия.

Что станет с Джуди, когда Гельмут умрет? – подумала я вдруг. Может, дети Хельги заберут ее к себе? Хорошо бы кто-нибудь, кто знает все ее причуды: эту особенность с морковкой и дверью, ее страхи, ее тонкую натуру, скрывающуюся под лохматой шерстью, полными ярости глазами и оскалом зубов. Хорошо бы она оказалась у кого-то, кто сможет оценить ее индивидуальность.

Я спустилась ближе к воде и босиком пошла вдоль илистого, каменистого русла. На этот раз вода не показалась мне такой холодной. Мне вспомнились наши каникулы в Баварии, в Цойбахе – маленьком местечке с населением всего шестьдесят три человека. Улица с домами по обе стороны, большая столярная мастерская, ручей с тем же названием, что и деревенька, и больше ничего. По соседству еще крохотные селения с названиями: Ханнберг, Нойзиг, Лангенло. Даже районный центр Вайшенфельд – не больше участка моих соседей во Франкфурте. Я вспоминала, как мы стояли у запруды на речке Визент и, наклонившись, наблюдали, как маленькие рыбешки снуют у нас между ног. Ты был так возбужден, тебе хотелось кричать от восторга, но ты боялся распугать рыб. Я вспомнила, как мы дергали на поле сахарную свеклу и ели ее прямо на ходу; как фермер угощал нас сырым молоком, а потом у нас целый день был понос, потому что наши желудки к такому не привыкли. Я думала обо всем этом и о том, что нашу любовь как будто руками можно было потрогать.

Я снова присела на берегу, а Джуди легла рядом. Я чесала ее за ухом и рассказывала о тебе. Как ты появился на свет и сначала тебя положили в инкубатор, потому что ты решил покинуть мамин живот на шесть недель раньше. Как мама во время родов чуть кровью не истекла. Я рассказывала Джуди, как каждый день отводила тебя в садик, когда еще жила с родителями, и как ты не хотел играть с другими детьми, а тихо сидел на том месте, куда я тебя посадила. Воспитательница не знала, что с тобой делать. И как все изменилось, когда в садике появился аквариум и ты часами сидел около него. Тебя все больше интересовали рыбы и вода, а твои просьбы о домашних животных становились все изощреннее: морская черепаха или кит-белуха. Я поведала ей, как ты сломал ногу, запнувшись о надувной матрас, и тебе наложили гипс, который мы непременно должны были покрасить голубым, чтобы он напоминал море. А сверху мы белым цветом еще рыб нарисовали – выглядело жутко, но тебе этот гипс нравился. Я рассказала Джуди, что я в тебе любила больше всего: твои похожие на цыплячий пушок волосы и как ты умел сосредоточенно затихнуть, чтобы в следующий момент вскочить и прыгать с веселым криком. Как ты становился все рассудительнее, как ты мог задать наивный детский вопрос и тут же делал логически продуманное, умное заключение, что приводило взрослых в растерянность. Я нашептывала Джуди в ее собачье ухо названия твоих любимых рыб. Я рассказала ей о твоей лучшей подруге Мине, которая однажды призналась, что от рыб ей делается противно – твои первые влюбленные переживания, так сказать. Такая жестокая утрата доверия (так тебе, по меньшей мере, казалось) никогда больше не вернет дружбы. Я назвала твоих лучших друзей – Макс, Анна, Эмра и Дэбора. Они тоже любили рыб, но не так сильно, как ты, конечно. Джуди узнала, как я тебя однажды поймала, когда ты пытался украсть в зоомагазине рыбку, вооружившись сачком и бутылочкой с водой – твое первое серьезное непослушание (это еще до случая с зоопарком). Я объясняла собаке, каким замечательным исследователем ты был, что ты смог бы открыть массу рыботимов и что теперь я должна сделать это за тебя. Мне обязательно надо закончить диссертацию, чтобы наконец отправиться в экспедицию и искать рыботимов и тимокрабов.

Джуди была внимательной слушательницей. Она все время смотрела на меня своими умными собачьими глазами, как будто понимая каждое мое слово. Удивительно, почему я поначалу так боялась ее, какой злой и недружелюбной она мне показалась, при этом я просто не понимала ее. Она была как ты – сначала не подступиться, но зато потом, если быть терпеливым и мягким, тебя ожидали любовь и преданность.

– Нам пора возвращаться потихоньку, – шепнула я ей в мягкое пушистое ухо.

Она потрясла головой. В списке вещей, которых надо опасаться, среди прочего у нее стояло: ветер в уши. Может быть, она хотела дать мне понять, что это совершенно неприемлемо – просто так вдруг дуть кому-то в ухо. Вот уж действительно…

1680

В эти дни Гельмут чувствовал себя неважно. Кроме Ульриха, навестить его приходили и другие соседи. Он сильно сдал, его состояние с каждым днем ухудшалось – я такого еще никогда не видела. Хрипы при дыхании теперь не прекращались, он стал забывчив, в руках и ногах едва были силы, лицо совсем осунулось. Мне пришлось долго уговаривать его, чтобы он согласился позвать врача. Хотя Ханнес был уже на пенсии – ему было почти восемьдесят – он опекал стариков в деревеньке. Город располагался внизу в долине, и такой долгий путь многим был уже не по силам.

Он изучил медицинские заключения, рентгеновские снимки Гельмута и осмотрел его.

– Ты все подготовил? – спросил Ханнес.

– Да, – кивнул Гельмут.

– Я тебе морфин выписал.

– Я же тогда соображать совсем не буду.

– Глупости. У тебя же сильные боли. Это поможет. Кроме того, это смягчит приступы удушья, будет легче дышать. Пусть твоя спутница съездит в аптеку и заберет его. Или я закажу его себе в приемную, а она зайдет заберет.

– Давай лучше так сделаем.

– Хорошо.

Врач взял руку Гельмута, прикрыл ее сверху ладонью. Так они стояли друг против друга, и мне вдруг стало ясно – это прощание. У меня комок встал в горле, сердце заколотилось. Я почувствовала, что мне надо выйти, уйти, убежать куда-нибудь прочь.

Я попятилась, у меня закружилась голова. По стенке на ощупь я выбралась наружу и выбежала на дорогу. Джуди за мной по пятам.

Что я здесь делаю? Зачем я здесь? Никто меня не спросил, хочу ли я. Я и сама себя об этом не спрашивала. До меня только что дошло, что я наблюдаю, как Гельмут умирает. Может быть, мне придется стать свидетелем его последнего вздоха.

«Я его даже не знаю», – выдохнула я и согнулась, опершись руками о колени.

Сердце колотилось, я дрожала и ждала, когда это пройдет. Я не хотела смотреть, как он умирает. Я даже не знала, что в таких случаях делается, как себя вести, что ему понадобится и что я здесь вообще делаю. Я же не сиделка. Все это мне было слишком.

Ханнес вышел из дома, подошел и присел возле меня на корточки: так, чтобы глазами быть на одном уровне со мной.

– Вы как? Ничего? – спросил он.

Я покачала головой. Он взял мою руку и потрогал пульс.

– Надо же, сердечко у вас разогналось на полную катушку, – мягко отметил он.

– Я… все это, я не могу. Я же даже не знаю Гельмута. А теперь он умирает.

– Да. Он мне немного рассказал, при каких обстоятельствах вы познакомились. Вам, полагаю, все это очень странно.

– Еще как, – мое дыхание успокаивалось, и сердце стало биться равномернее.

– Отчего вам страшно?

– Прежде всего… – я поднялась. Он тоже встал, что у него получилось значительно тяжелее. – Я не знаю, что мне теперь делать. Я же не могу здесь оставаться. Но и оставить его одного я тоже не могу!

– Вы вовсе не обязаны оставаться. Здесь есть люди, которые смогут позаботиться о нем.

– А собака, и вообще. Я… А сколько… Как вы думаете, сколько Гельмуту осталось?

Ханнес помассировал себе рукой плечо, глядя на горную цепь перед нами.

– Хм, думаю… пару дней.

– Что? – я практически закричала на него. – Но ведь так быстро не умирают. Почему он не идет в больницу?

– Он не хочет умирать в больнице. Мало кто хочет умереть в больнице. И я это понимаю.

– Но там за ним был бы уход. И, может быть, его приемные дети захотят быть рядом.

– Это его решение. Тут его не переубедить, да и не надо. Его болезнь, состояние сильно ухудшилось, последняя стадия. Мне, честно говоря, вообще непонятно, как он эту поездку вместе с вами выдержал. Без вас, вероятно, это было бы невозможно. Слишком много он взял на себя.

– Я не знаю, что делать.

– И это решение тоже в ваших руках. Никого не слушайте. Вы можете отправиться домой и заняться своей собственной жизнью. Это будет правильно. Или вы можете остаться с ним. И это тоже будет правильно.

– Я не могу. Не могу остаться здесь.

– Ну и ладно.

Я закрыла лицо руками, как будто так можно было спрятаться от мира.

– Можно, я только еще за морфином для него приду? Когда его привезут?

– Я сейчас сделаю заказ. Сегодня вечером можно будет забрать.

– Хорошо. Как я вас найду?

Он повернулся в сторону дороги.

– Пойдете вниз по этой дороге до самого конца, где деревня заканчивается. Четвертый дом по левую сторону: дом с красными воротами и с медицинской эмблемой на фасаде.

Он вытащил из портмоне пожелтевшую от времени карточку с номером своего телефона.

– Все еще с собой ношу, – он задумчиво посмотрел на карточку и протянул ее мне. – Дайте мне тоже ваш номер. Я позвоню вам, когда лекарство привезут.

– Хорошо. А как вы лекарства до сих пор заказывать можете? Вы же на пенсии.

– Это бланки рецептов моего сына, – улыбнулся он. – Здесь на вещи проще смотрят. Вы, вероятно, заметили. Здесь в горах надо как-то приноравливаться. Жизнь здесь жестче, по сей день.

Он дал мне ручку, и я записала свой номер телефона на одной из его карточек. Он обещал, что позвонит.

На пороге дома я опять услышала эти клацающие звуки в комнате Гельмута, где раньше жила Регина. Сейчас я уже была уверена, что он каждый день исписывал на машинке по несколько страниц. Но, видимо, для него это была щекотливая тема, и я его не расспрашивала.

Когда он спустился, я уже накрыла на стол.

– Я подумала, сегодня я приготовлю нам суп.

– Это хорошо. Суп – это хорошо, – тихо приветствовал он меня в ответ.

– Гельмут, я тут подумала. Может быть, я домой уеду. Но только – может быть. И тогда: может, вы отдадите мне Джуди. Ну, потому что вы ведь ее выгуливать не сможете.

Поджав губы, Гельмут лишь кивнул и ничего не сказал.

Мы молча ужинали, пока Гельмут вдруг не начал:

– Значит, вы уезжаете, да?

– Мы ведь друг друга почти не знаем. И я, в общем, не уверена, может, вам сейчас лучше побыть среди людей, которых вы давно знаете?

– Сейчас, вы имеете в виду: при смерти? – спокойно уточнил он.

– Ну, в общем…

Больше я уже ничего не сказала, у меня опять потекли слезы.

– Господи! По вашим гидровыплескам я скучать буду. – От его слов я только сильнее разревелась.

– Ну, ну, ну… – повторял он, встав и направившись вокруг стола в мою сторону. Подтягивая за собой трубку своего кислородного аппарата, он подошел и похлопал меня по спине.

– Ну вот, теперь вы меня утешаете, хотя это вы умираете, – всхлипывала я.

– Понимаете, – начал он, кашляя, – я ведь давно это знаю и все сделал, все свои дела. Почти все. Посмотрите на меня. С такими стариками, как я, это ведь происходит не «вдруг», правда?

Я кивнула, тихо плача, склонившись над своей тарелкой.

– Ну, теперь у вас пол тарелки слез в супе, эх-хе-хе, – пробормотал он, немного отодвинув мою тарелку в сторону.

– Вообще-то мне вовсе не хочется оставлять вас здесь одного, это правда. Я только боюсь, потому что не знаю, что мне делать. Я еще никогда не была рядом с человеком, который… – и я опять зарыдала.

– Я тоже в первый раз умираю, так что меня спрашивать бесполезно, – вставил Гельмут. – Вы правда не должны чувствовать себя обязанной оставаться здесь. А то, что вы хотите Джуди забрать, это хорошая мысль. Я все равно вас об этом просить хотел. Ульрих, адвокат, он мне бланк дал заполнить. Теперь Джуди принадлежит вам. Извините, что я вас не спросил. Я боялся, что вы откажетесь.

– Не знаю. Может, я все-таки останусь лучше.

– Мы можем еще доделать что осталось, как думаете? – предложил Гельмут.

– Действительно. Нам ведь еще Хельгу похоронить надо.

– Да. И еще вашу футболку надо сжечь. Чтобы вы ее тоже развеять могли.

– Точно. Я забыла совсем.

– Вот видите. Давайте сегодня этим займемся.

– Хорошо. Куда понесем Хельгу?

– На утес, недалеко от дома.

– Понятно. Но, надеюсь, вы не просто так все тела с утеса сбрасывали?

Гельмут молча на меня посмотрел.

– Так и было?

Он засмеялся, кашляя.

– Нет. Не беспокойтесь. Мы их там хоронили. Там, где холмик из камней, вы же видели. Это что-то вроде надгробия.

Я вздохнула с облегчением, но с них бы сталось – в этом местечке.

Вскоре мы уже стояли на утесе. Гельмут надел старый черный поношенный костюм, великоватый ему в плечах. Я облачилась в черные леггинсы и рубашку, а к ошейнику Джуди привязала импровизированный бант из моих черных носков.

– Пожалуй, совсем не дурно, – заметил Гельмут.

– Голь на выдумку хитра.

Я вырыла в земле ямку, в которую Гельмут засыпал половину пепла. А потом долго стоял и смотрел на эту ямку. Я вообще-то думала, он что-нибудь скажет, но он взял лопатку и тяжело начал закапывать могилку. Я только пыталась подстраховать его, придерживая.

– А что с урной и остатками пепла? – спросила я.

– Они останутся у меня.

О деталях я его уже не стала расспрашивать.

Когда Гельмут засыпал ямку, мы еще молча постояли рядом, глядя на панораму гор и медленно заходящее солнце. Джуди дремала, расположившись у наших ног. Полную тишину нарушало лишь легкое пение ветра и жужжание неотлучного кислородного аппарата.

– Так. А сейчас сожжем футболку, – прервал молчание Гельмут и отвернулся. Я заметила, что глаза его увлажнились.

Ткань не хотела гореть. До сих пор все шло как надо. Перед домом мы выложили из камней местечко для костра, принесли из дома и сложили хворост и щепки. Гельмут сам хотел разжечь костер, но я сказала ему, что стоять с кислородным аппаратом так близко к огню, наверное, не самая удачная идея.

– Скажете что-нибудь? – обратился он ко мне.

– Нет. Думаю, нет.

Я зажгла огонь. Постепенно он стал ровнее и горел лучше, время от времени выбрасывая искры.

– Мне кажется, кислородный аппарат лучше убрать подальше, – напомнила я.

Гельмут согласился, вынул трубки из носа, и я унесла аппарат в дом, в прихожую. Когда я вернулась, Гельмут сидел у огня. Ему было трудно стоять, тем более без аппарата.

Я тоже встала к огню и думала о тебе. Я вспомнила тот момент, когда впервые увидела тебя у мамы на руках, вспоминала, как купала тебя малышом, как учила тебя говорить твое первое слово «волк». Почему я выбрала это слово, не знаю. Ты произносил его – «воок» – и очень радовался. Я вспоминала тот момент, когда мама позвонила и сообщила мне, что ты умер. Я вспоминала первое время после этого. Первые две ночи я лежала как в ступоре, уставившись в потолок. А в последующие ночи почти все время кричала, закрывая себе рот подушкой. Я вспоминала бочкоглазов, одногорбиков и многозубиков. Я закрыла глаза и представила себе твое лицо, звучание твоего голоса, и потом бросила футболку, безвольно висевшую в моей руке, в огонь.

Она стало жутко дымить, запахло гарью. Но ткань не разгоралась.

– Эх-хе-хе, она мокрая была? – спросил Гельмут.

– Немножко.

– Боже мой, какое безобразие, – ругался он, кашляя при этом.

Было ясно, что для его легких это был не самый оптимальный воздух. Я уже хотела было встать, чтобы отвести его в дом, как ткань вдруг загорелась, всполохнув вверх языками пламени.

– Ух-ты, началось, – прошептала я.

Я села на землю около стула Гельмута и, почувствовав его руку на своем плече, опять разревелась. Перед глазами все поплыло, огонь превратился в пульсирующее оранжевое пятно, и я накрыла ладонью руку Гельмута. Когда я подняла глаза, вытирая слезы, я увидела, что Гельмут тоже плачет.

– Давай посидим тут вместе, – прошептал он дрожащим голосом.

– Да.

Так мы там вместе и сидели.

1070

Через какое-то время Гельмут встал и рукой показал мне, чтобы я еще оставалась. В костре догорали угольки, от футболки ничего не осталось. Он пошел в дом, вернувшись вскоре с металлической коробочкой, совком и метелкой.

– Вот. Пепел можете сюда собрать.

– Коробочка вашей сестры?

– Да. Она здесь леденцы хранила.

– Не можете же вы мне ее просто отдать.

– Очень даже могу. Видите же.

– Но…

– Эх-хе-хе, ну обязательно вам слово против сказать нужно, да?

– Хм… Ну…

Он снова опустился на стул. Было видно, что все движения давались ему нелегко. Огонь почти погас, и я еще какое-то время сидела, вороша палкой угли, чтобы пепел быстрее остыл.

– Думаю, пепел уже можно собирать, – сказал Гельмут через пару минут.

– Давайте.

Я смела теплый пепел в кучку и собрала его в коробочку.

– Не могли бы вы… мой кислородный аппарат… с ним, думаю, мне будет легче.

Я уже шла к дому, когда зазвонил мой телефон: врач сообщил, что морфин привезли. Вернувшись с аппаратом, я помогла Гельмуту поставить трубку и сказала, что ухожу за морфином.

– Отлично. У меня в груди болит, и кости… Метастазы в тазобедренном суставе дают о себе знать.

– Почему вы до сих пор молчали?

– А что бы вы смогли сделать? Вы бы опять только расплакались!

Я демонстративно закатила глаза, в шутку, а потом отвела его в дом.

– Поможете мне подняться наверх, я прилягу.

Я помогла ему подняться по лестнице, придерживая, чтобы он не упал. Удивительно, как быстро он сдал, сильно сдал. Еще пару дней назад он вполне нормально ходил.

Когда мы поднялись, он отправил меня назад.

– Может, помочь вам до комнаты дойти, – беспокоилась я.

– Нет-нет, все в порядке. Возьмите Джуди с собой, покормим ее, когда вернетесь.

Спускаясь по лестнице, я слышала, как сзади открылась и снова закрылась дверь и жужжание кислородного аппарата стало тише.

– Джуди, пойдем! – позвала я, пытаясь найти фонарик: стемнело, а освещения на улице не было.

Врач вручил мне шприцы и объяснил, когда и как вкалывать морфин. Мне пришлось подписать кучу бумаг, а потом он мне с собой еще дал листочек, на котором все было записано.

Подъем из долины обратно в деревню оказался довольно утомительным. Когда мы подходили к дому, нас встретили звуки клавиш пишущей машинки, доносившиеся из открытого окна в комнате Гельмута. Я снова спрашивала себя, что же он пишет и что было написано на всех тех листках в коробках. Может быть, я еще узнаю это, после…

– Можно? – спросила я Гельмута через закрытую дверь. – Я принесла шприцы и хотела показать, как их использовать.

– Я выйду, – ответил он, и шаркающие шаги и жужжание кислородного аппарата стали приближаться.

Выходя из комнаты, он открыл дверь ровно настолько, чтобы ему пройти, но я при этом не смогла заглянуть внутрь.

– А что вы там, вообще, делаете? Секретные атомные испытания?

– Да, – сухо сказал он и закрыл за собой дверь.

Я передала ему шприцы и объяснила все так, как мне это объяснял врач.

– Вы себе уколы сами будете ставить или… хотите, чтобы я?..

– Нет, справлюсь сам, не беспокойтесь, – успокоил он меня. – Один поставить сейчас, перед сном. Правильно?

– Он сказал: половину. Чтобы посмотреть, как подействует.

– Половину. Ладно. Ну, я пойду спать. Спасибо вам за то, что на себя столько хлопот взяли. Без вас я со всем этим не справился бы. Правда.

– Ничего особенного. Вы же мне тоже очень помогли: все это с моим братом. Я только сейчас поняла, что вы хотели мне тогда сказать. Что я не виновата. Иногда мне так еще кажется, но, в основном, я с этим теперь справляюсь.

Гельмут улыбнулся.

– Вот видите, – поддержал он меня, – и то, что осталось, тоже преодолеть сможете.

Он положил обе руки мне на плечи и на мгновение крепко сжал их.

– Все будет хорошо.

– Думаете?

– Конечно. Я уверен: с этого момента вы сами со всем справитесь. Вам больше не понадобится стариковская болтовня, чтобы смотреть в правильном направлении.

– Да ладно. Можете меня еще чуть-чуть поубеждать, – мне было приятно расположение, которое я уловила в его голосе.

– Вы найдете свой путь, – добавил он и погладил по голове Джуди, стоящую между нами. – Всего хорошего! – и он исчез вместе со своим кислородным аппаратом за дверью комнаты.

Мне бы это заметить.

570

На следующее утро я проснулась непривычно рано. Нащупав телефон, я включила дисплей: часы показывали лишь половину шестого. С чего я вдруг проснулась в такую рань? На улице было еще темно, Джуди спала у меня в ногах: видимо, ночью пробралась под одеяло осторожно, чтобы не разбудить меня. Я потерла глаза, перевернулась на другой бок и тут вдруг вспомнила его слова.

Всего хорошего!

Сон прошел моментально. Я села в кровати и задумалсь. У Гельмута были свои привычки в формулировках. Например, по утрам он говорил не «доброе утро!», а «добрый день!» Вечером он прощался словами «приятных снов!», но не говорил «всего хорошего!» У меня заколотилось сердце.

Я на ощупь включила маленький старомодный ночник на тумбочке. Встала и подошла к двери, она была лишь притворена. В коридоре я прислушалась. Ничего. Никаких странных звуков, а вернее, вообще никаких звуков.

Вообще никаких звуков.

Жужжания кислородного аппарата тоже не было слышно. Я почувствовала, как панический страх холодной скользкой змеей ползет вверх по моей спине, заставляя меня дрожать. Джуди меж тем уже стояла возле меня, всматриваясь в темноту коридора и вынюхивая что-то. Вдруг она тихонько побежала в конец коридора, перебирая лапами по деревянному полу, остановилась у двери Гельмута и поскреблась в нее.

Я включила в коридоре свет, подошла к Джуди, взялась за ручку двери – и замерла. В неуверенности тихо постучала – ничего. Я постучала еще – на этот раз громче.

– Гельмут? – позвала я.

В голосе уже слышались слезы, меня охватила мелкая дрожь.

Я присела, уткнулась лицом в густой загривок Джуди и вдохнула запах ее шерсти. Меня это как-то успокаивало, но тут Джуди заскулила, продолжая скрестись в дверь.

– Я не хочу туда входить, – шепнула я ей в ухо. Джуди царапала дверь, уворачиваясь от меня.

Я поднялась, вытерла глаза и сделала глубокий вдох. Положила руку на ручку двери и нажала ее.

В комнате было темно и тихо. Слабый луч света из коридора падал на письменный стол, на котором стояла пишущая машинка. Я знала, что справа от меня кровать, но не решалась взглянуть туда. Странно пахло. Поэтому, глядя в потолок, я сначала пошла к окну, чтобы открыть обе створки и распахнуть ставни. Холодный горный воздух потоком устремился внутрь комнаты. Какое-то время я просто стояла с закрытыми глазами, подставив лицо свежему ветру.

Джуди залаяла. Я знала, что должна повернуться. Я должна туда посмотреть. С закрытыми глазами я вела обратный отсчет: четыре, три, два… Повернувшись к кровати, я открыла глаза.

На кровати, откинувшись спиной к стене, сидел Гельмут: взгляд устремлен к окну, волосы растрепаны, цвет лица с каким-то неестественным серо-желтым оттенком. Это я заметила, несмотря на сумерки и слабый свет из коридора. В левой руке он сжимал большой шприц: в него поместилась бы семикратная доза морфина. «Откуда у него большой шприц?» – первое, что мелькнуло у меня в голове. И только потом до меня стало доходить, что означает то, что я здесь вижу.

Я бесшумно опустилась на стул у письменного стола и присмотрелась к его лицу. Рот был приоткрыт, глаза закрыты – были бы они открыты, я, наверное, с ума бы сошла. Только сейчас я заметила, что рядом на кровати лежал сачок, урну Хельги он зафиксировал у себя между колен. Гельмут просто ушел, его больше не было. Он оставил меня одну здесь, в этом доме с призраками и со своей не совсем нормальной собакой. И со своим трупом. До этого мне никогда не приходилось видеть мертвецов. Мне было страшно.

Я отвернулась и разревелась, громко всхлипывая и бормоча про себя: «Черт, черт…» и «Вы, вы – идиот ненормальный». Как он мог, почему он ничего мне не сказал? Джуди вскочила на кровать, легла возле Гельмута, прижавшись к нему, и тихо прерывисто заскулила. Это было последней каплей, окончательно лишившей меня стойкости, и я разрыдалась – громко и безудержно – натянув себе на лицо футболку, в которой спала. Без сил я уронила голову на стол и не двигалась, пока не утихли судорожные всхлипывания.

Наверное, я долго так пролежала, потому что в какой-то момент заметила в окне свет. Солнце взошло, и небо окрасилось розовым цветом. Я выпрямилась, и мой взгляд скользнул по каретке пишущей машинки.

Паула – увидела я вверху заправленной в машинку страницы.

Я шмыгнула носом, потерла опухшие от слез глаза, соображая, что, вероятно, это было письмо, адресованное мне. Я осторожно вынула листок из машинки и начала читать.

Паула,

если вы сейчас читаете это, то, скорее всего, я сижу или лежу мертвым на кровати. Наверное, я вас очень напугал, и за это прошу у вас прощения.

Я не силен в словах и письмах, потому буду краток.

Я не собираюсь ждать, пока рак уничтожит меня мучительным образом, а смерть от рака легких – дело дрянное. Поэтому я свой конец себе выбрал сам.

Пожалуйста, позаботьтесь о Джуди. У Ульриха мое завещание. Вы сейчас только не пугайтесь – я завещал вам этот дом и все, что в нем есть. Кроме того, вам остается трейлер и, конечно, все коробки. Наконец-то сможете сунуть в них свой нос, ха-ха-ха. Не подумайте, что я сошел с ума. Но вы ведь знаете эти наши дела с выкапыванием. Поэтому дом и эта земля, думаю, остаются в хороших руках. Все остальное получат дети.

Позаботьтесь также и о моих „похоронах“. Я, с одной стороны, хотел бы быть рядом с женой. С другой стороны, я слышал, вам кое-что еще надо проделать на море с металлической коробочкой. Это было бы то, что надо Хельге и…

Я перелистнула страницу.

… мне. Меня похоронят здесь на кладбище, с кремацией. Ульрих все организует – и то самое „дело“ тоже. Я думаю, вы знаете, что надо делать. Держитесь его, слушайте его.

Надеюсь, у вас получится хорошая диссертация. Уверен, вы найдете себя, и я рад, что вы все-таки больше не хотите умереть.

Лопата в трейлере.

Всего хорошего!

Гельмут

Я несколько раз перечитала это письмо, чтобы вообще осознать, что в нем написано. Я не могла поверить, что Гельмут оставил мне дом. Мы же друг друга знали всего пару недель. Это абсурд.

Я еще раз перечитала письмо.

– Ах ты хитрец, – прошептала я и расхохоталась.

Джуди подскочила, рыкнула, спрыгнула с кровати и неловко подошла ко мне. Я присела возле нее на корточки и обняла. Уткнувшись в ее густую шерсть, я смеялась и плакала одновременно. В итоге, собака как будто была в растерянности, не зная, что обо все этом думать.

Немного придя в себя, я на четвереньках подползла к одной из коробок, стоящих повсюду. Комната меж тем была залита солнечным светом, и все можно было хорошо рассмотреть. Я увидела, что каждая коробка была подписана: на каждой стояли даты с указанием года. Ползая от коробки к коробке, я начала ориентироваться, что к чему. Похоже, коробка с обозначением 1962 была первой. Я пододвинула коробку ближе к себе, еще раз обернувшись при этом на Гельмута. Свет солнца на его лице смягчил его черты, и теперь он выглядел так, будто ненадолго задремал и вот-вот проснется, кашляя.

Я сняла с коробки крышку, вынула оттуда верхний листок и начала читать.

12.10.1962

Здравствуй, Кристоф,

тебе пишет твой папа. Все так странно. Мне так хочется тебе рассказать о том, как прошел мой день. Мне этого так не хватает. Священник сказал, может, это поможет. Я решил попробовать. Нет-нет, не подумай, что я вдруг стал верующим. Я недавно совершил одну глупость, из-за чего мама на меня сильно сердилась. Но сейчас все в порядке. Не все, конечно, потому что ты-то ведь умер, это так и осталось. Твоя мама все время плачет, но ведь это понятно. Я плакать не могу, но, может, позже и у меня получится.

Я опять начал работать над нашим корабликом в бутылке. С мачтой у меня сложности, да еще клей нечаянно капнул мимо. Из-за этого на верхней палубе теперь пятно от клея.

Не знаю, что еще написать.

Буду заканчивать.

Я люблю тебя.

Папа (Гельмут)

Я положила листок на пол и долго, не отрываясь, смотрела на Джуди. Потом достала из коробки следующий листок.

13.10.1962

Здравствуй, Кристоф,

мне удалось решить проблему с пятном от клея на палубе. Только маленькое пятнышко осталось, почти не видно, не беспокойся. Корабль уже выглядит солидно. Я до сих пор под впечатлением, как аккуратно ты приклеил штурвал. Здорово вышло. У тебя всегда лучше получалось.

Вчера умер твой кролик. Я не писал вчера об этом. Я вообще рассказывать не хотел, но хочу быть с тобой честным.

Ветеринар говорит: возможно, из-за колик.

Мне очень жаль.

Я люблю тебя.

Папа (Гельмут)

Я вынула из коробки целую стопку листов и бегло их просмотрела. Он действительно писал своему сыну каждый день. Я положила листки обратно, встала и открыла следующую коробку.

14.03.1971

Здравствуй, Кристоф,

я дочитал книгу. Ничего. Но не скажу, что захватывающе.

Мамин дом почти готов. Она вместе с твоими братьями уже переехала. Мне там еще кое-что по электрике доделать надо.

Твой дядя, кстати, новую машину купил. По мне, так слишком уж навороченная. Я бы такую не купил.

Я подумываю опять взяться за новый корабль в бутылке, но пока не решил. Неплохо было бы, если рядом с бомбардиром «Террор» поставить бомбардир «Эребус», да ведь?

Я люблю тебя.

Папа (Гельмут)

Я снова закрыла коробку и повернулась.

2019

Я сняла крышку и нашла, перебирая листы в пачке, дату вчерашнего дня.

24.08.2019

Здравствуй, Кристоф, здравствуй, Хельга,

сегодня приходил врач. Паула вызвала. Ханнес приходил. Он тебя малышом знал, Кристоф, ставил тебе однажды прививку.

Ханнес знает, что я умираю. Я ему сказал: мне все равно. Я закончил все, что еще надо было закончить. Никто не знает о моем плане, но умирать жалким образом, медленно и мучительно угасая, я не собираюсь.

Надеюсь, Паула не будет злиться. Она ведь вечно себя в чем-то упрекает, в итоге опять начнет думать, что это ее вина.

Нельзя застревать в другом человеке.

Болит легкое, и в суставе сильные боли. Хельга, не сердись, пожалуйста. Это не то же самое, что было тогда. Сейчас я должен это сделать.

Я не знаю, что ждет меня после того, как я умру. Люди любят говорить: «после смерти». Но ведь это все глупости. Смерть – это продолжающееся состояние, а умирание – процесс перехода. Неплохо было бы, конечно, если бы еще было некое Потом. А может быть, все-таки это правда – потом можно встретиться вновь.

Я скучаю по вам каждый день.

Я очень люблю вас обоих,

Гельмут

Перебирая листки бумаги в коробке, я заметила, что с момента, когда не стало Хельги, он обращался в письмах к ним обоим.

Я прочитала еще несколько писем: в некоторых местах, когда он описывал наше дорожное путешествие, на моем лице появлялась улыбка, а иногда слезы наворачивались. Через какое-то время я положила пачку листов назад в коробку, села на стул к письменному столу: я просто сидела, смотрела на Гельмута и думала. У меня было столько вопросов. Он писал эти письма, потому что ему было одиноко или это уже стало его привычкой? Писал ли он каждый день или пропускал иногда день-другой? И что мне теперь со всеми этими письмами делать?

Если в 1962 году он начал, а закончил вчера, – я прикинула – более двадцати тысяч дней. Более двадцати тысяч писем.

– Господи, – прошептала я. И еще раз погладила по голове Джуди, которая носом тыкалась мне в коленку.

Было уже начало восьмого. Я пошла в свою комнату (Джуди бежала следом за мной), нашла визитку Ульриха и набрала его номер. На секунду я остановилась, посмотрела в окно, на горы, и нажала на кнопку «звонок».

0

Вот я сижу в трейлере – странным образом он вдруг стал моим. Тогда на кладбище я бы никак не подумала, что однажды скажу так, но – мне очень не хватает Гельмута. Я сижу за пишущей машинкой и заканчиваю последнюю страницу – сама не знаю чего. Книги? Письма тебе? Чего-то среднего между этим? Во всяком случае, чего-то, что однажды отправится в коробку. Которая как-то будет подписана. Вообще-то, это не совсем для детей – вспомнить только эпизод со старыми нудистами. Но, с другой стороны, ты ведь теперь на два года старше. Думаю, ничего, нормально.

На пару недель я еще задержалась там, в горах. Ульрих помог мне разобраться с бумагами по завещанию. Я, как и раньше, много плакала, часто звонила родителям, поговорила со своим научным руководителем: он предложил мне возобновить работу над диссертацией следующим летом. Я действительно могу поехать – на Марианскую впадину. На настоящую. Я поеду. И если я не найду там рыботима или, по меньшей мере, тимокраба, то тогда не знаю…

Будет мегабомбически. Точно.

А пока мне надо еще кое-что сделать. Например, надо отправить детям Хельги письмо, которое написал Гельмут. В нем он пишет, что украл их мать. Обо мне, к счастью, умалчивает. Как написано в завещании, я должна отправить письмо, когда соберусь уезжать. Н-да, обрадуются они.

Собираясь, я тщательно продумывала, что взять с собой: дорогую фирменную лопату Гельмута (которой он и свою жену выкапывал), продовольствие и одежду, маленький походный столик и стулья, урну с пеплом Хельги, металлическую коробочку с пеплом от футболки и еще одну маленькую, очень простую деревянную урну – с половиной пепла Гельмута. Ульрих позаботился о том, чтобы она мне досталась. Через день после похорон они с Ханнесом стояли на пороге дома с урной в руках.

– Вот, – они протянули мне урну, кивнули на прощание и ушли.

Половину пепла Гельмута я закопала там же, где мы похоронили Хельгу. Половина осталась в урне. Я сначала подумала: может, сложить оставшиеся кучки пепла все вместе в одну емкость. Но потом мне показалось это как-то странно, и я решила: не буду.

Коробки с письмами я все оставила в комнате Регины. Кровать из комнаты забрали, потому что мочевой пузырь Гельмута опорожнился, когда он умер, и запах остался. Ну, вот так оно бывает.

Джуди скулит, мне надо ехать. Я еще не знаю, какое место на море выбрать. Я думаю о Дании: там, куда мы обычно ездили отдыхать. Часть я оставлю для Марианской впадины. Думаю, тебе понравится, если частичка тебя – хоть это был всего лишь твой подарок мне – будет развеяна там.

Все готово. Пора ехать. Единственное, что еще скажу:

Я люблю тебя. Мне тебя не хватает.

* * *

– Как сильно ты меня любишь? – спросил ты.

– Бесконечно.

– Это мне непонятно. Скажи по-другому!

– До неба и снова вниз!

– У неба же нет начала, это же атмосфе-э-эра, – добавил ты.

– Хм. Тогда до глубины Марианской впадины.

– Это больше одиннадцати километров.

– Верно.

– Это хорошо. Я тебя тоже так сильно люблю: до глубины Марианской впадины.

Ты обнял меня, и я провела рукой по твоим пушистым, как у цыпленка, волосам.

– Мы всегда будем вместе? – решил ты уточнить.

– Пока один из нас не умрет, ты же знаешь.

– Но мы же не одновременно умрем.

– Скорее нет, чем да.

– Хорошо! – твое лицо сияло. – Тогда, если один из нас умрет, другой будет и дальше любить его. Тогда получится.

– Получится что?

– Все! Все! Тогда получится все! – смеялся ты, прыгая передо мной.

– Ладно.

– Заметано?

– Заметано.

Об авторе

Ясмин Шрайбер (1988 г. р.) – блогер, биолог, писатель. Пишет романы и нонфикшн. Ее роман «Марианская впадина» (2020) стал одним из самых успешных дебютов в Германии. Ведущая научного подкаста BUGTALES.FM. Лауреат премий Digital Female Leader Award (2018) и «Блогер года» за блог Die üben (о работе консультантом по вопросам смерти и горя). Живет во Франкфурте-на-Майне со множеством животных и растений. Бродит по Интернету как @LaVieVagabonde в Twitter и Instagram.

КНИГИ:

«Марианская впадина»,

«Прощание с Герминой»,

«Стриж обыкновенный».

Content

Ясмин Шрайбер
Марианская впадина

11000

10430

9950

9720

9400

9160

8930

8750

8420

8010

7800

7320

6990

6480

5990

5570

5110

4620

4100

2330

3410

1680

1070

570

0

Об авторе