Георгий Чистяков

Беседы о литературе: Запад

© Левит С.Я., автор проекта «Humanitas», составитель серии, 2017

© Чистяков П.Г., Сергазина К.Т., составление тома, 2017

© Чистяков П.Г., Чистякова Н.А., правообладатели, 2017

© Центр гуманитарных инициатив, 2017

От составителей

С едьмой том трудов историка, филолога и священника Георгия Петровича Чистякова (1953–2007), посвященный западной литературе, наверное, был бы самым любимым томом автора из этого восьмитомника. Отец Георгий не просто любил Данте – об этом, как кажется, знали все: и друзья, и ученики, и прихожане – он собирался посвятить творчеству Данте и, в целом, теме религиозности в европейской литературе, докторскую диссертацию, которую, увы, так и не написал. И нам остались только тексты его бесед на радио «София» 1997–1998 годов.

Беседы о Данте представлены в нашем издании рядом с последней по времени написания книгой Г.П.Чистякова – «Римскими заметками», в которой отразилась еще одна страсть автора – его любовь к Риму, к латыни, к итальянскому, к итальянцам, а через нее – любовь и к культуре повседневности вообще: к жестам, к словам, к молодости и юношескому задору, к романтической влюбленности, свойственной не только поэтам.

«Римские заметки», изданные впервые к 50-летию автора в 2003 году издательством «Рудомино», после его смерти были переизданы трижды: дважды в 2007 году (по заказу Всероссийской библиотеки иностранной литературы им. М.И.Рудомино и отдельно по заказу храма Космы и Дамиана в Шубине) и в 2008 году (без согласования с правообладателями, но с диском и четырьмя новыми главами, добавленными составителем). В нашем издании, как принято в академической традиции издания текстов, за основу была взята прижизненная публикация автора.

Третью часть седьмого тома составляют беседы о европейской литературе – размышления вслух о Гомере, Платоне, Вергилии, Петрарке, Эразме Роттердамском, о Гейне, Бодлере, Верлене, Верхарне. Эти беседы можно было слышать на «Софии» в те же годы – в 1997 и 1998-м. Часть бесед о европейской литературе XX века вошла в состав следующего – восьмого – тома сочинений Г.П.Чистякова.

Предваряет том предисловие иеромонаха Иоанна (Гуайты), ученика, коллеги и друга священника Георгия Чистякова. Для нас это большая честь.

Мы благодарим иеромонаха Иоанна за помощь в работе над «Римскими заметками» и блестящее предисловие, Ирину Ручицу – за помощь в расшифровке аудиозаписей, Аллу Калмыкову – за превосходную текстологическую подготовку издания. Мы благодарим и всех тех, кто принимал участие в сохранении аудиоархива священника Георгия Чистякова.

Петр Чистяков,

доцент Учебно-научного центра изучения религий

Российского государственного гуманитарного университета

Ксения Сергазина,

заместитель главного редактора журнала «Мир музея»,

доцент Учебно-научного центра изучения религий РГГУ

Москва, октябрь 2017 г.

Странствие в Чудесное

Один из отцов-основателей итальянской славистики, переводчик и поэт Анджело Мария Рипеллино, в 1968 году опубликовал сборник эссе по русской литературе с прекрасным заглавием: Letteratura come itinerario nel meraviglioso – «Литература как странствие в Чудесное».

Литературное наследие какой-либо определенной эпохи, народа или автора – это не только собрание текстов, или даже сокровищница духовных ценностей; это нечто большее. Это неведомая, таинственная область, страна, в которую мы проникаем, и которая с каждым нашим шагом раскрывается как прекрасный и удивительный мир.

Итальянское прилагательное meraviglioso, производное от существительного meraviglia («удивление»), означает «удивительное», а также «прекрасное», «чудесное». Известная детям всего мира сказка англичанина Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес» на итальянский переведена как Alice nel paese delle meraviglie. Как Алиса сквозь кроличью нору попадает в подземный чудесный мир, где переживает самые удивительные приключения и метаморфозы, так и мы, читая литературные произведения, проникаем в мир Прекрасного.

Но метафора Рипеллино более сложна и богата. В действительности итальянский русист определяет литературу не как некую территорию, на которую мы вступаем, а как сам путь к ней, как процесс проникновения. Кроме того, слово itinerario, будучи ближе к латыни, чем намного чаще употребляемые viaggio, или percorso, или tragitto, принадлежит к высокому стилистическому уровню. Это не просто путешествие, а странствие, или хождение, то есть путь, имеющий определенные этапы, в котором могут быть и препятствия, преодоление которых обещает некий внутренний рост.

Слово itinerario имеет и религиозную окраску: благочестивым итальянцам красивое заглавие сборника статей о русской литературе Рипеллино не может не напоминать Itinerarium mentis in Deum («Путь души к Богу») – название главного сочинения итальянского мистика XIII века Бонавентуры из Баньореджо. Значит, указывая на некую сакральность, слово itinerario означает также паломничество, мистическое шествие…

Сборник бесед о литературе священника, историка, филолога и литературоведа Георгия Чистякова представляет собой именно такое «странствие в Чудесное», притом во всех смыслах итальянского слова itinerario. Здесь и странствие, и путь, и, конечно, паломничество.

Сборник открывают «Римские заметки» – своего рода путеводитель по итальянской столице. Читая эту небольшую книгу, изданную еще при жизни автора, мы мысленно посещаем Вечный Град под руководством опытного и исключительного гида – историка-античника, филолога и богослова.

Именно многогранность и удивительная эрудиция экскурсовода помогает нам понять город, который жители считали caput mundi («главой мира») во всей его уникальности и сложности: различные временные слои Рима – Рима Цезарей, первых христиан, великих пап, эпохи Возрождения или Барокко – постоянно пересекаются и смешиваются для нас, точно так же, как они в действительности сосуществуют в реальном городе.

«Рим – удивительный город по той причине, что в нем в единое целое связана история древняя, начиная с эпохи царей, которые правили Римом двадцать семь веков тому назад, история эпохи Цезаря и Цицерона и великих римских поэтов – первые века христианства, Средневековье и Возрождение, и, наконец, XVII, XVIII, XIX века, нынешний XX и уже XXI век – всё это в Риме связано воедино», – пишет отец Георгий в главе о Стендале. В Риме «все периоды истории связаны во внутренне единый узел, который невозможно развязать. Здесь и античность, здесь и эпоха первохристианской истории, здесь и Возрождение, и Новое время тоже».

Я коренной итальянец. В Риме не жил, но бывал здесь несчетное количество раз, начиная с раннего детства. И тем не менее уникальность Вечного Града я до конца прочувствовал, читая «Римские Заметки» Георгия Чистякова. «Заметки», а также весь этот сборник бесед о литературе, уникальны тем, что их автор объединял в себе разные культурные пласты именно так же, как Вечный Град связывает разные периоды истории.

Прогуливаясь по Риму вместе с нашим экскурсоводом, мы не только сталкиваемся с главными поэтами и прозаиками латинской литературы, императорами и мыслителями древнего Рима, но также с деятелями итальянского Возрождения или итальянского Барокко. В прогулке участвуют и все русские художники, и писатели, которые жили в Италии, изображали Рим или писали о нем, а также деятели мировой культуры, которые так или иначе были связаны с Вечным Градом.

На этих страницах, благодаря удивительной эрудиции отца Георгия, Ромул, Марк Аврелий, Гораций, Вергилий, Тит Ливий, Цицерон, Тибулл, Овидий, Катулл, а также Петрарка, Фра Беато Анджелико, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Тассо, встречаются с Максимом Греком, Гумилёвым, Мандельштамом, Вячеславом Ивановым, Мерабом Мамардашвили, и еще со Стендалем, Диккенсом, Гюго, Гёте, Шатобрианом. И все они, голосом отца Георгия, беседуют с нами и между собой.

После этого в сборнике находим одиннадцать бесед о Данте. «Именно Данте Алигьери для автора этой книги еще в школьные годы стал тем, кем был для самого Данте Вергилий, – “lo mio maestro e ’l mio autore”, то есть, моим учителем и причиной моего писательства», – написал отец Георгий в эпиграфе своей книги о Евангелии от Иоанна «Свет во тьме светит». Опубликованные в настоящем сборнике беседы о Данте содержат всё, что сказал или написал отец Георгий о своем учителе в разных местах и при разных обстоятельствах.

Так, после путешествия по Риму открывается для нас еще одно путешествие, и оно тоже нравственное и мистическое. «Данте, – говорит Чистяков, – писал о путешествии человека по стране его собственного греха. Данте в своем “Аде” создал нечто вроде зеркала, в котором мы можем увидеть собственные пороки, превратил “Чистилище” в лестницу, по которой мы можем из них выкарабкаться, и в конце концов довел нас до “Рая”, для того чтобы показать нам словесную икону Преображения Господня. <…> Данте зовет каждого из нас пройти через Ад до смерти, чтобы успеть измениться, успеть вырасти из своего греха и победить его, успеть исправить последствия своей греховности».

Как Вергилий ведет Данте по Аду, Чистилищу и Раю, как Данте стал для школьника Георгия Чистякова «вечным спутником и незаменимым наставником», так и сам отец Георгий ведет своего читателя по глубинам его собственной (читателя) души, до выхода «в те высокие сферы веры, куда душа наша всегда стремится, но далеко не всегда прорывается». К автору этой книги, безусловно, относятся слова, написанные им о Данте: «Он спускается вместе со своим читателем в Ад, становится для своего читателя Вергилием, для того чтобы спасти человека от вечной муки, пока он еще жив».

Затем сборник представляет нам беседы отца Георгия Чистякова о литературе всех эпох и народов – и путешествие продолжается. Оно берет начало с бессмертных памятников Гомера и Платона, на которых выросла не только греческая, но мировая цивилизация («без которых сегодня почти невозможно представить себе европейскую культуру»), проходит через древний Рим Вергилия и Марка Аврелия, через западное Средневековье, и далее продолжается по эпохам итальянского Возрождения, Просвещения, Романтизма и Декадентства и доходит до современности.

Наш автор и одновременно спутник разбирает как чисто духовные литературные произведения (например, Паскаля), так и абсолютно светские или, точнее, принадлежащие писателям, которых принято считать нерелигиозными (Макиавелли, Бодлеру); он обращается к различным жанрам, от греческой трагедии до рыцарских романов Средневековья, и до современной лирики.

Изумительный знаток мировой литературы, Георгий Чистяков расширяет наш горизонт, показывая нам самые разные национальные литературные традиции, эпохи, жанры, авторов и их произведения. По стопам отца Георгия, например, мы переносимся «из Древней Греции сначала в Палестину эпохи апостола Павла, а потом и на Русь эпохи преподобного Сергия». Представляя нам памятники мировой литературы, наш гид с удивительной тонкостью исследует их тексты, изучает прохождение тем и образов из одной эпохи или литературной традиции в другую.

Общеизвестно, что отцы Церкви не только хорошо знали классическую, т. е. «языческую» литературу, но и очень многим ей обязаны. Отец Георгий показывает, как они переняли язык, литературные жанры, просодические традиции, темы и конкретные образы из светской литературы. Так, святитель Григорий Нисский и многие другие отцы взяли у Платона и лексику, и терминологию, Иоанн Дамаскин писал каноны размером греческой трагедии, а «язык церковной поэзии, тот греческий язык, которым пользовались и Дамаскин, и Косьма Маюмский, и другие церковные поэты, – тоже весьма близок языку греческой трагедии». Так же и «Иоанн Златоуст, когда будет говорить о театре, повторит основные тезисы Платона. А его старший современник, святитель Василий Великий, прислушается к мнению Аристотеля».

То же происходит и в светской литературе. Очень умело отец Георгий показывает, что образ «дыма, от родных берегов вдалеке восходящего», который скиталец Одиссей жаждет снова увидеть, возвращается в Tristia изгнанного из Рима Публия Овидия Назона, а оттуда уже появляется в средневековой поэзии, и дальше – у Державина и Грибоедова.

В путешествии с отцом Георгием по чудесной стране мировой литературы больше, чем эрудиция нашего необыкновенного проводника, нас поражают нестандартность и смелость его сравнений и сопоставлений. В анализе отца Георгия непохожие и далекие во времени и в пространстве литературные произведения сталкиваются, вступают в спор, дополняют друг друга. «Песнь о Роланде» перекликается с «Повестью временных лет», Данте спорит с Шекспиром и Сервантесом о немощи и бессилии Бога, в споре участвуют Ницше и Микеланджело, Виктор Гюго и Франциск Ассизский…

Наш гид нам показывает, что точность описаний предметов в гомеровских поэмах напоминает то, как ветхозаветные авторы очерчивают ковчег Завета и другие святыни. И поясняет: «Когда мы делаем попытку прочитать один текст на фоне другого, Гомера на фоне Библии или, наоборот, Библию на фоне Гомера, тогда вдруг становится предельно ясно, что речь, и там, и здесь, идет о чем-то бесконечно важном».

Такая способность сблизить Слово Божие со словом человеческим, облеченным в высокое литературное достоинство, наверное – самая удивительная характеристика священника и литературоведа Георгия Чистякова.

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» – учит нас Иоанн Богослов. Этой книгой отец Георгий ведет нас за собой в странствие-паломничество, помогая нам разглядеть за чудесным литературным словом отражение, или эхо, вечного Слова, через Которое «всё начало быть» – в том числе и чудо литературы.

В этом захватывающем странствии дайте себя удивить исключительным, необыкновенным проводником!

Иеромонах Иоанн (Гуайта)

Сентябрь 2017 г.

Римские заметки

All’ombra di Roma

Небо Италии, небо Торквата…

Евгений Боратынский

Я был в Риме. Был залит светом…

Иосиф Бродский

«Мы с нетерпением ждали, – записал (это было в 1838 году) в своем дневнике французский священник о. Луи Ботэн, – что вот-вот увидим, как открывается вид на великий город. Но тем не менее усталость от прошедшей и предыдущих ночей приводила к тому, что всех нас то и дело бросало в состояние изнеможения; вдруг, когда мы поднялись на какую-то возвышенность, vetturino закричал нам, показав вперед своим хлыстом: «Roma!» И действительно, мы тут же увидели сквозь утренний туман купол Святого Петра. Нашим глазам в нем как бы открылся весь Рим, древний и новый».

Купол Святого Петра… «Мы простояли почти час, не сводя глаз с купола, и ни за какие деньги не ушли бы отсюда», – напишет потом Диккенс в своих «Картинах Италии». И Стендаль – в «Прогулках по Риму». Стендаль и квартиру себе в Риме всегда снимал так, чтобы из окон был виден этот купол. Трудно, а наверное, просто невозможно сказать, что именно из творений Микеланджело более совершенно. Pietà… Сикстинская капелла… Моисей в церкви San Pietro in vincoli на склоне Эсквилина… Знаменитый Davitte colla fromba – «Давид с пращой», как называет его в стихах сам художник… Воскресший Иисус из готической церкви, что находится рядом с Пантеоном… Стихи… Нет, наверное, всё-таки этот купол – последний из его шедевров, законченный лишь через десять лет после того, как его 89-летний творец скончался. La Cupola, как говорят итальянцы, непременно ставя ударение на том, что здесь слово «купол» и пишется и произносится с большой буквы.

Собор Святого Петра – сооружение странное, местами вычурное. Если вспомнить те же записки Диккенса, «это – огромное здание, где не на чем отдохнуть душою и где взор быстро утомляется». Согласен – San Pietro, но не Купол. Я тоже теперь пишу это слово с большой буквы.

Ослепительно белый, парящий, словно он и на самом деле невесом, в этой особенной итальянской дымке, которую о. Ботэн назвал «утренним туманом». Нет, это, конечно, не туман, это sfumato, sfumata luce (рассеянный свет) или легкая дымка. Леонардо да Винчи говорит о ней, что художник должен уметь, изображая здания, видимые на большом расстоянии, показать, что видны в них только светлые и освещенные солнцем части, тогда как невидимое для солнца остается «почти цвета тумана средней темноты»…

Сколько раз именно в такой дымке видел я Купол, стоя у парапета в небольшом апельсиновом садике на Авентине! Он находится у церкви Святой Сабины, в двух шагах от площади dei Cavalieri di Malta и дворца мальтийских рыцарей, в запертый сад которого можно заглянуть через замочную скважину.

Площадь эта устроена в XVIII веке по проекту Джованни Пиранези. Думаю, он придумал и эту скважину, которую в Риме знает каждый. Через нее словно в подзорную трубу видна длинная аллея внутри сада и в конце ее далеко-далеко – Купол. Но из «моего» апельсинового сада Купол и вообще вся панорама Рима видны ничуть не хуже.

А кроме того, здесь, в садике, идет своя жизнь: молодые матери и нянюшки гуляют с маленькими детьми, кто-то сидит в коляске, другие бегают, третьи – учат английский язык, повторяя отдельные слова и фразы… Школьники здесь неумело ухаживают за своими одноклассницами: так, один мальчишка вырвал из рук у своей пассии рюкзачок и забросил прямо на стену пристроенного к садику дома. Она, тоненькая как пальма и подвижная как обезьяна, забирается по отвесной стенке и, кажется, уже спасает свою сумку, но тут ее опережает вооружившийся длинной палкой кто-то из друзей моего Танкреда, и рюкзак оказывается где-то совсем в другом месте. Воинственная Клоринда не сдается и в конце концов побеждает. Смех, крики, реплики разгневанной Клоринды, звонкие реплики, похожие на пение или на урок сольфеджио, и атмосфера какой-то абсолютной невинности, детскости и чистоты.

Шумят развоевавшиеся подростки, а я, несмотря на всё это, просто упиваюсь тишиной… Тишиной, потому что во всех этих звуках нет никаких механических шумов, нет машин, никаких шумов города… Ранняя весна. Благоухают поспевшие апельсины:

L’aura, e l’odore, e l’refrigerio, e l’ombra

Del dolce lauro…

Всё, как у Петрарки («Воздух, и запах, и свежесть, и тень сладостного лавра»). Только не в тени лавра, но под апельсиновыми деревьями. В Риме – весна, в Москве идет снег.

Римские каникулы

Когда поднимаешься на Авентин, то кажется, будто ты уже не в Риме, а где-то в далекой провинции. По дороге, которая ведет от берега Тибра на вершину холма, к базилике Святого Алексия человека Божия, машины не ездят, и туристы, может быть, именно по этой причине тоже ее не знают. Встретишь, поднимаясь по ней, двух-трех монахинь, а главное, наслушаешься птиц, поющих не переставая, и справа и слева, в кустах и на деревьях. И, быть может, услышишь колокол, возвещающий, что время читать Angelus – молитву, обращенную к Святой Деве, начинающуюся словами: Angelus Domini nuntiavit Mariae et concepit de Spiritu Sancto – «Aнгел Божий возвестил Марии, и зачала от Духа Святого». В прежние времена крестьяне на поле, услышав звон колокола, вставали на колени и читали эту молитву, как изображено на известной картине Жана Франсуа Милле.

А птицы продолжают свое пение. Теnui gutture саntat avis, или по-русски: «Звучит птицы нежнейшая трель»… О, эти птицы! Их генеалогия по прямой линии восходит к тем, чье пение две тысячи лет тому назад по утрам слушал мечтательный Альбий Тибулл, настоящий римлянин, горожанин, самый римский из поэтов Древнего Рима, ибо и Вергилий, и Гораций здесь жили мало, предпочитая деревню. Кстати, это именно Тибулл назвал впервые Рим Вечным городом – urbs аеtеrnа, а ведь он, конечно, не знал, чтó ждет впереди его город, и просто считал, как все римляне, что их цивилизация будет существовать бесконечно.

Церковь Святых Бонифация и Алексия построена прямо на месте дома, где некогда жил святой – Алексий человек Божий, как обычно называют его по-русски. Сын римского сенатора, он ушел из дому и странствовал по миру как нищий. Вернувшийся через годы домой под видом неизвестного странника, последние годы он спал под лестницей, и даже она, как говорят, сохранилась. А ведь всё это было на рубеже IV и V веков! Через тысячу лет после того, как был основан Рим, и за семьсот пятьдесят лет до основания Москвы. За тысячу лет до Андрея Рублёва. (Всё-таки как же недавно началась наша, российская, история! Почти как американская.) Сохранился и колодец, из которого тогда брали воду; раньше он, разумеется, находился во дворе, теперь – оказался посреди церкви.

Не могу не вспомнить, как однажды я оказался здесь во время венчания, – церковь была вся убрана белыми цветами. Тысячи белых лилий, слегка одурманивающий их запах и грегорианское пение. Benedicat vobis Dominus ex Sion: qui fecit caelum et terram – «Благословит вас Господь от Сиона, сотворивый небо и землю». И далее бессмертные слова Иисуса: «Сего ради оставит человек отца и матерь и прилепится к жене своей, и будета оба в плоть едину»…

Счастливые лица молодых… Безупречно отглаженные костюмы гостей… Но главное – тишина и молитва. И понимаешь, когда видишь эти сияющие счастьем молодые лица и видишь счастливых матерей, что Рим – это не развалины и руины, но жизнь, которая не прекращается и сегодня бьет ключом. Важно другое: жители Вечного города – это не люди «ниоткуда», но потомки тех самых римлян, что ведут свою родословную от Ромула и Рема, пусть не в смысле генеалогии, но психологически – да. Как хочется, чтобы эти молодые были счастливы и чтобы их дети наполнили радостным криком «мой» апельсиновый садик… Кстати, было 19 марта, день памяти San Giuseppe – плотника Иосифа. Это единственный день в течение Великого поста у католиков, когда разрешается венчать новобрачных. Больной и уставший, пришел я в эту церковь и ушел здоровее, служба произвела на меня какое-то обновляющее действие…

В церкви находится и та икона Божьей Матери, перед которой молился святой Алексий. Трудно сказать, византийского она типа или нет, ибо в IV веке христианское искусство еще полностью опиралось на традиции той, сложившейся во времена поздней Античности, культуры, которая уже не разделялась на греческую и римскую, а была абсолютно единой и стилистически, и, главное, внутренне. Стоя перед этим образом, понимаешь, что не могут разделить тех, кто воспевает Тебя, Приснодева, или semper Virgo, кто прибегает за поддержкой к Тебе, Матери Его и нашей. Я смотрел на эту икону, и казалось мне, что совсем не в Риме, а действительно где-то в деревне моего детства, в каком-нибудь подмосковном храме, затерянном в пойме Москвы-реки, молюсь я сейчас.

Чтó такое присутствие и помощь Пречистой Девы, Ее защита и поддержка, помогают понять и церковные песнопения, не только их слова, но и напевы. Мне вспоминается подмосковная деревня Кривцы, расположенная на дороге, что ведет в Рязань и далее на восток России, начало августа, раннее утро, маленькая белоснежная церковь на высоком пригорке, праздник в честь Одигитрии, или Путеводительницы… Это было лет тридцать тому назад, в самом начале семидесятых годов. Старичок священник, двадцать или тридцать старушек и я, студент Московского университета, – все мы стоим на коленях, а лучи восходящего солнца, еще косые, свежие и чуть теплые, играют на серебряных окладах старых икон. Тонкою струйкой дым поднимается из кадила, и пахнет свежим хлебом – только что испеченными просфорами. Мы собрались здесь, у Ее иконы, задолго до начала обедни, чтобы просто всем вместе прочитать акафист с его бесконечно повторяющимися (словно звон колоколов над утреннею рекою) «радуйся» и помолиться. И чувствуется, что Она где-то тут, совсем рядом и вместе с нами.

Радуйся, твердое веры утверждение.

Радуйся, светлое благодати познание.

Радуйся, звезды незаходимыя Мати.

Радуйся, заре таинственного дне…

Другая, почти такая же, как в Sant Alessio, икона сохраняется совсем недалеко от Авентина, на Капитолийском холме, в храме Santa Maria in ara coeli, и с нее тоже Пречистая Дева смотрит на нас вот уже полторы тысячи лет. К церкви этой на Капитолий ведет высокая и крутая лестница (сто двадцать четыре мраморные ступени), подниматься по которой ужасно трудно, – это отличает ее от той пологой, роскошной, легкой для подъема, ренессансной во всех смыслах этого слова лестницы, что в непосредственной близости от старой построена самим Микеланджело и ведет на Piazza del Campidóglio – Капитолийcкую площадь, прямо к статуе Марка Аврелия.

…Dum Capitolium scandet cum tacita virgine pontifex – «…пока будет восходить вместе с молчащею девой на Капитолий понтифик». И хотя в древности понтифики поднимались сюда по какой-то совсем другой, не дошедшей до нас даже на рисунках лесенке, эти слова из «Памятника» Горация невозможно не вспомнить, когда сам поднимаешься на Капитолий и сердце не выдерживает, ибо холм действительно очень высок.

Сверху весь город виден как на ладони: за Тибром – собор Святого Петра, замок Святого Ангела, больница Младенца Иисуса и огромные деревья на Яникуле, там, где в церкви Святого Онуфрия похоронен Торквато Тассо, а ближе, на этой стороне реки и просто в двух шагах от нас, – современный Августу сравнительно небольшой театр Марцелла, в подражание которому будет выстроен потом огромный Колизей, круглый храм Геркулеса, непонятно каким образом сохранившийся со II века до н. э., и остров на Тибре – isola Tiberina.

Не случайно, наверное, это место называется ara coeli, то есть жертвенником Неба. Стоишь здесь, и кажется, будто смотришь на город откуда-то с края небес. Монахи-бенедиктинцы рассказывали в Средние века, что самому императору Августу, когда Сенат решил объявить его богом, именно здесь разверзлось небо, и явилась Дева с Младенцем на руках, – пораженный Август пал на землю, воспретил народу именовать себя богом и основал здесь жертвенник Неба. Предание это, скорее всего, позднее, но факт фактом: некогда именно там, где теперь стоит эта базилика, находился языческий храм. Нельзя не вспомнить, что так бывало и на Руси, где тоже первые церкви нередко воздвигались на месте языческих капищ. Место близ Новгорода, где Волхов вытекает из озера Ильмень, называется Перынь. Когда-то там поклонялись Перуну, потом построили храм и устроили скит.

Знаменитый Пантеон, или храм всех богов, – это остаток Рима императорского, круглый храм Геркулеса или развалины на Piazza Argentina – республиканского, стоящая рядом с ним церковь Santa Maria in Cosmedin представляет Рим первых веков христианства, а первая книга «Истории» Тита Ливия говорит нам о царском Риме. И везде вокруг видишь Рим – город эпохи первых семи царей, о котором рассказывает в первой книге своей истории ab Urbe condita, или «от основания Города», Тит Ливий, Рим республиканский, императорский, Рим времени Теодориха, средневековый и эпохи Возрождения, Рим Микеланджело и Рафаэля. И всё это один город, в котором всё бесконечно тесно между собой связано, переплетено и слито воедино. Рим христианский вырастает из Рима языческого, не противостоит ему, но продолжает его историю.

«Наблюдателю, – писал Гёте в своем “Путешествии в Италию”, – сначала очень трудно разобраться, как Рим образуется из Рима, не только новый из древнего, но и различные эпохи античного и нового одна из другой». Трудно сначала… Затем всё становится на свои места, но для этого необходимо всматриваться, вслушиваться, вживаться в биение сердца этого города – Рима, в котором всё всегда существует сегодня, а не когда-то. И кажется, что и Гёте путешествует с нами по Риму именно сегодня.

Есть, правда, Рим туристический. Это Капитолий, via dei Fori Imperiali, ведущая мимо Форума с его триумфальными арками прямо к Колизею улица, где продаются бесчисленные «Моисеи» – мраморные, бронзовые, пластмассовые, изображения Капитолийской волчицы, пицца, кофе и пепси-кола.

Но есть еще и Рим учебных заведений, университетов и библиотек. Это город студентов с их конспектами, мотороллерами и особым шумом, радостным и детским. Есть Рим антикваров с его магазинами, магазинчиками и совсем маленькими лавочками, с бесчисленными мастерскими, где реставрируется мебель, иногда прямо на улице или, во всяком случае, за открытыми дверями, потому что внутри жарко и душно.

И везде звучит русская нота, хотя многие думают, что Россия здесь представлена только могилами Карла Брюллова и Вячеслава Иванова (на расположенном близ пирамиды Гая Цестия у подножия Авен-тина маленьком кладбище для иностранцев – Cimitero acattolico).

Прямо на улице можно встретить какого-нибудь кардинала, сухого старика с черным портфелем. Вот Рим церковной науки и молитвы – и здесь тоже слышна русская нота. 25 марта, в день Благовещения Пресвятой Богородицы по новому стилю, в Пантеоне иногда читается Акафист Матери Божьей на итальянском языке. Объявления об этом богослужении появляются в Риме задолго и бывают расклеены по всему городу. Хор поет по-славянски, но русских среди молящихся, кажется, не бывает вообще. Всё это итальянцы, которые, будучи католиками, не считают православие для себя чем-то чужим и по-настоящему любят его. «Радуйся, Ковчеже, позлащенный Духом!» В их памяти эти слова вызывают другие – из литании Святой Деве: Foederis arca, ora pro nobis, что означает: «Ковчеже Завета, молись о нас».

Маленькая часовня, куда я однажды пришел поздравить с 75-летием одного из моих друзей, оказалась до предела строгой и лишенной каких бы то ни было украшений – кроме Распятия над престолом, здесь вообще ничего нет. И только одна икона Божией Матери, но зато – Владимирская. Не случайно, что служба с Акафистом – именно в Риме, куда святые Кирилл и Мефодий некогда привезли Евангелие в своем славянском переводе. А до недавнего времени здесь жила покойная матушка Мария Донадео, итальянка и католичка, которая перевела на итальянский язык наш Часослов, тексты основных песнопений из обеих Триодей, тропари и кондаки праздникам и святым на каждый день.

Литургия Иоанна Златоуста тоже есть по-итальянски. Она вышла не так давно в издательстве Грибауди. Книгу эту подготовила к печати Мария Бенедетта Артиоли, включившая сюда прекрасный перевод, звучащий так, что сразу встает в памяти греческий текст Златоуста, теснейшим образом связанный с языком греческой трагедии. К переводу прибавлены в высшей степени содержательные примечания.

Есть здесь и книга о старце Силуане, и множество других переведенных с русского языка книг, в том числе и «Откровенные рассказы странника» в трех разных переводах. Вообще книжные магазины Рима производят удивительное впечатление. Переступая порог любого из них, покупатель оказывается в глубинах настоящего моря, среди которого сразу находится множество книг дешевых, не дороже 1–2 евро.

Если бы я попал сюда лет в семнадцать или восемнадцать, не знаю, как бы я всё это пережил. Здесь вы с легкостью найдете всех греческих и латинских классиков, практически без каких бы то ни было исключений. Но есть тут и русские авторы. «Евгений Онегин», например, имеется в двух разных изданиях (в одном опубликован прозаический перевод, а в другом – стихотворный, но с русским параллельным текстом). Есть здесь Тургенев, Толстой, книги по русскому искусству и т. д. Прозаики продаются только в переводе на итальянский, а поэты – всегда с параллельным текстом.

А в Риме туристическом русская нота проявляется в детской бесцеремонности наших туристов, которые почему-то считают, что здесь никто не понимает по-русски, и обсуждают друг с другом свои проблемы, не выбирая выражений…

На Палатинском холме

Город, что основал Ромул в 753 году до н. э., в год, который стал называться первым в римском летосчислении ab urbe condita (от основания города), располагался на Палатине. Форум, над которым возвышается Палатинский холм сегодня, был тогда долиной между двумя холмами – Палатином и Капитолием. И было всё это не более чем в километре от теперешней Piazza della Bocca della Verità. Как говорят, именно здесь Капитолийская волчица нашла младенцев Ромула и Рема… Теперь здесь стоит древняя церковь Санта Мариа ин Космедин, Арка Януса и церковь Сан Джорджио ин Велабро…

Сюда приезжают туристы, чтобы проверить себя на правдивость, и смело фотографируются у «Уст истины» – рожи древнего божества с разинутой пастью, скорее всего, фавна, который, согласно преданию, должен неминуемо укусить своими зубами засунутую в его рот руку лжеца. Но то ли лжецов не стало, то ли фавн устал… Поток туристов не уменьшается, все они толпятся на паперти храма Святой Марии, где установлена эта страшная маска, но мало кто входит в саму церковь, где пахнет настоящей историей, где сами запахи, идущие от стен, где сам холод, всегда, даже в жаркие летние дни, царствующий здесь без перемены, говорят о том, что ты стоишь лицом к лицу с самою историей…

А что было на самом деле? Была ли она, Капитолийская волчица? Царствовал ли над римлянами Ромул и решал ли государственные дела царь Нума Помпилий вместе с нимфой Эгерией где-то в ее гроте на Аппиевой дороге? Петрарка в конце 30-х годов XIV века, то есть почти семьсот лет тому назад, писал в своем знаменитом письме из Рима: «Мы бродили по великому городу… и на каждом шагу встречалось что-то заставлявшее говорить и восторгаться: здесь дворец Эвандра, здесь храм Карменты… тут воспитавшая близнецов волчица». Семьсот лет назад при Петрарке и две тысячи лет назад при Горации эти места уже знали как связанные с теми или иными событиями в жизни Ромула. Сколько поколений! Сколько туристов, и среди них Франческо Петрарка, поэт и каноник, увенчанный лаврами на Капитолии…

Даже если события римской истории VIII века до н. э., описанные в первой книге Тита Ливия, и носят наполовину сказочный характер, каждое из них так давно и так крепко приросло к тому или иному конкретному месту на карте современного Рима, что волчица, даже если она и никогда не кормила здесь Ромула и Рема, всё равно – исторический факт. И всё равно без Капитолийской волчицы, которая вскормила близнецов именно тут, близ современной паперти церкви San Giorgio in Velabro, что, между прочим, стоит здесь с VI века н. э., нет истории Рима.

Сегодня Палатин возвышается над Форумом. Седые развалины императорских дворцов, построенных здесь в первые века н. э., теперь как бы продолжают скалы, из которых они вырастают. Скалы, образующие невысокий, но почти отвесный склон холма, если смотреть на него со стороны Форума. Это напоминает афинский Акрополь и замок шотландских королей в Эдинбурге, которые тоже поднимаются высоко над землею именно как бы в продолжение естественных стен – скал. На Палатине есть музей, но лучшее здесь – это сады.

Цветы склонялись с высоты

На мрамор брошенной плиты…

Так писал Гумилёв в стихотворении «На Палатине», которое начинается словами «Измучен огненной жарой, я лег за камнем на горе». Жара в Риме, конечно же, «огненная», но только в августе, а Палатин более всего хорош весною, когда здесь всё цветет и всё благоухает, а тысячи птиц поют «на своей латыни», как сказано у Мандельштама, или молятся Богу не переставая.

Помню, как долго сидел я здесь на лавочке. Ille mi par esse deo videtur – «Богу равным кажется мне по счастью»… Цицерон и Катулл жили где-то здесь, именно на Палатине. Неужели действительно здесь?.. Когда в университете мы учили латынь и изучали римских поэтов, потом, когда я уже сам читал спецкурс по поэтам эпохи Августа, их стихи никак не связывались с конкретными местами. Пушкин и Михайловское, Лермонтов и Тарханы, Толстой и Ясная Поляна – это понятно. Лирики же древности жили для нас совсем не в историческом Риме, а в каком-то интеллектуально-художественном пространстве, существовавшем вне зависимости от реального мира. Рим с его топографией для нас тогда просто не существовал. Прекрасно понимая, что никогда и ни при каких обстоятельствах туда не попадем, мы воспринимали его как что-то нереальное, находящееся вне нашей вселенной, другое дело – стихи: они существовали, они имели свою плоть, свой размер, свои образы, в них жил целый мир, а Рим настоящий… он открылся только потом, когда рухнул «железный занавес».

«Цицерон говорил: “Мы все окружены здесь следами истории”, – пишет мадам де Сталь, не совсем верно, но по смыслу правильно цитируя римского оратора, и продолжает: – Если он говорил так в свое время, то что же сказать нам сейчас»… Здесь сам Цицерон говорил свои речи, так хорошо, до мельчайших подробностей запомнившиеся нам, филологам-классикам, со студенческой скамьи, здесь правил Август и блуждал по ночным улицам Рима влюбленный в прекрасную Делию поэт Альбий Тибулл, здесь Марк Аврелий по-гречески записывал в дневник свои мысли, здесь Петр проповедовал Евангелие, здесь Павел писал свои послания… здесь… здесь… здесь…

Страшно подумать, но всё это было именно тут, в реально существующем и живом на сегодняшний день городе, где и сегодня так безжалостно сжигает солнце наши плечи, где и сегодня всё осталось, на самом деле, как было, где, как писал где-то Лосев, «Набожный еврей при встрече говорил: “Мир тебе!”, живой и веселый грек: “Радуйся!”, практический же и здравый римлянин – только “Будь силен!” (vale) и “Будь здоров!” (salve)»… Все три эти разные цивилизации встретились здесь, именно в этом городе, и так родилась Новая Европа, а с нею и мы, европейцы, в душах которых навсегда смешались три начала – еврейское, греческое и римское…

Santa Maria Maggiore

«Стоит на месте высоком и веселом», – записал в своем дневнике, говоря о базилике Santa Maria Maggiore, неутомимый русский путешественник и паломник Василий Григорьевич Барский, бывший тут 5 сентября 1724 года. Она построена на самой вершине Эсквилина. «Галопируя к Санта Мариа Маджоре, обратите внимание на часть Эсквилинского холма по правую вашу руку; там находились роскошные сады Мецената и загородные дома Проперция, Вергилия и Горация. Это место очаровательно; по-видимому, оно когда-то отличалось здоровым климатом», – продолжает Барского Стендаль в «Прогулках по Риму».

Monte sub Esquilio multis incaeduus annis

Junonis magnae nomine lucus erat

Под Эсквилинским холмом нерушимая долгие годы

Свято хранимая там роща Юноны была, —

так перевел поэт и неутомимый издатель римских поэтов в середине XX века Ф.А.Петровский это двустишие из «Фаст» Публия Овидия Назона. Наверное, и правда здесь царила какая-то особенная атмосфера, как всегда это было в древности в самих священных рощах и вокруг них. Вершина холма тоже, должно быть, была ничем не застроена, и поэтому именно здесь ночью четвертого августа 352 года Папа Либерий увидел во сне Святую Деву, которая просила его построить ей храм на вершине Эсквилина и сказала, что в доказательство неложности Ее явления на вершине холма в ночь с 5 на 6 августа выпадет снег. Точно такое же видение было и римскому патрицию по имени Иоанн.

Снег выпал, чего действительно в августе, когда в Риме стоит душная, невыносимая и почти африканская жара, не может быть ни при каких условиях. Папа начертал план будущей церкви, а Иоанн построил ее на свои сбережения. До нашего времени от этой церкви, скорее всего, не дошло ничего. Не дошли до нас и развалины тех домов, где некогда жили знаменитые поэты. Но не тут ли Гораций написал свою оду к Левконое, или Vides, ut alta stet nive candidum?.. Впрочем, об этом мы всё равно никогда не узнаем. На склонах Эсквилина было общественное кладбище. Во времена Августа, то есть как раз в те годы, когда здесь поселился Гораций, его убрали. Поэт пишет в одной из своих «Бесед»:

Nunc licet Esquiliis habitare salubribus atque

Aggere in aprico spatiari…

(«Можно теперь уже нам жить на здоровых склонах Эсквилина и прогуливаться на открытом солнцу пригорке»). Последнее – аggere in aprico spatiari – поэт, безусловно, относит к самому себе. Как говорят, он действительно любил прогуливаться вблизи собственного домика, сочиняя стихи, которым потом будет суждено пережить тысячелетия.

Сегодня Горация читают мало. И это понятно. Поэт с трудом переводится с латыни. При переводе (даже когда его делают большие мастера) от оды остается лишь ее слепок, черно-белая фотография, не более. «Читая Горация, – писал Виктор Гюго, который, разумеется, читал его по-латыни, – мы испытываем глубокое наслаждение. Это особого рода и необыкновенно глубокое наслаждение, вызываемое только литературными произведениями. Удивительный язык невольно захватывает вас, а каждая подробность полна своеобразной прелести… Стиль Горация становится между ним и читателем – сначала в виде какой-то дымки, потом в виде сияния и, наконец, в виде чего-то другого, что не имеет уже ничего общего с самим Горацием, – в виде Прекрасного».

«Гораций, – пишет выше Гюго в той же книжке “Post-scriptum моей жизни”, – это человек, оставивший щит на поле битвы, софист, оправдывающий вожделения и ставящий себе одну цель, удовольствие; скептик, признающий только наслаждения настоящей минуты» и т. д. «Но, – говорит Гюго, – возьмите теперь его сочинения и читайте их. Этот скептик укрепит вашу душу, этот трус зажжет в ней пламя, этот развратный человек даст вам здоровье. И, читая Горация, этого нехорошего человека, вы сделаетесь лучше. Почему? Потому что Гораций есть Прекрасное»… Лучше сказать просто невозможно.

И вот в местах, где, возможно, бормоча под нос свои строчки, гулял лысоватый, с небольшим животиком и довольно низкого роста человечек – на самом деле величайший в истории поэт, – появляется церковь Святой Марии в снегах (ad nives), или Basilica Liberiana, названная так в честь Папы Либерия. В V веке, когда первая церковь обветшала, Папа Сикст III отстраивает ее заново и подносит ее в подарок римскому народу – Xystus episcopus plebi Dei. Надпись эту, сделанную на предалтарной арке базилики, можно видеть и сегодня.

А теперь слово еще одному русскому путешественнику – Петру Андреевичу Толстому, побывавшему здесь в самом конце XVII века. «Приехал я к церкви, которая называется Санта Мария Маиор… в той церкви показали мне предивное сокровище – колыбель святую, в которой Творец всего света, Господь наш Иисус Христос не воз-гнушался лежать с пречистою своею плотию по Рождестве своем во младенчестве. Та колыбель сделана из простого дерева самою простою плотничною работою, подобием тем, как ныне обретаются в деревнях… а поставлена та колыбель в серебряный ящик, у которого наверху сделан Предвечный Младенец из серебра предивною работою; и с тем серебряным ящиком ставится та святая колыбель в деревянный ящик, обитый лазоревым бархатом, и тот ящик поставлен на кафедре высоко на четырех столпах, которая кафедра сделана у левого клироса изрядною работою. В том же храме, на правой стороне, в приделе под алтарем есть ясли – те, которые были в вертепе при Рождестве Христовом… а ныне тех яслей никто видеть не может, для того что заделаны под алтарем наглухо, и около того алтаря горит масло в серебряных лампадах». Горят эти лампады и сегодня… Ясли появились здесь, как в один голос утверждают ученые, не ранее VII века. Причем до нас сегодня дошли действительно две святыни: ясли и колыбель Иисуса. Из Вифлеема и Назарета… Это и понятно. В эпоху раннего Средневековья папы стремились собрать в Риме как в столице христианского мира все те святыни, которые были связаны с евангельскими событиями. Все без исключения.

Не обходилось и без подлогов, поэтому сегодня мы не всегда знаем, чтó привезено из Палестины, а чтó стало святыней уже здесь, после того как тысячи и сотни тысяч губ верующих людей благоговейно прикоснулись к этим предметам. В конце концов, человек поклоняется не куску деревянной доски, но самому событию – Рождеству Христову. In praesepe ponitur sub foeno asinorum… – как поется в одном из средневековых гимнов. «В яслях полагается под сеном для ослятей»… Кто полагается в этих яслях? Тот, кто скажет потом: «Блаженны нищие духом…» И в свете этого на второй, на третий план отступает вопрос, а подлинны ли они, эти древние доски… Потому что подлинно то, что безмерно больше – Его Евангелие и Ее материнство…

«При Кресте Иисуса стояли Мать Его и сестра Матери…», – так в Евангелии от Иоанна описывается тот момент, когда уже на Голгофе, буквально за несколько мгновений до Своей смерти Иисус из Назарета, «увидев Мать и ученика, тут стоящего, которого любил», сказал Своей Матери: «Жено, се сын Твой», – а потом ученику: «Се Матерь твоя» (19: 25–27). Умирая, Он думает о том, чтó будет с Матерью.

«А туда, где молча Мать стояла»… Так напишет потом, в тридцатые годы XX века, в годы ГУЛага и расстрельных статей, об этом Анна Ахматова. Всего лишь одной стихотворной строчкой она нарисует образ, напоминающий по степени своей близости к евангельскому повествованию «Пьету», или «Оплакивание Христа», – скульптурную группу, которую изваял Микеланджело Буонарроти для собора Святого Петра в Риме.

«А туда, где молча Мать стояла»… Билась и рыдала Мария Магдалина, окаменел от горя любимый ученик – евангелист Иоанн, а Она… просто молча стояла у Креста. В одном слове сказано всё: «молча», как только мать может стоять рядом с умирающим сыном.

Stabat Mater dolorosa juxta Crucem, – «Мать скорбящая стояла при Кресте»… Этими словами начинается средневековый латинский гимн, обращенный к Той, кого христиане назвали Пречистой и Преблагословенной Приснодевой, Всепетой Матерью, Невестой Неневестной и Богоматерью.

Средневековый поэт, как потом это же сделает Анна Ахматова, практически ничего не прибавил к Евангелию, он только подчеркнул самое главное: Она просто стояла у Креста, Она была рядом до последнего мгновения. Была рядом. И тогда, посмотрев на Мать, Ее умирающий Сын сказал, глазами указывая на ученика: «Жено, се сын Твой». Он не просто позаботился о Матери, Он (не случайно Евангелие не называет этого ученика по имени, но только подчеркивает, что он был любимым!) ясно сказал и Ей и всем нам, каждому и каждой, что теперь Она будет Матерью уже не только Ему одному, но и каждому из тех, кто хочет быть Его учеником. Так началось Ее всемирное материнство.

Базилика называется «Большей» (Мaggiore), потому что действительно среди храмов Рима, посвященных Богоматери, она больше всех. Когда Стендаль пишет о том, что изнутри она похожа на салон, он, увы, прав. Снаружи она тоже мало похожа на храм – скорее, на какое-то роскошное палаццо или замок… И только если взглянуть на базилику сверху, можно понять ее тайну. Древняя базилика сохранилась внутри позднейших дополнений, но и изнутри ее увидеть нельзя, потому что древние стены и потолки ее интерьера полностью закрыты ренессансным декором. Увидеть можно только крышу древней церкви, если пролететь над нею на воздушном шаре, а видимой для всякого от базилики прежних времен осталась лишь ее колокольня – одна из лучших в Риме.

Вся же базилика Santa Maria Maggiore сохранилась словно прекрасная древняя икона в серебряном окладе эпохи барокко; только икона может быть заключена в один оклад, а у базилики Святой Марии их два: снаружи и изнутри. И тем не менее, когда подходишь к этой церкви, то, как писал об этом еще Барский в начале XVIII века, переживаешь какую-то особенную радость… И позднейший ее оклад, несмотря на полное несоответствие первоначальному замыслу, всё равно воспринимается как событие. Благодать… Да, наверное, всё-таки благодать и намоленность (мой компьютер не захотел согласиться со словом «намоленность», но никакого другого здесь употребить просто нельзя!) этого места действуют на путешественника вопреки внешнему ее виду…

Здесь находится древняя византийская икона Богородицы в Снегах, иначе называющаяся Salus populi Romani, или «Спасение римского народа»; жители Рима считают ее главной святыней города, и почитается она совсем как Владимирская или Казанская иконы у нас в Москве и Подмосковье…

Scala Santa и Латеран

Улица, которая называется via Merulana, ведет от Санта Мариа Маджоре к Сан Джованни ин Латерано. «Дорога, – писал Стендаль, проведший своих героев по via Merulana в противоположном направлении, – ведущая от Сан Джованни ин Латерано к Санта Мариа Маджоре, представляет собой прямую линию; расположена она довольно высоко, и потому на ней никогда не бывает грязи; она совсем не в моде; словом, здесь налицо все условия, которые делают ее чудным местом для прогулок верхом». Время сделало свое дело. Теперь это одна из самых оживленных улиц в Риме. По ней с Эсквилина можно попасть на склон Челия, где и находится базилика Сан Джованни.

Scala Santa… По ней поднимался Иисус и стоял на ней, когда Пилат показывал Его народу со словами: Ecce homo. Затем эта лестница была перевезена из Иерусалима в Рим и со временем установлена в построенной Доменико Фонтана в 1589 году капелле поблизости от Латерана. Вот как пишет о ней П.А.Толстой, побывавший здесь через сто лет после устроения этой капеллы:

«В той церкви поставлена лестница, та, которая была во Иерусалиме у палат Пилатовых, по которой лестнице к Пилату веден Спаситель наш Христос во время спасительных своих Страстей. И на той лестнице кровь Его божественная, истекшая от пречистого Его тела, в трех местах, и на тех местах, где Его пречистая божественная кровь, положены кресты медные. Та лестница сделана из белого мрамору шириною в пять аршин, а в высоту двадцать восемь ступеней, а ступени не низкие и зело широкие.

И, кто хочет по лестнице той идти вверх, тот повинен идти на ту лестницу на коленях, а ногами по тем ступеням ступать, по которым Спаситель наш шел пречистыми своими божественными ногами, ныне никто не может. И, став на первую ступень на коленях, повинен всяк проговорить молитву “Отче наш” и, поцеловав ступень, также на коленах встав на вторую ступень; и на второй ступени, стоя на коленях, тую же молитву проговоря и поцеловав третью ступень, стать на третьей ступени на коленях же – и так чинить даже до самого верху.

Так же и я на тую Святую Лестницу взойти сподобился. А кто так на тую лестницу взойти не похочет или за немощью не может того учинить, тот может идти другими лестницами, которые сделаны, две лестницы, по обе стороны той Святой Лестницы».

Это было в августе 1698 года. Надо сказать, что с тех времен Scala Santa практически не изменилась… Порфирий (Успенский), как он рассказывает об этом в «Книге бытия моего», тоже поднимался в середине XIX века, то есть через полтораста лет после Толстого, по Святой Лестнице. «По 28-ми ступеням этой лестницы я взошел наверх и там в капелле Святая Святых видел старинный мозаичный образ Спасителя»…

Порфирий (Успенский) имеет в виду, скорее всего, так называемый Ахеропитон, или Нерукотворенную икону, – образ, который, по-видимому, представляет собою раннюю копию Туринской Плащаницы и находится в капелле, которая называется Sancta Sanctorum, то есть Святая Святых. Она всегда заперта, и поэтому заглянуть туда можно только через стекло.

«Как выглядел Иисус?» – спрашивает Шатобриан в своих заметках о Риме. «Древнее изображение Иисуса Христа, воспроизведенное затем художниками, – замечает он по поводу какой-то из хранящихся в Ватикане древних икон, может быть, Плата Вероники, – восходит не более чем к VII веку». Иисус Христос – был ли он «красен добрóтою паче сынов человеческих», или же Он был неказист? Греческие и латинские Отцы расходятся во мнениях. Je tiens pour la beauté, то есть «я за Его красоту», – заканчивает Шатобриан. Отчасти Шатобриан ошибается. Если Ахеропитон и другие древние изображения Иисуса действительно восходят к копиям с Туринской Плащаницы, а похоже, что это так, то это уже не VII век.

Разумеется, слова из 44-го псалма «красен добрóтою паче сынов человеческих», или по-латыни: speciosus forma prae filiis hominum, говорят не о физической, но о какой-то другой красоте… Какой Он был, Иисус? Наверное, всё-таки эта тайна открывается каждому не из рассматривания древних икон, но из чтения Его Евангелия…

А на другой стороне площади находятся базилика Сан Джованни ин Латерано и Латеранский дворец – резиденция Римских Пап до Авиньонского пленения, то есть до 1304 года. Некогда Латеран играл ту самую роль, что теперь играет Ватикан, поэтому и сегодня базилика эта называется «матерью и главою всех церквей Рима и мира» и кафедральным собором города. Первая базилика на этом месте была построена в эпоху Константина (и это тем более важно, что сам Константин соорудил баптистерий в двух шагах от Латеранского собора). Конечно, от древнейшей церкви до нас почти ничего не дошло, но в апсиде (оставшейся от первой базилики) сохранилась мозаика, восстановленная в XIII веке, то есть во времена, когда Данте был еще совсем молод, мастерами Джакопо Торрити и Джакопо да Камерино по тем древним фрагментам, что дошли до их времени.

На этой мозаике можно найти и Иордан, полный рыб с птицами и лодками, плывущими по реке, и Животворящий Крест, которому вместе со святыми поклоняются Богородица и Иоанн Предтеча, и ангелов, и благословляющего всех Спасителя в силах. Большинство римских мозаик не древнéе XII века, но почти все они rifatti, то есть «сделаны вновь» вместо прежних, находившихся здесь же, и, как правило, эти сделанные вновь мозаики воспроизводят прежние, древние, первохристианские. Это можно сказать и про базилику Santa Maria Maggiore, и про San Clemente, и про церковь Santa Maria in Trastevere. Подобно тому как средневековые мастера переписывали от руки древние книги, они перекладывали и старые мозаики, сохраняя для нас подлинное ощущение того, что первохристианское время не умерло, но живет внутри сегодняшнего дня.

Петр Андреевич Толстой пишет про Сан Джованни ин Латерано: «Я в той церкви видел доску того стола, на котором царь славы Иисус Христос учинил Тайную Вечерю в дому Зеведеевом со святыми своими учениками. Та доска сделана простою плотничною работою из кипарисных досок и ныне от многих лет черна, а гнилости в ней нимало нет, вся цела». Эта доска скрыта сегодня за бронзовым рельефом, изображающим Тайную Вечерю и сделанным Амброджо Бонвичино. Капелла, в которой находится эта святыня, украшена четырьмя действительно великолепными бронзовыми позолоченными колоннами, как утверждают, взятыми из храма Юпитера на Капитолии.

Тайная Вечеря… «Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: примите, ядите…» – так говорится в Евангелии от Матфея. Ежедневно повторяются эти слова во всех церквях мира, и здесь, в Латеране, тоже, но эта доска… Она помнит прикосновение Его рук… Я достал Евангелие, прочитал всё, что говорится о Тайной Вечере у синоптиков – Матфея, Марка и Луки – и долго оставался еще в этой капелле. Это не главное, что доску (кстати, она не кипарисовая, как говорит Толстой, а кедровая) нельзя увидеть, главное другое – прикасаясь к реальности евангельских событий, ощущая на физическом уровне нашу к ним причастность, понимаешь, что Иисус не просто Учитель и Господь, но реально мой Учитель… «Мой», конечно, в смысле каждого из нас… А христианство существует не как факт в истории, но как нечто открытое мне лично.

В 1308 году, через четыре года после переезда папского двора в Авиньон, базилика была сильно изуродована пожаром. Потом десятки раз восстанавливалась. И так существует до сих пор, украшенная в XVIII веке барочным фасадом, новая и древняя одновременно. Venite, applaudiamo al Signore, acclamiamo alla roccia della nostra salvezza – «При-идите, воспоем Господу, воскликнем твердыне спасения нашего»…

Слева от базилики расположен il Chiostro, или внутренний сад при соборе, квадратный и окруженный чудной мраморной колоннадой XIII века. Здесь всегда тихо, можно посидеть и помечтать с книгой псалмов, с Евангелием или с любой другою книгою… Часы отбивают каждую четверть часа, цветы благоухают, и царит полная тишина… Место для молитвы и медитации. И вспоминаются сразу каноник Франческо Петрарка и его бессмертные стихи…

Слова для музыки

Когда мы открываем старый сборник стихов К.Р. (непременно в сафьяновом переплете, потому что дядюшку царя Николая II издавали соответственно роскошно) и находим там тексты вроде «Растворил я окно…», или «Уж гасли в комнатах огни…», или, быть может, «О дитя, под окошком твоим…», когда берем в руки стихи Апухтина и натыкаемся там на слова «День ли царит, тишина ли ночная», то в глубинах нашего «Я» непременно начинает звучать музыка Чайковского, а быть может, и голос того или иного исполнителя. При этом мы вполне отдаем себе отчет в том, что эти стихи были написаны вне какой бы то ни было связи с будущей музыкой – музыкой, которая поглотила их и вобрала в себя просто в силу огромного дарования композитора. То же самое произошло и со стихами А.К.Толстого «Средь шумного бала случайно…» (и сразу вспоминается Сергей Лемешев), и со многими другими.

Эти слова оказались связанными с конкретной мелодией только в рамках той (в данном случае нашей) культуры, в которой романсная лирика Чайковского занимает место несравнимо большее, чем творчество К.Р. или Апухтина и даже А.К.Толстого. Однако никакой изначальной, так сказать, онтологической связи у этих текстов с теми мелодиями, которые в нашей памяти от них неотделимы, конечно, нет. Эта связь носит чисто культурный характер. Она, эта связь, невероятно значима и по-настоящему дорога для меня как для ребенка, выросшего где-то у самого хвоста старого «Бехштейна», рояля моей бабушки – филолога, певицы и педагога, временами по целым дням занимавшейся этими самыми романсами со своими ученицами… Но эта же самая связь ровным счетом ничего не скажет читателю (в том числе и самому серьезному) Толстого, Апухтина или К.Р., человеку, который по каким-то причинам не знаком с русским романсом и творчеством Чайковского.

Другое дело – Римский-Корсаков с его «Тихо порхает ветер прохладный, слышатся лютни звонкие струны… Дев чернокудрых песни несутся… Синее море, синее небо…» Эти, на самом деле никакие, слова были подобраны (именно подобраны, а не написаны!) Римским-Корсаковым к уже звучавшей в его сознании мелодии, а возможно, к уже написанной или почти написанной арии веденецкого гостя на Ярославовом дворище в Новгороде. И сразу встает в памяти голос Павла Лисициана… И бархатные кресла Большого театра… И маленький театральный бинокль в руках… «Синее море плещется тихо» и т. д. Слова здесь – это набор штампов, сам по себе (без музыки) не имеющий никакой эстетической ценности, хотя по-своему неплохо имитирующий итальянскую поэзию в ее ключевых образах.

Чайковский и Римский-Корсаков демонстрируют нам два типичных подхода композитора к тексту в европейской культуре XIX века. Либо композитор берет текст, воплощает его в музыке, но, главное, полностью поглощает его ее мощью, либо, наоборот, подбирает к музыке слова. Совсем не так относились к тексту, а равно и к музыке, греческие поэты VIII–VII веков до н. э., лирики Древней Эллады спартанец Алкман, Сапфо, Алкей из Митилены (тот самый, о котором Пушкин писал: «Проснулся в лире дух Алцея»), Ивик, известный по «Ивиковым журавлям» Шиллера и Жуковского, и все остальные. Они создавали текст и музыку одновременно, как потом будут делать Александр Галич, Окуджава или Высоцкий. И хотя сегодня поэтические тексты этих авторов издаются без нот, за ними стоит вполне конкретная, хотя и неизвестная нам, музыка. Вот уже третий, но тоже достаточно простой вариант связи между музыкой и текстом. Итак, либо музыка пишется к тексту, либо текст подбирается к музыке, либо и то и другое возникает в душе автора одновременно…

«И несется голос нежный из открытого окна»… Так бывало на подмосковных дачах, когда музыка механическая – проигрыватели, колонки и т. д. – еще не совсем выставила за двери viva voce – живой голос обитательниц дачных веранд, профессорских жен и дочек с их небольшими, но удивительно милыми голосами. Так и сегодня бывает в Италии… Идешь тихим вечером где-нибудь по сбегающим с холма или, наоборот, ведущим в гору улочкам Авентина, как раз там, где жил Вячеслав Иванов и где дочь его Лидия Вячеславовна, кажется, еще вчера (а на самом деле «так давно то было») играла на рояле, и звук его выливался в открытые окна и улетал куда-то далеко, как questa farfalla fatta di grazia e di fragilità – как «эта бабочка, сотворенная из хрупкости и красоты», как писал где-то Гвидо Гоццано, итальянский современник нашего Вячеслава Иванова.

Но есть в отношениях между музыкой и словом и четвертый, наверное, последний вариант. Когда Платон писал свою знаменитую эпиграмму «Тише, источники скал…» и далее «Разноголосый молчи гомон пасущихся стад»… Молчи, потому что сам бог Пан «начинает играть на своей сладкозвучной свирели», «скользя», как говорит Платон, своею губой, «по составным тростникам…» Эти «составные тростники», свирель, сиринга или fistula, – своего рода маленький орган, орган не Большого зала консерватории, а такой, что можно удержать в руках, – семь или десять дудочек разного размера, соединенные вместе. Платон, когда писал эти стихи, тоже имел в виду какую-то музыку. Однако это уже была не конкретная мелодия, которую можно сыграть или напеть, а какое-то представление о музыке, ее образ, ее тень или след, что должен возникнуть и отозваться в сердце у читателя, который возьмет в руки свиток папируса и прочитает эти стихи…

Именно этот тип взаимоотношений между словом и музыкой победил в эллинистической, александрийской, а затем и в римской поэзии, потом, хотя, скорее всего, не раньше чем в эпоху Возрождения, был унаследован и европейской культурой. Знаменитый Полициано, или Анджело Амброджини, бывший крупнейшим итальянским филологом второй половины XV века, писавший вполне свободно как на греческом, так и на латыни и, конечно же, знавший на память всего Вергилия, пишет в одном из своих стихотворений:

Udite, selve, mie dolce parole,

Poi che la nimfa mia udir non vuole,

La bella nimfa è sorda al mio lamento

E ‘l suon di nostra fistula non cura.

(«Услышьте, о леса, мои сладостные слова, потому что моя нимфа слышать их не хочет, прекрасная нимфа глуха к моему плачу, ее не волнует звук моей свирели»).

Здесь снова появляется fistula, и Полициано, подобно Платону, заставляет своего читателя услышать какую-то музыку, но сам мелодии ее нам не предлагает. Он призывает леса «слушать» звуки его песни, говорит, что его подруга не хочет «слушать» il suono, то есть «звук» его свирели (fistula), и «глуха» (sorda) к его плачу (al mio lamento). Здесь практически каждое слово работает на то, чтобы создать чисто звуковой образ. Как и в эпиграмме Платона. Дальше он обращается к ветрам:

Portate, venti, questi dolci versi

Drento all’orecchie della nimfa mia…

то есть «Отнесите, ветры, эти мои сладостные стихи прямо к ушкам моей нимфы». «Отнесите», но именно versi, то есть «стихи», но никак не carmi – песни. Это стихи, составленные из слов, они должны только лишь натолкнуть читателя на то, чтобы тот сам в результате своей внутренней работы сумел услышать ту музыку, тень или след которой обозначается этими стихами.

В исследованиях, посвященных греческой литературе эпохи эллинизма, то есть III–I века до н. э., достаточно подробно описано такое явление, как экфраза (дословно – «описание»). Экфраза – это текст, в котором чисто вербальными средствами создаются зрительные образы. Почти в каждом эллинистическом романе есть описания картин, словесные портреты героев и т. д. Такое «описание» кроме того, что его можно интерпретировать, имея в виду, что во все эпохи разные искусства разными способами, но практически всегда стремятся к синтезу (для новой Европы это опера), имело чисто практическое назначение. Культура выходит за рамки полиса и распространяется по всему Средиземноморью. Некогда обычный житель Афин шел в театр и слушал там стихи Софокла или Эсхила, шел на Акрополь, чтобы увидеть статуи работы Фидия… Теперь это становится невозможным.

Стихи заменяют собою открытку, репродукцию, не случайно именно в эту эпоху бурное развитие претерпевает и мелкая пластика – миниатюрные воспроизведения знаменитых статуй. Но даже такая статуэтка стоит неимоверно дорого, а стихи… Их можно просто выучить на память и унести с собой. Так рождается новый тип культуры, который в шутку можно назвать «культурой заплечной сумки», культурой, которая всегда с тобой вне зависимости от того, где ты находишься и какими средствами располагаешь. Эпиграмма (краткое, сделанное в стихах описание какой-либо скульптуры, картины или сооружения) – это текст такого рода, что он непременно чрезвычайно интенсивно вызывает в памяти зрительный образ. Такое стихотворение – своего рода видеокассета в условиях, когда видеозаписи не существовало. Но цитированные стихи Платона или Полициано – это никак не аудиокассета… Это что-то такое, до чего современная цивилизация еще не дошла. Это сигнал, который поэт посылает своему читателю, чтобы тот услышал никогда и никем еще не написанную, но всё же звучащую где-то внутри его, читателя, сердца музыку… Музыку моего собственного одиночества.

Почти об этом писал в своем «Гении христианства» Франсуа Шатобриан: «Прибавим, что христианская религия по сути своей мелодична, по той только причине, что она любит одиночество. Это не значит, что она враждебна миру. Наоборот, она является ему весьма открытой, но эта небесная Филомела предпочитает скрываться в затворе и в неизвестных местах… она любит леса, и нет песнопений более одухотворенных, чем те, что поются вместе с ветрами, с дубами и с тростником в пустынных местах. <…> Музыкант, который хочет следовать за религией… должен научиться подражать гармониям одиночества… Следует научиться слушать шум ветра у стен монастыря… его шелест под сводами готических храмов и в траве на кладбище…»

Собственно, об этом весь «Часослов» Рильке с его поэтикой одиночества. Музыка одиночества. Soledad sonora… «Звучащее одиночество»… Так назвал один из своих поэтических сборников Рамон Хименес. Об этом же у Джакомо Леопарди. Это его «Одиночество», или La vita solitaria:

E sorgo, e i lievi nugoletti, e il primo

Degli augelli susurro, e l’aura fresca,

E le ridenti piagge benedico…

(«Встаю и легкие облака, и первое птиц щебетанье, и воздух свежий, и смеющиеся луга благословляю».) Не знаю, помнил ли эти стихи А.К.Толстой, когда писал свое «Благословляю вас, леса, долины, нивы…» Не знаю. Знаю только, что это ощущение близости Бога, по имени не названного, но незримо присутствующего, есть одно из тех чувств, что дают человеку силу жить. И кажется, будто сам растворяешься в этом птиц щебетанье и легком утреннем воздухе, в этом небе, по которому пролетают легчайшие облака, не nuvole, а nugoletti. Nuvole – это «облака», а nugoletti? Не берусь переводить это слово на русский язык; быть может, облака, пронизанные солнцем, следы или тени от облака… Растворяешься и словно плывешь, а музыка, музыка, музыка нисходит на тебя с этого пронизанного солнцем неба и разливается повсюду, и тебя охватывает не радость даже, вернее, совсем не радость, а какое-то радостное и в то же время печальное и щемящее чувство, которому нет названия ни в одном языке… musica della solitudine – музыка одиночества… Oceano profondo, dove ascendendo il pensier nostro annega – «глубокий океан, где, поднимаясь, мысль наша тонет», как пишет Джованни Пасколи. Nel cuor dove ogni vision s’immilla – «в сердце, где каждое виденье превращается в тысячи…»

Это было на самом севере Италии, у австрийской границы, в маленьком городке Бассано-дель-Граппа. Поздним вечером сидел я на берегу Бренты, реки, о которой мне пела когда-то бабушка:

Тихо Брента протекала,

Серебримая луной…

Разве думал я тогда, что когда-нибудь попаду сюда и буду сидеть на ее высоком берегу? Бабушка любила этот романс, и поэтому я помню его с раннего детства… «Тихо Брента протекала»… Брента – река моего детства, это что-то из области того, чего почти что и не было. А тут действительно тихая Брента, средневековые стены крепости, изредка звон часов с колокольни и тишина. И музыка, что льется с неба. Не поддающаяся записи на пяти строках нотоносца, но звучная и строгая, нежная и величественная – как звуки старого органа.

«Тише, источники скал и поросшая лесом вершина», – как говорится у Платона. Но и без этого призыва всё молчит, всё безмолвно, всё спит, как писал когда-то Пасколи, который, быть может, подслушал эти стихи у спартанца Алкмана (ведь он прекрасно знал древних авторов и сам писал не только по-итальянски, но и на латыни), а возможно, у переведшего Алкмана на немецкий язык Гёте. «Горные вершины спят во тьме ночной» – так отозвалось это у нашего Лермонтова. Всё тихо, всё молчит, а музыка льется и льется…

Пантеон

Церковь Santa Maria in ara coeli была построена на месте древнего жертвенника Небу, возможно, храма Юпитера, поскольку среди множества богов Древнего Рима именно он отождествлялся с небом, как это известно из Горация…

Но есть в Риме и еще один храм, возникший на месте языческого, – Santa Maria sopra Minerva, построенный на развалинах храма Минервы; есть и другие такого же происхождения, в том числе и знаменитый Пантеон, превратившийся в церковь Святой Марии ad martyres, или «у мучеников».

Идя по Corso в сторону Piazza del Popolo, вы доходите до Piazza della Colonna, которую украшает колонна Марка Аврелия, глубокого философа и автора записок «К самому себе». Здесь вы поворачиваете направо и, пройдя мимо церквей Марии Магдалины и Санта Мариа ин Аквиро, очень быстро оказываетесь близ Пантеона.

Пантеон, или храм всех богов, был построен при императоре Августе его пасынком Марком Агриппой (как гласит надпись на его фронтоне) и затем обновлен в 20-е годы II века н. э. при Адриане. «В Италии, – говорит мадам де Сталь в романе “Коринна, или Италия”, – католицизм повсюду унаследовал черты язычества; но только Пантеон – единственный античный храм в Риме, сохранившийся в целости, единственный памятник, дающий полное представление о красоте зодчества древних и об особенностях их религиозного культа»…

В сущности, для этого нет необходимости ссылаться на мадам де Сталь; в любом руководстве по истории искусства и в каждом путеводителе по Риму сказано именно это, хотя, быть может, чуть иными словами…

Действительно, по сути, никто и никогда его не перестраивал. Однако, когда подходишь к Пантеону со стороны церкви Santa Maria sopra Minerva по улице, что так и называется – Минервой, его округлая стена кажется массивной, серой и грязной. С этой стороны храм напоминает скорее огромного бегемота, чем одно из самых замечательных архитектурных сооружений в мире. Честно говоря, то же самое впечатление остается от Пантеона, и когда смотришь на него на фотографиях: он кажется приземистым и каким-то слишком уж тяжеловесным.

Но вот что пишет о Пантеоне Стендаль: «Пантеон имеет одно большое преимущество: достаточно двух мгновений, чтобы проникнуться его красотой. Вы останавливаетесь перед портиком, делаете несколько шагов, видите храм – и всё кончено». Стендаль прав. Стоит обойти этого чудовищного бегемота и оказаться перед его фасадом, как действительно происходит чудо. Пантеон раскрывается перед вами во всей его красоте и соразмерности.

«Пантеон, – говорила мадам де Сталь, – построен таким образом, что кажется гораздо грандиознее, чем он есть на самом деле. Собор Святого Петра произведет на вас обратное впечатление: сперва он покажется вам не столь огромным, каков он в действительности. Такой обман зрения, выгодный для Пантеона, происходит, как говорят, оттого, что между его колоннами больше пространства и простора для игры воздуха, но, главное, – оттого, что он почти лишен мелкого орнамента, которым изобилует собор Святого Петра».

В середине XVIII века Жермен Суфло, когда он проектировал храм Святой Женевьевы в Париже (тот самый, что потом в эпоху революции станет и останется Пантеоном), безусловно, точнейшим образом скопировал фасад Пантеона и всё устройство его портика. Это действительно не просто шедевр, но что-то особенным образом, очищающе действующее на душу. Входишь под его своды и поражаешься снова и снова. Вы оказываетесь внутри огромного купола, в середине которого открыто круглое окно в небо. Наполеон до такой степени поразился Пантеоном, что, не посчитавшись с тем, что в Париже у него есть свой, решил демонтировать и перевезти во Францию этот. К счастью, ничего не вышло.

Окно в небо по-латыни называется oculus, или глаз, через него и свет льется особым образом, поэтому его часто называют светом богов. «Дождь часто заливает эти мраморные плиты, но и солнечные лучи часто озаряют лица молящихся», – писала мадам де Сталь…

«Купольный свод создан римским космически-социальным универсумом, – пишет Алексей Федорович Лосев. – Купол – это могучее полушарие, которое покоится или как бы плавает и которое объединяет и венчает вселенную без всякого изъятия… в нем тонет всякая отдельность, всякая обособленность… он предполагает большое здание с большим количеством людей, в то время как греческие храмы суть просто обиталища того или иного божества». Греки, говорит Лосев, молились перед храмами, под открытым небом.

В 608 году Папа Бонифаций IV превратит Пантеон в церковь Марии Девы и всех святых мучеников. Со всего Рима сюда будут перевезены кости мучеников первых столетий, и тогда именно будет учрежден день Всех Святых – 1 ноября. Lodate servi del Signore, lodate il nome del Signore – «Хвалите, раби, Господа, хвалите имя Господне»…

«В нем тонет всякая отдельность, всякая обособленность», – как говорит Лосев… «Как хорошо и как приятно жить братьям вместе», – восклицает псалмопевец… «Братьям вместе»… В этот день празднуется память не одного, не десяти, не тысячи, но именно всех святых, и это делает его совсем особенным и удивительным…

В тени Святого Петра

«Самое грандиозное из всех сооружений, когда-либо воздвигнутых людьми, – пишет о соборе Святого Петра мадам де Сталь, – ибо даже египетские пирамиды уступают ему в высоте». В то время это было действительно так, ибо пирамида Хеопса, высота которой почти 150 метров, тогда была довольно сильно засыпана песком и поэтому казалась ниже.

Высота купола у San Pietro – 132,5 метра, поэтому собор поражает прежде всего своею огромностью. В соборе, кажется, слишком много всего: и золота, и статуй, и картин, и колонн, и саркофагов с мощами святых, и барочного декора, и драгоценного камня, и т. д. На многих эта огромность, grandeur, как говорит в «Чайльд Гарольде» Байрон, производит даже отталкивающее впечатление, но именно Байрон, казалось бы, бесконечно далекий от того, чтобы идеализировать католичество, начинает описание San Pietro с утверждения, что огромность его не подавляет того, кто входит в двери собора.

Наоборот, с точки зрения Байрона, здесь дух человеческий особенным образом возносится к небу, здесь чувствуешь себя словно в Альпах, здесь всё это изобилие предстает перед зрителем во внутреннем единстве. Как переведено у Вильгельма Левика:

Взор не охватит всё, но по частям

Он целое охватывает вскоре.

Так тысячами бухт своим гостям

Себя сначала раскрывает море.

От части к части шел ты и в соборе,

И вдруг – о чудо! – сердцем ты постиг

Язык пропорций в их согласном хоре —

Магической огромности язык,

Где лишь сумбур ты видел в первый миг.

В древности на этом месте находился цирк, построенный при Нероне; при Константине над могилой апостола Петра была возведена первая базилика, которая, естественно, многократно перестраивалась в течение веков. В начале XIV столетия этот собор был полностью расписан Джотто, однако фрески его не сохранились, потому что при Папе Юлии II он был полностью разобран знаменитым Браманте из Урбино, начавшим в 1506 году строительство новой базилики. «И было удачей и для Браманте, и для нас, – пишет Джорджо Вазари, – что он приобрел такого патрона – а это редко удается большим талантам, – на средства которого получил возможность проявить всю силу своего таланта».

Браманте решил «поставить Пантеон на базилику Константина», то есть построить храм в форме позднеантичной базилики, но увенчать его огромным куполом. Браманте «приступил к работе, – говорит Вазари, – с мечтою о том, чтобы новый собор по красоте, искусству, выдумке и стройности (di bellezza, arte, invenzione et ordine), а также по огромности, богатству и украшенности (così di grandezza, come di ricchezza e d’ornamento) превзошел всё». Увы, этот мастер, об архитектурном гении которого можно судить хотя бы по Tempietto, маленькому круглому храму, что он воздвиг на Яникуле у стен церкви San Pietro in Montorio на месте распятия святого Петра, в 1514 году скончался.

Его продолжателями стали Рафаэль, Джулиано да Сангалло и фра Джокондо из Вероны. Но их жизни не хватило на эти работы. Брались за эту работу и другие мастера, пока Павел III не поручил в 1547 году закончить собор Святого Петра Микеланджело. «Он, – пишет Вазари, лично знавший великого скульптора, художника, архитектора и поэта, – сразу отверг все многочисленные идеи и без лишних затрат достиг такой красоты и такого совершенства (riducendolo a quella bellezza e perfezzione), о каких никто из тех не мог и помышлять… хотя он и говорил мне не раз, что считал себя лишь осуществителем замысла и проекта Браманте, ибо тот, кто спервоначалу заложил большое здание, тот и автор его».

Сегодня от проекта Браманте остались прежде всего четыре арки, на которые опирается купол. Современный фасад собора построил между 1607 и 1617 годами Карло Мадерно, а колоннаду, украшающую площадь, возвел Бернини. Так сложился весь комплекс собора, который действительно до сих пор может считаться самым величественным сооружением на нашей планете.

Но эта громада действует на нас благотворно, как писал об этом Байрон. «Я часто прихожу сюда, – говорит героиня романа мадам де Сталь, – чтобы восстановить ясность, которую порою теряю. Облик собора напоминает мне непрерывную застывшую музыку (une musique continuelle et fixée), оказывающую на вас благотворное действие, едва вы к ней приближаетесь»… «Я нарочно выбрала время, – говорит Коринна Освальду, – чтобы показать вам его в ослепительном блеске солнечных лучей»… Именно так являет обычно нам себя San Pietro.

Диккенс тоже был зачарован этим видом. «Красоту площади, на которой он расположен, с ее рядами стройных колонн и плещущими фонтанами – такой свежей, и широкой, и открытой, и прекрасной, – нельзя преувеличить, сколько бы вы ее ни превозносили», – писал он в своих «Картинах Италии».

Приходишь на площадь к собору Святого Петра и чувствуешь, что становишься моложе, и чувствуешь, что дышится легче и те проблемы, которые казались нерешаемыми, оказывается, вполне можно разрешить… И шумит вода прекрасных этих фонтанов, и радует глаз удивительная колоннада Бернини, и веселят сердце поджидающие туристов лошадки…

Шкафы на улице

На шумной улице viale Trastevere, что ведет к железнодорожной станции Трастевере и маленькому отелю Villa Rosa, где я как-то однажды жил в одну из моих римских весен, по субботам и воскресеньям открывается «блошиный рынок»… Мебель всех времен и народов: письменные столы, стулья, кресла, буфеты, канапе, шифоньеры, книжные шкафы и т. д. и т. п.

Мебель, как это ни парадоксально, вошла в жизнь человечества довольно поздно. У древних греков, а равно и у жителей Рима эпохи Юлия Цезаря или его приемного сына Октавиана (ставшего Августом и, в сущности, основавшего ту империю, которая переживет и Античность, и Средневековье), за исключением кресел, кроватей и того ложа, что использовалось не для сна, а чтобы возлежать на нем во время пира или беседы, а также скамеечек и табуретов, другой мебели не было.

Посуда, зачастую великолепная, чернофигурные вазы и другие керамические и серебряные сосуды, украшающие теперь лучшие музеи мира вроде Лувра и Эрмитажа, да и вообще вся самая разнообразная домашняя утварь хранилась в нишах, устроенных прямо в стенах домов, одежда – в корзинах, а драгоценности – в небольших ларцах. Потом (это было приблизительно тысячу лет тому назад – в эпоху Средневековья) наподобие ларцов стали появляться и большие ящики, предназначенные для хранения одежды. Так появились сундуки, или, по-французски, кофры, – массивные и крепкие ящики из дерева, часто обитые металлом и снабженные ручками для того, чтобы их было удобнее переносить или передвигать с места на место. Именно отсюда пошло и само французское слово мебель – от итальянского mobile, то есть мобильный – передвигающийся или переставляемый…

«А может, переставим?» – восклицает по вечерам на экране наших телевизоров юная дама, рекламирующая лапшу быстрого приготовления, указывая на свой буфет… Но именно от слова «переставим» и появилось само такое понятие, как мебель. Прошла всего лишь тысяча лет (для истории это очень мало), и теперь без мебели мы уже просто не мыслим себе жизни. А когда-то… Было это не более чем восемьсот лет тому назад, когда неизвестный и всеми давно забытый мастер взял и поставил сундук на бок или «стойкóм», как говорит В.И.Даль в своем «Словаре великорусского языка», но так, чтобы крышка его превратилась в дверцу. Так появился первый шкаф, или армариум (отсюда французское armoire и итальянское armadio).

Это была настоящая революция… Неожиданно оказалось, что человек просто не может обходиться без шкафов, в которых можно хранить всё что угодно. Если в шкафу разместить плоские ящики, которые можно выдвигать, чтобы удобнее ими пользоваться, он превращается в шифоньер. Если этих ящиков сделать много, одни расположить ближе к дверце, а другие спрятать во втором ряду, или dietro, для драгоценностей или важных бумаг, а к тому же и так, чтобы для не посвященного в тайны этого шкафа они были просто незаметны, то получится секретер, а если…

Эти «если» можно продолжать до бесконечности. Шкаф, внутри которого устроены полки, а дверца стала двустворчатой наподобие ворот старинного замка, превращается в буфет; такие двери можно сделать и стеклянными… Когда же к концу XV века по Европе распространилось книгопечатание, книжные шкафы, или библиотеки, имевшиеся прежде только в монастырях и соборах, появляются и в частных домах.

Сверху каждый шкаф, для чего бы он ни был предназначен, можно, как настоящее здание, украсить фронтоном, а по бокам – колоннами; его можно поставить на ножки, и тогда он сразу станет выше и изящнее. Дверцы можно украсить резьбой, скульптурой, мозаикой, картинами или металлическими накладками. А делать всё это можно из дуба, бука, ореха, из дерева светлого и темного и т. д., а у разных пород дерева самая разнообразная древесина и рисунок годичных колец, что делает неисчерпаемыми возможности для фантазии мастера.

Средневековая готика с ее устремленностью ввысь и строгою геометрией и вертикалью, ренессанс с округлыми линиями, арками, богатым декором и сложной орнаментикой, барокко и рококо с их парадностью и театральностью, с опускающимися до самого пола зеркалами, дорогóю обивкой и гобеленами (именно в эту эпоху появляется мягкая мебель), классицизм и ампир, возвращающие нас в мир античной красоты и гармонии, буржуазный стиль эпохи Реставрации Бурбонов после наполеоновских войн, модерн рубежа XIX и XX веков, конструктивизм 1930-х годов – в общем, все эпохи и стили, все архитектурные формы и все материалы задействованы в искусстве мебели. А с эпохи великих географических открытий и в особенности с того времени, когда у Европы начались регулярные контакты с Японией и Китаем, в мебели появляется и восточный стиль – низкие столики, ширмы, этажерки…

Мебель создает атмосферу дома, мебель формирует стиль жизни и задает тон всему нашему быту, мебель несет в себе аромат всех эпох и всех завоеваний мировой культуры… Монолог Гаева из чеховского «Вишневого сада» на самом деле представляет собой совсем не юмористический, но по-настоящему философский текст. Действительно, мебель – это всегда целая философия. И не случайно любой из музеев в домах или усадьбах Пушкина или Блока, Чайковского или Ермоловой, Тургенева или Толстого больше всего гордится тем, что там сохранилась мебель былого времени…

«Римские элегии». Гёте в Риме

Не помню, где точно это было, в Таллинне или в Тарту. В начале 1970-х годов я увидел в книжном магазине «Римские элегии» Гёте, изданные в виде изящной тетради, воспроизводящей рукопись поэта. Ту самую, что он привез из Рима в Веймар в 1788 году. Почему-то я не купил эту книжку (кажется, просто у меня не было денег), а потом грустил, и только несколько лет назад на железнодорожном вокзале во Франкфурте мне попались «Римские элегии» в другом, хотя тоже симпатичном, издании. Тогда, в книжном магазине в Эстонии, я успел запомнить только один стих, в котором поэт говорит о том, как обнимает и ласкает он свою возлюбленную: Sehe mit fühlendem Aug, fühle mit sehender Hand – «Вижу чувствующим глазом и чувствую видящей рукой». Он любит глазами – как Секст Проперций. Это я понял сразу.

Qui videt is peccat: qui te non viderit, ergo non cupiet – «Тот, кто увидел, погиб: лишь тот, кто не видел, тобою не увлечется…»

Так писал Проперций, обращаясь к своей подруге Кинфии, или, вернее, Гостии, которую он воспел под именем Кинфии, или Цинтии. «Тот, кто увидел, погиб», глаза или, как говорит Гёте, «чувствующие глаза» – вот чтó играет главную роль, когда ты любишь. Поэтому во время свидания необходима лампа, и именно ее зажечь как можно скорее требует от мальчика-слуги Гёте в другой элегии… Но лампа всегда присутствует и в стихах у Проперция – поэта, который жил где-то на склоне Эсквилина в той части Рима, где теперь находится церковь Санта Мария Маджоре. Но если глаза чувствуют, то рука видит. Этот парадоксальный тезис Гёте сумел сформулировать в одной строке. Да, он читал, и не просто читал, но с огромным увлечением читал Проперция и, собственно, благодаря ему начал свои элегии. У Гёте тот же темперамент, он так же горяч, неистов и парадоксален, так же нетерпелив и по-своему раздражителен.

В самом деле, только он с Проперцием могут потребовать от солнца, чтобы оно посветило еще совсем немного на высокие фасады, церкви, колонны и обелиски и убиралось за море, чтобы его возлюбленная смогла добежать под покровом темноты до его дома на via del Corso поблизости от Piazza di Spagna, где наш Гоголь любил посидеть в английской чайной за чашкою дымящегося чая. Имя своей подруги – Фаустина – Гёте упоминает только один раз. Имя это или псевдоним, мы не знаем. Скорее, псевдоним, потому что все четыре римские поэта-элегика (Корнелий Галл, Тибулл, Проперций и Овидий) называли своих возлюбленных ложными именами – nomine non vero, как сказал однажды Овидий.

Гёте приезжает в Рим, в город руин и развалин, и сразу обращается к его камням. Saget, Steine, mir an – «Камни, заговорите со мною». Дворцы, улицы, церкви, колонны и обелиски, почему вы молчите? Ja, es ist alles beseelt, или «здесь всё воодушевлено, – восклицает поэт, – но почему-то молчит». Причина этого молчания совсем не та, экзистенциальная, о которой писал печальный Шатобриан, когда изображал Рим как «огромное кладбище веков»; она заключается в том, что ни в одном еще окошке Гёте не увидел пока того «прелестного создания» (das holde Geschöpf), которое зажгло бы и ободрило сердце путешественника. А ночи в Риме светлее, чем дни на Севере.

Конечно же, это создание очень быстро находится. «Не сожалей, дорогая, – говорит ей поэт, – что мне отдалась ты так скоро». Неужели ты думаешь, что Венера долго раздумывала, когда увидела прекрасного Анхиза (между прочим, по Вергилию, одного из праотцев римского народа), или что сомневалась Рея Сильвия, когда к ней приблизился Марс? О последней истории Гёте тоже вспоминает не случайно. Рея Сильвия – мать близнецов Ромула и Рема, основателей Города, которых вскормило молоко Капитолийской волчицы, «волчицы с пастью кровавой», как говорится у Гумилёва. Velabro – место, на которое указывается, что именно здесь нашла она малышей, тоже неподалеку. Вот уже пятнадцать с лишним веков там находятся церкви San Giorgio in Velabro и Santa Maria in Cosmedin. В Риме всё, вся история – рядом.

Поэт ужасно не любит собак, их лай его, вечно занятого работой, страшно раздражает, но одного пса он почти обожает – это собака его соседа на Corso, лай которой поздним вечером возвещает о приближении Фаустины, когда [она] тайно крадется к своему возлюбленному. Всякий раз, восклицает Гёте, когда этот пес залает, «я вспоминаю, как ждал и как дождался ее»… Поэт всё время повторяет, что в Риме его не оставляет радость. O wie fühl ich in Rom mich so froh! – «Каким радостным чувствую я себя в Риме!» Классическая земля вдохновляет его, не только поэта, но и художника; перелистывая страницы трудов древних авторов, он всё время чувствует «новое наслаждение» – neue Genuß.

Он наблюдает за тем, как возвращаются после работы домой усталые жнецы, вспоминает античные мифы, а однажды отправляется на виноградник к своей подруге. Тут, однако, его ждет разочарование: по винограднику, как-то смешно кривляясь, разгуливает дядюшка Фаустины, и поэтому поэт исчезает: «Он отпугнул [того], что крадет плод и племянницу враз…» «Ах, почему ты сегодня, любимый, не был на винье?» – спрашивает его подружка. Сцена комическая: «дядюшка» оказывается простым пугалом, а кривлялся он, потому что оно раскачивалось на ветру. Свидание сорвалось, однако ж поэт утешает своего читателя, рассказывая, что все ночи напролет он занимается со своей возлюбленной любовью, но «мы не целуемся только, ведем и серьезные речи»… Фаустина – не просто подружка, это настоящий друг…

Еще одно ключевое слово «Римских элегий» – glücklich (счастливый, а вернее, «я счастлив»). Разрешите мне, жители Рима, восклицает поэт, разрешите мне это счастье (das Glück), а ты, моя песня, расскажи, наконец, «о прекрасной тайне одной счастливой пары» – Eines glücklichen Paars schönes Geheimnis zuletzt. Именно этим аккордом заканчиваются «Римские элегии». «Счастливая пара и ее прекрасная тайна» – вот главная тема книги.

Гёте, особенно по меркам XVIII века, уже немолод – ему тридцать восемь лет, он – человек с положением, его изображают на портретах, и эти портреты раскупаются. И вдруг такая выходка: адресованный всем без исключения рассказ не о любовных утехах, а именно о счастье, что он переживает с девушкой, которую он попросту взял на содержание, с девушкой, которая теперь может ездить в карете и ходить в оперу, потому что ей платит богатый немец. Но если бы он рассказал о девушке благородного происхождения (а возможно, всё было именно так), скандал был бы еще больше. На дворе XVIII век, и компрометировать девушек из хорошего общества не дозволяется.

«Римские элегии». Что это, шутка, что-то вроде провокации (при Августе Овидия за такие стихи навсегда выслали из Рима на Север, а Гёте в Веймаре остается вторым человеком после герцога), пощечина общественному мнению или, быть может, просто филологический опыт? И этого исключать тоже нельзя, потому что книжка эта полна скрытых цитат, аллюзий, намеков и реминисценций не только из Проперция, у отрывочных текстов которого (как и у Гёте в «Римских элегиях») нет никогда ни начала, ни конца. Есть здесь и аллюзии на отшлифованные стихи грустного Альбия Тибулла и на элегии всегда красноречивого Овидия.

Это своего рода блестящий (в лучшем смысле этого слова) и драгоценный сплав из всего того, что было в римской элегии эпохи Августа… Сплав? Что-то вроде постмодернистской игры? Не знаю. Но могу сказать одно: читать эту книжечку упоительно – аромат счастья действительно разлит на ее страницах. Счастья безоблачного, южного, римского, настоящего, полного. Все действующие лица в этих стихах давно уже умерли, а что касается Фаустины, нельзя утверждать даже то, что она вообще существовала: не забудьте, что faustus по-латыни – это «счастливый», значит, Фаустина – просто «счастливица», «та, что переживает счастье».

В начале второй книги своих Amores Овидий говорит, что читатель в его стихах непременно узнает «собственной страсти черты». И изумленный (miratus) воскликнет, quo… ab indice doctus composuit casus iste poeta meos, «узнав, от какого доносчика пересказал этот (с некоторым оттенком презрения) поэт всё, что происходит со мной». Стихи становятся зеркалом, в котором каждый узнает, а кто-то и с горечью не узнает самого себя.

Но это не просто зеркало. «Римские элегии» как магнит притягивают к себе читателя. Овидий, если быть честным, слишком риторичен, у Гёте этого нет – здесь каждое слово живо, каждое слово на месте, хотя поэт, кажется, не прикладывал к этому никаких усилий, и каждое слово здесь на вес золота. И это при том, что, приехав в Рим, Гёте считал себя скорее не поэтом, а художником. Это Анжелика Кауфманн убедила его, что живопись для него не главное. Каждое слово здесь стоит иных целых романов. Это – поэзия. Будете в Риме, не забудьте навестить Гёте в его квартире на via Corso, 18…

Нужно позвонить в звонок, и вам непременно откроют. Постучите в дверь на третьем этаже, и за ней обнаружите комнаты с видом на внутренний дворик, весь заросший южными растениями, и выставку каких-нибудь чудных пейзажей. Самого господина советника дома вы, увы, не застанете. Он где-нибудь в Caffe Greco пьет кофе и пишет стихи Фaycтинe…

Акварели

«Около четырех часов пополудни, – пишет Диккенс в “Картинах Италии”, – мы въехали в Вечный город через Porta del Popolo». Именно так попадали в Рим все без исключения иностранцы, пока не была построена железная дорога и открыт вокзал Termini. И Гёте, и Стендаль, и Гоголь тоже попали в Рим по этой дороге.

Пройдя через эти ворота, путешественник сразу оказывался на площади с двумя одинаковыми церквями, одна из которых возведена на месте мавзолея Нерона, а затем – на via del Corso, узкой, шумной, ведущей к самому центру города. Corso – улица магазинов, есть здесь и книжный магазин, устроенный под землею, прямо под площадью, на которой стоит колонна Марка Аврелия. Часами тут можно рыться в книгах – стихи, проза, история города, криминальные романы, детская литература, история, лингвистика, путешествия. А дальше? Направо – Пантеон и церковь Santa Maria sopra Minerva, а налево – piazza di Spagna и Caffe Greco.

В стеклах и старых зеркалах длинного зала Caffe Greco, кажется, мелькают тени его завсегдатаев: Гёте, Берлиоза, Стендаля и Андерсена. Последний жил прямо над кафе, а Стендаль, в свой последний приезд в Рим, – в соседнем доме. Да и Гоголь жил неподалеку… Колченогие столики с ножками в виде львиных лап и мраморными досками, официанты во фраках…

Вечереет. Фонтан на piazza di Spagna шумит, и шумят туристы на лестнице, ведущей с площади наверх, к французской церкви Святой Троицы, а здесь – тихо. И дымится горячий капуччино, словно не было двух столетий, отделяющих нас от Гёте. Вечереет и становится холоднее. Извозчик на площади на спину своей лошадки накидывает клетчатый шотландский плед, потому что и ей стало зябко, а здесь, за чашкой горячего капуччино, где Андерсен дописывал свои сказки, здесь, где Гёте задумывал свои «Римские элегии», здесь только слышится susurro – шепот посетителей, уютно болтающих друг с другом…

Вишневого цвета обои, потухшее золото старых рам и изрядно потемневшие картины… Это не стилизация, не «новодел», это не игра в прошлое, это просто то самое кафе… Fugerit invida aetas, или «бежит завистливое время», как говорит Гораций, а в старых зеркалах всё равно отражается насмешливая тень Гоголя и величественный профиль Гёте. Кофе остывает. Лошадка согрелась под пледом и весело побежала домой; только туристов на площади не становится меньше.

Caffe Creco… Susurro… Остывший капуччино и важный англичанин в пальто цвета беж, который, кажется, так похож на посла его величества при Святом Престоле. Но всё это было давным-давно, ушло уже не одно поколение – fugerit invida aetas. Хорошо помечтать иногда под вечер над чашкою кофе, но пора возвращаться домой. Ваш капуччино совсем остыл, господин мечтатель. Suo conto. Buona sera…

Лестница вся в цветах, тысячи туристов, пальмы… Пять пальм на piazza di Spagna как-то особенно напоминают о Юге, об оазисах Туниса или Алжира. Лестница, единственная в мире… А наверху – французская церковь.

«Вечером ездил, – пишет в своих записках Порфирий (Успенский), – в женский монастырь, называемый Trinità dei Monti, и тут слышал случайное пение мирских воспитанниц. Между прочим, они пели по-гречески Κύριε ἐλέησον. Напев их я затвердил тут же, так что в бытность мою в Киеве мои певчие точно спели Κύριε ἐλέησον, как они. Воспитанницы, уже взрослые, все в белых платьях, стояли пред алтарем за железной сквозной решеткой и не оборачивались. Посему нельзя видеть было их обличий. <…> Выйдя из церкви, я думал, что умны те родители, которые отдают дочерей своих монахиням для воспитания и обучения. Монахини сеют доброе семя на девственной почве. Что же вырастет? Вера в Бога, любовь к Нему и надежда на Него. Croyez donc, jeunes filles, aimez, espérez et poursuivez votre route en paix».

Так писал полтораста лет тому назад мудрый русский монах и ученый – Порфирий из Костромы, сын псаломщика, ставший архиереем. И продолжать или анализировать тут ничего не нужно…

Лестница вся в цветах… Белая, мраморная и лучистая…

«Здесь Христос предстал на пути своему бегущему наместнику», – так пишет Франческо Петрарка в одном из отправленных из Рима писем, упоминая о том, что ему довелось побывать в церкви, называющейся Santa Maria in Palmis. В церкви, построенной на Аппиевой дороге, на том самом месте, где, как говорят, апостолу Петру, бежавшему было из Рима от верной смерти, явился воскресший Иисус. Quo vadis – «Куда ты идешь?» – спросил Его Петр и услышал в ответ, что Он идет в Рим, чтобы снова быть распятым.

И тогда Петр понял, что ему не следует бежать от казни, и вернулся в Рим, где был распят «стремглав», что значит головою вниз. Quo vadis… Петр был распят на Яникуле, там, где Браманте построит потом чудный маленький Tempietto, а похоронен в низине, близ стадиона Нерона, где впоследствии Константин воздвигнет базилику – базилику, на месте которой теперь возвышается San Pietro.

А в маленькой церкви, стоящей на дороге в город, и сейчас хранится камень, на котором в том момент, когда Он встретил Петра, будто бы отпечатались ступни Иисуса… Ступни по-латыни – palmae, отсюда и название in Palmis. Камень, конечно, довольно поздний, но, вероятно, воспроизводящий более древний и не дошедший до нас оригинал. Камень этот – своего рода икона, зримый и ощутимый наощупь след Воскресшего Иисуса на брусчатке Аппиевой дороги, след, к которому может прикоснуться каждый, верный знак того, что il Signore è veramente risorto, или «воистину воскресе Господь», как говорится в Евангелии от Луки.

Veramente… Veramente… Veramente… Именно так, наверное, перекликаются пасхальным звоном тонкие колокола, когда в руках у молящихся горят пасхальные свечи – Buona Pasqua…

«С высоты Святой Троицы на Горе далекие колокольни и здания предстают словно незаконченные наброски художника», – пишет Шатобриан. Не случайно во все времена его истории в Рим всегда приезжали художники – не только копировать древние статуи и картины великих мастеров, но просто бродить по городу, выбирая наиболее живописные его места для своих набросков.

Одним из таких художников был Гёте. Именно рисовать приехал он в Рим, считая живопись главным делом своей жизни. Это только проницательной Анжелике Кауфманн, у которой близ Piazza di Spagna Гёте регулярно бывал в гостях, живя в Риме, удалось убедить господина советника, что ему надо заниматься литературой. И вот тогда Гёте взялся за «Фауста»…

Миниатюрный слоник с 1667 года терпеливо держит на своей спине египетский обелиск. Он стоит на небольшой площади перед белым фасадом церкви Santa Maria sopra Minerva. Стоя на площади, никогда не подумаешь, что внутри тебя ожидает готический собор, причем единственный в Риме… Когда-то здесь был храм римской Минервы – на его развалинах христиане построили церковь; было здесь и святилище Исиды. А теперь – синее небо в золотых звездах… И уходят острые готические своды в это синее-синее небо, как и наша душа, которая здесь как-то особенно возносится горé, или in alto…

In alto i cuori, или «Горé имеем сердца», – провозглашает священник во время обедни. И действительно, здесь сердца устремляются ввысь, и дышится легко. Есть церкви, пребывание в которых действует удивительным образом освобождающе, – к ним принадлежит и Santa Maria sopra Minerva… Тут же, сбоку от алтаря, там, где находится написанная Фра Беато Анджелико Мадонна, – его могила, того Джованни да Фьезоле, о котором писал наш Гумилёв:

Но всё в себя вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

Фра Беато… К мраморной плите на его гробнице прислонены детские рисунки… Детские акварели… Покровитель художников – и детские опыты. Удивительно, но суровые доминиканцы, которые хозяйничают в этой церкви, это разрешают… И вспомнилась мне наша больница и рисунки наших детей… Ксюша Курепина… Женя Жмырко… и другие. А доминиканцы в белых сутанах продают четки и следят за порядком… A te, Signore, elevo l’anima mia, Dio mio, in te confido… «К Тебе, Господи, возношу душу мою, на Тебя, Боже мой, уповаю»…

Говоря о церквях, которые ему удалось осмотреть в Риме, Гёте пишет: «В какой восторг должен быть приведен глаз и ум, когда при каком бы то ни было освещении охватишь взором, будто немую музыку, эти многообразные горизонтальные и тысячи вертикальных линий, прерывающие и украшающие друг друга…» И далее: в эти минуты «всё, что есть в нас мелкого и ограниченного, не без боли поднимается и отрывается от нашей души».

Был Гёте и в греческой католической церкви Святого Афанасия (она находится на via del Babuino, буквально в двух шагах от его римского дома); здесь он присутствовал на богослужении в день, как он сам говорит, Трех Царей – 6 января, когда мы, православные (а следовательно, и греко-католики) празднуем Богоявление. «Сегодня, – пишет Гёте, – я смотрел и слушал литургию по греческому церковному обряду. Он мне кажется строже, обдуманнее и между тем доступнее латинского».

На каменной стене одной из вилл на Яникуле красуется множество надписей… Claudia, ti amo… «Я люблю тебя, Клаудиа»… Marcella, ti amerò sempre… «Марчелла, я буду любить тебя всегда»… Sempre («всегда») здесь, в этих надписях, сделанных пятнадцатилетними мальчишками, которые еще не знают, просто не знают, чтó такое время, звучит как-то особенно… Поэзия… Своего рода Ars amandi Овидия, но в современном исполнении.

А совсем в другом месте Рима, на другой, городской стороне Тибра мрачно возвышается мавзолей Августа. Построенный по египетскому образцу, он имеет форму круга диаметром 87 метров (почти в два раза больше, чем у Пантеона!). В XVIII веке внутри него устраивались концерты и театральные представления, а теперь он стоит заброшенный и давно не реставрировавшийся, сверху заросший кипарисами…

Он глубоко врос в землю, и поэтому, чтобы обойти его вокруг, нужно спуститься вниз по ступеням. Площадь вокруг него обстроил Муссолини, что чувствуется сразу по безупречно «советскому» стилю, напоминающему о станциях московского метро: веселые труженики с серпами и молотами и т. д.

На площади довольно много машин, а внизу, у подножия мавзолея, всегда тихо. Встретившись во время обеденного перерыва, двое: он – в офисном костюме, она – сама строгость в стиле top management, здесь, забыв обо всём, целуются взасос… И я, случайный свидетель этого свидания, пытаюсь спрятаться – и не могу, потому что на сделанной в тот день фотографии запечатлены и они, только до того момента, как они начали целоваться… Furtivus amor, как говорят римские поэты, «украденная любовь» – так, наверное, нужно сказать по-русски… И на площади императора Августа, и на склонах Яникула… Словно о них писали Тибулл и Овидий…

«Италия, – говорит Владимир Вейдле, – не музей, и жизнь ее – не театральное представление… но прошлое слилось с ней самой, с узором ее берегов, с течением рек, с волнистой линией гор…»

И сегодняшние римляне – всё те же, кому адресовал Овидий свои элегии… И то же сердце бьется под отглаженным пиджаком коммерческого директора, что билось когда-то под белою тогой римлянина… Marcella, ti amerò sempre…

«У греков, – пишет А.Ф.Лосев, – пластика возникает на основе слияния идеально-личного с природным, у римлян сливается идеально-социальное с природным, и возникает у них не пластика живого человеческого тела, но пластика живого социального организма». Как ни к чему другому, эти слова применимы к Колизею. «Никогда в своей жизни я не видел, – пишет Рёскин, – ничего такого безобразного, как Колизей». Действительно, это сооружение может отталкивать. Именно тем, что в нем нет ничего, что было бы связано с живым человеком.

В своей работе «Римское чувство красоты и его образы» Лосев вообще постоянно подчеркивает, что у римлян всё социально… Как этот самый Колизей. В римской социальной идее, пишет Алексей Федорович, «нет личностных глубин, нет теплоты человеческих чувств, того живого и алогического корня, который уходит в неведомую, хотя и родную, интимную глубину человеческой души». И снова это всё о Колизее – об огромном, грязно-сером, давящем, не оставляющем человеку ничего своего, личного. О Колизее, который вызвал такое резкое неприятие у Рёскина.

А вообще это невероятно трудная задача – писать о Колизее, ибо о нем писали все, сказать что-то свое почти невозможно… Череп стоглазого исполина – того самого мифологического Аргуса, что стерег превращенную в корову Ио… Именно череп, брошенный прямо на дороге и наполовину вросший в землю. Как писал в «Римских элегиях» Иосиф Бродский, «и Колизей – точно череп Аргуса, в чьих глазницах облака проплывают»…

Хорошо, что рядом – Форум с его освещенными солнцем колоннами и арками, с его буйной растительностью и церковью Космы и Дамиана, построенной на том самом месте, «где жил знаменитый врач Гален и где собирались врачи». Так пишет Порфирий (Успенский). Не от этого ли мученики Косма и Дамиан почитаются как покровители медицины? Почти при всех медицинских факультетах, особенно в Германии, всегда устраивались церкви или часовни именно святых Космы и Дамиана.

Побывавший в Риме в середине XIX века епископ Порфирий (Успенский) был ученейшим монахом и специалистом в области древних христианских рукописей, византиноведения и востоковедения… Он умер в 1885 году, похоронен в Новоспасском монастыре в Москве и признан одним из самых блестящих русских ученых-гуманитариев XIX века.

«Множество вечнозеленых растений еще больше усиливает иллюзию вечного лета, какую создает зимой в римских садах мягкий климат.

Необыкновенно стройные сосны стоят так близко друг к другу, что их пушистые густые кроны образуют как бы лужайку в воздухе, которая открывается восхищенному взору того, кто поднялся настолько высоко, чтобы это увидеть. Под защитой зеленого свода тянутся вверх и более низкие деревья». Так писала о римской зиме мадам де Сталь. «Обними чистый воздух, а-ля ветви местных пиний», – это сказал Иосиф Бродский.

Трудно сказать, когда в Риме наступает весна, потому что цветы действительно появляются здесь уже в феврале, «вспыхивая на оградах» и превращая их в украшенные гирляндами рамы для прекрасной картины, имя которой – Roma.

«Если современный Рим обнаруживает себя собором Святого Петра и всеми своими шедеврами, то Рим античный противопоставляет ему свой Пантеон и все свои развалины. Если один заставляет спускаться с Капитолия своих консулов и императоров, то другой выводит из Ватикана длинную чреду Римских Пап. Тибр отделяет одну его славу от другой. Но – покрытые одной и той же пылью – Рим языческий всё более и более погружается в свои гробницы, а Рим христианский мало-помалу вновь нисходит в катакомбы, из которых он вышел», – так писал Шатобриан, побывавший в Риме летом 1803 года. «Рим дремлет среди своих руин», – считает Шатобриан. Рим умирает и уходит в прошлое…

29 июня, в день святого Петра, Шатобриан был на праздничном богослужении в San Pietro. «Папа – фигура замечательная: бледный, печальный, по-монашески благоговейный, все злоключения церкви отражены на его лице. Служба была прекрасной, а временами трогала до глубины души, но пели средне, а церковь была пуста (déserte), народа не было».

Вообще, déserte (пустой, покинутый, брошенный) – ключевое слово для Шатобриана. Рим – это покинутый жизнью город, который «дремлет среди своих руин», несмотря на illumination et de feu d’artifice, которые вечером в канун Петрова дня видел Шатобриан в Риме. Устраивать эту иллюминацию и фейерверки начал еще Микеланджело. Шатобриан смотрит на Форум из окон Капитолия (вернее, одного из дворцов на Капитолии), откуда открывается весь Форум. Это «огромное кладбище веков с их надгробными памятниками, несущими на себе дату кончины каждого»… Луна «освещает улицы без жителей, запертые садики, площади, сады, в которых не гуляет никто, монастыри, где больше не слышатся голоса монахов, жилища затворников, что так же оставлены всеми, как и портики Колизея»…

Так писал Шатобриан в начале XIX века. Но Рим сегодня – это прежде всего мотороллеры… Тысячи, если не сотни тысяч мотороллеров, что наполняют улицы города и в часы пик… Мотороллеры, которым не страшны никакие пробки, – они наполняют улицы страшным шумом, но придают движению и вообще всему, чтó происходит в Риме, особую динамичность… Всё течет, всё летит, всё гудит – вот он, urbs aeterna, Вечный город. Вечный, наверное, прежде всего потому, что вопреки предсказаниям Шатобриана он не стареет… И летит вперед на мотороллере сегодняшний студент одного из бесчисленных университетов Рима, летит на свидание к своей подружке, а у обоих в сумках и тексты древних авторов в оригинале, и конспекты по дифференциальному счислению, и какие-то бесконечные сидиромы, дискеты и т. д. В Риме любят, в Риме учатся, в Риме живут и шумят, и Вечный город не собирается умирать…

У Тассо в Sant Onofrio

Последние дни своей жизни автор «Освобожденного Иерусалима» Торквато Тассо провел в Sant Onofrio, монастыре Святого Онуфрия на Яникуле, том самом холме, что своими огромными деревьями нависает над Ватиканом. «Открывающийся из этого монастыря вид, безусловно, – один из самых красивых в мире», – пишет Стендаль. Тут и был похоронен Тассо в маленькой церкви этого монастыря… Вот латинская надпись на надгробной плите, что лежала раньше над его могилой: Torquati Tassi ossa hic jacent; hoc ne nescius esset hospes, fratres hujus ecclesiae posuerunt, – «Торквато Тассо кости здесь лежат, и чтоб ты, путник, не остался в незнании об этом, братья этой церкви плиту положили». Теперь этой по-античному простой и целостной в простоте своей надписи нет. Пий IX в 1857 году здесь всё велел переделать. Кости Тассо были перенесены к подножию удивительно безобразного памятника, который был сооружен прямо в церкви, а на месте прежней могилы положили плиту с надписью, гласящей, что именно здесь per longum aevum, то есть «долгие века», смиреннейшим образом лежали его останки…

Тассо умер 10 апреля, в тот самый день, когда его, подобно Петрарке, должны были венчать на Капитолии лавровым венком. Это было в 1595 году. Sublime poeta e epico solo («возвышенный поэт и единственный поэт эпический»), как назвал Тассо Витторио Альфьери, был всего лишь на двадцать лет старше Шекспира и Галилея; он застал старика Микеланджело и сам умер за пять лет до того, как Шекспиром был поставлен «Гамлет», а Сервантесом издан первый том «Дон-Кихота». В эти годы уже не только Средневековье, но и Возрождение стремительно уходило в прошлое. Начиналось Новое (во всех смыслах этого слова) время. И sublime poeta понимал это, когда брался за создание эпической поэмы для итальянцев, поскольку только у них никогда не было своего эпоса. У греков были гомеровские поэмы, у римлян – «Энеида» Вергилия, даже у немцев были свои «Нибелунги», а у испанцев – Cantar («Песнь о моем Сиде»). А у итальянцев?.. Тончайший знаток древних, в особенности римских, авторов, помнивший «Энеиду», скорее всего, просто на память, человек с острейшим чувством красоты, разлитой в природе, несомненно верующий и благочестивый, «талантливый, нежный, тонкий и сосредоточенный», как писал о нем Гёте, Тассо, как никто другой, мало подходил для той задачи, выполнить которую он взялся. Готфрид Бульонский, вместе с крестоносцами осаждающий Иерусалим, – вот его тема. Но тема эта грубая и кровавая, поэтому в какой-то момент поэт не выдерживает и с ужасом восклицает: Troppo, ahi, troppo di strage oggi s’è visto – «Много, ах, много крови течет сегодня», – и далее говорит о том, как ужасна в людях жажда золота. Его пугает desio di vendetta e di tesoro («дикое стремление к жестокости и сокровищам»).

В начале поэмы воины приближаются к Иерусалиму, как паломники: они идут по Святой Земле босыми, сняв с ног обувь, льют горячие слезы и громко молятся. Но, увы, такой война не бывает. Когда Иерусалим будет взят, Тассо скажет: е va col lutto e con l’orror, compagni suoi, la morte – «и входят с горем его спутники – ужас и смерть». Здесь в тот момент, когда, кажется, свершилось то, о чем написана вся поэма, и Иерусалим освобожден, и gran sepolcro di Cristo – Гроб Господень – наконец стал доступен христианам, поэт видит в этом горе, ужас и смерть… И это не потому, что он на стороне сарацин, конечно же, нет, просто всякая война видится ему ужасной. Здесь он поднимается на уровень Еврипида в «Троянках», который, описывая утро после взятия Трои греками, показывает всю отвратительность победы с ее непременными мародерством, грабежами, убийствами мирных жителей, пожарами и прочим насилием.

Кроме всего прочего, он с трудом изображает батальные сцены, точно заимствуя их у Гомера. Ему отвратительна эта l’aspra tragedia – «жестокая трагедия». И утешается Тассо только тем, что всё в его стихах происходит quasi in teatro, то есть «почти как в театре», не по-настоящему, а словно на подмостках, где кровь заменяется вишневым соком… Поэт, всю жизнь страдавший глубокими депрессиями, должен писать о войне. Но ничего не поделаешь: наступает новое время, когда эпических поэм больше не будет, поэтому кто-то должен всё-таки подарить Италии эпос.

В этом смысле Тассо оказался прав. Его стихи, казалось бы, состоящие почти исключительно из трансформированных в итальянские стихи фрагментов из Гомера и Вергилия, – это стихи для интеллектуалов и того избранного общества, что способно наслаждаться тем, как in italiano поэт передает всё то, что так хорошо известно из древней поэзии. Но его стихи оказались таковы, что гондольеры в Венеции стали петь их по вечерам вместо обычных песен. Тассо одержал удивительную победу: в его поэме поэзия и музыкальность (gioconda strana armonia – «радостная и необычная гармония», как где-то говорит сам поэт) победили кровавое и бесчеловечное содержание:

E l’alba uscia da la magion celeste

Con la fronte di rose e co’ pié d’oro,

что значит «и вышла заря из небесного чертога с челом в розах и с золотыми стопами». Это совсем как у Гомера: «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос». И звучит это так же прекрасно, как и у Гомера.

Тассо почти невозможно переводить на иностранные языки, потому что сила его не в содержании, но в языке, в умении взять что-то у античного поэта и пересказать по-итальянски, в беспредельной его музыкальности. Тассо удивительно хорошо читается, и, читая его, как-то забываешь, что речь идет о войне. Да, речь идет не о кровавой брани, а о прекрасных стихах, о розовых восходах, о нежном пении ручьев, о любви…

Лучшие строфы «Освобожденного Иерусалима» посвящены именно любви. Ринальдо и волшебница Армида, Танкред и Клоринда, Софрония и Олинд и, наконец, Джильдиппа и Одоардо – «влюбленные и супруги» (amanti e sposi), оба – рыцари в латах, – любят друг друга. Джильдиппа не отправила на войну Одоардо одного – пошла вместе с ним. Армида – злая волшебница, опасная и бесконечно коварная (Цирцея у Гомера просто бледнеет перед нею), но сила любви побеждает: в конце поэмы Армида, избавившись от своего могущества, становится верной подругой Ринальдо.

Наконец, Клоринда… Уставший от боя и преследования врагов Танкред ищет передышки и покоя. Он находит ручей и, лишь приблизившись к нему, замечает прекрасную девушку, пьющую из этого ручья, – это Клоринда. Танкред с удивлением увидел ее (egli mirolla), поразился прекрасными ее чертами (ammiro la bella sembianza), почувствовал к ней любовь (ed d’essa si compiacque) и… запылал (e n’arse). Это настоящее барокко, это та быстрая смена чувств, что превращает рассказ в фонтан переживаний, – минимум слов, максимум эмоций и фантастическая напряженность во всём. И пылание, пылание, пылание…

Естественно, девушка сразу исчезла. В следующий раз они встречаются во время боя и, конечно, из-за доспехов не узнают друг друга. Клоринда кидается отразить атаку Танкреда, и он (o mirabil colpo! – «о счастливый удар!» – именно так, с восклицательным знаком, печатается эта строка во всех старинных изданиях «Освобожденного Иерусалима») разбивает ее шлем, не повредив головы своей возлюбленной. Но всё здесь происходит невероятно быстро. Один из франков, заметив среди сражающихся обнаженную голову Клоринды, кидается на нее, но Танкреду удается отразить удар его меча. Всё же тот слегка задел Клоринду. И в это мгновение в светлых волосах Клоринды блеснуло алым несколько капель крови (i biondi crini rosseggiaron così d’alquante stille), словно – как продолжает Тассо – красным становится золото, выплавляемое из рубинов, что искрятся под рукою искусного мастера. Барокко в литературе – это всегда живые картины, это всегда потрясающе искусная фиксация момента, который в результате не уходит в прошлое, а остается с читателем навсегда. Влюбленный Танкред кидается вслед за обидчиком, Клоринда вновь исчезает.

Наконец, третья и последняя их встреча: снова бой, и снова Танкред сталкивается с неизвестным противником, но на этот раз смертельно ранит его. Умирая, этот воин обращается к Танкреду со странной в устах сарацина просьбой: e dona battesimo a me – «крести меня, потому что крещение смоет все мои грехи». Танкред снимает шлем с умирающего и видит, что это Клоринда. Теперь он сам уже готов умереть, его отчаянию нет предела, но его возлюбленная ждет. Как и во время первого их свидания, рядом оказывается ручей, который, журча, стекает с горы. Танкред совершает чин крещения – дает ей жизнь водою и читает молитвы, а она преображается от радости и улыбается – colei di gioia trasmutossi e rise…

Прекрасной бледностью покрываются ее черты, и кажется, что солнце и небо в горести склоняются над нею, а она сама, поднимая нагую и уже холодную руку к рыцарю, вместо слов так подает ему «знак мира» (pegno di pace – как в церкви, когда во время мессы молящиеся обмениваются друг с другом поцелуем мира)… In questa forma passa la bella donna – «так ушла прекрасная госпожа». И в этих последних словах куда-то полностью исчезает вся барочная вычурность рассказа. Просто и строго, как Данте в «Новой жизни», сообщает нам поэт о смерти возлюбленной Танкреда – читай, его самого, Торквато Тассо… Потому что в Танкреде он пытался, хотел и считал необходимым изобразить именно себя… In questa forma passa la bella donna – словно колокольный звон над мертвым телом Клоринды звучат эти слова…

Джильдиппа и Одоардо (amanti e sposi) погибают вместе. Рассказывая об этом в 20-й, последней песни своей поэмы, Тассо, нарушая этим все законы эпического жанра, где автор просто отсутствует начисто, выходит из тени. Он говорит о том, что, если только дано это его тосканским чернилам, он посвятит свою песнь их гибели. Одно это слово consacrero («я посвящу») и затем ироническое «если способны на это мои чернила» (a i miei inchiostri), этот момент – миг выхода поэта на сцену – знаменует и конец эпоса как жанра… Новое время – новые формы. Старое уходит в безвозвратное прошлое. Тассо не просто solo epico («единственный эпический поэт»), но именно ultimo epico – «последний поэт-эпик»…

Это, однако, не означает того, что читать Тассо сегодня – значит обращаться лишь к истории литературы. Как каждый большой поэт, Тассо и сегодня вполне современен своим языком и образностью своей речи, своими сравнениями и тропами, своей нежностью, хрупкостью и беззащитностью, которая так по-настоящему сильна, что делает его вполне нашим современником, жителем того большого мира, «где так и холодно, и грустно, и даже страшно иногда» и где абсолютно необходимы друзья, а Тассо для своего читателя становится именно другом.

Церковь Святого Онуфрия почти всегда заперта, а в монастырском садике царит тишина – только фонтан шумит, и птицы щебечут в ветвях огромного дерева. Рим лежит у вас под ногами. И воздух особенно чист и прохладен. Именно поэтому так стремился сюда умирающий Тассо…

Путешествие души

Памяти Мераба Мамардашвили

В книге Мераба Мамардашвили «Лекции по античной философии» многие увидели восполнение того пробела, который, несомненно, имеется в нашей литературе по греческой философии, – что-то вроде современного варианта книги С.Трубецкого или учебника В.Асмуса. Но ошиблись. И вместе с тем эта парадоксальная книга по большому счету как раз таким введением является. Не в том смысле, что здесь сообщается о том, кто когда родился и чтó именно написал, но по совсем другой причине: она вводит читателя в ту атмосферу, в которой греческие мыслители открыли для самих себя, а в конечном итоге для нас, что такое философия.

Мамардашвили всегда предлагал свои книги слушателям, в сущности, в уже готовом виде, прямо в аудитории. Он готовился к лекциям чрезвычайно напряженно, перечитывал тексты античных и новых авторов, делал какие-то наброски, теперь частично опубликованные (например, в книге «Необходимость себя»), а затем приходил к студентам и начинал думать вслух. Мамардашвили любил подчеркивать, что философии научить нельзя, ибо она не содержит никакой суммы и системы знаний. «Только самому (и из собственного источника), мысля и упражняясь в способности независимо спрашивать и различать, – говорил он, – человеку удается открыть для себя философию». Снова и снова пересказывал он своим студентам историю о Сократе и мальчике-рабе, «в которой Сократ, беседуя с мальчиком, выуживает из глубин его души лежавшее там знание теоремы Пифагора», о существовании которой тот якобы и не подозревал.

Мамардашвили-профессор стремился именно к тому, чтó делает в этой притче Сократ. Он будил в своем слушателе философа, говоря с ним о том, чтó волнует и задевает его самого, думая вслух и зачастую мучительно подбирая нужные слова. Многократно повторяясь и, на первый взгляд, возвращаясь к тому, что уже было сказано, он приближался наконец к максимально точному выражению того, чтó в невербализованном виде уже сформулировано им где-то в глубинах его «Я». Он просто не мог быть кратким. «Человек не может выскочить из мира, но на край мира он может себя поставить», – говорил Мамардашвили, для которого задача философа заключалась прежде всего в том, чтобы посмотреть на мир не при помощи одного из пяти чувств, но глазами души. «Нет такой точки, – восклицал он, – с которой можно посмотреть на мир и на себя в нем. А философы говорят – трансценденция. Это и есть та лазейка, в которой мы можем оказаться на грани себя и мира и можем, тем не менее, прорвать нашу человеческую пелену и мыслить не обыденно-человечески, а независимым образом, независимым от человеческой ограниченности».

Философ, как видел его Мамардашвили, походит на странника с китайской гравюры, который, стоя где-то совсем близко к ее краю, смотрит на открывающийся перед его глазами мир, или на почти обязательного для живописи Каспара Давида Фридриха путника, чей затылок вы с легкостью можете обнаружить примерно там, где стоял бы зритель, если бы он оказался в месте, изображенном на картине.

Задача греческого философа, как показывает Мамардашвили, заключалась в том, чтобы описать мир «как он есть, вне человека», поскольку человек есть «существо частное и случайное в смысле его психической, нервной организации». Греческая, да и всякая философская мысль, настойчиво подчеркивал Мамардашвили, выявляет «законы понимания мира в той мере, в какой его можно понимать независимо от человека и человечества». Но это не значит, что философия изгоняет человека из мира. Философия немыслима без нашего «участия в окружающем». «Здесь, сейчас, в этом мире сделай что-то, а не уходи в леса». С точки зрения Мамардашвили, «возвращение в мир из путешествия души – это обязанность для философа». Только его задача состоит не в том, чтобы изменить мир, как призывал Маркс в «Тезисах о Фейербахе», а в другом: в работе человека над собой. Душа, вернувшаяся из путешествия, будет смотреть на всё по-другому, ибо она обнаружит «наличие внутреннего голоса в человеке, на который человек, стоя перед миром один на один, может и должен ориентироваться, слушать его, идти, повинуясь этому внутреннему образу и голосу без каких-либо внешних авторитетов, внешних указаний…»

Io coll’arco. Michelangelo

Io coll’arco, – так написал Микеланджело в незаконченных стихах о своем «Давиде». Davitte colla fromba – «Давид с пращой», и далее: «Я – с луком». И подпись: Микеланджело… Почему он изобразил себя в виде человека с луком? Подумаем…

Родившийся во Флоренции в марте 1475 года, Микеланджело работал почти только в Риме. Двадцатилетним он попал в Вечный город и сразу сообщил Лоренцо Великолепному: «Кардинал спросил, чувствую ли я себя способным создать что-либо выдающееся, прекрасное. Я ответил, что не имею столь больших притязаний, но он увидит, чтó я могу сделать».

Прошло два года. Французский кардинал Вийэ де ля Грослэ платит молодому художнику 450 дукатов и требует от него, чтобы статуя, которую он сделает, была бы più bella opera di marmo che sia oggi in Roma, то есть «самым прекрасным произведением из мрамора из того, что есть сегодня в Риме». Проходит еще два года, и художник заканчивает свое «Оплакивание Христа», или Пиету, стоящую теперь за бронированным стеклом в соборе Святого Петра в Риме. В общем, ровно пятьсот лет тому назад.

В те самые годы, когда так и не наступил конец света, ожидавшийся, поскольку подходило к концу седьмое тысячелетие от сотворения мира, согласно византийскому летосчислению, в последние десятилетия XV века повсюду – как на католическом Западе, так и на Руси, многие прямо говорили о светопреставлении, либо пугая слушателей катастрофой, которая уничтожит всё и всех, либо успокаивая их тем, что с концом света кончатся и все страдания, и советовали бросать всё, сжигать дома и ждать второго пришествия.

Другие, как Джироламо Савонарола, в свете эсхатологических настроений своего времени призывали людей к личному духовному обновлению и к преодолению каждым своей собственной теплохлад-ности: «Ты, канонист, – восклицает Савонарола, обращаясь к воображаемому собеседнику, специалисту по церковным канонам, – говори чтó хочешь, а первым правилом моего канона постоянно будет милосердие. Я говорю вам: вы должны держаться правила, что никакой канон не может стоять в противоречии с требованиями милосердия и совести – в противном случае то будет уже не канон». «Помни, что Христос умер за тебя», – пишет, обращаясь к своему читателю, Пико делла Мирандола, сблизившийся с Савонаролой в последние годы его жизни.

В эпоху, когда считалось, что главное – придерживаться правильных мнений и верного исповедания, а праведно жить не обязательно, ибо в жизни так много соблазнов, к тому же в личном грехе всегда можно покаяться, Савонарола звал именно к личной аскезе, к личной работе для Бога. К несомненному обновлению веры, к личному горению и в то же время к отказу от обрядоверия: «Вы ввергли народ сей в гроб обрядности… гроб этот нужно разбить, ибо Христос хочет воскресить Церковь Свою в Духе».

Знал ли Микеланджело Савонаролу? Похоже, что не только знал, но и был каким-то образом с ним связан, ибо в одном из писем к своему брату Буанаррото, написанном почему-то, возможно – ради конспирации, измененным почерком и подписанном вымышленным именем, упоминает серафического брата Джироламо, о котором говорит весь Рим.

«Ходят слухи, – пишет Микеланджело, – что он отъявленный еретик, поэтому он во что бы то ни стало должен приехать в Рим, чтобы здесь проповедовать; затем его причтут к лику святых и этим доставят удовольствие всем его приверженцам».

Сочувствует художник Савонароле или смеется над ним, не совсем ясно, но скорее сочувствует, ибо в противном случае он вряд ли бы изменил почерк. Ясно другое: во многом Микеланджело сам очень похож на фра Джироламо. Это можно понять сразу, если вглядеться в его «Страшный суд» и прежде всего в выражения лиц тех, кого Микеланджело здесь изобразил, и задуматься над тем, чтó хотел он сказать, работая над этой странной и до сих пор вообще не осмысленной ни искусствоведами, ни богословами фреской.

Конец света в том смысле, в каком его ждали на рубеже XV и XVI веков, не наступил, однако жизнь за считанные годы изменилась, причем принципиально. Un dénommé Gutenberg a changé la face du monde – «Человек по имени Гуттенберг изменил лицо земли», как поет поэт Гренгуар в знаменитом мюзикле «Notre-Dame de Paris». Если в то время, когда Микеланджело был ребенком, в Италии только начали появляться, как нечто удивительное, первые печатные книги, по внешнему виду, в сущности, ничем не отличавшиеся от рукописных (Иоганн Гуттенберг умер всего лишь за семь лет до рождения художника), то в первые годы XVI столетия Альдо Мануччи, у которого, возможно, работал наш Максим Грек, уже издал в Венеции, причем в карманном формате, почти всех итальянских, греческих и латинских авторов.

Печатная книга за какое-то десятилетие перестала быть редкостью и так же стремительно быстро и абсолютно органично вошла в жизнь образованного человека, как это произошло за последние десять лет XX века с компьютером, электронной почтой и интернетом. Это было как раз в то время, когда Микеланджело пригласили во Флоренцию для того, чтобы он превратил в своего Давида ту глыбу мрамора, которую, казалось, безвозвратно изуродовал Симоне да Фьезоле, пытавшийся высечь из нее статую гиганта.

В сущности, именно в это время коренным образом изменяется и карта мира. Des bateaux sont parties déjà sur l’océan pour y chercher la porte de la route des Indes – «Корабли уже ушли по океану, чтобы искать там ворота, что ведут в Индию». Это опять Гренгуар из всем известного мюзикла. Déjà – уже! Действительно, Христофор Колумб уже пересек Атлантический океан, когда Микеланджело был юношей, а вслед за этим Васко да Гама открыл мыс Доброй Надежды и морской путь в Индию, и Магеллан обошел вокруг света. К тому моменту, когда Франсиско Писарро завоевал Перу (это было в начале тридцатых годов XVI века), Микеланджело еще не исполнилось шестидесяти.

В эти же годы появляется и сразу же печатается, а поэтому широко распространяется повсюду Лютерова Библия (Luther va reécrire le Nouveau Testament – «Лютер уже готов переписать Новый Завет» – это опять «Notre-Dame de Paris», но только поет об этом архидиакон собора Клод Фролло). И уже начинается Реформация, а мечтательный священник из Кракова по имени Николай Коперник (в прошлом студент Падуанского университета), бывший всего лишь на два года старше Микеланджело, разрабатывает гелиоцентрическую систему.

В истории бывают периоды, когда время летит (tempo vola – как говорил за сто пятьдесят лет до описываемых событий обожаемый Микеланджело Петрарка) особенно быстро и e non s’arresta una ora («и ни один час не останавливается» – тоже Петрарка). Тогда все события оказываются как бы спрессованными в единое целое. Человек тогда оказывается свидетелем, а зачастую и участником не одного, а целой серии катаклизмов сразу. Прошлое стремительно уходит в историю, а на то, чтобы осмыслить новое, ни у кого не хватает ни времени, ни сил, ни дерзновения, которое для этого необходимо. Именно таким было время Микеланджело.

В духовном плане такая эпоха всегда бывает сопряжена и со взрывами неверия и кощунства, и с полным отказом от религии и от Бога, и со вспышками эсхатологических настроений и особенно строгой аскезы. Игнатий Лойола был всего лишь на шестнадцать лет младше Микеланджело, он основал свое общество в те годы, когда художник работал в Сикстинской капелле над «Страшным судом», и, как утверждают историки Общества Иисуса, хотел, чтобы именно Микеланджело построил в Риме для иезуитов церковь Иисуса.

Современником Буонарроти был и Михаил Триволис – наш Максим Грек, возможно, встречавшийся с ним во Флоренции. Представить себе это непросто, но все они (и Николай Коперник, и Леонардо да Винчи, и Магеллан, и Альдо Мануччи, и Рафаэль, и Мартин Лютер, и Эразм Роттердамский, и Томас Мор) были не просто современниками, но практически людьми одного поколения и, конечно, вполне могли встречаться друг с другом, хотя бы случайно, на улицах Рима, где бывали они все, причем одновременно. Удивительно, не укладывается в сознании, но именно так!

Только, в отличие от Игнатия Лойолы или Мартина Лютера, Микеланджело реформировать церковную жизнь не пытался. Он просто трудился и молился по древнему правилу святого Бенедикта ora et labora, но делал и то и другое magno cum labore et passione – со страстью и полностью выкладываясь, отдавая труду себя всего без остатка, как сам он пишет об этом в своих стихах: Io coll’arco, я – с луком. В итальянском языке есть выражение con l’arco dell’osso, что может означать «превращая свои кости, то есть самого себя, в лук для стрельбы», иначе говоря, «изо всех сил». Именно так всегда поступает Микеланджело. Ночь. Все спят, говорит Микеланджело, а я стенаю и рыдаю, простершись на земле – prostrato in terra mi lamento e piango. В этих рыданиях, которые ночью не слышит никто, кроме Бога, и рождается титаническая сила Микеланджело.

Вазари в своем жизнеописании Микеланджело постоянно подчеркивает, что тот как никто другой знал анатомию человеческого тела и мог фантастически точно изобразить «руки с их мускулами и пальцы с их костями и жилками… колени, и ноги, и пальцы ног». Именно так сделал он это, ваяя Моисея, поставленного потом в римской церкви Сан Пьетро ин Винколи. Подчеркивает Вазари и то, что мертвый камень кажется благодаря Микеланджело живым человеческим телом, однако не в этом, наверное, заключается то главное, что сделал Буонарроти как художник, скульптор, архитектор и поэт, и прежде всего – как христианин, человек, пламенно веровавший в Бога и всю жизнь горевший любовью ко Христу. Не случайно такие слова, как ardente foco, то есть «пылающий огонь», «горение», «пламя», в поэзии Микеланджело становятся ключевыми, он чувствует, что сгорает подобно фениксу, чтобы обновиться в сжигающем его пламени.

Разумеется, безупречное знание анатомии и огромный интерес к ней – это один из несомненных признаков культуры Возрождения. Не случайно был младшим (он родился в 1514 году), но всё же современником Буонарроти основоположник современной анатомии Андрэ Везалий – человек, во многом похожий на Микеланджело и по силе воли, и по типу своей религиозности, перед каждым рассечением трупа горячо просивший у Бога прощения за то, что искал в смерти тайну жизни.

Однако анатомию блестяще знали и античные мастера. Что же касается того, что мрамор под резцом Микеланджело оживал и статуи казались живыми, то на принципе ars celat arte sua (дословно: «искусство скрывается в самом себе») основана вся позднеантичная (эллинистическая и римская) эстетика. Принцип этот означает, что настоящее произведение искусства должно быть таким, чтобы зритель непременно принял картину за открытое окно, в котором стоит живой человек.

Овидий рассказывает о том, что статуя, которую изваял Пигмалион, казалась до такой степени живой, что сам художник поверил в это и стал обращаться с ней словно с живой девушкой, а Плиний Старший сообщает о том, что Зевксис мог так нарисовать кисть винограда, что птицы слетались к доске. Наконец, Апеллес, как сообщает тот же Плиний, нарисовал коня под Александром так живо, что подведенный к картине настоящий конь заржал, решив, что видит живого коня.

Заслуга Микеланджело заключается вовсе не в том, что он вернулся к этому принципу, а в том, сколько страсти и порыва, сколько бури, боли и силы вложил он в свои произведения – Io coll’arco. Michelangelo («Я – с луком. Микеланджело»). Микеланджело, художник, скульптор, архитектор и поэт, придал искусству невиданный прежде динамизм и научился изображать то, чтó на самом деле изобразить невозможно, – горение человеческой души и вообще всё то, что невидимо и нематериально. Именно по этой причине среди того, что осталось после Микеланджело, так много незаконченного – non-finito, как говорят историки искусства.

«Позднее Возрождение, – прекрасно писал по этому поводу Л.М.Баткин, – это сплошная попытка перепрыгнуть через себя и выразить больше, чем это вообще возможно». «О, если бы бессмертье красоты я мог делами выразить», – восклицает в одном из сонетов Микеланджело. Читая его стихи, осознаёшь, что свою задачу мастер видит совсем не в том, чтобы воспроизвести природу, как стремились к тому античные художники. Он всеми силами стремится превзойти ее, выйти за ее пределы, прорваться сквозь все возможные границы и оболочки – навстречу Богу и Его невыразимому присутствию в мире вокруг нас.

Стихи Микеланджело – это почти всегда молитва. Страстная и корявая по форме, без начала и без конца, но в то же время прекрасная. Полная отчаяния, но открывающая удивительные возможности для того, чтобы, вырвавшись из полного мрака, прорваться к удивительному свету, в котором всё сияет, искрится и сверкает.

В его текстах очень мало цитат из псалмов, но все они пронизаны той же страстностью, что и псалмы Давидовы. Страстностью человека, который любит и умеет сопротивляться неподвижной силе материала – камня или обстоятельств, житейских трудностей и человеческих слабостей и болезней. Глубокий старик, Микеланджело уже с трудом держится на ногах, плохо видит и задыхается, потому что его сердце совсем ослабло, – но продолжает работать. И это у него получается! Старость Микеланджело – это совсем особая тема. Художник побеждает плоть и как бы вырастает из нее, обнаруживая в себе всё новые сверхприродные ресурсы – силу, которая, по слову апостола Павла, в немощи совершается, силу, что исходит только от Бога.

I’ parlo a te, Signore… «Господи, к Тебе взываю…» – и далее Miserere di me… «Помилуй меня…» И снова: Signor, soccorso tu mi fusti e guida, onde l’anima mia ancor si fida… di aita… «Господи, Ты мне был помощью и вождем, поэтому душа моя и сейчас полагается на Твою помощь».

И так далее. В таких и похожих словах обращался к Богу Микеланджело незадолго до смерти, почти цитируя латинский гимн Dies irae, где практически в тех же словах, что используются у Буонарроти, средневековый поэт умоляет Судию о пощаде.

Удивительное открытие Микеланджело заключается в том, что он научился преодолевать боль, тоску и отчаянье благодаря своему нечеловечески тяжелому труду. Однако это возможно только в том случае, если веришь в Бога. Если с Ним тебя связывают абсолютно личные отношения, личная перед Ним распростертость и одновременно какое-то бесстрашие обращаться к Нему на «ты». Именно это есть у Микеланджело. Dio devotamente… Есть среди фрагментов у него и такой, почти непереводимый, потому что состоит только из двух слов: «Бог» и «благоговейно». Но, вероятно, именно два слова как никакие другие полно характеризуют великого художника и его веру.

Только вера помогает вырваться из бездны отчаянья, в которую неминуемо срывается мыслящий человек, особенно в те эпохи, когда всё кругом так быстро меняется, и то, чтó казалось еще вчера чем-то абсолютным, уже сегодня оказывается опровергнутым и отвергнутым самою жизнью. Omnia mutantur – в жизни меняется всё, причем невероятно быстро. Самим собою остается (во всяком случае, должен оставаться) только человек, ибо его личные отношения с Богом зависят только от него самого и от его личной честности и открытости.

Жить трудно и временами страшно, а поэтому только молитва и ее сила удерживают нас, в сущности, всегда висящих над бездной. Микеланджело прекрасно сказал об этом в своем «Страшном суде», когда в нижней части фрески слева изобразил двух грешников, которых на небо своею мощной мускулистою дланью бесплотный ангел словно на канате поднимает за четки, что они крепко держат в руках.

А откуда-то сверху, из-под самого потолка капеллы льется ослепительный свет: это в ярком пятне зримо сияет «Дух в виде голубине», или Spiritus tamquam columba, как говорится в Евангелии от Марка. Только сегодня посетитель Сикстинской капеллы этого не увидит. Голубь в оригинале до нас не дошел. Память о том, что Микеланджело изобразил его именно здесь, сохранил Марчелло Венусти, который еще при жизни Микеланджело сделал точную копию «Страшного суда», хранящуюся ныне в музее Каподимонте в Неаполе.

Fidem rectumque, или «верность справедливости»

Тема большого, в нравственном смысле этого слова, закона, что чем-то принципиально отличается от тех законов, которыми руководствуются люди в обыденной жизни или судьи, когда наказывают преступников, присуща не только Священному Писанию, но и античной культуре.

На рубеже VII–VIII веков до н. э. греческий поэт Гесиод, цитатой из которого Осип Мандельштам взял слова «на каменных отрогах Пиэрии водили музы первый хоровод», рассказывает в своей поэме «Труды и дни» о том, как началось становление человечества. Так рождается первая в истории европейской цивилизации историософская схема.

«Создали, прежде всего, – говорит Гесиод, – поколенья людей золотое вечно живущие боги». Жили люди со спокойной и ясной душой, «недостаток был им ни в чем не известен, большой урожай и обильный давали сами собой хлебодарные земли».

Если сравнивать это место из Гесиода с первыми главами Книги Бытия, то можно легко понять, что так живет в саду Эдемском Адам. Ибо Бог дал ему «всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево», и только после изгнания из рая он был обречен возделывать землю, из которой взят, и в поте лица есть хлеб свой. Таким образом, представления о временах, когда урожай «давали сами собой хлебодарные земли», присуще как библейскому рассказу об Эдеме, так и представлениям древних греков о Золотом веке, что сохранены Гесиодом.

Золотой век в этой схеме сменяется Серебряным, затем Медным и т. д. Люди перестают почитать богов и начинают любить грозное дело Ареса, то есть войну друг с другом, и наконец наступает Железный век, когда между братьями исчезает любовь, когда дети отказываются почитать родителей, а правду заменяет собою кулак. Так на смену древней pietas, то есть благочестию, приходит право силы, право, при господстве которого человек озверевает.

Еще несколько строк из Гесиода:

И не возбудит ни в ком уваженья ни клятвохранитель,

Ни справедливый, ни добрый. Скорей наглецу и злодею

Станет почет воздаваться. Где сила, там будет и право.

Стыд пропадет, человеку хорошему люди худые

Лживыми станут вредить показаньями, ложно кляняся,

Следом за каждым из смертных бессчастных пойдет неотвязно

Зависть злорадная и злоязычная, с ликом ужасным.

Нельзя не заметить, что и эта картина во многом напоминает ту, что дается в Священном Писании: «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время» (Быт 6: 5). Предел умножению греха кладет закон. Так появляется Десятисловие, или Декалог, формулировки которого заставляют вспомнить о том, чтó ужасает и Гесиода. Это и ложная клятва, которой один человек вредит другому – девятая заповедь, это и зависть – десятая заповедь. Тот маленький фрагмент из Гесиода, который был процитирован выше, говорит именно об этих двух последних заповедях Декалога.

Если же разобрать античный материал по-настоящему серьезно, то здесь могут быть найдены аналоги и другим заповедям. Разумеется, за исключением первых, то есть тех, которые напрямую связаны с Откровением и той правдой, которую возвещает человеку не Неведомый, если использовать термин апостола Павла, но именно Открывшийся Бог, Бог, который вывел тебя из земли Египетской.

В отличие от моральных постулатов, формулируемых античными авторами и восточными мудрецами, заповеди Моисея отличает не абстрактный морализм, а конкретная обращенность напрямую к тому, кто слушает или читает этот текст в данный момент. Хотя по содержанию аналоги практически всех заповедей можно с легкостью найти в греческих текстах VII–VI веков до н. э., в эпосе или лирических поэмах, в крайнем случае – у Эсхила или Софокла.

Другой античный поэт, живший на семь веков позже Гесиода, – Овидий, современник Августа и, таким образом, начала новой эры, современник Иисуса, возвращается к образу сменяющих друг друга веков: Золотой сменяется Серебряным, Серебряный – Медным, Медный – Железным. Золотой век, по Овидию, отличает то, что люди тогда sponte sua sine lege fidem rectumque colebant, то есть сами собой, спонтанно, без какой-то идеи, без внешнего принуждения и т. д., без закона (sine lege), практиковали (именно не соблюдали, не хранили, а активно практиковали), как бы внедряя в жизнь, верность справедливости, подобно тому как colit, то есть обрабатывает свое поле земледелец. Верность той справедливости, которая здесь, в латинском тексте Овидия, названа словом rectum – по-гречески это, разумеется, будет δίκη, справедливость. Отсюда греческая богиня Дике, но отсюда же и евангельское слово δικαιοσύνη – справедливость, например, в словах Нагорной проповеди «блаженны изгнанные правды ради» (Мф 5: 10), то есть из-за их справедливости.

Итак, с точки зрения Публия Овидия Назона, древний человек, не зная закона, сам по себе жил по правде, верность этой правде воплощая в практических делах. Именно об этом говорит апостол Павел, когда пишет о том, что не слушатели закона праведны пред Богом, но исполнители закона оправданы будут. «Ибо когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, – говорит дальше апостол Павел, – то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их» (Рим 2: 14–15). Вообще, у апостола Павла можно найти немало точных цитат из греческих авторов. Что касается латинских авторов, здесь всё обстоит сложнее, поскольку ни сам апостол Павел, ни его сотрудники не знали латыни. Поэтому утверждать, что он цитирует здесь или использует Овидия, довольно сложно. Скорее оба они – и апостол Павел, и римский поэт – берут эту формулу из какого-то общего греческого источника, который нам просто неизвестен, поскольку до нас не дошел.

Итак, древние люди sponte sua sine lege, то есть, не зная закона, воплощали в жизни fides – верность или веру, по-латыни это одно слово. Там, где нет закона, там fides абсолютно необходима, но природа ее такова, что без особой поддержки свыше, поддержки, которую мы называем словом «благодать», она уязвима и хрупка. И именно поэтому (в силу ее хрупкости) Золотой век в конце концов сменяется Железным.

Еще одна цитата из «Метаморфоз» Овидия:

С вредным железом тогда железа вреднейшее злато

Вышло на свет и война, что и златом крушит, и железом,

В окровавленной руке сотрясая со звоном оружье.

Люди живут грабежом; в хозяине гость не уверен,

В зяте – тесть; редка приязнь и меж братьями стала.

Муж жену погубить готов, она же – супруга.

Пало, повержено в прах благочестье…

Коль скоро pietas (благочестье) – iacet, то есть лежит поверженным, как воин на поле боя, то fides (верность, или вера) теперь уже не является той путеводной звездой, что поведет человека по жизни. Теперь человеку требуется закон, который будет останавливать его своим «нельзя» в тех случаях, когда тот будет его переступать. «Нельзя», «недопустимо», «грешно», «запрещается», «не позволено» и т. д. – вот те многочисленные формулы, которые в древних законодательствах у разных народов, в том числе и у греков, вводят те или иные положения.

В отличие от них Десятисловие, или Десять заповедей Моисея, в содержательном плане предваренное и повторенное десятки, если не сотни раз, в плане формы резко выпадает из всех этих текстов – вавилонских, греческих, ассирийских, римских и т. д. Выпадает своей обращенностью к человеку, к тому, с кем сам Бог говорит на «ты». Иначе говоря, Десятисловие отличается от любого другого древнего законодательства своим императивом, своей обращенностью к человеку.

В Афинах, на Акрополе, долгое время, веками, хранились так называемые кирбы. В III веке до н. э. их видел писатель Полемон из Илиона. Перевод текстов этого писателя был нами сделан в конце семидесятых годов, позднее он был опубликован в журнале «Вестник древней истории» (1983, № 3). Кирбы представляли собой деревянные пирамидки, на которых были написаны законы Солона, и чисто внешне напоминали ветхозаветные скрижали. Напоминали они скрижали и по содержанию, потому что в этих законах были сформулированы главные постулаты, сообразно которым должен жить человек. Они всегда сохранялись на Акрополе как большая святыня для всякого афинянина как минимум в течение четырех веков. В них, если сравнивать кирбы с законами Солона со скрижалями Завета, не было только одного – обращенности к человеку, в которую уже заложен элемент диалога, диалога между Богом и человеком и, наоборот – человеком и Богом. Тех отношений, которые строятся по принципу Я – Ты, Ты – Я, о чем так много говорили в течение ХХ века такие богословы, как Мартин Бубер, Габриэль Марсель, о. Сергий Булгаков и Семен Франк, того диалога, что является непременным условием того, чтобы благодать Божия начала действовать в нас.

Старший современник Овидия Вергилий тоже знает о теории Золотого века и исповедует теорию Золотого века, или Сатурнова царства, но только, в отличие от большинства античных мыслителей, Вергилий считает, что Золотой век еще вернется, причем очень скоро, на грешную землю. В четвертой из десяти своих эклог и пастушеских поэм Вергилий восклицает:

Сами домой понесут молоком отягченное вымя

Козы, и грозные львы стадам уже страшны не будут.

<…>

Сгинет навеки змея, и трава с предательским ядом

Сгинет <…>

Внимательный читатель, наверное, сразу же вспомнит Исайю: «И будут пастись овцы по своей воле» (Ис 5: 17); «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи» (Ис 11: 6–8).

У Исайи присутствуют те же самые образы, что всплывут в четвертой эклоге Вергилия. О том, как наступит эта reversio, или возвращение Золотого века, говорит еще один римский поэт – Альбий Тибулл: «Мир наступил, и блестят с мотыгою плуг, а доспехи мрачные тихих бойцов в темном ржавеют углу». Итак, мотыга и плуг заменяют печальные мечи сурового воина. Так пишет поэт, воспевая эпоху, когда в Риме закончились гражданские войны, но если мы всмотримся в эти строки, то, конечно, узнаем того же Исайю и слова о том, как «перекуют мечи свои на орала и копья свои на серпы»: у Тибулла действительно поминаются и «орала», и «серпы» (bidens vomerque); он говорит, что bidens, то есть плуг с двумя зубцами, и vomer, то есть серп, блестят (nitent), а оружие ржавеет.

Но, мало того, этот же образ можно найти и у Вергилия, правда, в другом контексте. Он, наоборот, говорит о том, как вспыхивают кругом войны, после убийства Юлия Цезаря, по всей империи: «Нет уже плугу должной чести, поля засыхают с уходом хозяев прежних, и серп кривой на меч прямой перекован».

Если у Исайи перековываются мечи на орала, здесь, наоборот, серп перековывается на меч. Понятно, что один образ настолько близок к другому, что это уже никак не может быть простым совпадением. Далее оказывается, что поэт уверен: скоро наступит время, когда «согнутым плугом своим борозду прорезающий пахарь дротики в почве найдет, изъязвленные ржою шершавой, тяжкой мотыгой своей наткнется на шлемы пустые». Это означает, что опять наступит время, когда место воина займет пахарь. Тот же образ из того же места – из пророчества Исайи. Поэтому закономерно возникает вопрос: а читали ли Вергилий с Тибуллом Исайю или нет? Нет, не читали. Более того, они ничего не знали о Библии, а иудеев считали простодушным восточным народом, находящимся в плену каких-то нелепых суеверий.

Credat iudeus Apella («Пусть в это верит иудей Апелла»), – восклицает Гораций, имея в виду, что только иудеи могут поверить во всякую чепуху, в которую римляне давно уже не верят. Это говорит не простой римлянин, но Гораций, который, скорее всего, сам был ближневосточного, если не иудейского, происхождения.

Однако и Вергилий, и другие его римские современники прекрасно знали александрийскую поэзию на греческом языке, стихи и ученые дидактические поэмы, созданные в III, II и I веках до н. э. Стихи, написанные в эллинистической Александрии – в Египте, в устье Нила, в том самом городе, где появился на свет перевод Семидесяти, «Септуагинта», – греческий Ветхий Завет. А эти поэты, жившие в Александрии, использовали в своих стихах Исайю. Вергилий же и его современники просто брали материал у них, то есть прикасались к библейским текстам через посредство этих авторов, которых мы в большинстве знаем только по именам, потому что Александрийская библиотека сгорела и их сочинения погибли.

Из Исайи, прочитанного посредством его александрийских читателей, античный мир узнаёт о том, что Золотой век, то есть время, когда человек будет в состоянии практиковать верность правде (fidem rectumque) сам собой, без закона, может возвратиться на землю. Но при каком условии будет это возможно? Для античного мира этот вопрос остается как бы за кадром, античный мир на этот вопрос не отвечает, хотя Вергилий почти цитирует стих Исайи «Се Дева во чреве приимет и родит сына» (Ис 7: 14), потому что он говорит iam redit et Virgo – «вот уже Дева грядет». Именно так перевел это место Владимир Соловьёв, как бы подчеркивая то, как видели это место средневековые читатели и комментаторы.

Не случайно поэтому изображение Вергилия можно найти среди фресок на одной из стен Благовещенского собора Московского Кремля, среди святых. Также и Данте в «Божественной комедии» именно его делает своим проводником во время странствия по аду именно из-за этого текста. Однако на самом деле Вергилий говорит не «грядет Дева», но «возвращается Дева». И имеется в виду, конечно, не Дева библейского пророчества, о которой «радуется всякая тварь, ангельский собор и человеческий род», но Астрея, то есть античная богиня справедливости, воплощенная справедливость древнего мифа – справедливость, о которой Овидий говорит в «Метаморфозах», описывая наступление Железного века: «И дева Астрея, последняя из небожителей, покинула загрязненные убийством земли».

Таким образом, для античного мыслителя – и для Овидия, и для Вергилия, и для многих других писателей, поэтов, философов – речь идет не о наступлении чего-то нового, но о возвращении старого, о возвращении того прекрасного и не замутненного грехом и пороком прошлого, с чего начиналась некогда человеческая история. Итак, человек, переживая минуты озарения, просветления, надеется на восстановление древней справедливости и того особого и безгрешного миропорядка, память или представление о котором каким-то образом сохранились практически у всех народов.

Однако в реальности всё происходит по-другому. «Не видел того глаз, – повторяет вслед за Исайей апостол Павел (Ис 64: 4; 1 Кор 2: 9), – не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его». Осуществляется не восстановление старого, но в жизнь входит новое, в мир приходит Христос. «Ныне, – говорит апостол Павел, – независимо от закона (это греческое выражение абсолютно равно sine lege – “без закона” Овидия) явилась, (причем не вернулась, как было бы у Вергилия, но именно явилась) правда Божия» (Рим 3: 21). Но только не δίκη, не богиня справедливости Дике или Астрея древнего мифа, но δικαιοσύνη Θεού, правда Божия, о которой, как говорится у апостола Павла, «свидетельствуют закон и пророки» (дословно – «которая ранее засвидетельствована была законом и пророками»). «Правда Божия, – повторяет это выражение Павел во второй раз, – через веру в Иисуса Христа во всех и на всех верующих, ибо нет различия» (Рим 3: 22). Так в мире начинает действовать благодать.

В чем различие между δίκη и δικαιοσύνη? Δίκη – это справедливость, выраженная в решении суда, а δικαιοσύνη – это та же справедливость, но воплощенная в жизни человека. Δίκη, справедливость, о которой говорят античные поэты, – это та справедливость, что выражена в мудром, правильном решении суда и существует как бы вне человека и независимо от него на пергаменте, на папирусе, высеченной на каменной стеле и т. д., но как бы помимо человеческой личности. Δικαιοσύνη – это та же самая справедливость, но только воплотившаяся в реальной жизни живого и конкретного человека. Там – норма, здесь – реальность, воплощенная в конкретной жизни сначала Сына Человеческого, затем тех, кто по Его слову идет вслед за Ним. Именно в этом, возможно, заключается сила и главная особенность христианства – его жизненности и воплощенности в конкретном опыте, в конкретном пути живого человека. В отличие от той нормативности, которую предлагают практически все без исключения учения, которые накопились у человечества за тысячи лет его истории.

Иисус входит в мир как воплощенная Тора, воплощенный Закон, как Завет, сконцентрированный в личности Сына Человеческого; поэтому выполнение Закона заменяется следованием за Христом и жизнью в благодати Божией, если использовать термин апостола Павла в Первом послании к Коринфянам – «подражанием Христу». Живой диалог с Воскресшим заменяет собой необходимость знать Тарияг, то есть каждое из шестисот тринадцати положений Закона. Дух диалога, что так неожиданно и так выпукло был некогда провозглашен в Десятисловии введением в него прямого обращения Бога к человеку: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской» (Исх 20: 2), дух диалога, так потрясающе выраженный в слове «тебя» в первой заповеди, торжествует окончательно. Так наступает Царство благодати.

При этом, однако, Закон не отменяется: об этом прямо говорит Нагорная проповедь; не отменяется, но как бы уходит в тень и приобретает новое назначение. Он начинает играть роль своего рода ориентира или дорожного знака, который предупреждает об опасности, когда красный свет запрещает нам переходить через улицу. Это делается не для того, чтобы торжествовала норма, и не потому, что это грешно, бесчестно или нечестиво – переходить улицу на красный свет. Хотя иногда милиционеру кажется, что, именно чтобы торжествовала норма, установлено правило не двигаться, пока горит красный свет. Нет, светофор загорается прежде всего по той причине, что перебегать улицу, когда движется по ней поток машин, опасно для человека, для жизни его, для окружающих, для водителей на дороге и т. д. Когда написано: «Осторожно, гололед», – то эта надпись ничего не запрещает, но тоже указывает на опасность. Так Закон в том мире, где царствует благодать, – Закон, который уже не царствует, – указывает на те опасности, которые повсюду подстерегают нас. Ясно, что соблюдение правил уличного движения ни при каких обстоятельствах не может стать смыслом жизни, но когда вы начинаете их нарушать, то последствия бывают зачастую и непредсказуемыми, и ужасными.

Так же обстоит дело с Законом в царстве благодати: он существует, но только как знак предупреждения на дороге. Тогда как жизнь христианина строится уже на основе личных, уникальных и удивительных отношений, которые устанавливаются у каждого и у каждой со Христом, о чем так глубоко говорит в своих проповедях митрополит Сурожский Антоний.

Беседы о Данте

Беседа первая

25 июня 1997 года

В «Божественной комедии» Данте поэта проводит через Ад и через Чистилище Вергилий, древний римский поэт – поэт, которого Данте очень высоко ценил. Да и не один только Данте. Вергилия вообще очень ценили в Средние века и считали его почти святым за то, что в одной из своих небольших поэм, в IV эклоге, он упомянул о Деве и Младенце, которые вот уже посылаются в мир – и начинается новое время:

Век последний уже пришел, по пророчествам Кумским.

Снова великий веков рождается ныне порядок.

Дева приходит опять, приходит Сатурново царство.

Снова с высоких небес посылается новое племя.[1]

Средневековый читатель увидел в этих словах Вергилия своего рода пророчество о Рождестве Иисусовом, пророчество о Святой Деве Богородице, приняв Астрею – воплощенную справедливость, о которой говорил Вергилий, за Пречистую Деву Марию. Увидел в Вергилии почти святого и православный человек на Руси, потому что среди фресок Благовещенского собора Московского Кремля можно обнаружить и этого римского поэта, хотя, конечно же, Вергилий был язычником. Он ничего не слышал о Христе и никогда не держал в руках пророчества Исайи и вместе с тем какие-то отзвуки Исайина пророчества он как поэт действительно услышал. Мне думается, что Вергилий мог читать стихотворные пересказы пророчества Исайи на греческом языке, сделанные в позднеантичной Александрии. Из этих стихотворных пересказов Исайи он что-то запомнил и взял в свою поэзию. Об этом можно говорить особо, об этом можно написать, наверное, целое исследование. Во всяком случае, никогда не знавший о Библии, Вергилий действительно несколько раз процитировал – далеко не из первых рук, но процитировал – библейский текст. И вот это узнавание библейского текста в поэзии Вергилия сделало его в глазах средневековых читателей почти святым. Причем, подчеркиваю, не только на Западе, но и у нас на Руси Вергилий пользовался особым почитанием и попал на одну из стен Благовещенского собора Московского Кремля.

Вергилий проводит Данте сквозь Ад и Чистилище. Однако в какой-то момент он остается, а Данте продолжает свой путь вперед. Кому передает Вергилий поэта? Другому римскому поэту, совсем не такому известному, как Вергилий – скорее, наоборот, сегодня почти никому не знакомому. Звали этого поэта Папиний Стаций, жил он в конце I века, и творчество его приходится на время императора Домициана. Папиния Стация очень много читали в Средние века, его любили и очень дорожили его поэзией, поэтому от его сочинений сохранилось очень много средневековых рукописей – настолько много, что современный его издатель Гэррод заметил: рукописей его сочинений так много, что справедливо будет предположить, что у Стация «было больше переписчиков в Средние века, чем читателей в наши дни»[2].

Поэт, которого мы знаем очень плохо, оказывается спутником Данте, который проводит его через последние круги Чистилища и вводит в Рай. Почему именно Стаций? Почему не кто-то другой? О том, почему Вергилий оказался первым спутником Данте, достаточно много сказано в литературе, и об этом я в двух словах вам рассказал: благодаря своей IV эклоге, благодаря тому, что он в своих эклогах в нескольких местах цитирует, сам того не подозревая, пророчество Исайи. А вот Стаций… В чем дело тут? Когда Данте с Вергилием встречают Стация, Стаций обращается не к Данте, он обращается к Вергилию:

«…Меня ты первый устремил

К Парнасу, пить пещерных струй прохладу,

И первый, после Бога, озарил,

Ты был, как тот, кто за собой лампаду

Несет в ночи и не себе дает,

Но вслед идущим помощь и отраду,

Когда сказал: «Век обновленья ждет:

Мир первых дней и правда – у порога,

И новый отрок близится с высот».

Ты дал мне петь, ты дал мне верить в Бога!

Но, чтоб все части сделались ясны,

Я свой набросок расцвечу немного.

Уже был мир до самой глубины

Проникнут правой верой, насажденной

Посланниками неземной страны;

И так твой возглас, выше приведенный,

Созвучен был словам учителей,

Что к ним я стал ходить, как друг исконный.

Я видел в них таких святых людей,

Что в дни Домициановых гонений

Их слезы не бывали без моей.

Пока я жил под кровом смертной сени,

Я помогал им, и их строгий чин

Меня отторг от всех других учений.

И, не доведши греческих дружин,

В стихах, к фиванским рекам, я крестился,

Но утаил, что я христианин,

И показным язычеством прикрылся».[3]

Итак, Стаций в поэме у Данте заявляет, что он стал тайным христианином, с одной стороны, под влиянием стихов Вергилия, которые здесь по-итальянски пересказывает Данте, вкладывая их в своей поэме уже в уста Стация, а с другой стороны – под влиянием тех учителей, которые уже жили и проповедовали в Риме, тех христиан, могилы которых некогда находились в римских катакомбах. Таким образом, в «Божественной комедии» содержится сообщение, которого мы никогда и нигде больше не встретим.

Римский поэт Папиний Стаций известен нам по поэме «Фиваида», которая не так давно вышла на русском языке в переводе Юрия Анатольевича Шичалина; известен нам также по сборнику стихов под названием «Silvae» («Сильвы»), что значит «лес, материал, из которого строят», а на русский язык это заглавие можно перевести как «Наброски», «Фрагменты», что-то незаконченное. Это поэт, которого очень много читали в Средние века, действительно один из любимых поэтов самого Данте Алигьери, поэт, которого ценил и Гёте. Гёте как-то сказал, что пластичность образов и описаний у Стация его привлекает особо, и отметил его необычайную тщательность в отделке деталей. Такова была характеристика, которую дал Папинию Стацию Гёте. Вот, пожалуй, и всё, что можно сказать сегодня об оценке этого поэта читателем. А Данте увидел в нем не просто «сладостного поэта» (именно так он называет его – lo dolce poeta), он увидел в нем христианина и вложил в его уста тот рассказ, который я вам только что прочитал в переводе Михаила Лозинского.

Почему Данте в эпоху Возрождения увидел в Стации христианина? Данте, который равно хорошо знал и Рим языческий, и Рим христианский, равно хорошо знал литературу античного Рима – не только Вергилия и Стация, но и других поэтов, прежде всего Овидия, Горация, Персия, Ювенала, – но так же хорошо знал и литературу христианского Рима, и итальянскую поэзию, к которой сам принадлежал, поэзию своих старших современников и друзей. Если бы Данте пользовался какой-то информацией, сохраненной кем-то до него, то мы бы сегодня знали его источник, мы бы сегодня могли сказать: это Августин говорит, что Стаций стал христианином, но тайным, или Амвросий, или Цезарий, или еще кто-то из древних христианских писателей. Но нет, ни у кого из древних христианских писателей, ни у кого из отцов Церкви, ни в какой житийной литературе и нигде вообще имя Папиния Стация в связи с древней Церковью в Риме, в связи с христианами Рима не упоминается. Имя Стация не упоминается и в многочисленных христианских надписях, которых в Риме сохранилось очень много. Так почему же он в поэме Данте становится христианином?

Что-то, видно, в его творчестве услышал поэт, что заставило его говорить об этом. То ли просто он любил Стация до такой степени, что не захотел, чтобы любимый им поэт остался язычником, и таким образом сделал его христианином посмертно? Так считали очень многие исследователи творчества Данте, объясняя появление в «Божественной комедии» образа Папиния как христианина просто субъективным желанием великого поэта увидеть в Стации не только блестящего, с его точки зрения, автора и мастера слога, но еще и христианина. Я всё-таки думаю, что такое объяснение делает внутренний мир Данте двухмерным, слишком простым и даже примитивным. Мне кажется, что Данте своим острым взором (тем острым взором, который запечатлен не только в его стихах, но даже и в живописи – каждый может легко обнаружить его на портретах Данте) увидел в творчестве Стация нечто действительно созвучное Риму уже христианскому, уже не языческому.

Христианская культура Рима, христианская культура первых веков вообще – это касается и Балкан, и островов в Эгейском море, и Малой Азии, и Египта – теснейшим образом связана с культурой языческого Рима, языческой Эллады и Малой Азии, языческого Египта. Как река впадает в море или в другую реку, так и здесь античная культура вливается в культуру христианскую. И действительно, сказать о каком-то памятнике, к какой эпохе он относится – еще к языческой или уже к христианской – зачастую бывает невозможно. Фрески римских катакомб еще принадлежат к античной культуре, они удивительно напоминают фрески из Помпей и Геркуланума и по мастерству, и по стилю, и по технике, и по всему характеру живописи, но вместе с тем они уже наполнены библейским содержанием, в них уже есть что-то абсолютно новое. То же самое можно сказать и об архитектуре древнего христианского Рима, которая вся выходит из архитектуры античной, которая использует детали античной архитектуры, но уже несет в себе что-то новое. Христианская мозаика тоже теснейшим образом связана с мозаикой античной, еще языческой. И сказать, когда именно происходит это преображение культуры из языческой в христианскую, рассматривая памятники, зачастую невозможно.

Я еще лет, наверное, двадцать или двадцать пять тому назад задался этим вопросом: почему именно в Папинии Стации увидел Данте тайного христианина? Почему не в ком-то другом? Почему, скажем, не в Сенеке – философе, который для средневекового человека, для средневекового читателя, был чуть ли не другом апостола Павла? Во всяком случае, в Средние века считалось, что апостол Павел и Сенека состояли между собой в переписке, и даже письма, якобы им принадлежавшие, имели хождение в средневековой Европе. Теперь, может быть, имеет смысл издать эту переписку, имея в виду, что, конечно же, она позднейшего происхождения. Но те, кто составлял эти письма, хотели верить в то, что Сенека и апостол Павел переписывались между собой. И всё-таки не в Сенеке и не в ком-то другом увидел Данте христианина, а именно в Папинии Стации.

Когда я читал «Сильвы» Папиния, я увидел в них новое отношение к природе, которого не было в античности, – то отношение к воздуху, горам, лесу, деревьям, птицам, населяющим эти деревья, которое присутствует в Библии, которое есть в псалмах и чувствуется в некоторых местах Нового Завета. Вот это отношение к природе в «Сильвах» Папиния Стация, эта черта его поэзии, наверное, и заставила Данте Алигьери увидеть в нем уже не язычника, а человека, прикоснувшегося к Благой вести, услышавшего евангельский зов.

Если говорить о фактах, то Папиний Стаций – современник Домициана, человек, живший в Риме в девяностые годы I столетия, уже действительно мог слушать учеников апостолов Петра и Павла, которые в это время жили и проповедовали в мире. Человек этого поколения уже действительно мог бывать на молитвенных собраниях христиан, слушать их проповеди и песнопения, участвовать в их богослужении. Поэтому ничего принципиально невозможного здесь нет. Мы не знаем, понял ли поэт, что Папиний был христианином, или это ему только показалось. Мы с вами не знаем и, вероятно, никогда не узнаем, какая историческая реальность стоит за этим образом в «Божественной комедии». Но это могло быть. И если Стаций и не стал христианином, то он вплотную подошел к христианству, его как-то коснулась Благая весть. Он, наверное, тысячи раз проходил и проезжал по той самой Аппиевой дороге, на которой уже тогда находилась маленькая церковка Quo Vadis, построенная на том месте, где уходивший из Рима Петр, по преданию, встретил Иисуса, своего воскресшего Учителя, который шел в Рим, для того чтобы там умереть вместо Петра. Это место, которое до сих пор благоговейно сохраняется верующими, уже тогда существовало, и Стаций мимо него проходил.

Даже если Стаций и не был христианином, даже если, вопреки желанию Данте Алигьери, он и не крестился, он уже почувствовал дыхание христианства. Не будучи христианином, он, однако, был не только современником христиан, но находился под влиянием той новой веры, которая уже начала тогда переделывать жизнь людей, переделывать жизнь тех, кто даже и не догадывался о том, что эта новая вера существует.

Говоря об этих поэтических размышлениях и, я бы даже сказал, поэтических мечтаниях Данте, я, как мне кажется, коснулся очень важной темы. Бывает так, что человек не становится христианином до конца, не принимает еще пока Христа как своего личного Спасителя, не приходит к таинству крещения, но находится в сфере воздействия христианства, в поле того влияния, которое оказывает Благая весть на людей. Вот так в поле христианского влияния находился Папиний Стаций, римский поэт, который жил в конце I века новой эры. Даже если он не стал христианином, повторяю, он оказался под влиянием проповеди, под влиянием Благой вести, под влиянием того нового воздуха, который в это время уже наполнял Рим и то пространство между небом и землей, которое до сих пор может видеть всякий не только в Италии, но и повсюду. Эта христианская атмосфера к концу I века уже заявила о себе. Стаций ее почувствовал, хотя, наверное, и не знал, чтó это такое. А другие его современники, как, например, Марк Валерий Марциал, этой атмосферы еще не почувствовали. И поэтому в Марциале увидеть тайного христианина Данте уж никак не мог. Марциал – человек совсем другого мира, Марциал укоренен в том древнем, уходящем мире. А вот Стаций сделал шаг в новое время, почувствовал новую атмосферу, которая тогда еще только-только заявляла о себе. Это как-то отразилось в его творчестве, а Данте рассказал о своем вúдении этого в «Божественной комедии».

Данте – удивительный итальянский поэт, который принадлежит одновременно и Средним векам, и Возрождению, одновременно и Италии, и Европе, и античному миру; поэт, который нами еще во многом до сих пор не прочитан; поэт, в которого мы с вами, родные мои, по-настоящему еще не вслушались; поэт, творчество которого содержит очень много интересного для нас и, конечно же, нуждается в серьезном прочтении.

Вергилий прославлял христианскую жизнь, сельскую жизнь и природу, и сейчас нам это очень важно. У меня коротенький вопрос: имеют ли слова «христианин» и «крестьянин» какой-то общий корень, общий смысл? Откуда происходит слово «крестьянин»? [4]

Конечно, русское слово «крестьянин» – это и есть слово «христианин», то есть имелось в виду, что в Средние века на Руси те хлебопашцы, которые жили повсюду в нашей стране, уже все были христианами. Язычники, если они и оставались, не землю пахали, не трудились с восхода до заката, а прятались где-то в лесах, занимались своим шаманизмом, колдовством и т. д. Вот эти последние язычники-волхвы уже и из лесов-то зачастую не выходили, а те земледельцы и хлебопашцы, которые населяли села на Руси в XI, XII и XIII веках, во времена монгольского нашествия, до и после него, уже все были верующими христианами. Вот откуда происходит это слово.

Что же касается Вергилия, то, конечно, он воспевает в эклогах своих сельскую жизнь, и, конечно, эти эклоги во многом созвучны нашему сегодняшнему миропониманию, потому что Вергилий – такой же горожанин, как мы с вами. И Вергилию в городе становится иногда так же душно, так же трудно жить, как и нам с вами. И как некогда бегство из города в деревню, бегство из города на дачу описывал в своих стихах Борис Пастернак, так за девятнадцать с лишним веков до Пастернака это же самое бегство горожанина из города, в котором нечем дышать, описывал Вергилий в своих эклогах. И, конечно же, уважение к сельскому жителю, которое там присутствует, тоже было предчувствием христианства в римской культуре. Мы с вами можем, наверное, ввести такой термин, как «предчувствие нового». Вот это предчувствие, без сомнения, пережил и Вергилий, когда писал свои эклоги и свои земледельческие стихи – поэму «Георгики».

Сегодня остался один неразрешенный вопрос – вопрос о Чистилище. Когда читаешь «Божественную комедию» Данте, то понимаешь, откуда взялся образ Чистилища в западной религиозной традиции. Об этом я постараюсь сказать сегодня еще несколько слов. Когда читаешь средневековые тексты, в которых рассказывается о Чистилище, то понимаешь, что все они навеяны тем описанием царства усопших, которое каждый может найти в «Энеиде» Вергилия, – описанием того подземного мира, где в ожидании чего-то (Вергилий сам не знает, в ожидании чего) находятся тени усопших. Мне думается, что об этом стоит поразмышлять, и тогда понимать Чистилище надо не столько как теологему, сколько как художественный образ, который не мог не появиться в эстетике христианского Запада.

В Евангелии от Луки говорится о лоне Авраамовом, в котором пребывал Лазарь. Можно ли это считать Чистилищем?

Я бы не стал говорить так прямо. Более того, мне представляется, что о Чистилище ничего не говорится в Новом Завете. И вообще, введение небиблейских терминов в богословие – это путь очень трудный, и желательно тех терминов, которых нет в Священном Писании, всё-таки избегать и по возможности к ним не обращаться. Поэтому я бы не стал употреблять этого термина. Он навеян римской литературой, навеян «Энеидой» Вергилия, эстетикой позднеантичного и раннехристианского Рима. Естественно, что он появляется у Папы Григория Великого, человека, который был пропитан всей этой литературой, человека, который сам вырос в Риме, уже давно христианском, но в чем-то еще античном. Можно говорить о другом – о том, что в Новом Завете, безусловно, говорится о каком-то очищении, которое проходит человек не только при жизни, но, возможно, и после. Помните, апостол Павел говорит о том, что некоторые спасутся, но как бы из огня, всё потеряв в этом огне, придут к Богу не с накопленными ими богатствами, а как погорельцы?[5] Над этим образом апостола можно задуматься, из него можно сделать какие-то выводы, но, повторяю, употребление в богословии терминов небиблейских – это вещь крайне нежелательная, и я бы сказал, что это не соответствует тому библейскому духу, который всё более входит в наше богословие, всё более становится духом не только протестантского или католического, но и православного богословствования. Я имею в виду труды и Оливье Клемана, и митрополита Иоанна (Зизиуласа), и Христоса Яннараса, и других современных православных богословов.

Что же касается культуры, то в христианской культуре (здесь можно говорить и о музыке, и о церковных песнопениях, и о живописи, и об архитектуре, и о христианской поэзии – поэзии богослужебной, поэзии медитативной) всегда присутствуют какие-то слои, которые пришли в нее из языческого прошлого, которые греки взяли у своих древних поэтов: у Гомера, у лириков VII и VI веков, у Софокла и Еврипида. Я неоднократно говорил вам о том, что когда читаешь Иоанна Дамаскина и Косму Маюмского, когда читаешь Великий покаянный канон Андрея Критского, то слышишь там отголоски трагедий Еврипида, отголоски греческой элегии VI века, отголоски гомеровских поэм, отголоски Платона или Феокрита. И то же самое можно сказать о латинской поэзии, о церковной музыке и живописи. Церковная культура, конечно же, унаследовала те достижения, те сокровища, которые были накоплены культурой предшествующих эпох. И вот на это тоже обратил внимание Данте в «Божественной комедии», когда увидел в Папинии Стации христианина.

Данте – не отец Церкви, а вот отцы Церкви, православные отцы Церкви, в том числе Марк Эфесский, считали учение о Чистилище ересью. Я сожалею, что Вы об этом не упомянули.

Спасибо Вам. Я ничего не говорил сегодня о Чистилище как о богословской проблеме. Я говорил об этом как об образе, который, хотим мы того или нет, но присутствует в латинской и временами в греческой церковной традиции. Более того, о Чистилище говорит такой отец Церкви, как Григорий Великий, которого мы с вами почитаем как святого, именем которого надписывается Литургия Преждеосвященных Даров и который, живя в VI веке, принадлежал, с любой, даже самой строгой и жесткой, точки зрения, к единой, святой, соборной и апостольской Церкви. Поэтому мы с вами можем говорить о том, что сегодняшняя Православная Церковь не учит о Чистилище, не принимает этого учения, но рассматривать его мы всё-таки должны как частное богословское мнение отцов, живших в I тысячелетии, как образ христианской культуры, но ни в коем случае не как какое-то еретическое и зловредное учение, с которым нужно бороться. Мне кажется так. И подчеркиваю, что основание для того, чтобы не говорить на эту тему вообще, у нас есть. И это основание заключается в том, что термина «Чистилище» нет в Священном Писании. Поэтому и нам не стоит этот термин вводить.

Что же касается Вашего замечания, что Данте – не отец Церкви, то я с Вами охотно соглашаюсь. Великого поэта, которого все знают и многие любят, никто никогда и не пытался назвать отцом или учителем Церкви, увидеть в нем святого и подвижника. Тем не менее, духовный опыт Данте, человека с каким-то действительно особым взором, нам и ценен, и интересен, и нужен.

Мне кажется, что когда говоришь о поэзии, когда говоришь о чувствах живых людей, то везде и во всём искать ересь, везде и во всём искать врага – это какая-то нелепость. Ведь сегодня у нас речь идет не о богословии, а о чувствах живых людей – о чувствах, которые они (а Данте тоже когда-то был живым человеком) испытывали, думая о тех, кто жил прежде них, и о том, что таилось в душах этих людей былых времен. Мне кажется, об этом очень важно говорить, для того, чтобы в каждом из тех людей, которые жили за сто, за пятьсот или семьсот, за тысячу, за полторы тысячи лет до нас, увидеть не носителя тех или иных идей, тех или иных традиций, а живую личность, живого человека с его чувствами, проблемами, страхами и с тем мужеством и дерзновенностью, с которыми этот человек свои страхи побеждал. Думается мне, что очень многое из нашей человеческой нетерпимости происходит именно оттого, что мы в людях видим носителей каких-то идей и взглядов, но не хотим увидеть в Данте, или в Папинии Стации, или в том же Папе Григории Великом, или в любом другом просто живого человека с его личной историей, личной судьбой, с его личными проблемами и личными исканиями. А ведь тогда оказалось бы, что мир безмерно богаче и безмерно больше, чем он представляется нам, когда мы всё сводим к борьбе идей, к борьбе точек зрения и взглядов. Тогда мы бы увидели, что человек, который никогда и не слыхал о Христе и о Библии, как не слыхал о Библии Вергилий, может быть носителем библейской вести, может быть носителем Слова Божия просто в силу того, что он – человек, призванный к бытию из тьмы небытия не кем-то, а Богом, просто в силу того, что сердце в нем горящее и это сердце – от Бога, просто в силу того, что те чувства, которыми он наделен, как раз и составляют существо его души, о которой древние христианские писатели говорили, что она naturaliter Christiana – «по природе христианка». Увидеть это всё представляется мне очень важным, для того чтобы не обеднять мир и не обеднять самих себя, не запирать себя в темной комнате, но почувствовать красоту мира и почувствовать могущество Божие – могущество Того, Кто удивительным образом действует в нас и через всех нас, открывая нам друг через друга Свою красоту и Свое великолепие.

Мне не хочется сейчас говорить на темы догматического богословия. Сегодня мы говорим о Данте. Надо понимать, что «Божественная комедия» – это не отчет о путешествии по подземному миру, не отчет о поездке в Ад, Чистилище и Рай. Надо понять, что это не рассказ о каких-то своих видениях и не плод больного воображения. Надо понять, что это и не богословский трактат, и не книга отца Церкви, как справедливо заметил один из сегодняшних слушателей. Надо понять, что это художественное творчество, что это поэзия, в которой, быть может, и факты имеют какой-то условный характер. Факты действительности не соответствуют – они вымышлены поэтом, но за этим вымышленным антуражем стоит внутренняя истина, истина атмосферы, которую передает поэт.

Поэты – и об этом надо говорить особо, мы мало говорим об этом – умеют чувствовать так тонко, как зачастую не умеем чувствовать мы с вами; но поэты рассказывают о своих чувствах на языке своего времени, и задача читателя заключается в том, чтобы иной раз пройти через это, как через лес. Не случайно Данте начинает свою поэму с того, что говорит: «Я очутился в сумрачном лесу». Я думаю, что даже те, кто не читал Данте, знают этот стих, слышали о selvia oscura – о лесе, среди которого он оказался. Так вот, поэт, когда его читаешь, проводит нас через лес своих образов, через лес своего языка, языка своей эпохи, подчас очень трудного. Но если мы научимся понимать, или, как говорят специалисты по стилистике, декодировать, расшифровывать этот язык, то мы сумеем понять какие-то очень важные вещи, о которых поэт говорит, сумеем прочитать рассказ о том, чтó и как он чувствует.

В поэзии важны не факты, а чувства. В поэзии важен не рассказ о том или ином событии, а рассказ о том, чтó в связи с тем или иным событием переживает живой человек. Если хотите, поэзия – это фотография души: не отчет о событиях, не историческое исследование, не описание факта. Нет, это фотография души, и, быть может, другим способом душу сфотографировать и невозможно. А вот поэты: и Данте в эпоху Возрождения, и Булат Окуджава в XX веке, и многие-многие другие поэты, – делают невозможное: фотографируют нашу с вами душу.

Итак, мы с вами вспоминали того римского поэта, о котором сегодня знают очень мало, которого сегодня не читают (хотя, повторяю, теперь появилась его поэма «Фиваида» на русском языке), поэта, которого Данте очень любил, ценил и почему-то сделал христианином: мы вспоминали Папиния Стация.

Поэты – люди особые, поэты часто чувствуют то, чего не видят и не слышат другие. Мне представляется, что Папиний Стаций уже почувствовал новую атмосферу, которая еще почти не давала о себе знать, но ему уже была видна – новую христианскую атмосферу. Он почувствовал новую христианскую Европу и как-то «сфотографировал» эти свои чувства в стихах, которые Данте любил, читал и как благодарный читатель в какой-то момент подумал: «А не был ли этот поэт, который увидел Рим глазами уже не язычника, а христианина, христианином сам?..»

Беседа вторая

18 июля 1997 года

Не так давно в одной из передач кто-то из звонивших упрекнул меня за то, что я ссылаюсь на Данте Алигьери, тогда как он не является отцом Церкви. Тем не менее, Данте – это один из самых больших поэтов в истории человечества, и, более того, Данте – это личность, с которой связано что-то очень важное, касающееся человеческой совести. Тó нисхождение в преисподнюю, о котором говорит Данте в «Божественной комедии», тó путешествие по Чистилищу и Раю, которое он представляет нам в своей поэме, – это, конечно же, путешествие человека в глубинах его собственной души и выход в те высокие сферы веры, куда душа наша всегда стремится, но далеко не всегда прорывается. Поэтому говорить о Данте, наверное, и нужно, и важно. Данте – один из тех поэтов, христиан, богословов, которые помогают своим творчеством каждому и каждой из нас понять самих себя. Это, наверное, самое важное и самое главное.

Про Данте, который жил на рубеже XIII и XIV веков, обычно говорят, что он был последним поэтом Средневековья и первым – Нового времени. И вот возникает вопрос: почему? Почему его, Данте Алигьери, можно назвать первым поэтом Нового времени? Неоднократно в «Божественной комедии» он говорит о том, что проповедники, богословы, духовенство вообще всё больше размышляют о каких-то богословских тонкостях, всё больше изучают церковное право и церковные древности, всё больше занимаются каким-то неопределенным богословским красноречием и – забывают о Евангелии. Выдумывают, как говорит он, то, о чем в Евангелии не говорится:

Иной гласит, что вспять луна шагнула

В час мук Христовых и сплошную сень

Меж солнцем и землею протянула, —

И лжет, затем что сам затмился день:

Как лег на иудеев сумрак чудный,

Так индов и испанцев скрыла тень.

Христос наказа первым верным не дал:

«Идите, суесловьте!», но Свое

Ученье правды им Он заповедал,

И те, провозглашая лишь ее,

Во имя веры подымали в схватке

Евангелье, как щит и как копье.[6]

Отсутствие Евангелия в жизни христианина – это одна из любимых тем Данте: Евангелие – книга, которая забыта, книга, которая почему-то оказалась не в центре нашей духовной жизни, книга, к которой необходимо вернуться; Евангелие – и щит, и копье христианина, и больше ему никакого оружия не нужно. Так рассуждает Данте в «Божественной комедии». Но, до предела смелый и дерзновенный человек, он задает вопрос, который многие просто даже боятся задавать себе: а где доказательство того, что это действительно Слово Божие? Как доказать, что эти древние тексты – не просто рукописи, доставшиеся нам от апостолов и их первых учеников? Как доказать, что обращенное к нам Слово Божие «живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого»[7]?

«…В ветхом или в новом

Сужденье – для рассудка твоего

Чтó ты нашел, чтоб счесть их Божьим словом?»

Я молвил: «Доказательство того —

Дела…»[8]

Вот что доказывает нам, что и Евангелие, и Ветхий Завет – это действительно Слово Божие: дела. Дела, которые совершаются верующим человеком.

Ответ гласил: «А в том, что это было,

Порука где?..»[9]

Как доказать, что Библия рассказывает нам о том, что имело место действительно? Как доказать, что это не легенды, не приукрашенная поэтика, не мифы? Как доказать, что это то, что было на самом деле? И Данте на этот вопрос отвечает:

«Вселенной к христианству переход, —

Сказал я, – без чудес, один, бесспорно,

Все чудеса стократно превзойдет»[10].

Он обращается к апостолу Петру и говорит:

«Ты, нищ и худ, принес святые зерна,

Чтобы взошли ростки благие…»[11]

Вот оно – доказательство того, что мы имеем дело не с простым текстом, а со Словом Божьим. Простые и почти безграмотные галилейские рыбаки сумели передать это Слово всему миру, сумели сказать людям нечто такое, что действительно перевернуло жизнь миллионов и миллионов людей.

Но, называя главным доказательством того, что Библия есть Слово Божие, наше христианство, ответ Вселенной на обращенное к ней Слово, нашу веру, Данте ничуть не идеализирует Церковь своего времени. Он прекрасно знает, что она поражена самыми разными болезнями и пороками: и злобой, и сребролюбием, и надменностью, и прежде всего – стремлением забыть о главном: о той нищете, в которой жил Сам Иисус и к которой Он звал Своих учеников.

Данте говорит, что нищета (будучи человеком Средневековья, он называет ее Прекрасной дамой) овдовела, когда на кресте умер Иисус, и тысячу с лишним лет она так и не могла дождаться ничьей любви, пока не родился Франциск, который сумел рассказать своим современникам, чтó значат слова Нагорной проповеди «блаженны нищие духом», Франциск, который сумел рассказать о том, что нищета не страшна. Она не позор, наоборот, она прекрасна, удивительна и радостна.

Если мы с вами вчитаемся в песни, составляющие третью часть «Божественной комедии», песни, где говорится о путешествии по Раю, то увидим, что в этих текстах есть одно ключевое слово. Это слово – «свет». Свет, который сияет, льется, струится; свет, который наполняет и преображает всё; свет, который злых делает добрыми; свет, который жадных делает щедрыми; свет, который эгоистов делает людьми, которые могут и хотят заботиться о тех, кто их окружает. И Сам Христос является поэту именно как свет.

В самом начале третьей части своей поэмы Данте говорит, что ему очень трудно рассказать о том, что он пережил:

Лучи Того, Кто движет мирозданье,

Всё проницают славой и струят

Где – большее, где – меньшее сиянье.

Я в тверди был, где свет их восприят

Всего полней; но вел бы речь напрасно

О виденном вернувшийся назад;

Затем что, близясь к чаемому страстно,

Наш ум к такой нисходит глубине,

Что память вслед за ним идти не властна.

Однако то, что о святой стране

Я мог скопить, в душе оберегая,

Предметом песни воспослужит мне.[12]

Не в силах человек запомнить то, что пережил и почувствовал, соприкасаясь с Богом, не в силах выразить это в словах, но всё-таки какие-то слова находятся для того, чтобы передать несвязный рассказ и хотя бы некоторые ощущения пребывания в Божьем присутствии. Именно такой словесной картиной тех ощущений, которые переживает поэт, прикасаясь к Богу, и становится третья часть «Божественной комедии».

Так разум мой взирал, оцепенелый,

Восхищен, пристален и недвижим

И созерцанием опламенелый.

В том Свете дух становится таким,

Что лишь к Нему стремится неизменно,

Не отвращаясь к зрелищам иным;

Затем что всё, что сердцу вожделенно,

Всё благо – в Нем, и вне Его лучей

Порочно то, что в Нем всесовершенно.[13]

В Боге всесовершенным становится всё – даже то, что вне Бога не представляет собой никакой ценности, что вне Бога может привести только к дурному. Данте – человек своего времени, и об этом знает всякий, кто читал первую часть его поэмы, кто читал его рассказ об Аде – Аде, который населен современниками Данте, людьми, с которыми у него далеко не всегда складывались отношения. Но Данте в чем-то заглядывает далёко-далёко вперед по сравнению со своими современниками:

…Родится человек

Над брегом Инда; о Христе ни слова

Он не слыхал и не читал вовек;

Он был всегда, как ни судить сурово,

В делах и в мыслях к правде обращен,

Ни в жизни, ни в речах не делал злого.

И умер он без веры, не крещен.

И вот, он проклят; но чего же ради?

Чем он виновен, что не верил он?[14]

В этих стихах из XIX песни «Рая» поэт ставит вопрос огромной важности – вопрос, к которому потом, уже в XX веке, будут возвращаться современные мыслители, современные богословы, такие как митрополит Антоний Сурожский: вопрос о том, возможно ли спасение вне видимой Церкви, возможно ли быть христианином, не слыхав о Христе. Данте почти ответил на этот вопрос. Он не сказал «возможно», но имел это в виду. Об этом же неоднократно говорил и митрополит Антоний. И всякий раз, размышляя, когда такое возможно, Данте заговаривал о том, что тот человек, который самой жизнью явил подражание евангельскому идеалу, не может быть погублен Богом, хотя бы он и не слышал о Христе ни слова, «и не читал вовек» – если, повторяю, «он был всегда, как ни судить сурово, в делах и в мыслях к правде обращен, ни в жизни, ни в речах не делал злого».

Данте и еще в одном моменте заходит далеко вперед по сравнению со своими современниками и даже с теми людьми, которые жили через сто, через двести лет после него. Данте говорит о том, что народный язык (не латынь, а итальянский – тот язык, на котором он пишет свою «Божественную комедию», на котором он пишет свои трактаты) может быть задействован не только в любовной поэзии, как считали в большинстве его современники, нет: на нем можно говорить обо всём. И Евангелие, значит, тоже может звучать на этом языке.

Евангельское слово обращено не к каким-то избранным и ученым людям: оно обращено ко всем и к каждому без исключения. Слово, звучащее в храме, слово, обращенное к человеку с амвона, звучит не для богословов, а для каждого, кто вошел в этот храм или кто просто проходил мимо. Слово это не должно содержать каких-то непонятных, незнакомых простому человеку выражений, словечек, которые нуждаются в переводе и в специальном истолковании. Данте одним из первых в истории европейской культуры заговорил о необходимости быть понятным, о том, что на народном, на простом – простонародном, если хотите – языке можно рассказать о самых сложных и о самых важных вещах. Удивительно, что такой тонкий человек, как Монтень, через двести лет после Данте всё-таки придерживался противоположной точки зрения. Он резко выступал против перевода Священного Писания на современный французский язык.

Данте увидел нечто такое, что было недоступно его современникам и иногда недоступно даже нам, в XX веке. Удивительно острый взор был у этого человека. Удивительно много было дано ему почувствовать. Слава Богу, что мы с вами можем читать его произведения не только на итальянском языке, который знают единицы, но и на русском. «Божественная комедия» переводилась на русский язык неоднократно. В настоящее время, как правило, издается перевод Михаила Лозинского, поэта и переводчика, который начал трудиться в первые годы XX века, был другом и современником Николая Гумилёва и Анны Ахматовой. Но есть и другие, более старые переводы «Божественной комедии» на русский язык. Есть и прозаический перевод, прекрасно сделанный в Париже Борисом Зайцевым. Есть и блестящие исследования, посвященные творчеству Данте, и комментарии к его текстам.

Попытаемся вчитаться в этого поэта, услышать голос этого человека; задумаемся над тем, что помнить блоковскую строчку «тень Данта с профилем орлиным о Новой Жизни мне поет»[15] всё-таки недостаточно для того, чтобы почувствовать, кто такой был Данте Алигьери – поэт и христианин, пламенно веривший в Бога и горячо Его любивший, сумевший почувствовать, чтó такое свет Христов, который просвещает всех[16]. И надо сказать, что его, Дантово, понимание света заимствовано через посредство латинских переводчиков и толкователей у Дионисия Ареопагита. Данте вообще, как это ни удивительно, очень близок восточным отцам Церкви, именно восточному христианству. Об этом, наверное, надо будет поговорить как-нибудь особо, потому что в таком коротком очерке всё о таком большом и удивительном поэте, конечно, не скажешь. Задача моя заключалась сегодня в том, чтобы вспомнить о Данте не как о поэте, а именно как о христианине, о человеке, который на рубеже XIII и XIV веков заговорил о Евангелии, которое есть главное в нашей вере.

У меня вопрос о Евангелии. Евангелие ведь читают представители множества конфессий, и в результате отрицания многими конфессиями святоотеческого предания это чтение Евангелия приводит к страшной ереси. Не этим ли объясняется, что только чтение Евангелия, в отрыве от Священного Предания, порождает множество ересей и еретиков разных мастей?

Мы сегодня с вами говорим не о ересях, не о еретиках и не о разных деноминациях. Мы говорим сегодня об итальянском поэте, о его стихах и о его из веков доносящемся до нас голосе, который свидетельствует нам о том, как это важно – открыть Евангелие и вчитаться в него. Думается мне, что ереси приходят не оттого, что люди читают Евангелие, а, совсем наоборот, оттого, что они его не читают. Думается мне, что источник всех ересей как раз в том и заключается, что место Евангелия начинает занимать что-то другое: какие-то обычаи, какие-то легенды, сказания или какая-то идея, доктрина. Вот когда это «что-то другое» вытесняет Евангелие – тогда мы становимся еретиками.

Скажите, пожалуйста, почему протестантское сознание в лице Фридриха Ницше (а многие считают, что его философия – это именно выражение протестантизма) определяло Данте как «гиену, блуждающую среди могил»?

Ну, во-первых, мы сегодня говорим не о Ницше и не о протестантском сознании – и я думаю, что протестанты здесь ни при чем: здесь имеет место личная точка зрения Ницше. Понимаете, Ницше очень не любил всё, что связано со сферой духа; он вообще очень не любил христианство, потому что считал, что Христос населил мир больными и убогими, нищими и несчастными людьми, а до Христа, в античные времена, все были прекрасны, как Аполлоны или Артемиды, все были златокудры, все были загорелы, богаты и счастливы. Античный мир Ницше представлял по античной поэзии и скульптуре. Новый мир он видел таким, каков он есть, и винил в том, что в этом мире так много боли, Христа. Данте для Ницше – и в этом смысле Фридрих Ницше абсолютно прав, потому что он был очень наблюдательным человеком – Данте для Ницше прежде всего христианин. И именно как христианина он клеймит его, говоря о том, что он блуждает среди могил, как гиена. Вот и всё.

Если мы не переводим Библию на современный русский язык, не обедняем ли мы русский язык? Может быть, перевод Библии на русский язык поднимет наш русский язык на качественно новую ступень?

Вы говорите об очень важной вещи. Об этом же неоднократно писалось применительно к гомеровской «Илиаде», переведенной Гнедичем: что перевод его поднял русский язык на новую ступень. Об этом можно много говорить и, в общем, много уже говорилось применительно к филаретовскому Синодальному переводу Священного Писания. Он поднял русский язык на новую ступень. Совершенно ясно, что некогда язык древних славян на принципиально новый уровень поднял кирилло-мефодиевский перевод. Поэтому Вы совершенно правы. Тот перевод Библии, который бы делался и, в общем, делается, конечно, в разных местах теперь, – это не в последнюю очередь подарок современному русскому языку. Потому что переводчик-библеист, передавая или пытаясь передать оттенки библейских слов средствами современного русского языка, обнаруживал бы в нем те ресурсы, о которых мы часто не подозреваем. Вообще надо сказать, что переводчик, и переводчик Священного Писания в первую очередь, но также и переводчик Данте, и переводчик Шекспира, и переводчик Гомера, всегда очень много делает именно для развития современного языка, переводя на него текст, над которым работает.

Я очень благодарна Вам за то, что Вы говорите о Данте. У меня есть только один перевод «Божественной комедии» – это перевод Михаила Лозинского. Как Вы его оцениваете?

Когда появился перевод Лозинского, все его встретили с восторгом и огромным воодушевлением. Правду говоря, за одним исключением. Исключением этим был академик Шишмарёв[17], знаменитый итальянист, блестящий знаток Данте, которого смутило в переводе Лозинского очень многое. Но я думаю, что всё-таки, сравнивая с остальными переводами, надо сказать, что перевод Лозинского лучший. Поэтому я советую читать Данте по-русски в переводе Лозинского. Если достанете перевод Бориса Зайцева, сравнивайте Лозинского и Зайцева. Это Вам даст очень много. Вообще я уже говорил об этом неоднократно, и давайте скажем об этом и применительно к Данте: когда не знаешь какого-то языка, очень важно иметь одну книгу в разных переводах. Те из нас, кто не знает греческого – а всё-таки в большинстве своем люди не знают древнегреческого языка, – чтобы постичь Евангелие вполне, могут сопоставлять разные переводы, вооружаться Синодальным и славянским текстом, переводом под редакцией владыки Кассиана (Безобразова) и современным переводом Валентины Николаевны Кузнецовой, другими переводами Нового Завета. Сличая эти переводы между собой, мы докопаемся до оригинала, даже не зная греческого языка. То же самое можно сказать и о Данте, то же самое можно сказать о Шекспире. Старайтесь сравнивать разные переводы, и Вы тогда обязательно увидите то, чтó при чтении текста по одному переводу ускользает от наших глаз.

При входе в аудиторный корпус Московского физтеха в асфальт вдавлены белые камушки и по-итальянски набиты слова Данте «Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate» – «Оставь надежду всяк сюда входящий»[18].

Ну что ж, это типично для студентов Физико-технического института, которые всегда очень много знают, которые всегда знают какие-то нестандартные вещи и которые, в общем, понимают, что учиться там, на Физтехе, чрезвычайно трудно, которые понимают, что, придя туда, они обрекли себя на совершенно особую жизнь, понимают и, в общем, гордятся этой жизнью. И, знаете, как Данте прошел через круги Ада в своей поэме и вывел в конце концов читателя на свет, так и каждый из нас, кто осилит первую треть Дантовой поэмы, на самом деле пройдет через круги того ада, который внутри нас, как говорил об этом у Достоевского старец Зосима, пройдет через круги собственного Ада и выкарабкается к солнечному свету. Это чтение – не просто погружение в поэтический мир, это чтение – не просто любование древними стихами, это чтение имеет какой-то духовный смысл. Данте проводит каждого из нас через круги собственного нашего, внутреннего Ада и выводит на свет, помогает выбраться к солнцу, помогает выбраться к Богу. Это чтение действительно духовное, потому что поэт помогает читателю видеть его, читателя, собственный Ад.

У Данте очень яркие описания Ада и всяких мук грешников. Но в свете современного христианского сознания, которое, вероятно, изменяется с историей и с процессом богопознания, следует ли признавать Ад? Или современное христианское сознание уже отказалось от этого понятия? Иногда просто трактуют это в том смысле, что человек после смерти отторгнут от Бога.

Начнем с того, что тот Ад, о котором говорит Данте в своей поэме, – это не тот Ад, в который, быть может, мы попадаем после смерти. Это тот Ад, через который необходимо пройти при жизни, это те муки совести, которые абсолютно необходимо пережить каждому из нас, чтобы стать действительно человеком. Повторяю, чтение Дантовского «Ада» – это чтение духовное. Оно как лестница. Потому что Данте помогает нам именно теми яркими картинами, которые он рисует, иногда даже физиологически грубыми. Поймите, что это человек, который жил на заре Возрождения. Этими картинами он помогает нам заглянуть в глубины собственного «я», возненавидеть ту грязь, которая есть у нас внутри, и выкарабкаться из нее, выйти навстречу свету.

Скажите, пожалуйста, можно ли спастись, читая только отцов Церкви, а Данте не читать и в Ад с ним не спускаться?

Преподобный Серафим Саровский не читал Данте и даже, наверное, не слышал об этом поэте. Поэтому, мне кажется, ответ на Ваш вопрос однозначен. И блаженная Ксения тоже Данте не читала. Но тот же преподобный Серафим Саровский говорил, что учиться необходимо. Потому что одно дело – когда человеку не было дано, а совсем другое – когда человек сознательно отталкивает то, что ему было дано. Одно дело – когда человек стал простецом, потому что родился в деревне и был до тридцати лет безграмотным, другое дело – когда человек сознательно делает из себя квазипростеца, тем самым только потакая своей лени.

Мы восхищаемся духовным опытом старца Силуана, человека, который родился в деревне, прожил там свою юность и в течение всей жизни так и остался деревенским человеком на афонской горе. Конечно же, он Данте не читал. А ученик его, архимандрит Софроний, который пришел к своему авве из среды культурной, из среды людей образованных, безусловно, и читал Данте, и спускался с ним по кругам его Ада. У каждого из нас свой путь.

Если человеку не дано культуры, в этом нет никакой беды и трагедии и в этом нет никакой его личной вины. Но когда возможность дается, а мы сознательно отталкиваем от себя эту возможность, тогда мы становимся нравственными уродами, как тот князь Егорушка, которого изобразил Антон Павлович Чехов в «Цветах запоздалых»: человек, которому всё было дано, но он этим всем не воспользовался, а предпочитал бездельничать.

Нас с вами поджидает очень большая опасность – стать именно оттого нравственными инвалидами, что мы сознательно отказываемся от чтения, сознательно отказываемся от музыки, сознательно отказываемся от живописи, хотя всё это нам дается. Искусственно поставить себя в положение старца Силуана или преподобного Серафима нельзя. Уж раз мы живем в XX веке, раз мы живем в такой среде, где доступны и книги, и музыка, и живопись, мы с вами должны понять, чтó это такое. Потому что и через уста поэта, и через кисть художника, и через мысль композитора с нами говорит Бог. И затыкать уши, когда Он обращается к нам, нельзя. Для христиан это непростительно. Поэтому не будем с вами затыкать уши, когда к нам обращается этот удивительный итальянский поэт, первый из европейцев, который понял, что культура принадлежит не только тем избранным, которые сумели выучить латинский язык. Нет, она принадлежит всем тем, кто говорит только на своем родном volgare, на своем родном просторечье. И поэт, и богослов, и мыслитель должны этот простонародный язык освоить, для того чтобы обращаться не только к элите, но ко всем и к каждому.

В бытность мою на Физтехе (это было тридцать лет назад) я занимался лыжным спортом, лыжными гонками, и аналогия у нас была такая: пройти к райскому состоянию души, минуя культуру, – это как у лыжников срезать угол: вообще-то сжульничать. Надо пройти всю дистанцию, в том числе и культуру.

Честно говоря, я очень боюсь вот этой тенденции, которая сейчас заявляет о себе: подняться к Богу, минуя поэзию, минуя литературу, минуя живопись, отвергнуть искусство как языческое. Я этого очень боюсь. Потому что через искусство, через культуру с нами говорит Бог. Через уста поэта Он Сам зачастую обращается к нам, особенно когда молчат богословы. А таковой как раз была эпоха Данте – эпоха, когда богословы вели ученые диспуты в университетах, когда богословы писали многотомные трактаты, исследуя одно какое-нибудь слово или один богословский термин, когда богословы и религиозные мыслители создавали науку друг для друга, забывая о том, что Христос пришел не на богословский факультет, а к простым галилейским рыбакам, к их женам и детям, для того чтобы возвещать правду Божью всем и каждому, а не только избранным, не только элите.

«Правда Божья» – это выражение, которое очень дорого Данте и как поэту, и как христианину. Конечно, повторю еще раз, невозможно в краткой беседе рассказать о творчестве такого удивительного поэта достаточно полно и содержательно. Моя сегодняшняя цель заключалась не в этом. Она была в том, чтобы поставить вопрос о Данте как о христианине, как о верующем человеке, который свидетельствует о своей вере в Бога и о своей любви к Евангелию.

Не кажется ли Вам, что те сегодняшние тенденции, о которых Вы упомянули, заключаются в том, чтобы оторвать, отделить Церковь от народа, загнать ее в какие-то резервации, оторвать ее от творческой интеллигенции, которая через свое творчество пытается найти ответ на вопросы о смысле жизни? И вот в этом разделении, отделении Церкви от народа я вижу суть всех попыток политизации, идеологизации, отрыва от культурного наследия.

Да, наверное, так. И не случайно сегодняшний разговор о Данте вывел нас на размышления о современной ситуации. Потому что Данте – это как раз такой поэт, который пытался при помощи творчества, чисто поэтическими средствами ответить на вопросы о смысле жизни, о сущности бытия – на вопросы, которые мучили его современников, которые всегда мучают людей и на которые в то время не находили ответа богословы.

Сторонники духовного образования только по святым отцам, видимо, считают себя настоящими православными христианами. Хотелось бы напомнить, что в новом коммунистическом законе о свободе совести [19] , в статье «О ликвидации религиозного объединения», одним из оснований для ликвидации является препятствование обязательному образованию, и при благоприятных условиях коммунисты этим воспользуются и запретят Православную Церковь.

Я согласен с Вами. Действительно, это существенный момент, на который многие, мне кажется, как-то не обратили внимания. Действительно, там говорится о том, что тот, кто препятствует образованию, ставит свое религиозное объединение под угрозу: оно может быть из-за этого закрыто. А мы, увы, сегодня видим, что многие люди, особенно недавно пришедшие в Церковь, почему-то утверждают, что не нужна ни литература, ни музыка, ни живопись. Хотя, что касается отцов первых веков, особенно Златоуста, и Василия Великого, и Григория Богослова, и многих других, они были потрясающими, тончайшими и блестящими знатоками древнегреческой литературы. А латинские отцы, в свою очередь, блестяще знали древнеримскую литературу – так, как сегодня не снилось ни одному филологу-классику, ни одному специалисту в области античной литературы. Так знали ее Златоуст или Амвросий Медиоланский, Василий Великий или Августин. Вот это тоже надо учесть и иметь в виду. А то получается, родные мои, что мы очень обедняем нашу веру, обедняем те способы, пользуясь которыми можно прикоснуться к Богу.

Беседа третья

22 июля 1997 года

Сегодня мне хочется продолжить тот разговор, который мы начали в одной из прошлых бесед – разговор о Данте Алигьери и о его творчестве, о его жизни, о его вере.

Трудно, а вернее, невозможно, говоря о Данте, не сказать о Беатриче. В возрасте девяти лет он, будущий поэт, впервые увидел девочку Беатриче, которой тоже было тогда девять лет. В 1290 году, в возрасте двадцати пяти лет, она умерла. Тогда Данте в течение года сочинял печальные канцоны, оплакивал ее в стихах и прозе, а потом написал так: «Если соблаговолит Тот, Кем всё живо, чтобы жизнь моя продлилась еще несколько лет, я надеюсь сказать о ней то, что никогда еще не было сказано ни об одной женщине. И пусть душа моя <…> вознесется и увидит сияние моей дамы, присноблаженной Беатриче, созерцающей в славе своей Лик Того, “qui est per omnia saecula benedictus”»[20], то есть «Кто благословен во вся веки».

Смерть Беатриче пробуждает в молодом поэте, которому тоже, как и ей, только исполнилось тогда двадцать пять лет, сильнейшее религиозное чувство. «Богом живо всё», – утверждает он в заключение «Новой жизни», своего трактата в стихах и прозе. Присутствие Божие пронизывает весь мир. В глубинах беспредельной скорби и горя рождается в сердце поэта новое вúдение мира. Данте говорит, что его ум, как паломник, восходит горé и, покинув свою родину, теперь остается в горних пределах. Он теперь уже не просто верит, нет, он твердо знает, что Беатриче жива в Боге, что она жива у Бога – много более жива, чем жив сейчас он сам.

За сферою предельного движенья, —

пишет он в одном из своих сонетов этого времени, –

Мой вздох летит в сияющий чертог.

И в сердце скорбь любви лелеет Бог

Для нового Вселенной разуменья.[21]

Об этом новом разумении Вселенной он расскажет потом, через много лет, в «Божественной комедии». «После этого сонета, – говорит Данте, – явилось мне чудесное виденье, в котором я узрел то, что заставило меня принять решение не говорить больше о благословенной, пока я не буду в силах повествовать о ней более достойно»[22]. Так рождается замысел поэмы, которая будет написана только через ряд десятилетий, к концу жизни.

Поэты всегда воспевали своих возлюбленных: Катулл говорил о Лесбии, Проперций – о Кинфии, Овидий – о Коринне. И в эпоху Возрождения – то же самое: поэты возвращаются к этому античному обычаю. Петрарка воспевал Лауру, потом о своих возлюбленных будут говорить в стихах Пьер де Ронсар и другие поэты всех эпох. Другое дело – Данте. В его жизни и творчестве Беатриче занимает совершенно особое место. Это не просто возлюбленная, тем более что мы, на самом деле, не знаем, каковы были отношения между Данте и Беатриче на земле, при жизни. Это его водительница к Богу, это его спутница на дороге евангельской. Беатриче, умершая, но живая, становится совестью поэта. Именно она отправляет его в путешествие по кругам Ада. Именно она проводит его через Чистилище, именно она выводит его к высотам Рая.

Чистилище у Данте, как мне думается, не должно пугать русского читателя. Более того, это Чистилище очень мало связано с тем представлением о Чистилище, которое в Средние века сложилось у христиан Запада. Чистилище Данте предназначено не для тех теней, которые описывает там поэт. Нет, оно предназначено для него самого и для его читателя. Освободиться от греха еще при жизни зовет его самого, а следовательно, и каждого его читателя Беатриче, главная героиня «Божественной комедии». Смысл этой поэмы, смысл «Божественной комедии» именно таков. Это не отчет о том, чтó происходит там, в царстве смерти, в загробном мире. Нет, это что-то вроде географической карты для каждого из нас – своего рода атлас, пользуясь которым человек должен выбраться из того мрака, в котором он живет, и подняться к свету.

В одном из своих писем Данте напишет: «Чтобы понять излагаемое мною, необходимо знать, что смысл этого произведения непрост. Более того, оно может быть названо многосмысловым, имеющим несколько смыслов. Первый называется буквальным, второй – аллегорическим или моральным. Подобный способ выражения, чтобы он стал ясен, можно проследить в следующих словах: “Когда вышел Израиль из Египта, дом Иакова из народа иноплеменного, Иуда сделался святынею его, Израиль – владением его”[23]. Таким образом, если мы посмотрим лишь в букву, то увидим, что речь здесь идет об исходе сынов Израилевых из Египта во времена Моисея. В аллегорическом смысле здесь речь идет о спасении, дарованном нам Христом. Моральный смысл открывает переход души от плача и от тягости греха к блаженному состоянию, анагогический – переход святой души от рабства нынешнего разврата к свободе вечной славы. И хотя эти таинственные смыслы называются по-разному, обо всех в целом о них можно говорить как об аллегорических»[24].

Вот такой аллегорический смысл призывает нас увидеть в своих стихах Данте. Ясно, что это письмо имеет очень большое значение. Оно направлено не только одному из чиновников тогдашней Вероны, которого звали Кан Гранде делла Скала (Can Grande della Scala), – оно направлено всем нам и помогает нам понять, для чего же написана «Божественная комедия». Именно для того, чтобы каждая душа, душа каждого читателя, при помощи этой книги освободилась от рабства нынешнего своего существования во грехе и перешла «к свободе вечной славы».

К Богу, говорит нам Данте буквально на каждой странице своей поэмы, приводит только очень личное чувство. Не общественный пафос, не идеология, не стремление помочь своей родине, хотя этим стремлением Данте был очень озабочен (я бы даже сказал, одержим) в течение всей своей жизни. Нет, не они, не мировоззренческая боль, а именно личное, очень личное чувство приводит человека к Богу.

У Данте всегда было очень много читателей, хотя среди этих читателей находились и критики, причем критики очень строгие. Так, например, знаменитый Шатобриан – французский романтик начала XIX века, писатель, которого мы знаем плохо, хотя на всех нас он оказал очень большое влияние, но только через посредство других писателей XIX века, которые его читали, повторяли его мысли, пересказывали его взгляды в своих книгах, статьях, поэмах и т. д., – так вот, говоря о Данте, Шатобриан утверждал, что «Рай» у него, в отличие от «Ада», не получился. А я берусь утверждать обратное. Именно «Рай» получился у Данте хорошо как ничто другое. Да, здесь, в третьей части его поэмы, нет конкретных образов, но сам поэт говорит, что la memoria, памятью, невозможно проникнуть в те глубины, до которых доходил он умом, intelletto. Только отблеск того, что он пережил, сохранила его душа. И этот отблеск наполняет поэму. В «Рае» у Данте нет законченных картин, но всё здесь полно света, который переходит в любовь – любовь, которая «движет солнце и светила»[25]. И любовь, которой наполнена поэма, трансформируется здесь в свет, сияющий и пронизывающий собой всё.

Мне представляется, что чувство Бога нигде более не передано так точно и так глубоко, как здесь, в «Божественной комедии» Данте. Читать Данте, именно его «Рай», бесконечно радостно и так же бесконечно больно. Каждый стих как бы пронзает тебя до самого сердца. Каждый стих, словно ланцетом хирурга, раскрывает твою грудь и делает сердце абсолютно беззащитным. Когда читаешь эти стихи, видишь свою душу, свою совесть, свой ум и сердце свое как на рентгеновском снимке и понимаешь, что снимок этот видит сейчас каждый, кто находится рядом с тобой, каждый, кто тебя знает, а не только ты сам.

В одной из своих старых статей я как-то говорил о том, что в церковной латинской поэзии IX–XII веков при очень скудном словарном запасе невероятно много слов, обозначающих свет и его сияние. Но если взять эту лексику, связанную с понятием и представлением о свете у латинских церковных поэтов, и сравнить с тем, чтó мы находим у Данте, то мы увидим, что на самом деле там этих слов совсем немного, а вот у Данте – да, действительно, у Данте их бесконечно много. Свет и его лучи, его сияние Данте обозначает самыми разными словами, причем не только при помощи существительных, как делали это средневековые поэты, но и посредством глаголов, что придает его образу света особый динамизм. Когда читаешь «Божественную комедию», то кажется, что этот свет так и лучится, так и льется, так и струится со страниц книги, которую держишь в руках.

«Ад» у Данте почти кинематографичен. Яркие запоминающиеся картины сменяют, причем иногда очень быстро, одна другую. В «Рае» всё иначе. Не через цвет, а через свет, не цветовыми образами, а светом рисует нам Данте картину Рая. Здесь нет ничего, кроме сияния. Здесь действительно, как он сам говорит, присутствует не цвет, color, а свет, lumen. Только свет, и ничего больше, как на древних иконах Преображения Господня. Дантово представление о свете чрезвычайно глубоко связано с восточно-христианской мистикой. В своем понимании света Данте гораздо ближе христианскому Востоку, чем Западу. В своем понимании света Данте во многом созвучен Григорию Паламе и его современникам. Это, мне думается, тоже очень важно понять нам, сегодняшним его читателям.

Мне кажется, еще нам очень важно понять, что представляет собою Дантово понимание греха, и поэтому одну из следующих передач я постараюсь посвятить Дантову «Аду». Среди сочинений Данте есть два очень глубоких трактата: «Пир» и «Монархия». О них мне тоже хотелось бы поговорить с вами в одной из передач.

Отец Георгий, скажите, когда приблизительно мальчику можно начинать читать Данте?

Я думаю, когда он сам возьмет эту книгу в руки. Потому что часто бывает, что, когда мы пытаемся нашим детям и нашим внукам предложить что-то прочитать, из этого ничего не выходит. Поэтому, с одной стороны, давайте ждать, когда они сами возьмут книгу в руки, а с другой стороны, мне кажется, что очень хороший путь – пытаться иногда что-то читать вслух. Это бывает иногда очень успешно. Попробуйте открыть наугад «Божественную комедию» или найти какое-то место, которое Вас задевает, трогает Вас и поражает, и прочитайте как-нибудь вслух на досуге. Посмотрите, что из этого получится. Вообще мне представляется, что мы очень плохо делаем, что сегодня в семьях мало читаем друг другу вслух.

Как Вы относитесь к иллюстрациям к «Божественной комедии»? Для меня, по моим детским воспоминаниям, иллюстрации Доре явились формирующим событием: иллюстрации Доре к Данте, иллюстрации Доре к Библии. А некоторые считают, что, наоборот, они преграждают путь. Как Вы к ним относитесь?

Мне очень трудно об этом говорить. Потому что я сам во многом вырос на иллюстрациях Доре. А сейчас мне иногда кажется, что слишком сильным человеком был Гюстав Доре и слишком навязывает он нам свое видение – и свое видение Священного Писания, и свое видение Данте. И поэтому сегодня я бы говорил об иллюстрациях Доре очень осторожно. Другое дело, что есть прекрасные иллюстрации к Дантовой «Божественной комедии» Сандро Боттичелли. К сожалению, они не очень известны, хотя, в общем, в хороших изданиях текста они всегда публикуются.

Вы сейчас очень хорошо говорили, но возможно ли вообще сравнивать то, что творится у нас на земле, с тем, как это описывается?

Не совсем понял, о чем идет речь. Вероятно, Вы хотите сказать, что жизнь настолько трудна, что книга не может отразить всей ее трудности и что книги сегодня читать очень непросто, поскольку жизнь на земле такая трудная. Тут я бы с Вами не согласился. Данте, да и другие писатели тоже, не идеализирует жизни на земле. Возьмите Достоевского, возьмите Лескова, Писемского или Горького, возьмите писателей нашего времени, сегодняшнего дня. Ни один писатель, за исключением плохих писателей, жизнь вокруг себя не идеализирует, не пытается представить нам ее в розовом свете, в приукрашенном виде. Но среди того мрака, в котором иногда оказывается человек, Бог тоже присутствует, и если мы увидим Его присутствие здесь, в той жизни, которая действительно иногда напоминает ад, то тогда это новое вúдение мира выведет нас к солнечному свету, выведет нас к тому сиянию, о котором речь идет в третьей части «Божественной комедии». Поэтому, наверное, действительно очень важно увидеть то сияние, которое открывает нам Бога в самых глубинах ада. Об этом прекрасно говорится в «Божественной комедии», и об этом же неоднократно говорится у Достоевского: когда вдруг во мраке тюрьмы человеку является Бог, и в самых настоящих глубинах земного ада человек начинает чувствовать Его присутствие.

Я хотел поделиться своим опытом прочтения Данте и задать вопрос. Дело в том, что я как раз принадлежу к той большей части читателей «Божественной комедии», которые с энтузиазмом на одном дыхании проглотили «Ад», застопорились на «Чистилище» и не осилили «Рай». Когда я читал это произведение, мне действительно «Ад» показался ярким, динамичным, удивительно трагичным и захватывающим, остальные части мне было трудно осилить, видимо, еще не дорос тогда. Благодаря Вам я дал зарок, что первое, за что я возьмусь в ближайшее время, как только будет возможность почитать, – это Данте. Но, поскольку я «Рай» не читал, у меня возник вот такой вопрос: есть ли у Данте в «Рае» такое человеческое качество, дарованное нам Всевышним, как творчество? Человеческое творчество – есть ли оно, присутствует ли оно в «Рае», или там какое-то совершенно иное состояние?

Когда я начал читать «Божественную комедию», а мне тогда было шестнадцать лет, я, как и Вы, тоже на одном дыхании прочитал «Ад», потом не без труда пытался вчитаться в «Чистилище» и не сумел прочитать «Рай». «Рай» я прочитал много позднее. А сейчас, когда я вернулся к чтению Данте уже совсем недавно, я на одном дыхании прочитал именно «Рай» и поразился тому, что никогда прежде не читал этой книги теми глазами, какими читаю ее сегодня. Это во-первых. Во-вторых, что касается «Чистилища», то «Чистилище» сегодня мне кажется очень созвучным с «Лествицей» преподобного Иоанна, потому что от песни к песни поднимаешься, как по лестнице, избавляясь от своих грехов и пороков. И наконец, что касается творчества в «Рае»: да как же там нет творчества, когда поэзия Данте, его слог, его стиль, эти его потрясающе звучные, звенящие, сверкающие терцины становятся в третьей части поэмы несравненно более прекрасными, чем были они в первых двух ее частях, хотя Данте постоянно подчеркивает, что он не в силах передать, что он чувствует, не в силах изобразить, о чем он тут думает или чтó видит! Он говорит о том, что слова бессильны, и, тем не менее, находит эти слова: пусть лишь для отблеска виденного, пусть не для рассказа, а для каких-то набросков рассказа, но он находит эти слова. И вот мне кажется, что творчество, которое нам демонстрирует Данте в последней части поэмы, – это как раз словесное творчество, когда слова бессильны. Когда слова бессильны, но вера всё-таки придает им силу. Бессильны вне веры, силу обретают в свете веры.

У меня, может быть, несколько неожиданный вопрос. Есть еще один автор, который подробно, правда, в прозе, описал тот мир. Это Сведенборг. Можно ли сопоставить его с Данте, и что Вы скажете о таком сопоставлении?

Не только Вы сейчас задаете мне этот вопрос, но я сам многократно задавал его себе, и другие люди спрашивали меня об этом. Мне кажется, что принципиальное отличие сведенборговских текстов от дантовских заключается в том, что тексты Данте – это очень высокая поэзия, тексты Данте пронизаны каким-то духом личного творчества и духом песнопения, тогда как тексты Сведенборга претендуют на то, чтобы быть отчетом, хроникой, научным трудом. И как раз это стремление к хроникальности у Сведенборга, стремление к тому, чтобы представить свой текст как отчет, меня от сведенборговских текстов отпугивает и делает их для меня, увы, какими-то чужими.

Вы не посоветуете, в каком переводе лучше купить Данте и можно ли сейчас этот перевод купить?

Что касается «Божественной комедии», то она издается в последнее время, в течение последних как минимум пятидесяти лет, только в переводе Лозинского. Есть много самых разных изданий, и, по-моему, эта книга достаточно доступна сегодня для читателя. Что касается самого перевода Лозинского – да, конечно, он много лучше, чем все старые переводы. Когда я учился в университете, нам всегда говорили, что это вообще образцовый перевод, что перевести какой бы то ни было текст лучше, чем это сделал Михаил Лозинский с «Божественной комедией» Данте Алигьери, просто-напросто невозможно. Сейчас я вижу, что это не так; я вижу, что да, текст Лозинского очень хорош, но, когда открываешь итальянский текст и сравниваешь русский текст Лозинского с итальянским оригиналом, сразу бросается в глаза фантастическое несовершенство перевода. Поэтому, конечно же, читайте Данте в переводе Лозинского, но помните, что это только бледный слепок с подлинной итальянской версии «Божественной комедии».

Мне кажется, что в дополнение к переводу Лозинского нужно взять другие переводы, потому что их было очень много – уже современники Пушкина, в частности, Катенин, начали переводить Данте, и в течение всего XIX века, по-моему, не было русского писателя, который бы прошел мимо Данте. Все так или иначе пытались хоть сколько-то попробовать свои силы в переводе «Божественной комедии», включая писателей уже нашего времени; так, например, Борис Зайцев в Париже перевел Данте на русский язык прозой. Так вот, если мы вооружимся всеми возможными пособиями, то, может быть, тогда мы хоть сколько-нибудь прорвемся к итальянскому тексту. Хотя, подчеркиваю, перевод Лозинского очень хорош, и тот, кто не может познакомиться с Данте по-итальянски, поразится многим местам у Лозинского. Также перевод Лозинского очень точен. Там зачастую слово соответствует слову. И если находишь у Лозинского какое-то интересное слово, а потом смотришь в итальянский текст, то непременно найдешь и в итальянском что-то очень необычное. Он и точен, и хорош, но, повторяю, когда сравниваешь его с оригиналом, то этот действительно прекрасный, возможно, лучший из имеющихся переводов не только Данте, а переводов вообще, по сравнению с оригиналом бледнеет.

Удивительное искусство, удивительное мастерство, удивительная высота поэзии, удивительный дар песнопения, конечно, резко отличают Данте от разного рода писателей-духовидцев, в том числе от Эммануила Сведенборга, о чем меня только что спрашивал один из слушателей. Думается мне, что Данте всё-таки не был духовидцем в том смысле, в котором были или выдавали себя за таковых и Сведенборг, и многие другие писатели.

Данте писал о путешествии человека по стране его собственного греха. Данте в своем «Аде» создал нечто вроде зеркала, в котором мы можем увидеть собственные пороки, превратил «Чистилище» в лестницу, по которой мы можем из них выкарабкаться, и в конце концов довел нас до «Рая», для того чтобы показать нам словесную икону Преображения Господня.

Я бы хотел сделать два замечания. Во-первых, Михаил Лозинский, по свидетельству Анны Ахматовой, начал свой перевод в больнице, когда он уже, по свидетельству врачей, должен был скоро умереть. И занимался этим долго, и фактически силой своего духа победил болезнь. Это сила воздействия высокого искусства на жизнь человеческую. А второе замечание такое: тем, кто будет читать эту поэму, может быть, стоит начать с самой последней песни, XXXIII песни «Рая» – она совершенно удивительная.

Эта вторая Ваша мысль – действительно замечательная: начать с этого песнопения в честь Матери Божьей:

О, Дева-Мать, Дочь Своего же Сына

Смиренней и возвышенней всего,

Предызбранная промыслом вершина,

В Тебе явилось наше естество

Столь благородным, что его Творящий

Не пренебрег твореньем стать его.

В Твоей утробе стала вновь горящей

Любовь, чьим жаром райский цвет возник,

Раскрывшийся в тиши непреходящей.

Здесь Ты для нас – любви полдневный миг;

А в дольном мире, смертных напояя,

Ты – упования живой родник.[26]

Безусловно, давайте попробуем послушаться совета нашего слушателя и начать читать «Божественную комедию» с последней песни «Рая».

Что касается Михаила Лозинского, который, переводя Данте, побеждал свою собственную болезнь, то это путь не только его одного. Мне рассказывала вдова одного профессора-хирурга, которому самому пришлось перенести хирургическую операцию во время войны, причем без наркоза, что на ее вопрос, как же он сумел выдержать такую боль, он ей ответил: «А я на операционном столе, лежа, пока меня резали, читал Данте». Она спросила его: «На каком языке?» Он улыбнулся чуть-чуть насмешливо, чуть-чуть надменно, чуть-чуть грустно и сказал: «Я ни на каком другом языке, кроме итальянского, Данте никогда не читал и не знаю».

Так вот, это тоже, как мне кажется, очень важное свидетельство. Эти стихи помогли человеку преодолеть ту нечеловеческую боль, которую испытывает всякий, кого на операционном столе режут без наркоза. Думаю, что это свидетельство не единственное. Эта поэзия действительно совершенно особая. Эта поэзия действительно поднимает человека из такой бездны, из таких глубин ужаса и мрака и возводит так высоко, в такие беспредельные области сияния и света, куда очень трудно подняться даже самому чистому верующему, даже самому чистому в жизни человеку.

Повторю мысль, которую уже высказал сегодня: читать Данте бесконечно радостно и бесконечно больно. Больно, потому что каждый стих его касается твоего сердца, и, читая его, становишься абсолютно беззащитным, становишься абсолютно открытым. Но, наверное, если бы не было таких поэтов, каким был Данте Алигьери, наша жизнь была бы бесконечно беднее. Если бы не было таких поэтов, как Данте, мы бы с вами были много мрачнее, много безжалостнее, много суше и скупее. Эта поэзия освобождает нас от сухости, освобождает нас от скупости, эта поэзия открывает перед нами абсолютно новые возможности. Эта поэзия действительно делает из нас каких-то новых людей. И надо сказать, что сам Данте знал об этом, потому что он неоднократно обращается к читателю со словами: остановись, читатель, задумайся над тем, чтó я говорю, попытайся применить это к себе – не только выучи, но почувствуй. Данте был очень большим поэтом. Но Данте был и человеком очень большой и глубоко личной веры в Бога.

Данте жил не в самую лучшую эпоху для Католической Церкви, для той Церкви, к которой он принадлежал. Данте жил в ту эпоху, когда католические епископы и прелаты и даже Римские Папы принимали активное участие в политике, боролись за политическое влияние, за церковное имущество, когда люди Церкви не скрывали своих страстей и земных пристрастий, когда поведением своим они отталкивали от Церкви людей, и действительно люди очень часто видели в Церкви вертеп разбойников, а совсем не Дом Божий. В эту эпоху Данте не отвернулся от Бога, не отвернулся от Евангелия, от веры. Наоборот, он сумел рассказать об опыте веры таким потрясающе личным образом, что книга его стала возвращать людей, ушедших было от Христа, в Церковь, в Дом Божий, который ни при каких обстоятельствах не должен превращаться в вертеп разбойников. Удивительная книга, которую читать радостно и больно. И я уверен, что спутником нашим Данте будет столько же веков, сколько еще будет существовать человечество. Как он рассказывает о том, что вели его сначала Вергилий, потом Стаций, святой Бернард и Беатриче, так и мы теперь можем рассказать о том, что нас по жизни, как спутник и провожатый, ведет Данте Алигьери.

Беседа четвертая

25 июля 1997 года

В Париже, напротив Собора Парижской Богоматери, только на другом берегу Сены, есть маленькая греческая церковь Saint-Julien-le-Pauvre – святого Юлиана Бедняка. Известно, что туда ходил Данте, когда он жил в Париже. В этой церкви он исповедовался, в этой церкви он причащался. И сегодня, продолжая разговор о творчестве Данте Алигьери, продолжая разговор о его «Божественной комедии», я бы хотел именно на церковную сторону жизни Данте, на литургическую сторону его жизни и творчества, обратить особое внимание.

Данте отправляется в Чистилище, потому что этого страстно желает Беатриче, прежде всего ради себя самого, чтобы там он – еще при жизни, еще до смерти – сумел очиститься от своих грехов. В XXX песни, уже в самом конце рассказа о Чистилище, он говорит об этом, только устами Беатриче. Она восклицает:

«Он устремил шаги дурной стезей,

К обманным благам, ложным изначала,

Чьи обещанья – лишь посул пустой.

Напрасно я во снах к нему взывала

И наяву, чтоб с ложного следа

Вернуть его: он не скорбел нимало.

Так глубока была его беда,

Что дать ему спасенье можно было

Лишь зрелищем погибших навсегда».[27]

Поэтому она отправляет его сначала в Ад, а потом дает возможность подняться в Чистилище. Значит, речь здесь идет о мысленном путешествии на крутую гору, ибо именно как гора изображается у Данте Чистилище. Это гора с крутыми склонами. Иногда наверх ведет лестница, иногда приходится карабкаться по почти отвесной тропинке всё выше и выше. Данте в этой второй части своей поэмы рисует нам путь наверх, путь, который живо напоминает «Лествицу» преподобного Иоанна.

В «Чистилище» у Данте во множестве присутствуют латинские литургические тексты. Первый из них – In exitu Israel – «Когда выходил Израиль»[28] (из Египта). Напомню, что в одном из писем Данте приводит именно этот псалом, говоря, что здесь в аллегорической форме речь идет о том, как душа от тягости греха переходит к блаженному состоянию. Вот это путешествие души из страны греха к свободе и изображается в «Чистилище», во второй части «Божественной комедии». Это путь. Путь от рабства, из страны греха, который ведет на свободу. «Нет ничего дороже, чем свобода», – восклицает Данте в своем трактате «Монархия», быть может, вспоминая цицероновское O dulce nomen libertatis! – «О сладкое имя свободы!»[29], а быть может, просто от сердца, из глубины души.

Путь его сейчас ведет наверх. Иногда этот подъем бесконечно труден, иногда он вдруг становится легким. И это значит, что еще один грех уже преодолен, что еще один грех уже побежден. Все тридцать три песни второй части его «Божественной комедии» как внутренний стержень пронизывает один текст. Это начало Нагорной проповеди из латинского Евангелия от Матфея – Заповеди блаженства, к которым Данте обращается с самого начала и практически вплоть до конца своего восхождения по горе Чистилища:

Так здесь к другому кругу тесный след

Ведет наверх в почти отвесном скате;

Но восходящий стенами задет.

Едва туда свернули мы: «Beati

Pauperes spiritu», – раздался вдруг

Напев неизреченной благодати.

О, как несходен доступ в новый круг

Здесь и в Аду! Под звуки песнопений

Вступают тут, а там – под вопли мук.[30]

Beati pauperes spiritu – «Блаженны нищие духом», – «раздался вдруг напев неизреченной благодати». И дальше, через несколько страниц:

Уже мы подымались, и «Beati

Misericordes!» пелось нам вослед

И «Радуйся, громящий вражьи рати!»

Мы шли всё выше…[31]

Beati misericordes – «Блаженны милостивые». Листаем текст «Божественной комедии» дальше:

…И мы вступили в тень

Высокой лестницы, свернув налево;

И я, взойдя на первую ступень,

Лицом почуял как бы взмах обвева;

«Beati, – чей-то голос возгласил, —

Pacifici, в ком нет дурного гнева!»[32]

«Блаженны миротворцы»… Хор по-латыни сопровождается оркестром итальянского стиха. И так звучит эта удивительная музыка Дантова «Чистилища», в основу которой положены Заповеди блаженства.

Вдруг раздалось: «Придите, здесь ступени», —

И ласка в этом голосе была,

Какой не слышно в нашей смертной сени.

Раскрыв, подобно лебедю, крыла,

Так говоривший нас наверх направил,

Туда, где в камне лестница вела.[33]

Всё выше и выше ведет путников – Данте и Вергилия – ангел:

Он, обмахнув нас перьями, прибавил,

Что те, «qui lugent», счастье обрели,

И утешенье, ждущее их, славил.[34]

Qui lugent – «кто плачет»… Плачущие из еще одного стиха Нагорной проповеди: «Блажени плачущии, яко тии утешатся». Дорога идет всё выше и выше:

Уже был ангел далеко за нами,

Тот ангел, что послал нас в круг шестой,

Еще рубец смахнув с меня крылами.[35]

Еще от одного греха очистился Данте.

И тех, кто правды восхотел святой,

Назвал блаженными, и прозвучало

Лишь «sitiunt» – и только – в речи той.[36]

Beati, «блаженны»… Дальше звучание латинской речи растворяется в итальянском оркестре, и слышно только одно слово: sitiunt – «которые жаждут». Разумеется, Данте здесь цитирует слова Иисусовы: «Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся».

И я, чье тело снова легче стало,

Спешил наверх без всякого труда

Вослед теням, не медлившим нимало.[37]

Дальше, выше и выше поднимается Данте:

…Меркнул день, сгорая,

Когда Господень ангел встретил нас.

«Beati mundo corde!» воспевая

Звучней, чем песни на земле звучны,

Он высился вне пламени, у края.[38]

Beati mundo corde! – «Блаженны чистые сердцем». Блаженства, евангельские блаженства, начало Нагорной проповеди – вот программа духовного роста. Не всякий читатель «Божественной комедии» это заметит. Но все, если сконцентрируют свое внимание, в конце концов увидят, что здесь, в «Чистилище», упомянуты все девять блаженств из Нагорной проповеди. Так или иначе, но процитировано всё ее начало, весь тот удивительный псалом, который нами поется в начале Божественной Литургии перед Малым входом. Это как раз тот текст, который задает тональность всему остальному, что есть во второй части «Божественной комедии», всему остальному, что есть в «Чистилище». Это тот стержень, вокруг которого вырос монолит центральной части Дантовой поэмы.

Есть еще одно несомненно литургическое место во второй части «Божественной комедии», в «Чистилище». Это начало XI песни, представляющее собой перевод молитвы «Отче наш» – Pater noster. Двадцать строк включают в себя практически весь текст молитвы Господней на итальянском, но близком к латинскому тексту языке. И текст этот сопровождается постоянным оркестром. К нему, к простому древнему тексту, Данте прибавляет свои молитвенные воздыхания уже на чистом итальянском:

О, наш Отец, на небесах царящий,

Не замкнутый, но первенцам Своим

Благоволенье прежде всех дарящий,

Пред мощью и пред именем Твоим

Да склонится вся тварь, как песнью славы

Мы Твой сладчайший дух благодарим!

Да снидет к нам покой Твоей державы,

Затем что сам найти дорогу к ней

Бессилен разум самый величавый!

Как, волею пожертвовав своей,

К Тебе взывают ангелы «Осанна»,

Так на земле да будет у людей!

Да ниспошлется нам дневная манна,

Без коей по суровому пути

Отходит вспять идущий неустанно!

Как то, что нам далось перенести,

Прощаем мы, так наши прегрешенья

И Ты, не по заслугам, нам прости!

И нашей силы, слабой для боренья,

В борьбу с врагом исконным не вводи,

Но охрани от козней искушенья!

От них, великий Боже, огради…[39]

Это латинско-итальянское песнопение, эта в основе своей написанная почти на латыни молитва, включенная в итальянский стих, в удивительно звучные Дантовы терцины, звучит как голос на фоне мощного органа. Вообще, не только здесь, но в «Божественной комедии» в целом очень большую роль играет музыка. В другом месте Данте говорит:

Я поднял взор, когда она взгремела,

И услыхал, как сквозь отрадный гуд

Далекое «Те Deum» долетело.

И точно то же получалось тут,

Что слышали мы все неоднократно,

Когда стоят и под орган поют,

И пение то внятно, то невнятно.[40]

Церковь во время Обедни. Все встают для пения, звучит орган, и латинские слова молитвы то слышны, то почти растворяются под звуки органа. Так слышится нам в стихах Данте и начало Нагорной проповеди, и молитва «Отче наш», и Gloria in excelsis – начало Великого славословия, которое, согласно римскому обряду, поется в начале Обедни, и Te lucis ante terminum – вечерний гимн, который звучит ежедневно во время вечернего богослужения, как наша молитва «Свете тихий»: Te lucis ante terminum – «Перед закатом солнечным Тебе, Создатель, молимся», и Agnus Dei, который поется в самом конце Литургии, уже после «Отче наш», перед причащением, и Salve, Regina – молитва, обращенная к Матери Божьей, которая обычно поется уже после отпуста, когда Литургия закончена, подобно тому как мы поем после Всенощной «Взбранной Воеводе победительная».

Итак, Данте и музыка, Данте и литургическое пение, Данте и этот звук органа, смешивающийся с латинским песнопением, которое он слышал в церкви Saint-Julien-le-Pauvre на берегу Сены, в Париже. Данте прокладывает дорогу не только для поэзии, но и для музыки, и для богословствования, свободного от наследия средневековой схоластики, и для философии. И еще – для живописи. Ни Джотто, ни Фра Беато Анжелико еще не родились, а их фрески уже существуют на страницах «Божественной комедии»! Только не в виде богословия в красках, а в словесной форме: в Дантовых терцинах, таких удивительных и таких ни на что другое не похожих.

Благовещение, X песнь «Чистилища»:

Тот ангел, что земле принес обет

Столь слезно чаемого примиренья

И с неба вековечный снял завет,

Являлся нам в правдивости движенья

Так живо, что ни в чем не походил

На молчаливые изображенья.

Он, я бы клялся, «Ave!» говорил

Склонившейся Жене благословенной,

Чей ключ любовь в высотах отворил.

В Ее чертах ответ Ее смиренный,

«Ессе ancilla Dei», был ясней,

Чем в мягком воске образ впечатленный.[41]

Вот всего лишь четыре терцины, но в этих терцинах так изображается Благовещение, что ясно: не было бы этой странички в «Божественной комедии» – не было бы и того Благовещения Сандро Боттичелли, которое теперь мы можем видеть в Москве, в Музее изящных искусств, не было бы того удивительного Благовещения Фра Беато, которое, к счастью, часто публикуется в книгах, посвященных его творчеству, не было бы, наверное, и многих других фресок итальянского Возрождения. Данте и тут оказывается первопроходцем.

Очень большое место в размышлениях Данте во время его восхождения по горе Чистилища занимают молитвы об усопших. Король Манфред, который правил в Неаполе, просит поэта передать его дочери Констанце, чтобы она молилась о своем отце. «От тех, кто там, вспомога здесь большая», – говорит Манфред Данте. Это какая-то очень важная тема, тема, которая проходит в качестве ключевой через всю кантику, посвященную Чистилищу. Один из усопших, одна из теней, говорит:

Я, первый здесь взывая к состраданью,

Прошу тебя: когда придешь к стране,

Разъявшей землю Карла и Романью,

И будешь в Фано, вспомни обо мне,

Чтоб за меня воздели к небу взоры,

Дабы я мог очиститься вполне.[42]

Так что же такое молитва об усопших? Нужна она или нет? Данте сам еще не может окончательно ответить на этот вопрос и спрашивает Вергилия:

Я начал так: «Я помню, светоч мой,

Ты отрицал, в стихе, тобою спетом,

Что суд небес смягчается мольбой».[43]

Данте имеет в виду стих из VI песни «Энеиды» Вергилия, где римский поэт говорит: «Властную волю богов преклонить не надейся мольбами»[44]. Итак:

«Ты отрицал, в стихе, тобою спетом,

Что суд небес смягчается мольбой;

А эти люди просят лишь об этом.

Иль их надежда тщетна, или мне

Твои слова не озарились светом?»

Он отвечал: «Они ясны вполне,

И этих душ надежда не напрасна,

Когда мы трезво поглядим извне.

Вершина правосудия согласна,

Чтоб огнь любви мог уничтожить вмиг

Долг, ими здесь платимый повсечасно».[45]

Горение живых – foco d’amor, горение сердец, – это то главное, чего ждут от нас усопшие. К такому выводу приходит в VI песни «Чистилища» Вергилий. И эта мысль становится особенно дорогой для Данте. В поэтической форме, доверяясь своей интуиции поэта и верующего, поэта и христианина, Данте объясняет нам, людям XX века, смысл нашей панихиды, смысл заупокойного поминовения усопших – молитвы, которую они там так ждут и которая так необходима как усопшим, так и живым.

Во второй кантике «Божественной комедии» огромное место занимает латинский литургический стих, латинская литургическая поэзия и вообще латинская молитва. Если же мы откроем третью кантику, о которой говорили в прошлый раз, если мы обратимся к терцинам Дантова «Рая», то увидим, что там латыни уже почти нет. Там слова наших молитв уже не нужны – там нет ни цвета, ни слова: там только свет.

Что такое Чистилище при жизни и как Вы лично представляете себе, что такое Чистилище в конфессиональном плане?

Спасибо Вам за вопрос. Во-первых, я подчеркну еще раз, хотя в течение последних недель мы говорили об этом неоднократно, что Дантово «Чистилище» – это не отчет о реальном путешествии поэта в то Чистилище, догмат о котором признает Западная, Католическая Церковь. Нет, Дантово «Чистилище» – это своего рода лестница, по которой поднимается он, живой еще человек, для того чтобы преодолеть свою греховность, для того чтобы победить свои слабости и пороки. Дантово Чистилище – это та гора, подняться на которую зовет он нас, своих читателей, каждого и каждую, еще при жизни, еще до того момента, когда нашим родным и нашим друзьям придется за нас молиться как за усопших и просить нам «ослабы». Это первое. Что касается второго, то Вы прекрасно знаете, что я священник Русской Православной Церкви, Вы прекрасно знаете, в каком храме я служу и к какой епархии принадлежу, поэтому Ваш вопрос мне кажется просто-напросто нелепым.

Что же касается темы нашего сегодняшнего эфира, то Данте больше, чем Италия и итальянская культура. Да, он католик по рождению и крещению, по формальной своей принадлежности, но Данте, конечно, больше, чем католическая культура и чем мировоззрение любого из его современников. Такие люди, как Данте или Шекспир, такие люди, как Достоевский или Пушкин, уже не принадлежат ни своему народу, ни своему исповеданию. Они становятся, в лучшем смысле этого слова, гражданами Вселенной. Поэтому я думаю, что очень важно то, что мы с вами начали беседовать о Данте. Что же касается тех латинских текстов, которые я сегодня цитировал, то – правда, не на латинском, а на славянском языке, – вы можете найти их все без исключения в том молитвослове, которым, как я надеюсь, вы пользуетесь.

Я человек в возрасте и читала Данте не полностью: я читала его по детской школьной книге с сокращениями. Сейчас я держу ее в руках, и тут в предисловии пишется, что произведение Данте бросает вызов сильным мира сего: «Римским Папам место в аду». Вы прекрасно знаете произведение Данте: есть ли там это? Рассматривается ли это так? Или это старое коммунистическое мышление?

Я могу сказать, что Римские Папы в «Божественной комедии» есть и в «Аде», и в «Чистилище», и в «Рае». Данте очень смело, как настоящий христианин говорит о том, что епископский сан не спасает от греховности, ошибок и пороков автоматически. И поэтому среди тех, кто были первосвященниками Рима, есть те, которые попали в Ад, есть те, которые поднимаются по горе Чистилища, и есть те, которые пребывают в Рае. Один из Пап, которого встречает Данте в Чистилище, Папа Адриан, говорит поэту, когда тот из благоговения перед его саном становится на колени:

«Брат, встань! – ответил этот дух безликий. —

Ошибся ты: со всеми и с тобой

Я сослужитель одного Владыки.

Тому, кто звук Евангелья святой,

Гласящий “Neque unbent”, разумеет,

Понятно будет сказанное мной».[46]

Мы все братья и сослужители – вот о чем говорит здесь Папа Адриан поэту, который упал было перед ним – в прошлом Папой, а теперь тенью – на колени. Если мы, христиане XX века будем больше вспоминать о том, что мы все, вне зависимости от того, кто мы: священники или миряне, епископы или митрополиты, – прежде всего братья и сестры, то мы с вами станем только более православными, чем сегодня.

Вот Вы упомянули Достоевского и Пушкина, но мне кажется, что они всё-таки были православными, а не гражданами Вселенной, то есть они не были космополитами. Это уж наверняка.

Давайте не будем приватизировать Пушкина, Достоевского и многих других. Мы, русские, по счастливому стечению обстоятельств оказались соотечественниками этих людей. Наша земля их вырастила, и наша земля подарила их всему миру, подарила всему человечеству. Так же как подарила всему человечеству Данте или Петрарку, Джотто или Фра Беато Анжелико Италия. Так же как Англия подарила всему миру Шекспира. И мне кажется, что сегодня мы больше должны думать о том, чтобы подарить хоть что-то другим, чем пытаться определить свою собственную идентичность, сохранить ее и не дать от нее другим ничего. А в Вашем вопросе вот эта мысль как-то прослеживается: он наш, он православный, не отдадим его другим. Нет, это всё-таки ложная логика.

У Данте удивительное вúдение Земли, которую он воспринимает как-то всю в целом, как что-то абсолютно внутренне единое и на самом деле очень небольшое. Сегодня, в XX веке, стало ясно, что Земля действительно очень маленькая, и мы с вами должны помнить, что если мы в середине века были одни русскими, другие французами, третьи итальянцами, четвертые немцами, пятые голландцами и т. д., то сегодня мы прежде всего земляне, мы прежде всего – все вместе, все без исключения – внуки Адама и Евы, выходцы из одной семьи и жители одной маленькой планеты.

Спасибо Вам за эти передачи. Вы видите, как у нас многие еще хотят железного занавеса!

Вы понимаете, ведь железный занавес невозможен не только сегодня, он не был возможен даже и в сталинские времена, потому что, между прочим, Данте Лозинский переводил в сталинские времена. Он не был возможен и в XVIII, и в XVII, и в XVI веке. В конце концов, о католической Флоренции рассказывал православным людям на Руси Максим Грек в Средние века, и если мы будем внимательно читать русскую литературу всех времен, то мы увидим, что никогда изоляционистская идея не была единственной, не была доминирующей. Да, всегда были среди нас изоляционисты, но всегда были среди нас и люди, абсолютно открытые миру, мировой культуре и мировому духовному опыту. Если человек не открыт, то он и Богу не открыт тоже. Это надо иметь в виду, это очень важно понять и почувствовать. Повторяю, что если человек не открыт Другому и опыту Другого, то такой человек не открыт и Богу, и тогда его можно только пожалеть, тогда ему можно только посочувствовать.

Непонятно, зачем православному священнику вводить в обиход православного прихожанина Православной Церкви понятие о Чистилище, которое Православная Церковь отвергает.

Да, спасибо Вам, но я всё-таки думаю, что православный священник может и должен говорить не только о том, как надо зажигать свечи и как надо говорить ектении. Я думаю, что православный священник может и должен размышлять и о мировой культуре, и о мировом духовном опыте, и о поэзии, и о музыке, и об искусстве. Понимаете, очень важно, чтобы мы имели возможность с Вами на достаточно серьезном уровне говорить абсолютно обо всём. Очень опасно загнать себя в гетто. А у Вас есть такая направленность в мысли, что лучше загнать себя в гетто: ничего не слышать, ничего не видеть, а только пытаться размышлять о том, что дозволено. Хотя совершенно неясно, кем и когда и при каких обстоятельствах дозволено. Потому что, как Вы знаете, отец Сергий Булгаков и отец Павел Флоренский, отец Василий Зеньковский и отец Александр Шмеман и многие, многие другие тоже были православными священниками. Но в своих книгах, в своих статьях они размышляли на самые разные темы, подчас абсолютно неожиданные. И никто им этого не запрещал, ни один из их правящих архиереев, ни один из их читателей. Ни митрополит Леонтий (Турке-вич), который был правящим архиереем у отца Александра Шмемана, ни владыка Евлогий (Георгиевский), который был архиереем у отцов Сергия Булгакова и Василия Зеньковского, никто другой! Поэтому давайте и мы не будем друг другу запрещать говорить на самые разные темы. И прежде всего говорить, конечно, о тех, которых можно назвать вечными спутниками и вечными учителями человечества, потому что именно таким был Данте Алигьери.

Современная молодежь читает совсем другие книги, и ее совсем другое интересует. Как вести разговор с молодежью, чтобы она Вас слушала?

Я думаю, что просто-напросто надо больше говорить, говорить друг с другом, говорить по радио, говорить без радио. Насколько я знаю, за последние две недели в Москве очень многие взялись за Данте после той первой передачи, в которой я заговорил о «Божественной комедии», поэтому будем стараться просто-напросто больше говорить на эти темы, больше размышлять на эти темы.

Кончается наш сегодняшний эфир, и, завершая разговор, я бы хотел подчеркнуть, что речь шла не о том, как представляет себе Чистилище катехизис Католической Церкви. Речь сегодня шла о том, что Данте написал нам в своей поэме о той горе, которую он, в общем, условно, назвал Чистилищем, о той горе, рассказ о подъеме на которую составляет вторую часть его поэмы. Рассказ о восхождении, которое Данте совершил не после смерти, а при жизни. Рассказ о восхождении, которое он зовет нас совершить вместе с ним и его наставником Вергилием. Совершить опять-таки уже сейчас, пока мы с вами живы.

Беседа пятая

29 июля 1997 года

Когда-то, в конце XVIII века, Вольтер злорадно заметил, что слава Данте будет расти тем больше, чем меньше его читают. Не только Вольтер, но и многие итальянские писатели той эпохи считали, что в их время Данте уже не читают (подчеркиваю: речь идет о конце XVIII – начале XIX века). Пройдет еще сто лет, и в первой половине XX века Бенедетто Кроче напишет: «Всё религиозное содержание “Божественной комедии” для нас уже мертво»[47]. Так считает видный итальянский философ и литературный критик. В это же самое время в одной из своих последних книг Дмитрий Сергеевич Мережковский пишет о Данте совсем по-другому. Он говорит: «Данте воскреснет, когда в людях возмутится и заговорит еще немая сейчас или уже заглушенная, не личная, а общая совесть. Каждый человек в отдельности более или менее знает, что такое совесть. Но соединения людей: государства, общества, народы, – этого не знают вовсе или не хотят знать…»[48] И вот, по мнению Мережковского, когда общество задумается над тем, что такое совесть, – тогда возьмутся за Данте, тогда начнут его читать по-настоящему, а не так, как его читают сегодня, поражаясь его языку, поражаясь его поэтике, фигурам речи, красоте слога, звучности терцин, восхищаясь яркостью его образов, скажем, в «Аде», когда описываются Паоло и Франческа, и в каких-то других местах. Нет, говорит Мережковский, когда в обществе заговорит совесть, тогда к Данте обратятся именно как к учителю. И действительно: именно сейчас, в конце XX века, с каждым десятилетием становится всё более и более современным как раз духовное содержание «Божественной комедии».

В самом начале первой кантики, в начале «Ада», Беатриче обращается к Вергилию, который не может понять, зачем она с высот Рая спустилась к ним в Лимб, в начало Ада. Беатриче говорит:

«Когда ты хочешь в точности дознаться,

Тебе скажу я, – был ее ответ, —

Зачем сюда не страшно мне спускаться.

Бояться должно лишь того, в чем вред

Для ближнего таится сокровенный;

Иного, что страшило бы, и нет».[49]

Что касается слова «сокровенный», когда речь идет о вреде, то оно подставлено Лозинским в переводе. У Данте этого слова нет. Речь идет о том, что бояться можно и нужно только одного – того, что наносит вред другому, того, что наносит вред ближнему. Вот этого надо бояться. Всё остальное – не страшно. А то, что наносит вред ближнему, и есть грех. Таким образом, грех, которого больше всего надо бояться, с точки зрения Данте, заключается в том, что человек fare altrui male – делает ближнему плохо.

В Аде находятся те, кто были скупы, то есть не тратили денег на других, или, наоборот, расточители, которые тратили их только на себя. В Аде находятся те, кто применял к ближним насилие. Вот как об этом говорится в XI песни «Ада»:

В неправде, вредоносной для других,

Цель всякой злобы, Небу неугодной;

Обман и сила – вот орудья злых.[50]

Forza, «сила», и frode, «обман»… Они губительны для ближних, губительны для другого: altrui contrista. Какие-то ныне оказавшиеся в Аде фигуры насильно лишали людей жизни. Другие насильно лишали людей имущества – и тоже попали в Ад. Здесь зачинщики раздора и, наконец, предатели: предатели своих друзей и тех, кто просто им доверился. В сущности, здесь, в первой кантике «Божественной комедии», Данте дает ответ на вопрос, что же такое грех. Грех, с его точки зрения, – это именно то, что наносит вред или приносит зло другому. Вот, наверное, очень, с одной стороны, важная, с другой – современная богословская мысль – мысль, за которой стоит Дантово видение человечества как сообщества, в котором все связаны друг с другом. Грех – это зло, нанесенное другому.

Эпикур, как говорили его ученики, еще в античные времена избавил человечество от страха перед смертью. Каким образом? Он убедил своих читателей в том, что между нами и ею, между людьми живыми и смертью нет ничего общего. «Пока есть мы, нет ее, а когда приходит она, нас уже нет», – говорил Эпикур и воспитывал своих учеников и последователей так, чтобы они о смерти просто не думали. Данте дерзновенно хочет избавить человека от Ада. Но пойти путем Эпикура он не может. Не может он пойти и путем мыслителей XVIII века, утверждавших, будто всё, что касается Ада, вымышлено безграмотными людьми и относится к области фольклора. Он не может пойти этим путем, потому что знает: Ад не выдуман для устрашения простодушных – он вполне реален. Но как же спасти от него? Как спасти от Ада человека? Беатриче, видя, что Данте уже погибает от своей греховности (в сущности, с этого и начинается «Божественная комедия»), посылает за ним, за своим поэтом, Вергилия, чтобы тот провел его через Ад – живого, еще пока не умершего.

Что же касается самого Данте, то он, создавая свою поэму, становится Вергилием для каждого из нас, своих читателей. Живьем он проводит через Ад своего читателя, чтобы тот при жизни, пока есть еще время для исправления, почувствовал, что измениться действительно необходимо. На тот факт, что Ад, через который проводит Данте своего читателя, заключает в себе не только покойников, указывает сам поэт. Встречая, как об этом говорится в XXXIII песни, тень, он спрашивает: «Кто ты?» И получает ответ:

«Я – инок Альбериго, – он сказал, —

Тот, что плоды растил на злое дело

И здесь на финик смокву променял».

«Ты разве умер?» – с уст моих слетело.

И он в ответ: «Мне ведать не дано,

Как здравствует мое земное тело.

Здесь, в Толомее, так заведено,

Что часто души, раньше, чем сразила

Их Атропос, уже летят на дно».[51]

Затем Данте встречает еще одного предателя:

«Ты это должен знать, раз ты с земли:

Он звался Бранка д’Орья; наша братья

С ним свыклась, годы вместе провели».

«Что это правда, мало вероятья, —

Сказал я. – Бранка д’Орья жив, здоров,

Он ест, и пьет, и спит, и носит платья».[52]

Итак, вот они, два человека: отравитель Альбериго и Бранка д’Орья – они еще живы и уже в Аде. Данте зовет каждого из нас пройти через Ад до смерти, чтобы успеть измениться, успеть вырасти из своего греха и победить его, успеть исправить последствия своей греховности. В лица тех, чьи образы он рисует в кантике, посвященной Аду, он предлагает нам, читателям, всмотреться, как в зеркало:

И кто-то молвил, не подняв чела,

От холода безухий: «Что такое?

Зачем ты в нас глядишь, как в зеркала?»[53]

Чтó главное здесь, в Аде, который изображает для нас Данте? Здесь царит ненависть, тени здесь ненавидят друг друга. Чем ниже, чем глубже спускается поэт – тем ненависти больше, так что иногда даже и Данте (он тоже грешник) заражается этой ненавистью. Но здесь не горят от ненависти: здесь замерзают от нее. В отличие от фольклорного образа Ада, где именно горят, здесь вмерзают в лед, здесь с каждым шагом становятся всё холоднее и холоднее. И ужас охватывает читателя именно от того холода, которым веет со страниц Дантова «Ада».

Одним из последних Данте встречает в Аде тень графа Уголино. Уголино интриговал против своего родственника, предал его, но сам стал жертвой архиепископа Руджери. Архиепископ велел замуровать Уголино, двух его сыновей и двух внуков. И, замурованные, они – сам Уголино, отец и дед, и четверо мальчиков – умерли от голода. Сам несчастный граф рассказывает о том, как умирали его дети:

«И вдруг я слышу – забивают вход

Ужасной башни; я глядел, застылый,

На сыновей; я чувствовал, что вот —

Я каменею, и стонать нет силы;

Стонали дети; Ансельмуччо мой

Спросил: “Отец, что ты так смотришь, милый?”»[54]

Дни шли за днями: умер один, потом другой, третий.

«Два дня звал мертвых с воплями тоски;

Но злей, чем горе, голод был недугом».[55]

Он, кажется, жертва. Разве место ему здесь, в Аде? И отчего вообще он, жертва злобного человека, оказался тут? Почему он обречен на муки? На эти муки обрекла его дикая ненависть к палачу собственных детей. Ненависть и злоба наполняют всё его существо. И Данте изображает нам его, Уголино, грызущим череп архиепископа Руджери. Эти ненависть и злоба и загоняют человека в полный тупик. И еще гордыня, уверенность в своей правоте. Ничего более страшного нет. Из Ада, как верит современный Данте христианский мир, из Ада, как в это верит и сам Данте, действительно нет выхода. Мережковский, которого я уже цитировал, однажды заметил, что главная цель Данте заключается не в том, чтобы что-то сказать людям, нет, она заключается в другом: в том, чтобы что-то сделать с людьми, изменить их души и судьбы мира. Это уже не только поэзия. Это дело Данте. И Данте совершает это дело. Он спускается вместе со своим читателем в Ад, становится для своего читателя Вергилием, для того чтобы спасти человека от вечной муки, пока он еще жив.

Продолжая размышления вслух о «Божественной комедии» Данте, о его творчестве и вере, о его жизненном пути и о его деле, я сегодня беседовал с вами, родные мои, о первой кантике его поэмы – о нисхождении в Ад вместе с Вергилием, о той части, которая, как мы уже говорили раньше, наверное, ярче всех остальных, о той кантике, которую можно, используя современный язык, назвать кинематографической, потому что Данте действительно доходит до кинематографического уровня, рисуя яркие и именно зрительные образы. Но, надеюсь, мне удалось показать вам, что не только в яркости образов здесь дело. Картина Ада, которую представляет нам Данте, чрезвычайно глубока с точки зрения его веры, нашей веры, с точки зрения, если хотите, богословской. Нисхождение в Ад – это жизненный подвиг Данте, совершённый для нас, его читателей.

Я хочу Вам выразить глубочайшую благодарность за Данте. Я никогда не слышал такого глубокого анализа, хотя учился в Литературном институте, – анализа с такой точки зрения.

Спасибо Вам. Знаете, я всё-таки думаю, что мы, люди XX века, во многом оказались под влиянием и Бенедетто Кроче, о котором я говорил сегодня, и еще раньше – Вольтера, Шатобриана и других мыслителей прошлого, которые постоянно подчеркивали в Данте именно поэта, именно мастера слова, именно создателя нового литературного итальянского языка и которые почему-то не хотели видеть в Данте мыслителя. Одним из первых, кто задумался о Данте именно как о мыслителе, был Осип Мандельштам. Я имею в виду его «Разговоры о Данте». Мне сегодня захотелось подумать о Данте именно как о верующем человеке, как о христианине и богослове. Напомню вам, что Данте был не просто верующим человеком. Данте, как говорит один из его биографов, еще в ранней юности, «будучи отроком, уже влюбился в Священное Писание»[56]. Данте в ранней юности был послушником в братстве святого Франциска. И когда он умер, то его родственники и друзья узнали, что он был францисканским терциарием, то есть членом Третьего ордена меньших братьев.

В связи с тем, что Вы вторую передачу подчеркиваете роль Беатриче в рассмотрении Данте всех этих вопросов бытия, я хотела бы спросить у Вас, не сравнивал ли кто-нибудь его с другим поэтом: с нашим Пушкиным, для которого Наталия Гончарова была то же самое, что Беатриче для Данте? Только здесь семья состоялась, даже семья с детьми. А у Данте не состоялась: девушка умерла молодой. Однако и в том и в другом случае взрослый мужчина оценивает вопросы мироздания, а они как бы отражаются у него от личности юной женщины. Другое дело, что Пушкину пришлось заплатить своей жизнью и тем самым показать, как это на самом деле бывает в жизни, а у Данте имеет место исключительно литературное произведение.

Спасибо. Я понимаю Вашу мысль, но я бы всё-таки не пошел сегодня этим путем. Конечно же, в жизни очень многих художников – не только в жизни Данте или Александра Сергеевича Пушкина – огромную роль играет и огромное место занимает любовь: личные отношения с девушкой, с невестой, с женой. Или как у Данте с Беатриче, которую он встретил девяти лет. Это совершенно ясно. Но у Данте Беатриче занимает какое-то совершенно особое место. Он неоднократно говорит о том, что он погибал и уже почти погиб, что грех его уже засосал, как ледяная трясина в глубинах Ада. Но Беатриче решила спасти его и спасла.

Поэтому Беатриче, с момента смерти которой к тому времени, как Данте начинает «Божественную комедию», прошло уже десять лет, занимает в творчестве Данте совершенно особое, уникальное место. Быть может, второго такого случая в истории мировой литературы нет вообще.

Почему при Вашем уровне знаний о Данте Вы не хотите рассмотреть образ Беатриче как прототип Прекрасной Дамы? Вспомнить Владимира Соловьёва, католиков, к которым и Вы, православный священник, неравнодушны? И поэтому поговорить о разнице между православным исповеданием Девы Марии и экстатической формой ее восприятия у католиков?

Спасибо Вам. Но что касается Беатриче, то она не Матерь Божья, она не Богородица. И Данте постоянно подчеркивает эту разницу. Более того, образ Марии, Пречистой Девы, Матери Божьей занимает совершенно особое место у Данте в «Божественной комедии», и мы об этом с вами говорили и даже читали в переводе Лозинского ту замечательную молитву, которая приводится в «Божественной комедии» и с которой Данте обращается к Матери Божьей.

Что же касается Беатриче как Прекрасной Дамы, то тут и говорить не о чем. Совершенно естественно, что Беатриче – это Прекрасная Дама поэзии Данте. Как у каждого поэта того времени, так и у Данте была та Дама, которую он воспевал. Об этом он очень подробно рассказывает в «Новой жизни». Что же касается Прекрасной Дамы, скажем, в стихах Блока, на которые Вы, вероятно, делали намек, то всё-таки напоминаю Вам, что Блок был православным человеком.

Наконец, Владимир Сергеевич Соловьёв, когда говорил о Вечной Женственности, да, он, вероятно, в чем-то шел вслед за Данте. И один из его учеников и последователей, отец Сергий Булгаков, кстати говоря, протоиерей – не католик, а православный, временами очень резко высказывавшийся в адрес католического богословия, – вот отец Сергий Булгаков как раз видит в Данте именно софийный образ. Для него «Божественная комедия» тем и дорога, что в своей поэме Данте уже говорит о том, чтó потом назовет словом «софийная» отец Сергий.

Сегодняшняя передача близка к практике обычного христианина: и обратная связь между живыми и умершими, как между Данте и Беатриче, и то, что самый страшный грех – ненависть к ближнему. Это новозаветное нам напоминание. Спасибо, что Вы помогли это увидеть в Данте.

Вы абсолютно правы. И мне кажется, если в «Чистилище» речь идет о молитве живых за усопших, то здесь, в первой кантике, основная тема – это молитва усопших праведников о живых грешниках, та молитва, которая помогает живым грешникам преодолеть свой грех, свою греховность еще при жизни. И, конечно же, Вы правы, что Дантова концепция греха основана не на схоластической науке Средневековья, а именно на новозаветном тексте – на непосредственном обращении поэта к Новому Завету, о котором его старый биограф говорит, что Данте еще в детстве его полюбил.

Как Вы оцениваете оперу Рахманинова «Франческа да Римини» и одноименную симфоническую поэму Чайковского?

Я, честно говоря, не очень хорошо помню «Франческу» Рахманинова. Что же касается «Франчески да Римини» Чайковского, то разговор, конечно, особый совершенно, а времени у нас мало. Но мне кажется, что музыка Чайковского значительно мрачнее, значительно трагичнее и безысходнее, чем та часть кантики, которая посвящена Паоло и Франческе у Данте. У Данте, несмотря на трагизм «Ада», всё-таки то, что говорится о Паоло и Франческе, пронизано каким-то особым светом. К Чайковскому, кажется, это не относится. Вообще, Чайковский много трагичнее, чем мы с вами привыкли считать. Вслушайтесь в его «Манфреда», вслушайтесь в Шестую симфонию. Когда-то Игорь Глебов написал, что вся музыка Чайковского говорит о том, что он не верит в Воскресение[57]. Музыка Чайковского – о трагедии конца человеческой жизни, о трагедии смерти, которая непобедима. Данте же говорит нам совсем о другом: он говорит о победе над смертью, он говорит о Воскресении. Вся поэма Данте пронизана верой в Воскресшего, Который не только Сам воскрес, но Своим Воскресением воскрешает и нас – и всех нас приводит к новой жизни.

Как совместить «вечные муки» и то, что энергия зла (по святым отцам) не может быть бесконечной? Ведь если есть «вечные муки», тогда есть второй Бог?

Вот это действительно очень важный вопрос, потому что есть вечность Ада. Это не чье-то частное мнение, а это нечто, о чем прямо говорится в Евангелии: «Тогда скажет им в ответ, – говорится в 25-й главе Евангелия от Матфея, – истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную»[58]. Как понять это выражение: «мука вечная»? Если исходить из того значения слова αἰώνιος, которое имеет место в греческом языке, то, конечно, речь идет о том мучении, которое не имеет конца, о том мучении, которое бесконечно. И это пугает, это настораживает, потому что это как-то вообще не укладывается в новозаветную концепцию зла, в библейскую концепцию зла и в библейскую концепцию Бога, – и здесь вы совершенно правы. Но если этот же самый текст представить себе на арамейском языке, а всё-таки давайте помнить о том, что Христос проповедовал на арамейском, тогда окажется, что слово «вечный» обозначает не что-то касающееся времени, а что-то абсолютное по качеству. Значит, вечная жизнь – это жизнь во всей ее полноте, а мука вечная – это полнота муки, полнота мучения, полнота ужаса. Речь идет, таким образом, не о временнóй вечности адской муки, а об объемности ее ужаса. Но тот полный ужас, тот полный мрак, в который человек погружает сам себя своими грехами, вероятно, всё-таки преодолим во времени, – и арамейский текст Евангелия от Матфея нам мысль об этом подсказывает. Потому что – Вы совершенно правы – ад, или диавол, или зло, не есть второй бог. Ад – это мука вечная, но всё же поэт находит путь, пройдя по которому можно спасти от ада человека. Этот выход заключается в том, чтобы спуститься вместе со своим читателем в Ад до его смерти.

Образы Дантова «Ада» удивительно ярки, и именно «Ад» больше всего переводился не только на русский язык, но и на французский, на немецкий, на английский. Существует примерно в три раза больше переводов Дантова «Ада», чем «Чистилища», или «Рая», или «Божественной комедии» полностью. «Ад» всегда читали больше всего, и больше всего картин написано на темы «Ада», больше всего стихов написано самыми разными поэтами на эту тему. И, тем не менее, эта часть поэмы не только очень яркая, с точки зрения мастерства поэта, с точки зрения ее образов, нет, здесь мы с вами находим и глубочайшее богословие, и реальную аскетику. «Ад» у Данте – я имею в виду эту кантику, первую треть «Божественной комедии» – это та рука помощи, которую нам, живым, протягивает уже давно умерший поэт, для того чтобы мы не пришли «в сие место мучения», для того чтобы спасти нас заранее от тех мук, которые уготованы «диаволу и ангелам его»[59].

У Пуччини есть опера «Джанни Скикки». Она написана в мажорных тонах, хотя главный герой – грешник, шулер. Быть может, это подсказывает нам, что и такой грешник получит когда-то прощенье?

Я бы увидел здесь что-то другое. «Ад» у Данте написан, как, впрочем, и вся поэма, народным языком. Поэт черпал свои образы из народного сознания, из народной веры, из живых преданий. И что поражает в его рассказе – это его удивительная живость. К сожалению, ее не всегда чувствуешь, когда читаешь Данте в переводе Лозинского. Это замечательный переводчик, человек, для которого работа над «Божественной комедией» стала личным жизненным подвигом, но он всё-таки придал многим местам Дантова «Ада» более литературный характер, чем они имеют. И тот элемент фольклорности, живого, даже временами почти площадного языка, которым пишет Данте, он стер. Поэтому, наверное, читая «Божественную комедию», надо иногда обращаться не только к переводу Лозинского, но и к каким-то другим переводам.

Данте воспринимался своими современниками именно как человек, который действительно спускался в Ад, и не только спускался, но, быть может, иногда спускается в Ад. Шел он однажды по улицам Вероны, и женщина, увидевшая его, сказала подруге: «Вон человек, который сходит в Ад и возвращается оттуда, когда хочет. И приносит людям вести о тех, кто в Аду. – Правду говоришь, – ответила другая простодушно. – Вон как борода его закурчавилась и кожа на лице потемнела от адского жара и копоти»[60]. Но этот анекдот, рассказанный одним из биографов Данте, тем забавнее, что, с одной стороны, в нем его современники видят человека, действительно реально прикоснувшегося к аду, а с другой стороны, в Дантовом-то Аде ведь нет огня, в Дантовом Аде нет ни пламени, ни копоти. В Дантовом Аде – лед и холод, в Дантовом Аде – температура, близкая, как мы бы сказали сегодня, к абсолютному нулю. Именно этот холод Дантова Ада, холод, так непохожий на образ Ада фольклорного, очень важен нам для понимания того, что же такое грех, что же такое вечная мука. Это наше погружение в бесконечный мрак и, подчеркиваю, в бесконечный холод. В лед вморожены грешники Дантова Ада.

И, как ни странно, этот образ ледяного Ада заставляет нас вспомнить об одном из читателей Дантова «Ада» – об одном детском писателе прошлого века, который бесконечно любил Данте: о Гансе Христиане Андерсене. В «Снежной королеве» та болезнь, которой поражен Кай, болезнь его злобности, недоброты, его греховности, тоже изображена через ледышку, попавшую в его сердце. Она обозначена ледышкой, попавшей в сердце и заморозившей его сердце закостенелого грешника, неспособное к горению. Должен найтись кто-то, кто поможет растаять этому льду. И этот «кто-то» может быть послан только Богом.

Один мой знакомый, воевавший под Москвой зимой 1941–1942 года, говорил: «Холод хуже голода. От холода душа скукоживается и перестает быть».

Да, спасибо Вам, это совершенно верно. И здесь есть над чем задуматься. Само собой в наш разговор вошло еще одно имя – имя Андерсена, человека, которого мы считаем автором детских сказок, на самом же деле – очень глубокого, очень оригинального и непрочитанного, родные мои, действительно непрочитанного еще религиозного мыслителя. Андерсен был одним из тех, кто по-настоящему читал Данте, кто по-настоящему глубоко вник в его поэзию, в отличие от тех современников Вольтера или Бенедетто Кроче, которые любили о Данте поговорить, но, в общем, никогда его не читали.

Заканчивая передачу, хочу поблагодарить ту нашу слушательницу, которая обратила внимание на то, что аскетический опыт Данте на самом деле очень близок тому, что мы имеем в нашей отечественной православной духовной традиции. В самом деле, перегородки, которые понастроили люди, как говорил митрополит Платон (Левшин), до неба не доходят. И Данте – это один из тех людей, кто оказался выше всяких перегородок, кто стал и современником, и соотечественником для всех людей в истории, для всех людей на нашей планете. И в Италии XVI или XVII веков, и во Франции XIX века, и в России конца XX века многие и многие люди могут сказать (и это будет верно и справедливо): «Данте – наш современник, и не только современник, но и наш соотечественник».

Беседа шестая

31 июля 1997 года

Мне бы хотелось начать с одного места из Альфонса Ламартина, который был не только большим французским поэтом середины XIX века, но и литературным критиком и мыслителем, а одно время – даже президентом Франции. Ламартин, размышляя над «Божественной комедией» Данте, однажды воскликнул: «Значит, Данте не существует!» Данте не существует как поэта, с точки зрения Ламартина, и вот почему: «Он сам себя наказал. Он певец своего времени. Потомки его не понимают. Данте совершил одну ошибку, – пишет Ламартин. – Он думал, что потомки, очарованные красотой его стихов, поддержат его борьбу против каких-то людей, с которыми он враждовал во Флоренции. Дружба и вражда этих никому не известных людей совершенно безразличны потомкам. Всей этой рифмованной хронике событий, развернувшейся на площади перед Палаццо Веккьо во Флоренции, они предпочтут хорошие стихи, удачный образ, тонкое чувство. Но стиль, которым Данте написал эту хронику иного мира, остается нетленным».

Итак, с точки зрения Альфонса Ламартина, от Данте остается стиль, от Данте остается язык, но хроника событий, которую он излагает своему читателю, теперь никому не интересна, потому что он говорит о каких-то людях, которые жили безумно давно и спорили о проблемах, в которых мы, люди XX, а для Ламартина – XIX века, абсолютно ничего не понимаем.

Прошло примерно сто пятьдесят лет с того времени, как Ламар-тин написал эти слова. И сегодня становится ясно, что он всё-таки ошибался. Попытаюсь объяснить, почему этот взгляд французского поэта на Данте был ошибочным. И почему всё-таки Данте не ошибся, когда выбрал в «Божественной комедии» именно этот путь, когда начал рассказывать нам, своим читателям (а он прекрасно понимал, что читать его будут не только современники), о каких-то конкретных людях, которые иной раз уже при жизни, при своей физической жизни, не умерев, казались мертвецами и уходили в историю. Почему? Попытаюсь ответить на этот вопрос.

Не так давно мне в руки попалась одна очень странная книга. На титульном листе сообщается, что это книга Данте «Божественная комедия»; на самом же деле это не совсем так. Автор этой книги, переводчик, как он сам себя представляет, Владимир Лемпорт, на самом деле предлагает нам поразмышлять вместе с ним над страницами «Божественной комедии». Книга издана ничтожно малым тиражом, всего лишь пятьсот экземпляров[61], и снабжена иллюстрациями автора перевода, того же Владимира Лемпорта, иногда очень сильными и действительно замечательными, иногда довольно странными.

Книга начинается со страницы, на которой приводится начало «Божественной комедии» на итальянском языке, но только напечатанное русскими буквами. Переводчик считает, что таким образом он сможет дать читателю, не знающему итальянского языка, представление об оригинале. Переворачиваю страницу и дальше обнаруживаю довольно странный перевод, сделанный дилетантом. Я оговариваюсь, что слово «дилетант» я употребляю не как какое-то оскорбление: последнее время, действительно, слово это приобретает оттенок чего-то пренебрежительного или дурного отношения к человеку – на самом же деле оно говорит только о том, что автор не является профессионалом в области художественного перевода.

Более того, иногда создается впечатление, что автор не особенно хорошо знает итальянский язык или почти не знает его. С другой стороны, он обнаруживает промахи, которые некогда сделал в своем переводе Михаил Лозинский, и во многих случаях удачно поправляет Лозинского. Кроме того, оказывается, что автор совершенно не знает реалий, о которых идет речь в поэме у Данте. Скажем, когда он излагает нам в довольно сокращенном виде историю Паоло и Франчески в V песни «Ада», то оказывается, что он не знает ни кто такой Галеот, ни кто такой Ланселот, то есть совершенно не понимает, о чем рассказывается у Данте и что за книгу читали Паоло и Франческа. При этом он прямо признается, скажем, что не знал, кто такая Дидона. Он так и пишет: «Кто такая Дидона? Пока не понырял в сносках, не узнал, что это карфагенская царица, заколовшая себя из-за измены Энея»[62]. Это обезоруживающе честно, потому что для того, чтобы признаться, что ты не знаешь содержания «Энеиды» Вергилия, изложенной не только у Вергилия, но и в многочисленных руководствах по античной мифологии, всё-таки надо обладать определенным мужеством.

Итак, книга очень странная. Книга, которую действительно надо было издать, потому что в ней человек конца XX века делится с нами, своими читателями, теми чувствами, которые вызвало у него чтение «Божественной комедии», с которой он, наверное, не расставался несколько лет. В какой-то мере эта книга Владимира Лемпорта напомнила мне «Разговор о Данте» Осипа Мандельштама – книгу, которая тоже была написана вслед за первым прочтением Осипом Эмильевичем «Божественной комедии».

Так вот, в этой очень странной, необычной, непохожей на все другие книге Лемпорта, книге почти дневниковых записей о собственном чтении «Божественной комедии», содержатся очень интересные наблюдения, по-настоящему серьезные и в высшей степени замечательные. Он обращает внимание на начало X песни «Ада»: «Перевод Михаила Лозинского, – пишет Владимир Лемпорт, – был сделан в 1939 году. В то самое время, когда наша страна превратилась в город Дит (то есть в тот страшный город, который описан в Дантовом “Аде”. – Г.Ч.). Миллионы мучеников, без вины виноватых. И вдруг главу десятую (почему-то не песнь, а главу, говорит переводчик. – Г.Ч.) Лозинский начинает так:

И вот идет, тропинкою, по краю

Между стеной кремля и местом мук,

Учитель мой, и я вослед ступаю.[63]

С ума сойти! В то время сравнить, даже назвать Ад – Кремлем! У него был шанс занять одну из могил. Хорошо, что сотрудники НКВД были небольшими книгочеями, особенно поэзии. Но кто-то мог и подсказать, таких было видимо-невидимо. А главное, в этом не было необходимости, вот текст, опять-таки в русской транскрипции»[64].

И дальше Лемпорт приводит эту терцину по-итальянски опять-таки русскими буквами, что выглядит довольно забавно и, кстати говоря, очень непонятно (мне кажется, гораздо проще прочитать этот текст по-итальянски, даже тому, кто не знает итальянского, а хотя бы знает английский, французский или немецкий), и приводит перевод. У Данте здесь говорится о том, что он и Вергилий пришли в одно место, где «стены города и мученики». В сущности, они проходят между muro de la terra – в примечаниях обычно пишут, что terra здесь значит «черта, город», – то есть «между стеной города и мучениками». Эта стена города почему-то становится у Михаила Лозинского кремлем.

Продолжаю чтение книги Лемпорта: «Где Кремль? Где тропинки? Где край? Так что переводчик подвергал себя смертельной опасности даже не из необходимости придерживаться дословного текста. И это больше похоже не на подвиг, а на случайную оплошность и чрезвычайное простодушие»[65].

Итак, подвиг или оплошность, простодушие или оговорка, или всё-таки что-то другое? Лозинский был очень ученым человеком. Лозинский был блестящим мастером, профессионалом в самом высоком смысле этого слова, и, если говорить о славянизмах, то в отличие, например, от Бориса Исааковича Ярхо, который в своем переводе «Песни о Роланде» сознательно вводил славянизмы в тех случаях, где старофранцузский текст приближался к латинскому, Лозинский этим способом передачи латинизмов, которых в «Божественной комедии», конечно же, очень много, никогда не пользуется. Хотя способ достаточно хороший: во французский текст, там, где в нем встречаются латинские вкрапления, и в итальянский текст с такими же латинскими вкраплениями вместо латыни подставлять славянский. Это очень хорошая находка Ярхо. Но, повторяю, Лозинский этим методом не пользуется, у Лозинского латынь всегда остается латынью. А в данном месте к тому же и нет ничего похожего ни на латынь, ни на архаизм: здесь просто говорится о стене города. «Между стеною города и мучениками, – говорит Данте, – проходим мы».

У Лозинского появляется слово «кремль». А потом Александр Исаевич Солженицын называет свой роман «В круге первом», имея в виду именно первый круг Дантова Ада, а не что-то другое. Я не думаю, что он обратил внимание на это место, хотя, конечно же, читал Данте в переводе Лозинского, причем читал к тому времени только «Ад», поскольку сначала в переводе Лозинского вышел только «Ад», а уже потом «Чистилище» и «Рай». Сам Солженицын в самом начале своего романа объясняет, что сталинская «шарашка» похожа на первый круг Ада, она похожа на город Лимб, в котором навечно заключены лучшие умы человечества: великие поэты, мыслители и ученые классической древности. Вот почему Солженицын избирает это название для своего романа. Во всяком случае, он имеет в виду именно Дантов Ад. Если мы вчитаемся в Солженицына, если мы просто-напросто вспомним рассказы старших, то поймем, что сталинское время действительно было очень похоже на Дантов Ад и своим ужасом и безысходностью, и полным отсутствием каких бы то ни было солнечных лучей – какой бы то ни было надежды, и той ложью, в которой жило всё человечество, во всяком случае, вся наша страна.

Итак, что же здесь всё-таки произошло с Михаилом Лозинским? Почему в Дантов Ад попадает слово «кремль»? Вероятно, поэт оказался сильнее переводчика. Данте, говоривший о жизни своего времени, Данте, описывавший историю своих современников, людей, которых он прекрасно знал лично, всё-таки сказал такому интеллектуалу, такому профессионалу, каким был его переводчик, что-то такое, что напомнило Лозинскому не Флоренцию рубежа XIIIXIV веков, а именно Москву 1930-х годов. Лозинский почувствовал, что он сам живет внутри Дантова Ада, и вставил в свой перевод слово «кремль», действительно не подозревая о том, что любой может на него донести, послав страницу из его книги в НКВД, и результат последует незамедлительно. В том, что Лозинский, бывший человеком чрезвычайно осторожным, об этом действительно не думал, я абсолютно уверен. Но подчеркиваю, что Данте, живший всего лишь в начале XIV века, провидел не только ближайшее будущее, нет, – выходит, он провидел и Москву XX века. Мне представляется, что именно как человек, укорененный в своем времени, не оторванный от реальности и живущий отнюдь не вне времени и пространства, Данте оказывается современником и другим эпохам, в том числе нашей. Именно потому, что он так хорошо укоренен в своей эпохе.

Франческо де Санктис, знаменитый историк итальянской литературы, говорит о том, что тот свет, Ад в поэме Данте перестает быть ученой и мистической абстракцией. «Небо и земля, – пишет де Санктис, – смешиваются, а живым воплощением этого грандиозного миропонимания выступает сам Данте, свидетель событий, их участник и судья»[66].

Итак, действительно правы де Санктис и другие историки литературы, которые сопоставляли «Божественную комедию» с теми поэмами об Аде, которые были до Данте, и с прозаическими повествованиями на тему Ада, которые во множестве существовали не только в Италии, но и в Византии, и во Франции, и в других странах в период Средневековья. В этих поэмах всегда отсутствует какой-либо колорит реального города и реальной эпохи. Их авторы хотят говорить об Аде вообще – о мучениях, которые переживают не конкретные люди, а абстрактные грешники. Грешники, которые жили всегда и будут жить всегда. На их судьбе, на судьбе абстрактных нарушителей заповедей фиксирует внимание автор практически каждого видения, практически каждой повести об Аде из тех, что появились до «Божественной комедии».

Данте идет принципиально иным путем. Он рисует конкретных людей, которых он знал при жизни или о судьбе которых знал от их непосредственных друзей, знакомых или родственников. И вот эта потрясающая конкретика в поэме Данте делает ее как раз не чуждой нашему времени, а укорененной и в нашем времени тоже. Потому что в поэме у Данте нет бескровных, лишенных плоти обобщений. В поэме у Данте всё живо. Здесь нет абстрактной и ученой картины Ада вообще – здесь есть портреты конкретных людей. И в лица именно этих конкретных людей поэт призывает нас всматриваться, как в зеркало. Читатель, перелистывая страницы Дантова «Ада», узнаёт в тех образах, которые встречает здесь, самого себя. Узнаёт самого себя и становится другим. И, быть может, рождается заново.

Книга Данте – это удивительное «средство от Ада». Это потрясающее средство, которое поэт дает всем нам, для того чтобы нам не попасть туда, не прийти в сие место мучения.

Никакого отношения к Данте Солженицын не имеет. Данте – это великий человек, а Солженицын – это «временный» человек.

Я далеко не во всём согласен с Александром Исаевичем Солженицыным и об этом несколько раз даже говорил. Но мне думается, и я на самом деле уверен в том, что Солженицын – это самый большой писатель России XX века. И не советую Вам называть Солженицына «временным» человеком. Солженицын – во-первых, действительно такой же свидетель своей эпохи, каким был Данте, а во-вторых, я думаю, что это наша очень большая вина перед следующими поколениями, перед теми, кто идет за нами, что мы сегодня мало обращаемся к текстам Солженицына, что мы забыли о том романе, который Солженицын назвал «В круге первом», имея в виду Дантов Ад, и о других его произведениях. Увы, это так. Сегодня Александр Исаевич Солженицын, самый большой русский писатель XX века, принадлежит к числу всё-таки нечитаемых авторов. И это наша с вами, родные мои, очень большая вина. Вина перед нашими детьми, внуками и правнуками.

Мне кажется, что с очень многими из тех вопросов, которые возникают в связи с тем, что мы сегодня видим вокруг себя, действительно невозможно не обратиться к Солженицыну, к его очень трудно читаемому, но в высшей степени замечательному роману «В круге первом», к «Архипелагу ГУЛАГу» и другим его произведениям. Те «злые щели» – я беру этот образ из Данте, – через которые мы прошли в годы советской власти, до такой степени изуродовали нас всех, до такой степени изуродовали нашу психику, что мы с вами очень часто бываем и невероятно эгоцентричны, и капризны, и всё время стремимся самоутверждаться, всё время стремимся искать противника и там, где он есть, и там, где его нет. Мы прошли через «злые щели» и еще не вполне выбрались – именно этим я объясняю такую нашу колючесть.

Я хочу сказать по поводу Солженицына. Может быть, потому не читаем, что он долго не был в стране, как-то отдалился. Читают его только люди, которые глубоко, морально с ним связаны, а общая масса как-то отошла.

Я иногда думаю, что, может быть, действительно это связано с тем, что Александр Исаевич сегодня, живя затворником, мало общается с нами, и когда он выходит на экраны, то это у него сегодня не всегда получается. Может быть, это отталкивает людей от солженицынских текстов. Хотя, с другой стороны, тексты эти существуют сами по себе, вне связи с тем, что делает или что говорит Александр Исаевич сегодня. И тексты эти, конечно, бесценны. И если бы мы больше читали Солженицына, если бы мы серьезнее читали Солженицына, то, конечно, от очень многих ошибок, которые делаем сейчас, мы были бы застрахованы.

В прошлой передаче [67] , отвечая на мой вопрос о вечных муках и вечной жизни, Вы сказали, что слово «вечный» нельзя понимать в смысле времени. И ссылались при этом на арамейский текст Евангелия от Матфея, на главу 25-ю, где говорится о вечных муках и жизни вечной. Но ведь Евангелие от Матфея дошло до нас в греческом переводе. Как Вам удалось прочитать арамейский текст, откуда Вы его взяли?

Я, разумеется, ссылался не на Евангелие от Матфея на арамейском языке, которое, конечно же, теперь существует, но это реконструкция, не оригинал, – я ссылался на арамейский язык, который мы очень хорошо знаем по многочисленным памятникам и, прежде всего, по нескольким переводам Ветхого Завета с иврита на арамейский: по так называемым таргумам. Так вот, если мы обратимся к словарю арамейского языка (потому что так же, как любой другой, арамейский язык лексикографически описан), если мы зададимся вопросом, какое арамейское слово стоит за греческим словом αἰώνιος, «вечный», то мы поймем, что за ним стоит арамейское слово со значением «полный». Это во-первых. И, во-вторых, что касается этих «полных» или «абсолютных» мук, такое понимание соответствует и нашему представлению о Боге, библейскому и святоотеческому, в соответствии с которым Бог больше времени. Мы с вами живем во времени, но Бог – вне времени, и вечность – как бы вне времени. Но это слишком серьезный богословский вопрос…

Беседа седьмая

1 августа 1997 года

В преддверье Ада Вергилий сообщает Данте, что среди тех, кто обречен на вечное осуждение, есть такие, кто просто не были христианами, но при этом чего-то другого, за что могли бы быть осуждены, не совершили. Вот как говорит об этом Вергилий в IV песни Дантова «Ада»:

…Не спасут

Одни заслуги, если нет крещенья,

Которым к вере истинной идут;

Кто жил до христианского ученья,

Тот Бога чтил не так, как мы должны.

Таков и я. За эти упущенья,

Не за иное, мы осуждены.[68]

Здесь древнеримский поэт излагает у Данте общепринятую, если хотите, тривиальную для Средних веков точку зрения на спасение. Спасется тот, кто стал членом Церкви через таинство крещения. Человека не спасает ничто, кроме сакраментального акта, совершённого рукой человеческой. Данте слышит эти слова Вергилия, слышит слова, которые он, конечно же, знал с детства, и задумывается над ними. Можно говорить о том, что дальше в течение всей своей поэмы он размышляет именно над этим принципом. В одном ли крещении дело? И вообще, в крещении ли? Или, может быть, всё-таки в чем-то еще? В третьей кантике Данте возвращается к этой теме уже прямо.

…Родится человек

Над брегом Инда; о Христе ни слова

Он не слыхал и не читал вовек;

Он был всегда, как ни судить сурово,

В делах и в мыслях к правде обращен,

Ни в жизни, ни в речах не делал злого.

И умер он без веры, не крещен.

И вот, он проклят; но чего же ради?

Чем он виновен, что не верил он?[69]

Так говорит Данте. И на эти его слова обращается к нему с ответом неизвестная нам по имени тень:

«Сюда, в чертог небесный,

Не восходил не веривший в Христа

Ни ранее, ни позже казни крестной.

Но много и таких зовет Христа,

Кто в день возмездья будет меньше prope

К Нему, чем те, кто не знавал Христа».[70]

На полуитальянском-полулатинском языке говорит здесь эта неизвестная тень о том, что в день возмездия найдутся и такие, кто хотя внешне и был христианином, крещеным человеком и членом Церкви, но будет дальше от Иисуса, чем те, кто Его вовек не знал. Вспоминается Нагорная проповедь: «Не всякий, говорящий Мне: “Господи! Господи!”, войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного»[71]. Итак, не в исповедании, которое совершается в словах, заключается дело, но в чем-то другом. В том, чтобы творить волю Отца Небесного. Об этом прямо говорит Иисус в Евангелии от Матфея.

Итак, тот, кто родился «над брегом Инда» и никогда ничего не слышал и не читал о Христе, но был всегда, как сурово ни подходить к его жизни, «в делах и в мыслях к правде обращен, ни в жизни, ни в речах не делал злого», – не творил ли тот человек волю Отца Небесного, хотя формально и не был христианином? Так на страницах Дантовой поэмы, так в сердце поэта рождается какой-то новый подход к спасению. За шестьсот с лишним лет до Карла Ранера Данте говорит об анонимных христианах, о тех, кто, не зная о своем христианстве, уже верил во Христа, потому что самою своею жизнью был «к правде обращен», обращен к справедливости. Листаем текст Дантова «Рая» дальше и обнаруживаем, что здесь, именно в Рае, а не где-то в Аде или хотя бы в преддверии Ада, в Лимбе, оказывается троянец по имени Рифей – тот троянский герой, о котором упоминает во второй книге «Энеиды» Вергилий, называя его самым справедливым среди троянцев, тем, кто больше всего любил правду. Любовь к правде, которая жила в сердце этого язычника (разумеется, язычника, потому что жил он за тысячу лет до Рождества Христова), делает его спасенным, вводит его в Рай:

…По благодати, чей родник

Бьет из таких глубин, что взор творенья

До первых струй ни разу не проник,

Направил к правде все свои стремленья;

И Бог, за светом свет, ему открыл

Грядущую годину искупленья;

И с той поры он в этой вере жил,

И не терпел языческого смрада,

И племя развращенное корил.[72]

Так Рифей в силу своей любви к справедливости, к правде оказывается в Рае. В Рае же оказывается и император Траян, который однажды, как гласит история, проявил милосердие к бедной вдове и за одно это получил какой-то особенный шанс спастись. Согласно средневековой легенде, Траян, уже после смерти, по молитве Папы Григория Двоеслова был возвращен к жизни и,

На краткий срок в свое вернувшись тело,

Уверовал в Того, Кто многих спас;

И, веруя, зажегся столь всецело

Огнем любви, что в новый смертный миг

Был удостоен этого предела.[73]

Конечно, рассказ о том, как вернулся к жизни давно умерший римский император по молитве святителя Григория, – это только легенда. Но за этой легендой стоит живая вера в то, что Господь и язычников милует, когда эти язычники, не зная Его по имени, стремятся к Нему сердцем, не делают зла и стараются любить справедливость. Так у Данте формируется абсолютно новая точка зрения на спасение.

В какой-то момент поэт обращается к каждому из нас:

Ваш суд есть слово судей самозванных,

О смертные! И мы, хоть Бога зрим,

Еще не знаем сами всех избранных.[74]

Да, Бог не поставил нас быть блюстителями пределов Его милосердия. В отличие от нас Он может всё, как прямо говорится об этом в 27-м стихе 10-й главы Евангелия от Марка. Ученики спрашивают: «Но возможно ли это? Кто же может спастись?» И «Иисус, воззрев на них, говорит: человекам это невозможно, но не Богу, ибо всё возможно Богу». А мы? Мы до сих пор очень часто говорим о том, что некрещеный человек не спасется. И, более того, что о некрещеном нельзя молиться. Или что о некрещеном, уж если хочешь молиться, то молись только дома, но не в храме. А Спаситель говорит нечто другое, прямо и определенно: у Бога всё возможно. И в другом месте, в 20-й главе Евангелия от Матфея, Сам Бог устами домовладыки из притчи о работниках в винограднике обращается к нам со словами: «Или глаз твой завистлив от того, что я добр?»[75] Давайте как-то чаще размышлять над этими словами Евангелия. Бог может больше, чем иногда хочется нам. Он действительно может всё, Он действительно может прийти и спасти того, кто, с нашей земной, человеческой точки зрения, безнадежен.

«Свет Христов просвещает всех!» – восклицает священник во время Литургии Преждеосвященных Даров – как раз той самой Литургии, чин которой составлен святителем Григорием Двоесловом, по чьей молитве, как гласит средневековая легенда, был возвращен к жизни римский император Траян, для того чтобы стать христианином и умереть вторично уже по-другому – не как умирает язычник, а как умирает тот, кому открылся Христос. Не крещеных, не православных, а именно всех просвещает свет Христов. Формулы, употребляемые во время Божественной Литургии, отточены веками, отточены в горниле литургического поклонения Отцу, и Сыну, и Святому Духу так, как бывает отточено мало что другое. Камень так не оттачивается, не отполировывается за века морем, как отполировала Церковь, как отполировала молитва литургические формулы. Именно свет Христов просвещает всех: того, до кого не достигает слово евангельское, того, до кого не достигает вода таинства крещения, – того достигает всепроникающий свет Христов. Данте спрашивает у Вергилия:

«Учитель мой, мой господин, скажи, —

Спросил я, алча веры несомненной,

Которая превыше всякой лжи, —

Взошел ли кто отсюда в свет блаженный,

Своей иль чьей-то правдой искуплен?»

Поняв значенье речи сокровенной:

«Я был здесь внове, – мне ответил он, —

Когда, при мне, сюда сошел Властитель,

Хоруговью победы осенен.

Им изведен был первый прародитель;

И Авель, чистый сын его, и Ной,

И Моисей, уставщик и служитель;

И царь Давид, и Авраам седой;

Израиль, и отец его, и дети;

Рахиль, великой взятая ценой;

И много тех, кто ныне в горнем свете.

Других спасенных не было до них,

И первыми блаженны стали эти».[76]

Эти стали блаженными первыми. Но вслед за ними возможность для спасения открывается и другим.

В своем прозаическом трактате, который называется «Пир», Данте размышляет о путях Божественного провидения, которое, как говорит поэт, во всём превышает ангельское и человеческое разумение. Пути его часто неисповедимы. Дальше, как бы листая римскую историю от основания города, историю Рима, написанную Титом Ливи-ем во времена императора Августа, Данте восклицает: «Кто скажет о плененном Регуле, посланном из Карфагена в Рим, чтобы обменять захваченных карфагенян на самого себя и других пленных римлян, что он был движим только [человеческой, а не] Божественной природой, когда после возвращения посольства отговорил сограждан от обмена пленными из любви к Риму и себе на погибель? А Квинций Цинциннат, которого сделали диктатором и увели от плуга и который по истечении срока своего служения добровольно от него отказался и вернулся к своему плугу? Кто скажет о Камилле, объявленном вне закона и сосланном, что он, явившись наперекор своим врагам, чтобы освободить Рим, а после его освобождения добровольно вернувшийся в ссылку, чтобы не нарушать сенаторского авторитета, сделал это без внушения свыше? <…> Вспоминая жизнь упомянутых и других вдохновленных свыше граждан, можно быть уверенными и считать очевидным, что столь удивительные деяния совершались ими не без некого озарения Божественной добротой, которое лишь умножило собою прирожденную их доброту. <…> Разве Бог не приложил Собственной длани, когда франки, захватив весь Рим, украдкой подступили ночью к Капитолию и об этом поведал голос одного лишь гуся? <…> И разве Бог не приложил Своей длани, когда неизвестный гражданин скромного положения, а именно Туллий, защитил свободу Рима, выступив против такого гражданина, каким был Катилина?»[77]

Итак, не только в христианской, а именно в языческой истории древнего Рима, по мнению Данте, тоже действует Божественное провидение. Бог, прикасаясь к людям, озаряя их Божественной Своей добротой, умножает таким образом их собственную прирожденную доброту. Здесь мы встречаемся с той же самой концепцией озарения человека Христовым светом, которая выражена в священническом возгласе во время литургии Преждеосвященных Даров. Так размышляет Данте. Так думает Церковь.

Но в Средние века сформировалась совсем иная точка зрения на человека – точка зрения, согласно которой нехристиан вообще не считали за людей. Отсюда стала возможна работорговля в эпоху великих географических открытий, когда «черных» людей, которые, естественно, не были христианами, взяв в Африке, сажали на корабли и вывозили в Новый Свет, для того чтобы там сделать говорящими орудиями, для того чтобы там их превратить в самых настоящих рабов. Ими торговать было можно – так считали люди того времени, – потому что они не христиане. Так стал возможен, именно благодаря этой средневековой точке зрения на таинство крещения, которое как бы делало человека человеком, геноцид в отношении индейцев в Америке и такой же геноцид в отношении сибирских народов во времена Ермака Тимофеевича и позже, в эпоху освоения Сибири.

Данте жил еще до великих географических открытий, но он заранее, как великий поэт – а поэт всегда немного провидец – сумел распознать ту опасность, которая уже тогда грозила Европе и европейской цивилизации: опасность увидеть в человеке, не просвещенном таинством крещения, в человеке, который никогда не слышал о Христе и ничего не знает о Боге, явившемся Моисею, что-то вроде животного, «недочеловека», с которым можно поступать по самым зверским и диким правилам, без всякого закона. Данте увидел эту опасность и прямо сказал о ней. Но только тогда он не был услышан, потому что казалось, что его размышления не соответствуют официальной церковной доктрине. Казалось, что его восклицание:

Ваш суд есть слово судей самозванных,

О, смертные! И мы, хоть Бога зрим,

Еще не знаем сами всех избранных,[78] —

слишком дерзко, казалось, что он бросает вызов авторитетам. Нет, конечно, нет и тысячу раз нет. Данте увидел другое: увидел то, что в Адаме, выведенном из Ада воскресшим Спасителем (о чем Данте прямо упоминает в своей поэме), Бог спасает всё человечество, Им Самим сотворенное и призванное к жизни. И надо сказать, что это именно Данте, а не кто другой впервые заговорил о человечестве. Об этом потом много будет писать Этьен Жильсон, знаменитый историк Средневековья и специалист по духовным исканиям Средних веков. Данте первый увидел, что человечество, род человеческий – это такой же единый организм, как Церковь Христова, потому что каждый без исключения человек именно в Адаме призван к жизни. Увидел, сказал об этом – сказал так, что отпугнул от себя очень многих читателей, сказал так, что через семь лет после его смерти книга эта была приговорена к сожжению и кости умершего поэта чуть было не были вырыты из могилы, для того чтобы их тоже сожгли за ересь автора; но – так сказал, что теперь, когда мы читаем об этом в XX веке, мы видим в нем нашего современника, который в своих стихах и прозаических трактатах касается того вопроса, на который мы еще не ответили окончательно: а можно ли молиться за некрещеных или нет? Данте отвечает: «Можно. Нужно». Отвечает, зная как христианин, что в Адаме к жизни призваны мы все без исключения: верующие и неверующие, христиане и язычники, праведники и грешники.

Данте – представитель средневекового сознания, когда религиозность была органичной. Каким образом мы можем говорить об интуициях современного человека, человека, который устремлен и к добру, и к истине, и к альтруизму, и слышал проповедь Христа, и внимательно изучает Евангелие, и тем не менее интеллектуальная честность не позволяет ему принять Бога, тем более личного, и у него нет возможности поверить в загробное существование. Вы бы могли коснуться в одной из своих передач характера современной проповеди Евангелия?

Да, это чрезвычайно важная проблема, потому что именно честность, интеллектуальная честность и честность в отношении собственного сердца зачастую не позволяет сегодняшнему человеку, честному, чистому, такому вот, как Рифей в «Энеиде» Вергилия и Рифей в виденье Данте в «Божественной комедии», – не позволяет прийти в Церковь. Оказывается, что действительно мы имеем дело с каким-то парадоксом: сегодня честному человеку именно в силу того, что ему не хватает личной веры в жизнь вечную и в Христову победу над смертью, очень трудно прийти в Церковь. И, конечно же, о его проблеме надо говорить, и мы будем об этом говорить.

Вы говорите, что спастись можно и без крещения, даже вне Церкви. Тогда получается, что и Господь наш зря приходил на землю? И без Христа возможно спасение?

Я не говорю о том, что так и надо действовать. Я говорю о том, что это возможно, и напоминаю Вам о том, что митрополит Антоний Сурожский тоже говорил как-то, что мы с вами не знаем, кто спасется, мы с вами не можем быть судьями вместо Бога. Не нам с вами, людям, решать, кто спасется. Давайте посмотрим на себя, давайте возьмем в руки зеркало, увидим наши с вами грехи, пороки, слабости, увидим нашу с вами злобу и ненависть, нашу с вами раздражительность, нашу с вами лживость. А потом давайте посмотрим на кого-то из людей неверующих, на кого-то из язычников и вдруг увидим, что они, язычники или «неверы», безбожники, атеисты или заведомо верящие во что-то, очень далекое от того, во что верим мы, – по сравнению с нами лучше и чище, добрее и нравственнее. И что тогда сказать? Тогда можно будет сказать только одно: что тот, кто знал волю своего господина, но не творил ее, бит будет много, а тот, кто не знал, но творил достойное наказания – будет бит меньше[79]. И я, заканчивая ответ на вопрос, скажу: да, Вы православная христианка, да, Господь привел Вас к познанию Своей истины. Но ведь к Вам же Он обращается со словами: «Или глаз твой завистлив от того, что Я добр?..»[80]

В моей практике общения с заключенными я сталкивался с таким подходом, когда они оправдывают себя: «Ну, я тогда еще не был христианином». Этот вопрос хорошо исследован апостолом Павлом. У него точно сказано о судьбе нехристиан: «Те, которые, не имея закона, согрешили, вне закона и погибнут…»[81] Это значит, что те, которые вне закона не согрешили, оправданы. Ведь они, как говорит апостол Павел, имеют закон, написанный в сердцах[82].

«В сердцах»… Да, спасибо Вам. Мне уже как-то приходилось писать в статье о совести (она называется «Еяже ничтоже в мире нужнейше»[83]) именно об этом. Я специально взял в качестве заголовка формулу из Великого покаянного канона преподобного Андрея Критского, потому что в этом памятнике аскетической мысли, в этом покаянном взывании, которое, к счастью, до нас дошло и, к счастью, нами используется, прямо сформулирована такая важная доктрина, как отношения между нами и нашей совестью.

Вы сегодня подчеркиваете, в чем заключается смысл фарисейства. Можно считать себя крещеным, ходить в храм, соблюдать посты – и быть далеким от Бога и от людей.

Мне кажется, что наш постоянный слушатель и собеседник, человек, у которого действительно есть опыт диалога с заключенными, сегодня подчеркнул очень важную вещь: что часто мы, те, кто пришел ко Христу довольно поздно, оправдываем себя тем, что мы тогда были не христиане. Да, тогда мы, может быть, были еще не христиане, но мы тогда уже были люди, Богом призванные к жизни. И совесть в нас уже была, она в нас уже говорила, но мы только заглушали почему-то ее голос и теперь тоже пытаемся заглушать, подменяя совесть новым законом, которому следуем. Это очень опасно – заглушать голос совести, это приводит к страшному перерождению. Не случайно, когда думаешь о Данте, то, хочешь того или нет, называешь его поэтом совести человеческой.

Скажите, кто более наказуем: тот, кто много терпит и старается помогать людям, но по своим обстоятельствам, нагрузке не может часто посещать церковь, или люди, которые стараются поднять наше сознание до Бога, а сами грешат? И второй вопрос: как часто Христос спускается в ад, чтобы спасти такие вот невинные души?

Ну, во-первых, решать, кто спасется – не нам с Вами. Я только вспоминаю сейчас маленькую притчу: люди между собой говорили, что как-то раз православные женщины собрались поехать помыть больную и вдруг вспомнили, что сегодня Казанская. И не поехали. Вот нам бы не оказаться в такой ситуации. Это первое. И второе: Христос спускается в Ад для того, чтобы нас оттуда выводить. Не умерших, а прежде всего еще живых. И Данте тоже написал свою поэму, чтобы мы это поняли: что выйти из Ада желательно всё-таки при жизни. Чтó будет после смерти – мы с вами пока не знаем. Подождите. Каждому будет открыто в свой черед.

Конечно, хорошо, когда человек живет по совести, даже если он неверующий, но этого недостаточно. Многие интеллигенты ведь ушли в секты, уклонились, потому что не знали христианства.

Никто не утверждает, что этого достаточно. Секта, как мне кажется, отторгает от себя интеллектуала, выплевывает, выбрасывает его; секте не нужен интеллектуал. Это с одной стороны. А с другой стороны, человек, защищенный своей культурой, на эту сектантскую проповедь просто не поддастся. Я уже неоднократно говорил об этом и по телевидению, и здесь, в нашем радиоэфире, что, на мой взгляд, главный рычаг в нашем противостоянии сектантству – это всё-таки культура. Человек, воспитанный на классической литературе, на классической музыке; человек, который привык ходить в Третьяковскую галерею, в Русский музей, на выставки; человек, который привык смотреть альбомы по искусству и читать книги, привык ходить в консерваторию и вдумываться в стихи поэтов, повторяя их про себя, иногда даже вместо молитвы, – такой человек, который читал Пушкина и Данте, Лермонтова и Ахматову, Шекспира и Гёте, никогда не поддастся ни на какую сектантскую проповедь. И если мы с вами хотя бы раз в жизни не спали до утра, потому что читали «Гамлета» Шекспира, или «Доктора Живаго» Пастернака, или Пушкина, или Тургенева, или Данте, или Гомера, или того же Вергилия, о котором мы всё время вспоминаем, когда говорим о Данте, – если мы хотя бы раз в жизни не спали ночь из-за того, что читали такую книгу, то нам никакая секта не страшна. Культура – это один из самых удивительных рычагов в руках Божьих, рычагов, которыми Господь от многого нас защищает. Конечно, культура не может заменить всё. Культура – это не окончательное и не полное противоядие, но очень важный компонент, который помогает нам не сломаться, не упасть, не попасть в яму, не забрести в какой-нибудь грязный тупик. Давайте об этом будем помнить.

Сегодня, продолжая разговор о «Божественной комедии» Данте, мы попытались поговорить о том, как видит поэт судьбу человека, который не был христианином по той причине, что не слыхал о евангельской проповеди. Подчеркиваю: не в силу того, что он сознательно ее отверг, а в силу того, что о ней не слыхал. Мы говорили о том, что свет Христов, просвещающий всех, проникает и туда, куда не достигают ноги благовестника. Свет Христов, который просвещает всех, проникает через любые стены, включая тюремные, касается самых неожиданных сердец – сердец людей, еще вчера закостенелых в своем грехе и своей злобе, людей, казалось, абсолютно безнадежных. Данте – поэт, который удивительно почувствовал, чтó такое свет Христов, и описал этот свет в третьей кантике своей поэмы – в «Рае». Здесь он говорит о том, что свет, который исходит от Христа, может преобразить самое мрачное и вернуть жизнь самому закостеневшему в пороке.

Беседа восьмая

12 декабря 1997 года

Среди античных писателей есть автор по имени Аполлодор. Как обычно, мы не знаем, кем был этот человек. До нас дошел только текст его сочинения «Мифологическая библиотека». Здесь изложены в краткой форме, но очень обстоятельно все греческие мифы. Действительно, фактически все, без исключения. Кончается «Мифологическая библиотека» рассказом об Одиссее. Одиссей – последний герой этой книги: он умирает – и на этом заканчивается греческая мифология. Начинается история с ее трудными дорогами и перепутьями, со множеством самых разных событий, но, подчеркиваю, не мифология, а история.

Одиссей – человек, который, как говорится в начале гомеровской поэмы, «многих людей городá посетил и обычаи видел»[84]. Одиссей – это путешественник, это мореплаватель, который посетил все острова и земли тогдашнего мира. Действительно, когда читаешь «Одиссею», то понимаешь, что ее авторы или автор хотели представить нам мир во всей его полноте.

Одиссей, последний герой греческой мифологии, через две с лишним тысячи лет после того, как «Одиссея» была написана, становится героем еще одной поэмы, опять-таки чрезвычайно известной, может быть, самой знаменитой и самой блестящей поэмы, но уже не древности, а Нового времени. Я имею в виду «Божественную комедию» Данте Алигьери. В XXVI песни «Ада» Данте встречает Одиссея, которого он называет по-итальянски Улиссом. Это имя, Улисс, взято из латинского языка. Так называли Одиссея римляне. Данте встречает Улисса, и как некогда в гомеровской поэме Одиссей рассказывал о своих странствиях царю Алкиною на острове феаков, так теперь он рассказывает о своих дальнейших странствиях Данте и Вергилию:

…«Когда

Расстался я с Цирцеей, год скрывавшей

Меня вблизи Гаэты, где потом

Пристал Эней, так этот край назвавший, —

Ни нежность к сыну, ни перед отцом

Священный страх, ни долг любви спокойный

Близ Пенелопы с радостным челом

Не возмогли смирить мой голод знойный

Изведать мира дальний кругозор

И всё, чем дурны люди и достойны.

И я в морской отважился простор,

На малом судне выйдя одиноко

С моей дружиной, верной с давних пор.

Я видел оба берега, Моррокко,

Испанию, край сардов, рубежи

Всех островов, раскиданных широко.

Уже мы были древние мужи,

Войдя в пролив, в том дальнем месте света,

Где Геркулес воздвиг свои межи,

Чтобы пловец не преступал запрета;

Севилья справа отошла назад,

Осталась слева, перед этим, Сетта.

“О братья, – так сказал я, – на закат

Пришедшие дорогой многотрудной!

Тот малый срок, пока еще не спят

Земные чувства, их остаток скудный

Отдайте постиженью новизны,

Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный!

Подумайте о том, чьи вы сыны:

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены”.

Товарищей так живо укололи

Мои слова и ринули вперед,

Что я и сам бы не сдержал их воли.

Кормой к рассвету, свой шальной полет

На крыльях вёсел судно устремило,

Всё время влево уклоняя ход.

Уже в ночи я видел все светила

Другого остья, и морская грудь

Склонившееся наше заслонила.

Пять раз успел внизу луны блеснуть

И столько ж раз погаснуть свет заемный,

С тех пор как мы пустились в дерзкий путь,

Когда гора, далекой грудой темной,

Открылась нам; от века своего

Я не видал еще такой огромной.

Сменилось плачем наше торжество:

От новых стран поднялся вихрь, с налета

Ударил в судно, повернул его

Три раза в быстринé водоворота;

Корма взметнулась на четвертый раз,

Нос канул книзу, как назначил Кто-то,

И море, хлынув, поглотило нас».[85]

Такова «Одиссея» внутри «Божественной комедии» Данте. Надо сказать, что Данте, который не знал греческого языка, не читал Гомера. Не читали Гомера в большинстве своем и его современники ни в Италии, ни в других странах Европы. Данте знал содержание гомеровских поэм из двух книг позднего времени, написанных об истории Троянской войны на латинском языке. Данте знал сюжет гомеровских поэм, в частности историю с троянским конем, из «Энеиды» Вергилия. Данте знал начало гомеровской «Одиссеи» из «Беседы об искусстве поэзии» Горация, в которой Гораций приводит несколько первых строк из «Одиссеи» в своем латинском переводе. Данте знал какие-то фрагменты гомеровских историй из элегий Овидия.

Таким образом, информация о том, что же нам рассказывают поэмы «Илиада» и «Одиссея», у Данте была, но взята она из вторых рук. И когда читаешь эту часть «Божественной комедии», вот эти терцины, только что мною прочитанные, то замечаешь буквально в каждой строчке скрытую цитату либо из Вергилия, либо из Горация, либо из Овидия. Данте очень хорошо помнит эти стихи, всё, что говорится об Одиссее у римлян, потому что, не зная греческого языка, он мог читать только римлян и не был в состоянии познакомиться с тем, что же говорили об Одиссее греки и, прежде всего, сам Гомер.

У Данте Одиссей не просто путешественник, у Данте Одиссей – это человек, главным содержанием жизни которого становится стремление постигать новое, жажда открывать неизведанное. Если мы просто вчитаемся в те слова, которые здесь употребляет Данте, то окажется, что речь постоянно идет о задаче человека размышлять, раскрывать, постигать новое, помнить, что в отличие от животных мы, люди, рождены, вернее, сотворены – Данте так прямо и говорит «сотворены» – для добродетели и познания. Мы, люди, всё время горим жаждой нового. Разум – вот чем отличается человек, и этот разум заставляет идти всё дальше и дальше. Если в древности Одиссей путешествовал где-то в восточной части Средиземного моря, то теперь Данте отправляет его на запад, заставляет его выйти через Гибралтарский пролив из Средиземного моря в Атлантический океан и двигаться куда-то по направлению к Новому Свету.

Напомню, что «Божественная комедия» написана в начале XIV века, задолго до Колумба, задолго до великих географических открытий, но тот порыв, который потом поведет корабли Васко да Гамы, Магеллана, Колумба и других великих путешественников эпохи Возрождения, уже чувствуется на страницах «Божественной комедии». И этот порыв объяснить можно не экономикой, не околополитическими причинами и не колонизаторскими идеями. Нет, этот порыв можно объяснить только жаждой постигать новое, стремлением открывать неизвестное – стремлением, которое носит чисто религиозный характер. Очень важно осознать тот факт, что рассказ об Одиссее, Улиссе, как называет его Данте в «Божественной комедии», теснейшим образом связан с целым рядом мест Дантова трактата «Пир» – трактата, в котором речь идет как раз о том, чем отличаются люди от остальных живых существ. «Все люди, – говорит Данте, – по природе своей стремятся к познанию. И поскольку человек имеет склонность к собственному совершенству, а знание есть высшее совершенство нашей души, то в нем заключено наше высшее счастье. И поэтому все мы от природы стремимся к нему»[86]. Итак, в знании Данте видит ultima perfezione – высшее, или последнее, совершенство нашей души. Высшее, или последнее, счастье, ultima felicitade, Данте видит в том, чтобы открывать – и не просто открывать новое, но открыть мир во всей его полноте. Увидеть мир не частями, не во фрагментах, а во всей его целостности.

Именно человеку показывает Бог сотворенный мир и человека призывает дать в этом мире имена животным, зверям, птицам и рыбам. Человек как открыватель мира появляется перед нашими глазами уже на первых страницах Библии. Человек именно как открыватель мира становится одним из центральных объектов философии Данте. Одиссей, Улисс – это, если хотите, символ той жажды открывать новое, о которой постоянно размышляет великий итальянский поэт. «Человека отличает от животных разум», – читаем мы в русском переводе Дантова трактата «Пир» (Convivio). Но если мы прочитаем эту совершенно удивительную книгу на итальянском языке, то увидим, что там употреблено не слово ragione, а другое итальянское слово – mente. Оно, как практически любое слово итальянского языка, пришло сюда из латыни. Это латинское существительное mens. И надо сказать, что его действительно нельзя перевести на русский язык. «Рассудок», «разум», «ум» – ни одно из этих значений не подходит. Mens, или итальянское mente, – это нечто большее: это и рассудок, и сердце, и ум, и разум, и душа в одно и то же время. Эквивалента этому слову нет в русском языке. Эквивалента этому слову нет и в греческом языке. Быть может, эквивалентом его в языке Нового Завета является выражение апостола Петра «внутренний человек» или «сокровенный сердца человек»[87]. Наше «Я» в его целостности и неразделимости – это и есть mente дантовского «Пира», то, что отличает человека от животных. Mente – это то в человеке, что ведет его вперед, что заставляет его не останавливаться, а двигаться всё дальше и дальше.

Мне хочется обратить ваше внимание на несколько фрагментов из Дантова «Пира». «…У животных жить – значит ощущать <…> а у человека жить – значит пользоваться разумом, способность же пользоваться разумом и есть сущность человека. Итак, если жизнь есть сущность живущих, если жить для человека значит пользоваться разумом и если пользование разумом есть сущность человека, то и отказ от этого пользования есть отказ от своей сущности, иными словами, смерть»[88]. Итак, говорит Данте, «мертв тот, кто не становится учеником, кто не следует за учителем»[89]. Мертв тот, добавим мы с вами, комментируя этим фрагментом Дантова «Пира» Дантову «Одиссею», которую мы с вами обнаружили внутри «Божественной комедии», – кто не стремится к открытию нового. Данте говорит выше, на страницах того же трактата «Пир», о том, как важно увидеть мир в целом – увидеть и осмыслить мир как целое: не какую-то его часть, а именно весь мир.

В следующем из своих трактатов, в «Монархии», написанной на латинском языке, Данте размышляет о том, как важно осознать себя принадлежащим к человечеству. И, может быть, кто-то из вас помнит, что именно Данте первым ввел в язык философии, в язык науки, в язык человечества само это слово – «человечество», humano universitas. Итак, если мы сможем увидеть мир как целое, устремившись вслед за Улиссом, и открывать всё новое и новое в этом мире, то тогда мы осознаем себя не греками и не римлянами, не итальянцами и не французами, не русскими и не филиппинцами – мы осознаем себя людьми, принадлежащими человечеству. Христос, как говорит Данте, приходит к человечеству: не к какому-то одному народу, а ко всем людям, принадлежащим к этой самой humano universitas – к человеческой всеобщности, так же, как и Бог сотворил мир в целом, а не по частям. Эта истина открывается для человека через то стремление постичь новое, через ту жажду нового, о которой говорится в XXVI песни Дантова «Ада».

Вот так Одиссей, по-латыни и по-итальянски Улисс, последний герой греческой мифологии, становится для новой Европы символом стремления открывать, стремления познавать новое и осмыслять мир в его целостности, как говорит об этом Данте на страницах «Божественной комедии», и как напряженно размышляет он об этом в своем трактате Convivio – «Пир».

Беседа девятая

16 декабря 1997 года

Оказавшись в Аиде, среди тех, кто умер, был убит, погиб, Одиссей узнаёт, что дома, на Итаке, у него уже умерла мать. Он встречает здесь ее тень. Он разговаривает с теми тенями, которые видит здесь.

Здесь же встречает он и Ахилла, тень которого спрашивает Одиссея:

…«Зачем ты

Здесь, Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный?

Что, дерзновенный, какое великое дело замыслил?

Как проникнул в пределы Аида, где мертвые только

Тени отшедших, лишенные чувства, безжизненно веют?»[90]

Одиссей поражается тому, что в то время, как он сам никак не может вернуться домой – «отчизны милой еще не видал; я скитаюсь и бедствую»[91], Ахилл царствует над мертвыми, «столь же велик <…> как в жизни некогда был»[92]. А Ахилл на это отвечает Одиссею:

«О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;

Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать, мертвый».[93]

Здесь, в мире теней, всем очень грустно, ибо тут нет жизни. Такой вывод можно сделать из чтения XI песни гомеровской «Одиссеи», в которой рассказывается, как Одиссей спускается в Аид, в царство мертвых, и в полумраке находит здесь безжизненные тени тех людей, которых он некогда знал на земле.

Этим гомеровским рассказом навеяна шестая песнь «Энеиды» Вергилия. Вергилий писал через целую тысячу лет после того, как появилась гомеровская «Одиссея», и описал Аид совсем по-другому. У него в царство мертвых спускается Эней, герой и странник, спасшийся из Трои и ищущий берегов новой родины. Этой родиной станет для него Италия. Эней спускается в мир усопших, чтобы встретить там своего отца Анхиза. У Вергилия в Аиде одни страдают, другие пируют и «хором пеан распевают веселый». И, наконец, третьи. Они «прегрешенья в муках своих искупают и грех омывают постыдный»[94], чтобы затем перейти в Элисий, а после сделать шаг к какой-то лучшей доле. Итак, здесь, в царстве мертвых, Эней у Вергилия встречает грешников.

Здесь – кто, пока оставалась жизнь, ненавидели братьев,

Руку подъял на отца иль запутал в обмане клиента,

Также и те, кто на кладах в земле отысканных спали,

Близким доли не дав, – таких великие сонмы, —

В прелюбодействе кто был убит, кто пошли за безбожным

Войском и в верности кто господам изменить не боялись, —

Заперты, все они ждут наказаний. Узнать не пытайся,

Что им за казнь и какие дела иль судьбины их ввергли.

Камень огромный вращают одни; на спицах колесных

Пригвождены, те висят; сидит и сидеть будет вечно

Фесей несчастный; и самый из всех злополучнейший Флегий

Увещевает и гласом клянется великим меж теней:

«Не презирать богов на примере учитесь и правде!»[95]

Итак, здесь, у Вергилия, мы уже видим, как наказываются за свои грехи люди, совершившие при жизни зло. А дальше говорится о том, что в блаженстве пребывают те, например,

За отечество кто, сражаясь, раны прияли,

Кто непорочны остались <…>

Кто – благочестны <…>

Изобретеньям искусным кто жизнь свою посвятили,

Память оставили кто в других о себе по заслугам;

Всем белоснежная им виски обвивает повязка.

<…>

Души блаженные![96]

Так восклицает, говоря об этих людях, Вергилий. Здесь же у Вергилия описывается Харон, который перевозит усопших на своей ладье в царство мертвых через Стикс:

Лишь перевозчик, уже со Стиговых волн, их заметил,

Шедших по роще безмолвной и к брегу стопы обративших,

Первым он так приступил, говоря, и сам укорял их:

«Вооруженный, ты кто, что к нашим рекам стремишься?

Молви, зачем ты пришел, уж оттуда и шаг удержи свой.

Теней здесь область и Грёз и Ночи снотворной;

В Стигийском челне возить тела беззаконно живые».[97]

Харон говорит это, предполагая сначала оттолкнуть Энея, но потом всё же помогает ему попасть в царство усопших.

Практически одновременно с «Энеидой» Вергилия в Евангелии от Луки появляется рассказ, который мы все очень хорошо помним: притча о богатом и Лазаре. Ее рассказывает нам Иисус. Умер Лазарь, нищий, который лежал в струпьях у ворот богача, умер и богач, который одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. И вот этот богатый человек «в аде, будучи в муках, поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем»[98]. Одних, по Евангелию, ожидает после смерти одна участь, страшная, такая, как участь богатого, других – пребывание на лоне Авраамовом, участь бедного Лазаря. Естественно, что этот евангельский рассказ с той поры, как появилось Евангелие, оказался, как и все остальные евангельские тексты, в центре внимания христиан.

И вот уже в VI веке Папа Григорий Великий, которого мы называем по-славянски Григорий Двоеслов, в своей книге «Диалоги», или «Собеседования», описывает историю некоего воина, который сначала скончался, пораженный внезапной болезнью, и потом, пока тело его лежало непогребенным в течение следующей ночи, низведенный в разные части Ада, увидел многое, о чем раньше слышал, но не верил. Потом, по прошествии суток, он вернулся к жизни и рассказал вот что[99]: испустив дух, он лежал бездыханный, но вскоре очнулся и увидел мост. Под этим мостом «протекала река, черная и мрачная, источавшая невыносимо зловонный пар». «На противоположном же берегу расстилались луга приятные и зеленеющие, испещренные благовонными полевыми цветами; на них виднелись сонмы людей, облаченных в белые одежды. Такое было в этих местах сладостное благовоние, что самый аромат сладостью своею насыщал расхаживающих там и живущих. Там же были отдельные жилища, исполненные сильным сиянием; там воздвигали некий дом изумительной роскоши, который, казалось, строился из золотых кирпичиков. <…> Были и на берегу означенной реки некие обиталища, но до одних доходили поднимавшиеся оттуда зловонные пары, других же источаемое рекой зловоние вовсе не касалось. Мост сей служил для следующего испытания: если бы кто из неправедных хотел перейти по оному, он падал в мрачную и зловонную реку, праведные же, на коих не было вины, могли свободным и спокойным шагом проходить по нему в места приятные»[100]. Видел он, как рассказывает святитель Григорий Двоеслов, разных людей, которых он знал при жизни, видел, как одни мучились, а другие, наоборот, не испытывая никаких мучений, переходили через этот мост «с уверенностью, соответствовавшей чистоте их земной жизни»[101]. Так писал святитель Григорий Великий, живший в VI веке.

В первые годы революции известный филолог и историк Б.И.Ярхо подготовил замечательную книгу «Средневековые латинские видения». Книга эта была уже полностью готова и даже набрана, но по разным причинам – я всё же полагаю, что это были причины цензурного характера, ведь уже наступила революционная эпоха, – не увидела света. Полностью она не опубликована до сих пор, но фрагменты ее лет, наверное, десять тому назад увидели свет в сборнике «Восток – Запад», изданном Институтом востоковедения РАН. Ярхо собрал в своей книге самые разные свидетельства о видениях загробного мира и тексты, содержащие рассказы о такого рода видениях. С VI и вплоть до XII века они довольно часто появлялись в самых разных странах Европы. И весь этот материал, начиная с видений, которые описывают святитель Григорий или Беда Достопочтенный, и вплоть до XIII века, он собирает в своей книге. В XIII веке жила блаженная Матильда из Хакеборна, которая в своем видении рассказывает о Чистилище как о высокой горе, на которую поднимаются грешники и мало-помалу избавляются от своих грехов. Я подчеркиваю, что, говоря о Чистилище, имею в виду не позднейший римский догмат, а поэтический образ средневекового народного сознания, тот поэтический образ, который присутствует в «Диалогах» святителя Григория Двоеслова.

Итак, к рубежу XIII и XIV веков сложилось то представление о посмертной судьбе человека, которое в своей «Божественной комедии» переосмысливает Данте Алигьери. Гомер, Вергилий, Евангелие, святитель Григорий и многочисленные видения посмертной судьбы человека – огромная литература – были перед глазами у Данте и в его памяти, когда он взялся за «Божественную комедию». И не случайно именно тот поэт, который некогда подарил человечеству «Энеиду», именно тот поэт, который рассказал о том, как в Царство мертвых спускался Эней, становится провожатым Данте через его Ад.

Данте был не только блестящим поэтом, Данте был очень внимательным читателем книг своих предшественников. И если мы начнем вчитываться строчка за строчкой в «Божественную комедию», то увидим, как здесь обретают новую жизнь отдельные места из VI песни «Энеиды» Вергилия, из Овидия, Альбия Тибулла и других античных и средневековых поэтов, как здесь обретают новую жизнь рассказы из средневековых видений. Причем надо сказать, что Данте не первый, кто излагает такого рода видения в стихах. Стихотворных видений было довольно много написано также в IX–XI веках и даже несколько раньше. Данте рассказывает нам о том страшном путешествии, которое он совершил через Ад, о восхождении на гору Чистилища – совсем как у Матильды из Хакеборна, о путешествии по Раю. У святителя Григория в его книге «Диалоги» есть такое замечание: «Когда показуются [людям] адские казни, это совершается над одними для предупреждения, над другими для сведения: дабы те увидели зло, которого должны опасаться…»[102] Итак, этим видением адских мук и посмертной судьбы человека, иногда страшной, говорит Папа Григорий, живой человек предупреждается о том, что надо как-то изменить жизнь. Между прочим, об этом говорит уже Вергилий, у которого Флегий

Увещевает и гласом клянется великим меж теней:

«Не презирать богов на примере учитесь и правде!»[103]

На нашем примере, говорит мертвый из Аида, обращаясь к живым, учитесь правде: сделайте выводы из нашей судьбы и постарайтесь жить по-другому. Но именно такова основная идея у Данте. Поэт обращает свою «Божественную комедию» к живым, предлагая читателю задуматься над его собственной жизнью. «Чистилище» Данте – это не столько рассказ о посмертной судьбе человека, сколько приглашение подняться по лестнице. Поскольку Данте не знал греческого языка, он не читал «Лествицу» преподобного Иоанна, но он, думаю, знал книгу Зенона Веронского, который написал на латинском языке о лестнице добродетели, по которой необходимо подняться каждому. Правда, этот церковный писатель у Данте ни разу не упомянут, но думается мне, что Данте мог знать его сочинения. Тем более что те усилия, которые приглашает нас предпринять Зенон Веронский, поднимаясь по лестнице добродетели, именно таковы, как рассказывает и Данте, карабкаясь всё выше и выше по скалам Чистилища.

В Евангелии богатый человек, обращаясь к Аврааму из Ада, восклицает: «Так прошу тебя, отче, пошли его [Лазаря] в дом отца моего, ибо у меня пять братьев; пусть он засвидетельствует им, чтобы и они не пришли в это место мучения»[104]. Богатый просит Лазаря рассказать живым о посмертной судьбе человека, чтобы они изменили свою жизнь, пока живы. В сущности, именно эту задачу выполняет Данте в своей поэме. Во II песни «Ада» Данте рассказывает нам о том, как объясняет ему Вергилий, почему он, поэт, при жизни оказался здесь, в подземном мире, и почему Вергилий сопровождает его теперь в путешествии по Аду. Вергилий говорит, что ему явилась Беатриче и сказала:

«Мой друг, который счастью не был другом,

В пустыне горной верный путь обресть

Отчаялся и оттеснен испугом.

Такую в небе слышала я весть;

Боюсь, не поздно ль я помочь готова,

И бедствия он мог не перенесть.

Иди к нему и, красотою слова

И всем, чем только можно, пособя,

Спаси его, и я утешусь снова».[105]

«Спаси его» – в русском переводе Михаила Лозинского. «Помоги ему», – восклицает Беатриче в итальянском тексте у Данте, обращаясь к Вергилию: помоги ему, живому поэту, увидеть посмертную судьбу человека и измениться, стать другим, выйти из Ада и начать восхождение по скалам Чистилища всё выше и выше. Именно в этом восхождении живого от греха к правде и состоит смысл поэмы Данте. Это не рассказ о посмертной судьбе человечества – это призыв измениться, призыв, который в силу красоты слова, его отличающей, может быть услышан очень многими, и прежде всего теми, кто никогда не брал в руки «Диалоги» святителя Григория.

Итак, мы размышляли сегодня о том, как у Данте появилась мысль о будущей поэме. Мы говорили об источниках Данте и о его предшественниках, начиная с Гомера, Одиссей которого тоже спускался в Аид так же, как впоследствии спускался в Ад Данте. Мы говорили об Энее, который спускался в Аид у Вергилия. И наконец о том путешествии в подземный мир и в царство усопших, о котором рассказал в своих «Диалогах» святитель Григорий Великий, или Двоеслов, как называем его мы по-славянски.

Беседа десятая

19 декабря 1997 года

Сегодня мне хочется поговорить с вами о том, как Данте понимал свое призвание поэта и как рассказывал он в стихах и прозе о своей вере в Бога. «Никакой радости нет вне Бога, но вся она в Боге. И Сам Бог есть всецело радость»[106], – писал Данте в своем трактате «О народном красноречии», написанном на латинском языке. В этом размышлении о том, что «Сам Бог есть всецело радость», Данте говорит, что человек после грехопадения начал свою жизнь со слова «увы», в то время как до этого только появившийся человек начинал ее с радости. Первый человек, призванный к жизни, по мнению Данте, начинает свое бытие с восторженной молитвы. Если «Сам Бог есть всецело радость, – говорит поэт, – из этого следует, что первый заговоривший сперва и прежде всего сказал “Бог”»[107]. Райский сад, Адам и Ева среди деревьев этого сада, и первое слово на их устах – слово «Бог», – так представляет себе рай поэт позднего Средневековья, первый поэт и, может быть, первый человек Возрождения. «Радость» – вот слово, которое лучше всего определяет суть наших отношений с Богом. Не случайно же и ангел в Евангелии от Луки возглашает: «[Ныне] я возвещаю вам великую радость»[108]. Данте понимает это удивительно глубоко и по-настоящему серьезно.

В другом своем трактате, в «Пире», Данте говорит о том, что «Бог не требует от нас иной религии, кроме религии сердца»[109]. Религия сердца – ответ сердца на зов Бога, тот самый ответ, который описан поэтом в сцене, только что мною вам изложенной. Ответ сердца, но никак не что-то другое. Данте, один из образованнейших людей своего времени, блестяще знает латинский язык. «Монархия» – одно из его латинских произведений, другое – тот трактат, который я уже упоминал, De vulgari eloquentia, или «О народном красноречии»; также у Данте есть две эклоги на латыни, написанные гекзаметром в духе Вергилия. Эти эклоги представляют собой ответы на стихотворные послания Джованни дель Вирджилио. Во всяком случае, у нас достаточно текстов, написанных Данте по-латыни, и тексты эти показывают, что латинским языком поэт владел превосходно и мог говорить на нем о чем ему было угодно – практически на любые темы и действительно блестяще. Тем не менее Данте предпочитает писать по-итальянски. И не только свои стихи, канцоны, баллады и сонеты пишет он на итальянском языке – нет, пишет он на этом языке и трактаты, на итальянском же языке создает он и огромную «Божественную комедию». Причем если мы вернемся к «Пиру», то можно говорить, что Данте становится и создателем итальянской научной прозы, и в этом смысле – прямым предшественником Галилео Галилея.

Однако возникает вопрос, и вопрос очень серьезный: а почему Данте всё же предпочитает писать по-итальянски? Ведь большинство его читателей, а может быть, почти все его читатели знали латинский язык. Более того, Данте очень хорошо осознает (и много говорит об этом в начале «Пира»), что на латинском языке писать легче, потому что в латыни есть установившаяся терминология, потому что латинский язык разработан в литературном смысле, разработан философами, учеными и поэтами. Тексты на латыни древних, раннесредневековых и современных ему авторов представляют собой огромную библиотеку, и в общем Данте очень хорошо ее знает. Значит, писать на латыни ему было бы много легче. Но поэт считает, что есть вещи, о которых на латинском языке уже не скажешь, ибо латынь – это язык книжный, язык, который теперь, в его время, уже не развивается и не изменяется. Он навсегда остался таким, каким дан нам в книгах Вергилия и Лукана, Сенеки и других латинских мыслителей, Горация, Ювенала, Персия и других поэтов. И вот в силу того что латинский язык как бы застыл, перестал изменяться, он оказывается не связанным с реальной современной жизнью. Это язык ученых, язык, действительно объединяющий в одно целое людей из самых разных стран, но уже остановившийся в своем развитии. Он много лучше разработан, чем любой другой язык, но сердце живого человека открыто уже не латыни, а народному языку. Это и есть eloquentia vulgaris – народное красноречие. А в центре внимания поэта оказывается именно сердце, а не те или иные принципы – нет, именно сердце.

Что такое совершенное добро? – спрашивает Данте своего читателя и отвечает на этот вопрос примерно так: щедрость – вот добродетель, в которой заключено совершенное добро и которая окружает людей сиянием. Щедрость – это ключевое слово для того, кто хочет говорить о богатстве. Не богатство делает людей человеконенавистниками, а алчность, говорит Боэций, один из писателей раннего Средневековья, последний римлянин, как часто его называют, автор удивительной книги «Утешение философией» и святой мученик, прославленный под именем Северин. Итак, человека делает человеконенавистником не богатство, а алчность, когда обладание богатствами связано с отсутствием добра. Если же богатый человек проявляет щедрость, то в его богатстве уже нет ничего страшного. Размышляя над этой темой, Данте снова цитирует Боэция: «Деньги хороши лишь тогда, когда ими больше не владеешь и проявляешь свою щедрость, передавая их другим»[110]. Итак, деньги предназначены не для того, чтобы их накапливать, а совсем для другого – для того, чтобы их зарабатывать и тратить. И тогда окажется, что нет в богатстве ничего страшного, что нет в богатстве ничего преступного и аморального. Только очень важно, чтобы сердце прикладывалось не к богатству, а к возможности быть щедрым. Наша задача заключается не в том, чтобы быть бедными или, наоборот, богатыми. Она заключается в другом: надо быть щедрыми.

В «Пире» у Данте есть еще одно удивительное место, на которое я не могу не обратить ваше внимание. «Смех, – говорит Данте, – не есть ли вспышка душевной радости, отражение того, чтó происходит внутри?»[111] Конечно, смех этот не должен походить на «громкое куриное кудахтанье»[112]. Нет, он должен быть радостным, умеренным и спокойным. Но смех – это совсем не что-то дурное и греховное, смех – это признак того, что на душе у человека радостно. Радость выражается разными способами и в разных формах. Выражается радость и в поэзии, прежде всего в рифме. Благодаря рифмам стихи сверкают, искрятся, сияют, они излучают и несут свет и отражают, словно зеркало, солнце и его сияние.

Что такое радость, переживаемая от встречи с Богом, выраженная в стихотворной форме, показывает нам сам поэт в «Божественной комедии», в начале XI песни «Чистилища», где содержится необыкновенный поэтический вариант молитвы «Отче наш»:

И наш Отец, на Небесах царящий,

Не замкнутый, но первенцам Своим

Благоволенье прежде всех дарящий,

Пред мощью и пред именем Твоим

Да склонится вся тварь, как песнью славы

Мы Твой сладчайший Дух благодарим!

Да снидет к нам покой Твоей державы,

Затем что сам найти дорогу к ней

Бессилен разум самый величавый!

Как, волею пожертвовав своей,

К Тебе взывают ангелы «Осанна»,

Так на земле да будет у людей!

Да ниспошлется нам дневная манна,

Без коей по суровому пути

Отходит вспять идущий неустанно!

Как то, что нам далось перенести,

Прощаем мы, так наши прегрешенья

И Ты, не по заслугам, нам прости!

И нашей силы, слабой для боренья,

В борьбу с врагом исконным не вводи,

Но охрани от козней искушенья![113]

Давайте попытаемся всмотреться как можно внимательнее в этот текст. «Наш Отец, на Небесах царящий», – это просто начало молитвы Pater noster, но только изложена она теперь уже не на латыни, а на итальянском языке. «Отче наш, иже еси на Небесех», или Πάτερ ἡμῶν ὁ ἐν τοῖς οὐρανοῖς по-гречески. Дальше, во второй строчке, в переводе Лозинского – «не замкнутый», а в итальянском варианте – non circunscritto. Circunscritto – это значит «описанный», «заключенный в круг при помощи описания». В другом месте «Божественной комедии», в «Рае», Данте говорит о том, что Бог не описан, или невместим, но всё в Себя вмещает. А царь Соломон, как известно, в Библии восклицает: «Небо и небо небес не вмещают Тебя!»[114] «Неописанным» называет Бога в евхаристической молитве Иоанн Златоуст – в той молитве, которая теперь входит в анафору его литургии. Итак, Бог не описан у Златоуста, non circunscritto, не описан у Данте. Как видите, здесь поэт не просто вводит в свою молитву, в свой поэтический вариант молитвы Господней какие-то новые слова. Нет, он следует святоотеческой традиции.

«Пред именем Твоим да склонится вся тварь» – это, конечно же, «да святится имя Твое».

«…Благодарим», – восклицает Данте в 6-й строке XI песни «Чистилища», и опять-таки не просто потому, что это слово пришло ему на ум, но цитируя Послание апостола Павла к Фессалоникийцам: «Всегда благодарим Бога за всех вас, вспоминая о вас в молитвах наших»[115]. Если мы сравним эти два места – из «Божественной комедии» и из латинской Библии, то увидим, что Данте просто цитирует апостола Павла в латинском варианте, только уже не на латыни, а по-итальянски.

«Мы Твой сладчайший Дух благодарим». Удивительно, но здесь употреблено не обычное слово spirito, а другое, довольно редкое в этом контексте слово vapore – al tuo dolce vapore. Но именно это слово, vapor, употребляется в значении Духа Святого в книге Премудрости Соломона[116]: «Премудрость – это дыхание (vapor по-латински. – Г.Ч.) силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя». Значит, опять-таки это слово присутствует здесь в тексте не случайно.

Следующее прошение – «да приидет Царствие Твое» – Данте выражает формулой «Да снидет к нам покой Твоей державы». В итальянском тексте, конечно, не «держава», а просто «царство». У Лозинского не хватило возможностей сохранить это более простое слово в своем переводе, но там стоит не просто слово «царство», но именно выражение «мир, или покой, Твоего Царства» – pace. «Воля Божия, – говорит Данте в другом месте, – это наш мир», nostra pace[117]. «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам», – говорит Христос ученикам в Евангелии от Иоанна[118]. Царство недостижимо, если нет мира: по-латыни мир – это pax, по-итальянски pace, по-гречески εἰρήνη. Мир – это то главное сокровище, которое оставляет нам Христос, произнося эти замечательные слова: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам», – или когда Он, уже воскресший, являясь ученикам, говорит то же самое: «Мир вам!»

На самом деле я знаю еще только один пример такого же переложения молитвенного текста на язык поэзии, и я думаю, что вы все тоже знаете этот текст. Это молитва Ефрема Сирина, стихами переданная Пушкиным[119].

Следующее слово, на которое я хотел бы обратить ваше внимание, читая дальше этот поразительный текст переложенной Данте молитвы, – «Затем что сам найти дорогу к ней бессилен разум самый величавый!» Здесь употреблено слово ingegno, которое очень трудно перевести на русский язык. Ingegno, латинское ingenium – это всё-таки не «разум», это нечто большее, чем разум. Это то, чтó человеку дано от Бога, то, чтó вложено в человека Богом с самого его рождения. Итак, «я как личность, призванная Богом из небытия, не в силах сам найти дорогу к покою Твоей державы. Поэтому вложи мне в сердце этот мир Сам», – вот что на самом деле, наверное, значат эти слова, если постараться вглядеться в них как можно более внимательно.

«Как, волею пожертвовав своей, к Тебе взывают ангелы “Осанна”, так на земле да будет у людей!» – вот еще одна терцина, в которой вы тоже легко узнаете прошение из молитвы «Отче наш»: «Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли».

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь», – говорится в тексте молитвы. «Да ниспошлется нам дневная манна», – восклицает Данте, отсылая своего читателя к 16-й главе книги Исход – к тому удивительному рассказу, где сообщается, как уставшие и отчаявшиеся люди получают от Бога ангельский хлеб, манну. Но у Данте это cotidiana manna – ежедневный, насущный хлеб-манна. То есть посылай нам хлеб насущный, но пусть его будет так же немного, как было манны у народа Божьего.

«И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». «Как то, что нам далось перенести, прощаем мы, так наши прегрешенья и Ты, не по заслугам, нам прости!» – переводит Данте почти дословно это прошение из молитвы, вкладывая его в удивительные звонкие стихи, которые действительно доходят до самого сердца.

«И нашей силы, слабой для боренья, в борьбу с врагом исконным не вводи, но охрани от козней искушенья!» – «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго». Здесь тоже сохранены все те слова, которые были в латинском тексте, но только malus, «лукавый» – πονηρός греческого текста – назван здесь antico avversaro, древним врагом, древним противником. Это слово Данте вообще очень часто употребляет, когда говорит о лукавом. Древним врагом называет он его в «Монархии», по-латински – antiquus Hostis.

Итак, этот вариант молитвы «Отче наш», этот ее перевод, который делает Данте, включает в себя фактически весь текст молитвы, но он включает в себя еще и множество удивительных рифм, и потрясающую красоту формы. Этот перевод включает в молитву сердце. Когда читаешь текст из начала XI песни Дантова «Чистилища», то вспоминаешь, как поется молитва «Отче наш» по-славянски во время богослужения, как поется «Отче наш» во время пасхальной литургии или рождественской ночью, вспоминаешь разные удивительные напевы, которые и ныне звучат в храмах, и понимаешь, что тот итальянский текст, который мы только что с вами прочитали, – это на самом деле такая же церковная музыка, только выраженная не через звук, а через слово.

Но надо сказать еще об одном: этот перевод напрямую касается того, чтó думает Данте о человеке, о его личности, и предназначен он не просто для повторения, но для пробуждения личности. С точки зрения Средневековья, человек должен выполнять какие-то требования и останавливаться перед запретами, и тогда всё в его жизни будет хорошо. Этика Средневековья в целом основана на системе запретов и требований и на каком-то балансе между требованиями и запретами, а Данте строит этику совсем по-другому: он говорит о том, что в человеке должны развиваться определенные качества. Одни качества должны развиваться в человеке в эпоху его юности, другие должны в нем появляться и затем развиваться и мужать в состоянии зрелости, третьи – в старости. Так, в юности человеку подобает прежде всего быть стыдливым. Стыдливость, говорит Данте, «необходима для нашей жизни в качестве ее доброй основы»[120]. Со стыдливости начинается складывание личности. Стыд – «сколько бесчестных побуждений и расспросов сводит он на нет! Сколько дурных соблазнов он обезоруживает не только в человеке стыдливом, но и в том, кто только посмотрит на стыдливого человека!»[121] Так, личность начинает складываться, когда человек осознает, что такое стыдливость.

Затем, вырастая, становясь зрелым, человек осознает, что ему необходимы и другие качества: «ему подобает любить своих старших, от которых он получил и бытие, и пропитание, и знания»[122], подобает любить и своих младших. Ему также подобает быть мягким и, главное, честным. И чем более зрелым становится человек, тем больше, по мнению Данте, должна развиваться в нем честность.

В старости благородная натура обнаруживает потребность еще в одном качестве – в щедрости. Без щедрости и вне щедрости невозможна благая старость. «Старому человеку пристало также быть справедливым, чтобы его суждения и его авторитет служили светочем и законом для других»[123]. Древним философам, говорит он, казалось, что добродетель справедливости открывается как раз в старости, когда человек становится особенно мягким и благожелательным. Именно этой темой кончает Данте свое рассуждение о развитии личности. «Старости подобает быть благожелательной, рассуждать о хорошем и охотно выслушивать хорошее: ведь хорошо бывает рассуждать о хорошем тогда, когда ты сам благожелателен». Итак, в течение всей своей жизни человек формируется и развивается как личность в единстве своего сложного и временами очень противоречивого «Я» – в единстве, несмотря на все противоречия.

Вопрос в отношении «хлеба насущного». Еще Ориген сомневался в переводе слова «насущный» как «повседневный». Может быть, вернее было бы перевести это слово как «сверхсущный»?

Спасибо Вам. Да, конечно же, Данте, когда говорит о хлебе насущном как cotidiana manna, отталкивается от того латинского текста молитвы «Отче наш», который он знал с раннего детства: Panem nostrum cotidianum da nobis hodie. И не больше. Данте не был богословом, Данте не знал греческого языка, и поэтому, конечно, ту огромную святоотеческую литературу о термине ἄρτος ἐπιούσιος, «хлеб насущный», которая к его времени уже существовала, он тоже не знал. Не знал он ни писаний Оригена, ни мнения других отцов. Хотя, конечно, Вы правы, что слово ἐπιούσιος всё-таки, скорее, не cotidianus, не «ежедневный», а что-то другое. Но это очень большая и очень серьезная тема, которой когда-нибудь, может быть, мы посвятим специальную беседу.

Беседа одиннадцатая

28 января 1998 года

Сегодня мне хотелось бы вернуться к «Божественной комедии» и вновь поговорить о Данте. Поэт рассказывает о своем путешествии сквозь Ад, Чистилище и Рай не чтобы развлечь своего читателя – нет, он делает это для того, чтобы его читатель стал другим. Задача Данте, его дело, как скажет потом Дмитрий Сергеевич Мережковский, заключается в том, чтобы спасти читателя от Ада. Однако в этой поэме есть места, на которые мы не всегда обращаем внимание. Читая «Божественную комедию», мы бываем слишком захвачены величественными образами во всех трех ее частях, слишком захвачены страшными картинами Ада, судьбами конкретных людей, о которых здесь идет речь. Это и Паоло и его Франческа, и граф Уголино со своими несчастными детьми, это и другие герои «Божественной комедии», появляющиеся перед нами как в «Аде», так и в «Чистилище» и в «Рае». А есть места, на которые мы внимания почти не обращаем, и вот о них мне хочется поговорить с вами сегодня.

Это небольшие фрагменты текста – две, три, иногда четыре строки, не больше, – и все они начинаются со слова come, «словно», «как». Например:

И как скворцов уносят их крыла,

В дни холода, густым и длинным строем…[124]

Или в другом месте:

Как журавлиный клин летит на юг

С унылой песнью в высоте надгорной…[125]

Или дальше:

Как голуби на сладкий зов гнезда,

Поддержанные волею несущей,

Раскинув крылья, мчатся без труда…[126]

Или фрагмент из Дантова «Рая»:

Как птица, посреди листвы любимой,

Ночь проведя в гнезде птенцов родных,

Когда весь мир от нас укрыт, незримый,

Чтобы увидеть милый облик их

И корм найти, которым сыты детки, —

А ей отраден тяжкий труд для них, —

Час упреждая на открытой ветке,

Ждет, чтобы солнцем озарилась мгла,

И смотрит вдаль, чуть свет забрезжит редкий…[127]

Вот еще один фрагмент:

Как аист, накормив птенцов, кругами,

Витая над гнездом, чертит простор…[128]

Здесь, в этих сравнениях у Данте, мы встречаем скворцов и журавлей, аистов, голубей, селезня, сокола, грачей, жаворонка и других птиц. Встречаем мы и лягушек, и ящериц, но прежде всего – птиц:

Как жаворонок, в воздух вознесенный,

Песнь пропоет и замолчит опять,

Последнею отрадой утоленный…[129]

Как ныряет селезень, спасаясь от сокола, как ящерица греется на солнце, как змеи убегают от лягушки, а с другой стороны, как сами лягушки торчат «рыльцем из воды, брюшко и лапки ниже укрывая», – вот тот мир сравнений, в который погружает нас автор «Божественной комедии». Все эти сравнения очень живые, все они содержат чисто зрительные образы, и все они, в большинстве своем, навеяны какими-то литературными образцами: либо текстами Вергилия и Папиния Стация, двух особенно любимых Данте поэтов, либо латинскими переводами Аристотеля, либо «Естественной историей» Плиния Старшего, трактатом Альберта Великого De animalibus – «О животных», другими древними или средневековыми текстами. Есть сравнение, где Данте упоминает о дельфинах:

Как мореходам знак дают дельфины,

Чтоб те успели уберечь свой струг,

И над волнами изгибают спины…[130]

Есть сравнения, взятые и из жизни человеческой. Не только мир птиц, лягушек, ящериц или дельфинов привлекает внимание Данте. Нет, он обращается и к опыту реальной жизни простых людей, имен которых никогда, ни при каких обстоятельствах, никто не помнит. Например:

Как мать, на шум проснувшись вдруг и дом

Увидя, буйным пламенем объятый,

Хватает сына и бежит бегом,

Рубашки не накинув, помышляя

Не о себе, а лишь о нем одном…[131]

Или в другом месте:

Как селянин, на хóлме отдыхая, —

Когда сокроет ненадолго взгляд

Тот, кем страна озарена земная,

И комары, сменяя мух, кружат, —

Долину видит полной светляками

Там, где он жнет, где режет виноград…[132]

Или еще одно сравнение, совершенно неожиданное:

Как школьник, на уроке вопрошен,

Свое желая обнаружить знанье,

Рад отвечать про то, в чем искушен…[133]

Еще одна такая же мгновенная минутная зарисовка:

Как, утоленный молоком желанным,

Младенец руки к матери стремит,

С горячим чувством, внешне излиянным…[134]

Вот еще одно сравнение, опять-таки из жизни детей:

Как малыши, глаза потупив ниц,

Стоят и слушают и, сознавая

Свою вину, не подымают лиц…[135]

Провинившиеся дети стоят перед кем-то из старших и слушают, как их ругают. А вот крестьяне танцуют во время праздника:

Как, налетевшей радостью стремимы,

Те, кто крутится в пляске круговой,

Поют звончей и вновь неутомимы…[136]

На страницах «Божественной комедии» перед нами открывается целый мир – мир, населенный простыми людьми: танцующими крестьянами; детьми, которые сделали что-то дурное и теперь стоят, потупя взоры, слушая, как их ругают; школьником, который радостно отвечает на уроке то, что он знает; женщиной, спасающей ребенка из горящего дома; отдыхающим крестьянином. И вновь – дельфин, жаворонок, сокол, селезень, голуби, журавли, скворцы, лягушки, птица, которая оберегает своих птенцов… Повторяю: в этих образах очень много чисто зрительного. Сразу вспоминаются иллюстрации из «Часослова герцога Беррийского» и другие картины эпохи Возрождения, особенно возрожденческая фреска, где тоже всегда присутствуют и птицы, и животные, и какие-то люди, о которых мы ничего не знаем. Не про них рассказывает художник, но на заднем плане мы обязательно увидим или пахаря, или бредущую куда-то сгорбленную старушку, или девушек, которые идут домой с цветами или снопами пшеницы в руках…

Вся реальность, на фоне которой человек живет и умирает, представлена и в живописи, и в литературе, и, что очень важно, – в такой большой, такой серьезной литературе, какой является «Божественная комедия» Данте. Именно на этом фоне человек живет и умирает, именно на этом фоне он совершает ошибки и предается порокам, именно на этом фоне он ищет выхода из тупиков. И кажется, что в этой реальности заключено что-то очень важное. Прежде всего, именно через нее человеку открывается Божие присутствие. Это и есть тот мир, который Богом сотворен и призван из небытия. Когда мы пытаемся на этот мир не обращать внимания, тогда с нами начинают происходить какие-то действительно страшные события.

Многочисленные зарисовки, эти очень маленькие по объему тексты, содержатся в «Божественной комедии» у Данте в качестве сравнений. Поэт сравнивает те ситуации, о которых рассказывает своему читателю, с моментами из жизни скворцов и журавлей, аистов и голубок, с моментами из жизни птиц и животных, дельфинов, которые предупреждают мореплавателей об опасности. Другие многочисленные зарисовки взяты из жизни человеческой. Мгновенные и до предела лаконичные, они наполняют поэму Данте: мать спасает дитя из пожара, крестьянин отдыхает во время своего труда. А вот другой крестьянин, в начале XXIV песни «Ада»:

Крестьянин, чья кормушка небогата,

Встает и видит – побелел весь луг,

И бьет себя пониже перехвата;

Уходит в дом, ворчит, снует вокруг,

Не зная, бедный, что тут делать надо;

А выйдет вновь – и ободрится вдруг,

Увидев мир сменившим цвет наряда

В короткий миг; берет свой посошок

И гонит вон пастись овечье стадо.[137]

Неожиданно ударили заморозки, а потом природа вновь отогрелась – вот еще одна быстрая, даже мгновенная, и очень значимая зарисовка. С чем-то подобным мы столкнемся потом, уже в XIX веке, в пушкинском «Онегине». Там тоже очень много, правда, не в виде сравнений, но таких же кратких и в высшей степени значимых зарисовок.

Если человек отгораживается от реальности, его жизнь наполняется какими-то невероятными катастрофами. Именно реальность, мир вокруг нас, а не идеи делают человека другим. Не отгораживаться от жизни и от тех ее моментов, которые часто воспринимаются нами как мелочи, а жить среди них, вглядываться в них, всматриваться и вдумываться, понимая, что именно через эти мелочи с нами говорит Бог, – вот какая мысль присутствует в «Божественной комедии», вот о чем хочет сказать Данте.

Можно предполагать, что птицы у Данте в его «Божественной комедии», так же как у Джотто в его фресках, появляются не случайно. Данте всё-таки был францисканцем, Данте всё-таки вырос под очень большим влиянием «Цветочков» святого Франциска и францисканской традиции в целом: вспомните, как святой Франциск проповедовал птицам, вспомните его отношение к миру вокруг.

Проходят ли такие вершины античной литературы или великой мировой литературы, как «Божественная комедия» Данте, в Духовной семинарии и Духовной академии?

Это зависит от конкретной ситуации, от конкретных обстоятельств. В одной семинарии больше времени уделяется художественной литературе, в другой – меньше. Мне представляется, что раньше на эти темы в духовных школах обращали больше внимания, а теперь они как-то оказались на втором плане. Что касается Московской духовной семинарии и академии 1950–1960-х годов, то здесь были прекрасные преподаватели литературы, которые не только изучали с семинаристами историю литературы, но и вели кружки художественного чтения, приносили замечательные поэтические тексты, для того чтобы воспитанники семинарии выучивали их наизусть, и разбирали их с ними. Но, к сожалению, сейчас эта традиция несколько угасла.

Как Вы объясните такое противоречие: с одной стороны, Вы говорите, что в мелочах жизни открывается Бог, а с другой стороны, подвижники, аскеты говорят, что надо абсолютно отстраниться не только от мелочей жизни, но даже уйти от самого себя, уйти вглубь себя, чтобы действительно пережить встречу с Богом. И только на этом втором пути они действительно видели Божественный свет, встречались лицом к лицу со Христом.

Я думаю, что это два полюса одной реальности. Посмотрите хотя бы по фотографиям, что делается в монастырях на Афоне, и Вы увидите, с какой любовью там устроены дорожки, посажены растения, как всё там приспособлено, скажем, для домашней птицы и для лесных птиц, которые прилетают клевать зерна. Да и в других местах, куда бы Вы ни приехали, практически в любом монастыре, будь то в Пюхтицах, или Оптиной Пустыни, мир вокруг всегда является предметом особой заботы монахов и монахинь, которые там живут. Поэтому по большому счету здесь противоречия нет. Только ударение здесь ставится в одних случаях на одно, в других – на другое.

Вот на какие мысли навело меня то, о чем Вы говорили: я читала где-то, что человек, который не любит жизни, боится смерти, а человек, любящий жизнь, не боится смерти: он действительно приобщен к Богу. Мне кажется, вот именно это и показал Данте.

Да, я думаю, Вы абсолютно правы, потому что, действительно, отгораживание от мира развивает в человеке разного рода страхи. В конце концов, разве не с тем же самым, о чем речь идет в «Божественной комедии», мы имеем дело в жизнеописании преподобного Сергия, когда видим, как он кормит медведя или работает в огороде, возделывая грядки? Не с тем ли самым мы сталкиваемся и в жизнеописании преподобного Серафима Саровского? Мир вокруг в жизни подвижника всегда играет очень большую роль.

Когда я размышляю над сравнениями, которые я сегодня привел вам из «Божественной комедии» Данте, я всегда вспоминаю о тех птицах, которые присутствуют на страницах Евангелия – о тех птицах небесных, которые не сеют, не жнут и не собирают в житницы, которые продаются за ассарий, и ни одна из них не забыта пред Богом, о тех птицах, которые встречаются чуть ли не в каждом псалме на страницах Псалтыри. Этот мир не только изображен в качестве фона на возрожденческих картинах, он изображен не только в «Божественной комедии» у Данте, но этот самый мир присутствует на страницах Священного Писания: прежде всего в Евангелии и в псалмах Давидовых.

В самом начале Книги Бытия Господь подводит сотворенного человека ко всем сотворенным живым существам, чтобы он нарек им имя. И человек способен это сделать, то есть войти внутрь этого мира, познать его и стать близким ему, потому что он находится в Боге. Вследствие грехопадения мы утеряли эту возможность. И, мне кажется, эпоха Возрождения характеризуется стремлением Бога вернуть человеку эту возможность опять войти в мир и, будучи, естественно, в Боге, становясь в более глубокие отношения с Богом, стать в более глубокие отношения и ко всему окружающему миру: увидеть его красоту и целесообразность именно как Божественного творения. Наивысшую точку этого мы находим у святого Франциска Ассизского, когда он, будучи подлинным христианином, проповедует Евангелие птицам и всему миру. Это как богосотворчество, как соучастие в творении. И вот у Данте, мне кажется, прослеживается эта же мысль: что если ты в полном смысле с Богом, то тебе весь мир радостен, ты видишь в нем всё самое лучшее и замечаешь самые мелкие подробности, на которые, не будучи с Богом, можешь не обратить внимания.

Я думаю, что Вы правы. Иной раз, когда читаешь «Божественную комедию», представляется, что это чуть ли не учебник по орнитологии, настолько велико число присутствующих там описаний птиц и, прежде всего, их имен, названий. Далеко не все специалисты в области итальянского языка знают названия всех этих птиц, потому что в жизни не так часто о них приходится говорить или упоминать. Но если вы хотите знать, как называется какая птица по-итальянски, то берите «Божественную комедию», и она окажется в этом смысле лучшим учебником. Человек называет всех птиц, животных и других зверей в Библии, Вы очень хорошо вспомнили об этом, и Данте напоминает нам об их именах в своей поэме. Но всё-таки это только половина тех сравнений, которые присутствуют в «Божественной комедии». Вторая же половина – это жизнь простого человека. Крестьяне, женщины, дети, школьники, младенец на руках у матери, танцующие поселяне во время праздника – это целый мир вокруг нас, мир, который с очень большой любовью наблюдает поэт.

Мне кажется, что аскетика направлена не на отрицание всего в мире, а на то, чтобы ничто нами не обладало, в особенности мелочи, потому что именно в этом случае они перестают быть знáком, а ведь всё в мире надо читать, надо видеть. Вот у Сергея Сергеевича Аверинцева в «Поэтике ранневизантийской литературы» есть глава «Мир как школа». И, действительно, всё может быть предметом созерцания, чтобы делать какие-то выводы, учиться. Всё может приближать к Господу, как мне кажется.

Я даже комментировать Ваше замечание не буду, потому что оно до предела ясно и до предела соответствует тому, чтó думаю об этом я. Один древний философ так и говорил: έχω, ουκ έχομαι – «Я имею, но я не должен сам быть предметом чьей-то собственности, чьей-то власти надо мной». Я не могу стать предметом собственности этого мира, который меня окружает. Я должен жить в нем, смотреть на него, но не быть его пленником. Вот об этом прежде всего говорит аскетика христианская, аскетика библейская начиная с Псалтыри, потому что первый наш учебник аскетики – это книга псалмов в Ветхом Завете.

Я бы хотела сказать, что если бы люди почаще смотрели на звезды, слушали птиц, хотя бы даже воробьев, просто смотрели на небо, смотрели бы на снег, как он падает, побольше видели и слышали того, что нас окружает, они, может быть, стали бы добрее.

Коль скоро Вы упомянули о воробьях, я не могу не вспомнить, что воробей, по-латински passer, – это один из постоянных героев псалмов. В Библии многократно упоминается эта маленькая птичка, которая в переводе блаженного Иеронима прямо превратилась в воробья, потому что как на еврейском, так и в греческой Псалтыри слово, которым обозначена эта птица, достаточно неопределенно, но Иероним решил употреблять слово passer. Так вот, когда смотришь на птиц, то прикасаешься к чему-то особому в нашем мире – к тем моментам, которые мы очень часто забываем, и, забывая о которых, мы становимся гораздо хуже. Кормить птиц всегда было особым досугом благочестивых людей: кормить птиц в городе, кормить птиц за городом, кормить воробьев, синиц, голубей…

Простите, пожалуйста, а вот произведения Маркиза де Сада – это тоже от Бога? А «Лолита» Набокова?

Мы с вами говорим не столько о художественном произведении, сколько о том мире, который в нем описывается. Поэтому, прекрасно зная, что в литературе очень много жестоких книг, страшных книг, что очень часто литературным талантом наделены люди, обладающие разрушительными чертами в своем характере, мы всё-таки не должны отрицать литературное творчество как явление, литературное творчество в целом. Не было бы художественной литературы – человек не стал бы таким, каким он стал сегодня. Человек никогда бы не сумел написать Евангелие, если бы не было литературного творчества, потому что опыт писателей древности всё-таки дал возможность евангелистам, простым людям, взять в руки пергамент или папирус, взять в руки кисточку и создать те тексты, которые мы с вами имеем. Человек, который никогда ничего не читал, который не знаком с литературой, никогда не сможет ничего написать.

Поэтому прав Сергей Сергеевич Аверинцев, когда говорит, что мир – это школа, но в этой школе невозможно обойтись без литературы. Не умея читать, вы никогда не сможете ни о чем и рассказать.

Преподобному Сергию явились однажды птицы в особом свете. Но, прежде чем это произошло, он много лет подвизался в пустыне, молился и постился. Я хочу сказать, что, вероятно, для того, чтобы увидеть Бога в природе, вначале нужно умереть для мира. Так, по крайней мере, было в истории христианства.

Не думаю. Я думаю, что те дети, которые сегодня, живя за городом на даче, ходят гулять в лес, или ходят в парк здесь, в Москве, или просто гуляют по улицам со своими мамами или бабушками, тоже видят Божье присутствие в природе. Значит, для этого надо не умереть для мира – для этого важно иметь в сердце сколько-то чистоты. Тогда мы с вами сразу увидим Божье присутствие в мире, тогда мы сразу в любом цветке, в любой птичке, в любом растении и в любом зверьке, пробегающем мимо, увидим красоту Божьего мира. Мне кажется, что именно так. Всё-таки давайте мы с вами не будем забывать прямой призыв Христов: «Сделайтесь как дети, будьте как дети». Детская чистота и детская непосредственность восприятия абсолютно необходимы нам, чтобы увидеть Божье присутствие в мире, а всё остальное – уже в зависимости от обстоятельств. И кажется мне, что Данте в тех сравнениях, с которых мы начали сегодня беседу и о которых говорили, показывает нам, что в нем это детское восприятие сохранилось и в те годы, когда он уже стал великим поэтом.

Я напоминаю, что сегодня мы говорили о тех сравнениях, которые присутствуют в поэме Данте «Божественная комедия» – странных, на первый взгляд, сравнениях. Данте рассказывает о своем путешествии сквозь Ад – сквозь мрачные пространства, куда почти не достигает свет солнца, где воздух густой и мглистый, где иной раз не только на большом расстоянии не видно, кто идет впереди, но и в двух шагах человек теряется, как в тумане, где находятся страшные и озлобленные люди, где царят ненависть и грех. Проходя через эти страшные земли, через этот отталкивающий мир, Данте неожиданно вспоминает то о лягушках или ящерице, то о скворцах, которые прячутся от холода, то о журавлях, которые по осени клином улетают в теплые страны, то о других птицах, которые, во всяком случае – в этом мире, являются свидетелями его красоты, его чистоты, его уязвимости и беспомощности…

Беседы о европейской литературе

Поэзия Гомера

6 декабря 1997 года

Мне хочется сегодня поразмышлять с вами о гомеровской поэзии. О тех двух поэмах, на которых выросла греческая цивилизация, на которых в течение тысячи лет греки учились читать и писать, о поэмах, без которых сегодня почти невозможно представить себе европейскую культуру. Но, разумеется, говорить о Гомере, когда в запасе у нас только сорок минут, было бы бессмысленно, если бы мы с вами не взяли какой-то одной проблемы, одного момента и не сосредоточились на нем.

Этим моментом, мне кажется, может стать описание вещей в гомеровских поэмах. И в «Илиаде», и в «Одиссее» очень часто встречаются места, посвященные подробному описанию какой-нибудь вещи. Так, например, в «Илиаде», в 18-й песни описывается щит Ахилла, а в 11-й – кубок Нестора с голубками, которые изображены на его ручках. И в том, и в другом случае дается очень подробное описание предмета. Но не только в этих двух местах мы сталкиваемся с такими текстами. Они у Гомера есть повсюду. Так, например, в 21-й песни «Одиссеи» описывается лук Одиссея, который достает из кладовой Пенелопа:

Вверх по ступеням высоким поспешно взошла Пенелопа;

Мягкоодутлой рукою искусственно выгнутый медный

Ключ с рукоятью из кости слоновой доставши, царица

В дальнюю ту кладовую пошла (и рабыни за нею),

Где Одиссеевы все драгоценности были хранимы:

Золото, медь и железная утварь чудесной работы.

Там находился и тугосгибаемый лук, и набитый

Множеством стрел бедоносных колчан…

<…>

Близко к дверям запертым кладовой подошед, Пенелопа

Стала на гладкий дубовый порог (по снуру обтесавши

Брус, тот порог там искусно уладил строитель, дверные

Притолки в нем утвердил и на притолки створы навесил);

С скважины снявши замочной ее покрывавшую кожу,

Ключ свой вложила царица в замок; отодвинув задвижку,

Дверь отперла; завизжали на петлях заржáвевших створы

Двери блестящей…

…Царица, поднявшись на цыпочки, руку

Снять Одиссеев с гвоздя ненатянутый лук протянула;

Бережно был он обвернут блестящим чехлом; и, доставши

Лук, на колена свои положила его Пенелопа…[138]

Итак: описывается и ключ в замке, которым заперта кладовая – ключ, «искусственно выгнутый медный… с рукоятью из кости слоновой»; описываются и двери этой кладовой, и дубовый порог – его Гомер называет гладким и подчеркивает, что строитель, «по снуру обтесавши брус, тот порог там искусно уладил… притолки в нем утвердил и на притолки створы навесил».

Речь идет не просто о вещи, которая существует, которой пользуются. Подчеркивается, как и кем она была сделана, и особое внимание обращается на мастерство, с которым сделана эта вещь. Так же описывается, скажем, и супружеское ложе Одиссея, в устройстве которого заключалась тайна. Одиссей говорит:

«…И я, не иной кто, своими руками

Сделал ее. На дворе находилася маслина с темной

Сению, пышногустая, с большую колонну в объеме;

Маслину ту окружил я стенами из тесаных, плотно

Сложенных камней; и, свод на стенах утвердивши высокий,

Двери двустворные сбил из досок и на петли навесил;

После у маслины ветви обсек и поблизости к корню

Ствол отрубил топором, а отрубок у корня, отвсюду

Острою медью его по снуру обтесав, основаньем

Сделал кровати, его пробуравил, и скобелью брусья

Выгладил, в раму связал и к отрубку приладил, богато

Золотом их, серебром и слоновою костью украсив;

Раму ж ремнями из кожи воловьей, обшив их пурпурной

Тканью, стянул. Таковы все приметы кровати. Цела ли

Эта кровать и на прежнем ли месте, не знаю; может быть,

Сняли ее, подпилив в основании масличный корень».[139]

Итак, Одиссей рассказывает нам не только о самой тайне, которая заключалась в этой кровати, – что сделана она на пне огромной маслины. Одиссей рассказывает нам и о том, как он делал эту кровать и как строил дом, окруживши дерево стенами из тесаных, плотно слаженных камней; как он утвердил на стенах высокий потолок, сбил из досок «двустворные» двери, навесил их на петли. Так же описывается еще в одном месте «Одиссеи», в 19-й песни, плащ Одиссея и вообще вся его одежда, в том числе – медная булавка, которой закреплялся этот плащ на груди. В «Илиаде» описываются чаши, из которых пьют вино, и в том числе – сидонский кратéр:

…Сработан он был мастерами Сидона чудесно.[140]

Опять-таки, подчеркивается, кем был сделан этот сосуд, и особое внимание обращается на то, что сделан он был действительно мастерски. Старушка Евриклея, воспитательница Одиссея и его кормилица, приносит таз для того, чтобы неизвестный по имени путник, каким-то непонятным путем попавший на Итаку, вымыл в этом тазу ноги. Пока еще никто не знает, что этот неизвестный путник и есть сам Одиссей. И вот она, Евриклея, приносит таз для мытья ног:

…Сияющий таз, для мытья ей служивший

Ног, принесла Евриклея; и, свежей водою две трети

Таза наполнив, ее долила кипятком…[141]

Гомер рассказывает нам не только о том, как взяла она этот сосуд, но подчеркивает, что этот отполированный таз так хорошо сделан из меди, что он сияет. Итак, вещи, о которых говорится в гомеровских поэмах, всегда обладают какой-то особенной красотой и даже божественностью, потому что, с точки зрения грека – с точки зрения и самого Гомера, и носителей языка гомеровской поэзии – красота всегда божественна. Возьмите еще одно описание – описание того меча, который дарит Одиссею на острове феаков Эвриал:

«Медный свой меч с рукоятью серебряной в новых

Чудной работы ножнах из слоновыя кости охотно

Дам я ему, и, конечно, он дар мой высоко оценит».

Так говоря, среброкованый меч свой он снял и возвысил

Голос и бросил крылатое слово Лаэртову сыну…[142]

«Меч с рукоятью серебряной в новых чудной работы ножнах из слоновыя кости» – нам сообщается и о материале, из которого сделаны меч и ножны. Нам сообщается и о том, что эта вещь была сделана чудесно, производила самое лучшее и отрадное впечатление на всякого, кто на нее смотрел. У Гомера описывается не только вещь сама по себе, сообщается не только о том, как она хорошо сделана, но зачастую и о том, как делал ее мастер. Так, например, когда Одиссей строит плот, чтобы отплыть с острова Огигия, где жила нимфа Калипсо, и постараться попасть домой, Гомер нам подробнейшим образом рассказывает, как строит свой плот Одиссей:

Начал рубить он деревья и скоро окончил работу;

Двадцать он бревен срубил, их очистил, их острою медью

Выскоблил гладко, потом уровнял, по снуру обтесавши.

Тою порою Калипсо к нему с буравом возвратилась.

Начал буравить он брусья и, все пробуравив, сплотил их,

Длинными болтами сшив и большими просунув шипами;

Дно ж на плоту он такое широкое сделал, какое

Муж, в корабельном художестве опытный, строит на прочном

Судне, носящем товары купцов по морям беспредельным.

Плотными брусьями крепкие ребра связав, напоследок

В гладкую палубу сбил он дубовые толстые доски,

Мачту поставил, на ней утвердил поперечную райну,

Сделал кормило, дабы управлять поворотами судна,

Плот окружил для защиты от моря плетнем из ракитных

Сучьев, на дно же различного грузу для тяжести бросил.

Тою порою Калипсо, богиня богинь, парусины

Крепкой ему принесла. И, устроивши парус (к нему же

Все, чтоб его развивать и свивать, прикрепивши веревки),

Он рычагами могучими сдвинул свой плот на священное море.[143]

Итак, перед нами полностью разворачивается картина работы. Есть еще только одна книга, где с такой же любовью описываются вещи и сам процесс их изготовления: Ветхий Завет. И если мы сравним описание из 5-й песни «Одиссеи», где рассказывается, как строит плот Одиссей, с рассказом о том, как строит ковчег Ной (об этом говорится в 6-й главе книги Бытия), то мы увидим, что эти два описания очень похожи.

В 10-й главе Второзакония так же подробно описываются ковчег Завета и скрижали, а в Третьей книге Царств – сначала Храм и дворец Соломона, потом его золотые щиты и трон, на котором восседает царь. Указывается, из какого материала и при помощи каких инструментов, и при каких обстоятельствах, и каким мастером, и с каким искусством делается та или иная вещь, строится то или иное здание. Думается мне, что эти совпадения не случайны. Смотрите: «И сделал царь Соломон двести больших щитов из кованого золота; по шестисот сиклей пошло на каждый щит; и триста меньших щитов из кованого золота, по три мины золота пошло на каждый щит; и поставил их царь в доме из Ливанского дерева. И сделал царь большой престол из слоновой кости, и обложил его чистым золотом. К престолу было шесть ступеней; верх сзади у престола был круглый, и были с обеих сторон у места сиденья локотники, и два льва стояли у локотников; и еще двенадцать львов стояли там на шести ступенях по обе стороны. Подобного сему не бывало ни в одном царстве»[144].

Кстати, это описание из 10-й главы Третьей книги Царств очень похоже на описание кресла, в котором сидит царь Алкиной на острове феаков в гомеровской «Одиссее». А мне хотелось бы сравнить это описание с еще одним описанием кресла, которое есть в «Одиссее», в 19-й песни. Это кресло, на котором сидит Пенелопа:

…Сесть ей к огню пододвинули стул, из слоновой

Кости точеный, с оправой серебряной, чудной работы

Икмалиона (для ног и скамейку приделал художник

К дивному стулу). Он мягко-широкой покрыт был овчиной.[145]

Абсолютно та же картина: здесь упоминается и материал, из которого сделана вещь, и мастер, который делал ее, и мастерство, с которым он работал. Если мы посмотрим в Третьей книге Царств немного выше, то увидим, как много здесь говорится о Хираме – о том мастере-меднике, который трудился в Соломоновом Храме для того, чтобы изготовить все предметы, которые затем украсили сам Храм и всё, что его окружало. Обтесывали же «камни большие, камни дорогие, для основания дома, камни обделанные» «работники Соломоновы и работники Хирамовы и Гивлитяне, и приготовляли дерева и камни для строения дома»[146].

Можно проводить параллели между «Одиссеей» и Третьей книгой Царств бесконечно долго, и параллели эти будут достаточно глубокие. Я напомню, что две эти книги, в сущности, современны одна другой. Авторы Царских книг, и Гомер, и его предшественники аэды – те поэты-певцы, творчество которых легло в основу гомеровской поэзии, действительно были современниками.

Речь и в Ветхом Завете, и у Гомера идет о труде, который воплощается в нечто материальное, в нечто вещественное. Кресло Пенелопы или трон Соломона, щит Ахилла или меч Эвриала, подаренный им Одиссею, ложе Одиссея или его лук, дверь в кладовую и дубовый порог – всё это не просто вещи. Нет, это вещи, в которых воплощается труд человеческий, труд изнурительный, труд тяжелый и вместе с тем радостный. И, главное, изнурительностью своей и тяжестью – и радостностью одновременно – формирующий человеческую личность, делающий человека человеком. Одиссей строит плот сам. До этого он сам соорудил ложе у себя в доме на Итаке. Грек гомеровского времени, в частности Одиссей, хотя он царь у себя на острове, не боится физического труда. Он трудится много и упорно. Труд этот воплощается в вещи, и благодаря этому жизнь каким-то образом изменяется, преображается.

Думается, что об этом мы еще недостаточно размышляем, читая Гомера, читая Священное Писание, Ветхий Завет. И кажется мне, что если мы читаем Писание, забывая о Гомере, и, наоборот, читаем Гомера, забывая о Третьей книге Царств и других местах Ветхого Завета, где описываются какие-то вещи и сам процесс работы над ними, то мы не можем оценить всей важности описаний, которые здесь даются. Когда же мы делаем попытку прочитать один текст на фоне другого, Гомера на фоне Библии или, наоборот, Библию на фоне Гомера, тогда вдруг становится предельно ясно, что речь и там и здесь идет о чем-то бесконечно важном.

В этом библейском тексте подробнейшим образом описывается то, как сооружается храм, из какого материала, из каких камней, из каких досок, какие отделочные материалы для этого используются. И оказывается, что этот текст введен в Писание не просто для информации, не просто потому, что он сохранился и поэтому должен был быть освящен, что он именно от древности своей стал священным. Нет. Он божественен по своей сути, потому что здесь речь идет о божественности труда, о том совершенно особом Божием даре человеку, о котором мы нередко забываем: об умении трудиться и воплощать свой труд в вещь. Вещь, как бы давно она ни была сделана, всегда сохраняет на себе тепло человеческих рук, которые над ней трудились. И вот об этом тепле человеческих рук говорят и «Одиссея», и Священное Писание – две книги, современные одна другой, две книги, оказавшие максимально возможное влияние на людей. Вся античность выросла из гомеровских поэм; вся современная цивилизация выросла из Библии, не без влияния гомеровских поэм и античности. И вот здесь фокусируются в одной точке гомеровская поэзия и правда Библии. А точка эта – труд человеческий, упорный, тяжелый и в то же время радостный. По слову псалмопевца, «изыдет человек на дело свое и на деланье свое до вечера»[147].

Я взял Первое послание Коринфянам апостола Павла (глава 2, стихи с 5 по 10). Он ведь обращается к эллинам. И нам нужно читать то, что лежит в основе культуры – наследие эллинов, которое им самим было непонятно.

Вдумайтесь еще и в то, что апостол Павел, такой ученый человек, такой блестящий проповедник и серьезнейший богослов, постоянно подчеркивает: все, что я заработал, все, что я на себя истратил, – все это было заработано вот этими моими руками. Сегодня мы с вами читали, как строил плот царь Одиссей, как до этого сооружал он свой дворец и ложе свое. А ведь точно так же, своими руками, трудился и апостол Павел, который почему-то считал необходимым совмещать свой апостольский труд с чисто физической работой. В этом смысле он шел вслед за своим греческим предшественником, философом-стоиком Клеанфом, о котором Плутарх восторженно пишет: «Одной и той же рукой он носил воду и поливал ею огород ночью, работая у какого-то богатого человека, месил тесто и пек хлеб; и той же самой рукой он писал свои трактаты о небе и о звездах, о луне и солнце».

И так же апостол Павел: он одними и теми же руками пишет свои послания и трудится и подчеркивает это, разговаривая со своими братьями и сестрами, со своими учениками.

В книге Бытия (глава 2, стих 15) написано: «И взял Господь Бог человека и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его». Мне представляется, что после грехопадения этот труд стал непосильным, изнуряющим, а Господь создал человека не для того, чтобы он бездельничал.

Вот молодец! Вот прекрасно! Глубочайшая и очень серьезная реплика. Потому что, наверное, именно эта способность к труду и жажда трудиться во многом и отличает человека от животного и противопоставляет человека животному миру.

Известна ли догомеровская поэзия?

Ну, еще Михаил Васильевич Ломоносов написал в каком-то из своих стихотворений: «Поэты были до Гомера, но древность скрыла их от нас»[148]. Ломоносов написал эти слова, цитируя Цицерона, который воскликнул: «Говорят, что и до Гомера были поэты!» Вот именно, «говорят». Но до нас не дошли никакие тексты догомеровских поэтов. До нас дошли только имена поэтов, которые либо действительно жили, либо были вымышлены уже в позднейшие времена. Трудно сказать, мифологические ли это фигуры или исторические, хотя об этом есть очень большая литература. Другое дело, что, конечно же, до того поэта, в творчестве которого «Илиада» и «Одиссея» приобрели свой окончательный вид, тот вид, в котором мы их сегодня читаем, – до этого, конечно, десятки и десятки поэтов, талантливых и очень ярких поэтов, трудились над этими текстами, из которых потом родятся «Илиада» и «Одиссея». То есть поэзия догомеровских времен как бы вся вошла в две гомеровские поэмы и в них была переплавлена как в горниле. Вся догомеровская поэзия переплавилась в творчестве Гомера в эти две нами читаемые с вами сегодня поэмы.

В Музее антропологии при университете показано, как Бог создавал человека, причем обезьяна была промежуточным продуктом. Сначала создал руку, способную держать орудие труда, а потом накинул на головной мозг восьмой слой клеток, т. е. дал способность к абстрактному мышлению. Это так?

Я, честно говоря, побоялся бы такой схематизации. Мы уже как-то говорили о том, что еще Сократ размышлял по поводу человеческой руки, что Сократ, а после него Аристотель говорили на эту тему, что писал Овидий, а потом и святитель Василий Великий. Так что эта тема разрабатывается лучшими умами человечества уже не первое тысячелетие. Как видите, от Сократа до святителя Василия очень большая дистанция, а от святителя Василия до нас еще больше. Но, тем не менее, до сих пор этот вопрос – как Бог создавал человека – всё-таки не решен, и думается мне, что еще не скоро он решится. Думается мне, что вообще, когда речь идет о чуде, слово «как» неуместно.

Очень жаль, что Гомера не проходят у нас в школе. Может быть, было бы меньше разбитых подъездов, сломанных деревьев, и хамства, возможно, было бы меньше. Спасибо Вам.

Меня всегда поражает один факт. С одной стороны, гомеровские поэмы очень древние, они написаны во времена, о которых в XIX веке говорили, что они лежат на грани между дикостью и цивилизацией. Но эти поэмы, в которых очень много дикого, потому что, например, люди там едят руками полусырое мясо, – до какой степени эти поэмы нравственны. До какой степени в них глубоко раскрыт образ человека трудящегося, человека, любящего этот труд, человека, который дорожит миром, бережет мир по одной только причине: он чувствует, что в этом мире повсюду разлита красота. Красота, которую он, этот древний человек, называет божественной. И в этом смысле гомеровские тексты, особенно тексты о мире, о природе, о красоте мира, внутренне близки первым главам книги Бытия, первым главам Библии. Они и современны друг другу, и по духу они друг другу очень близки. Не случайно, наверное, поэтому святитель Григорий Назианзин (Григорий Богослов), который был очень большим и ярким поэтом, лирические свои стихи о жизни, о смысле жизни, о своей душе писал не только гомеровскими гекзаметрами, но и языком Гомера, используя и лексику, и грамматику этого древнейшего и ко времени святителя Григория уже наполовину забытого эпического греческого, который к тому времени насчитывал уже почти полторы тысячи лет истории.

Сегодня я читал Библию о строительстве Вавилонской башни. Видимо, не всякий труд так благодатен. И Храм ведь был разрушен. Нельзя тоже в крайности впадать.

Да, не только Храм был разрушен, но были разрушены и те сооружения, о которых говорится у Гомера, были разрушены и десятки, сотни, тысячи, наверное, других храмов. Другое дело, что нельзя поэтому говорить, что труд их строителей был безблагодатен. Нет, конечно же. Что же касается труда строителей Вавилонской башни, то в основе этого строительства лежала гордыня и желание возвеличить себя. Значит, здесь труд оказался жертвой человеческого разума. Понимаете, здесь, в этом событии, в Вавилонском столпотворении, диктатура разума над трудом исказила благодатность труда.

Герои Гомера вовсе не нравственны, а ведут себя как развратники и мошенники. Как это согласуется с ветхозаветной нравственностью?

Ну, одни герои ведут себя плохо, другие герои ведут себя лучше. Но ведь и в жизни кто-то ведет себя плохо, кто-то ведет себя лучше, но мы уже как-то говорили с вами о том, что у поэзии есть совершенно удивительная особенность. Поэт – даже когда он рассказывает о чьем-то дурном поступке – очень часто выступает как врач, потому что та поэзия, та красота, которая становится между поэтом и его читателем, та красота, которая преобразует сюжет, рассказанный нам поэтом, делается лекарством. Она исцеляет нас даже от тех безобразий, о которых рассказывается в книге. Быть может, мы еще не натворили всего того, что уже натворили герои этой книги, но в потенциале мы могли бы быть способны на то же самое. А вот благодаря поэзии мы исцелились. Аристотель назвал этот механизм словом «катарсис», очищение. И думается мне, что из читателей Гомера никто не стал безнравственнее, но многие стали много нравственнее. Призываю Вас прислушаться к мнению святителя Григория Назианзина, которого мы почитаем как великого вселенского учителя и святителя. А любимым поэтом святителя Григория был Кéркид, древнегреческий философ-киник.

Что же касается сегодняшней темы, то напоминаю, что мы с вами говорили о гомеровском эпосе, в основном об «Одиссее» и, в частности, о вещах в гомеровских поэмах. О том, как показывает нам греческий поэт красоту вещи и труд, вложенный в эту вещь, ту любовь и мастерство, с которым она сделана. Эти описания, напомню вам, подводя итог, роднят гомеровские поэмы с Ветхим Заветом, где тоже очень часто мы находим такие же описания строительства, труда и того вещественного результата труда, который сохраняется потом на века после того, как люди, мастера, художники умирают.

9 декабря 1997 года

«…Он, говорят, уж не ходит

Более в город, но в поле далеко живет, удрученный

Горем, с старушкой служанкой, которая, старца покоя,

Пищей его подкрепляет, когда устает он, влачася

По полю взад и вперед посреди своего винограда».[149]

Так рассказывается о Лаэрте в самом начале «Одиссеи» у Гомера. А в самом конце поэмы к образу Лаэрта поэт обращается вновь:

Старца Лаэрта в саду одного Одиссей многоумный

Встретил; он там подчищал деревцо…[150]

Прибывший после двадцатилетнего отсутствия домой,

…Подошел Одиссей богоравный к Лаэрту.

Голову он наклонял, деревцо подчищая мотыгой.

Близко к нему подступивши, сказал Одиссей лучезарный:

«Старец, ты, вижу, искусен и опытен в деле садовом;

Сад твой в великом порядке; о каждом равно ты печешься

Дереве; смоквы, оливы, и груши, и сочные грозды

Лоз виноградных, и гряды цветочные – все здесь в приборе».[151]

Итак, Лаэрт трудится у себя в саду, в винограднике и на огороде. Одиссей сам построил дом, потом сам строит плот, ухаживает за кораблем. На острове феаков царевна Навсикая сама стирает платья – об этом тоже очень подробно рассказывается у Гомера, о том, как она

…Уклав все богатые платья, которых

Много скопилось нечистых, отправилась на реку мыть их.[152]

Своему отцу Алкиною царевна говорит:

«Должно, чтоб ты, заседая в высоком совете почетных

Наших вельмож, отличался своею опрятной одеждой;

Пять сыновей воспитал ты и вырастил в этом жилище;

Два уж женаты, другие три юноши в летах цветущих;

В платьях, мытьем освеженных, они посещать хороводы

Наши хотят…»[153]

А Пенелопа, верная жена Одиссея, вообще всё время занята хозяйством. Беспрерывно хлопочет по дому и старушка Евриклея, воспитательница сначала Одиссея, а потом и его сына Телемаха. В рассказе о том, как возвращается Одиссей на Итаку, есть еще один замечательный момент. Одиссей остается на ночь у своего свинопаса Евмея.

Все пастухи улеглися кругом. Но Евмей, разлучиться

С стадом свиней опасаясь, не лег, не заснул; он, поспешно

Взявши оружие, в поле идти изготовился. Видя,

Как он ему и далекому верен, в душе веселился

Тем Одиссей. Свинопас же, на крепкие плечи повесив

Меч свой, оделся косматой, от ветра защитной, широкой

Мантией, голову шкурой козы длинношерстной окутал,

После копье на собак и на встречу с ночным побродягой

Взял и в то место пошел ночевать, где клычистые свиньи

Спали под сводом скалы…[154]

И на фоне всего этого потрясающего трудолюбия – женихи Пенелопы. Они во дворце Одиссея пьянствуют, обжираются и бесцеремонно расхищают чужое добро, добро исчезнувшего двадцать лет назад царя. И об этом тоже рассказывается в поэме в очень яркой форме:

«…Им удобней, вседневно врываяся в дом наш толпою,

Наших быков, и баранов, и коз откормленных резать,

Жрать до упаду и светлое наше вино беспощадно

Тратить. Наш дом разоряется…»[155]

Итак, все нормальные люди трудятся, а в это время женихи жрут до упаду, пьянствуют и разоряют дом Одиссея. Эта картина – картина бесцеремонного пьянства и обжорства, бесцеремонного хохота, который наполняет весь дом Одиссея, хохота пьяных, ленивых и бесцеремонных людей – дается в разных местах гомеровской «Одиссеи» неоднократно. Когда Одиссей возвращается к себе домой на остров Итаку и под видом нищего приходит в свой собственный дом, именно женихи, эти пьяницы и обжоры, пытаются его прогнать. Обжорству, которому предаются женихи, ежедневно пожирающие откормленных быков, баранов и коз, противопоставляется в «Одиссее» простая трапеза у свинопаса Евмея. Вот как описывает эту трапезу Гомер: «Сын Одиссеев возлюбленный сел на нее», на ту «прутьев зеленых охапку», которую принес Евмей и покрыл их овчиной.

…Деревянный

С мясом, от прошлого дня сбереженным, поднос перед милым

Гостем поставил усердный Евмей свинопас, и корзину

С хлебом большую принес, и наполнил до самого края

Вкусно-медвяным вином деревянную чашу. Потом он

Сел за готовый обед с Одиссеем божественным рядом.[156]

Итак, трапеза эта вкусная и сытная, обстановка вокруг самая простая. Сидят сотрапезники на охапке покрытых овчиной зеленых прутьев и едят из деревянной посуды. Жизнь, по Гомеру, хороша тогда, когда в ней изобилие сочетается с простотой. Главное – когда ее доминантой является труд. Если мы посмотрим, какие сравнения употребляет Гомер в своей поэме, то обнаружим совершенно неожиданные и вместе с тем замечательные вещи. На острове феаков, сидя на пиру у царя Алкиноя, Одиссей с нетерпением ждет того момента, когда он покинет остров. Не потому, что ему здесь плохо, а потому, что ему хочется домой.

…Но голову часто

Царь Одиссей обращал на всемирно-светящее солнце,

С неба его понуждая сойти, чтоб отъезд свой ускорить.

Так помышляет о сладостном вечере пахарь, день целый

Свежее поле с четою волов бороздивший могучим

Плугом, и весело день провожает он взором на запад —

Тащится тяжкой стопою домой он готовить свой ужин.[157]

Так в качестве сравнения Гомером привлекается картинка из жизни землепашца. С могучим плугом он весь день ходит по своему полю, но помышляет о сладостном вечере. Прежде срока он своей работы не прекращает, но когда наконец солнце склоняется к западу, отправляется домой, чтобы готовить скромный свой ужин. Это одно из сравнений. Приведу вам еще одно или два сравнения. У того же царя Алкиноя в беге соревнуются благородные и сильные молодые люди. И вот они побежали подобно тому,

…какую по свежему полю

Бóрозду плугом два мула проводят…[158]

Сравнение опять взято из жизни селянина, из области крестьянского труда. В сущности, целую книгу на тему сравнений у Гомера написала Аза Алибековна Тахо-Годи. Это была ее кандидатская диссертация, защищенная, наверное, лет сорок тому назад[159]. Как большинство диссертаций, она осталась неопубликованной, вышла в свет только в виде одной статьи[160]. Но, тем не менее, мне представляется, что материал, который был собран в этой работе, чрезвычайно важен, он дает нам возможность увидеть у Гомера то, на что обычно мы не обращаем внимания: жизнь простого человека, которой этот древний поэт любуется и восхищается, жизнь, которая проходит в скромности и среди упорного ежедневного труда. Мы помним, что великим тружеником был и апостол Павел, который любил, показывая свои руки, говорить, что всё, что он и близкие его тратят на свою жизнь, заработано вот этими самыми руками[161].

Если мы перенесемся из Древней Греции сначала в Палестину эпохи апостола Павла, а потом и на Русь эпохи преподобного Сергия, то вспомним, что в Епифаниевом житии преподобного рассказывается о том, как тот трудился на огороде. Когда один крестьянин пришел для того, чтобы спросить у великого старца духовного совета, то его отправили куда-то в огород, где тот увидел монаха в рваном подряснике, который что-то копал и убирал на грядках. Крестьянин пришел обратно возмущенный, потому что ни на мгновение не допускал мысли, что этим тружеником, который возится в огороде, может быть сам преподобный Сергий. Житие сообщает нам в разных местах о том, как преподобный сам таскал воду из-под горы, сам колол дрова, готовил растопку для печки и нес другие труды не только в плане богослужебном и духовном, а именно ежедневно занимаясь физическим трудом. У Нестерова есть целая серия картин, которая так и называется: «Труды преподобного Сергия». На этих картинах святой изображен и с ведрами, и с топором, и с какими-то другими инструментами в руках.

Итак, труд, о котором говорит «Одиссея», любовь к труду простого человека – это будет потом одна из магистральных тем христианства. В этом смысле можно смело сказать, что гомеровская поэзия опередила время, потому что в более поздние эпохи появится очень много размышлений о том, что физический труд портит человека, что такой труд не достоин того, чтобы им занимались умные, благородные люди, способные на что-то большее, чем таскание ведер с водой, пилка дров или вскапывание огорода. Эта идея будет присутствовать потом постоянно в европейской цивилизации. Но вот у Гомера ничего подобного нет, у Гомера бездельник как раз отвратителен своим бездельем, как женихи Пенелопы, а труженик привлекателен именно своим трудолюбием. У Гомера трудятся все: не только простые люди, но и цари, как Одиссей или его отец Лаэрт.

Я напоминаю вам, что мы с вами говорим сегодня о гомеровской «Одиссее», пытаясь понять, нравственна ли эта огромная поэма, на которой выросла греческая цивилизация, выросли десятки и даже сотни поколений, включая христиан первых веков, и прежде всего – тех церковных писателей, которых сегодня мы называем Отцами: Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Григория Нисского и многих других.

Еще одна тема, которая красной нитью проходит через всю поэму, связана с тем, как заботится Одиссей о своих спутниках. В самом начале здесь говорится о том, что Одиссей

Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь

Жизни своей и возврате в отчизну сопутников…[162]

Эта фраза может быть нами воспринята как своего рода эпиграф ко всей поэме или как звук камертона, задающий тональность всему тому, о чем будет говориться дальше. Читая затем книгу, переходя от песни к песни, мы видим, что Одиссей действительно многократно спасает своих спутников. Так, на острове у Цирцеи, узнав о том, что его спутники превращены злою волшебницей в свиней, он бросается им на помощь. Гермес только потому и помогает ему здесь, на острове Цирцеи, что видит желание Одиссея спасти своих товарищей.

Еще об одной теме, которая развивается в «Одиссее» Гомера, мне бы хотелось сказать хотя бы два слова. Скитаясь и блуждая по всему свету, попадая из страны в страну и всё не имея возможности вернуться на родину, Одиссей желает «видеть хоть дым, от родных берегов вдалеке восходящий»[163]. Фраза эта из гомеровской «Одиссеи» попала в «Tristia» – сборник элегий римского поэта I века Публия Овидия Назона. Tristia по-русски – «Печальные элегии». Изгнанный Августом из Рима и поселившийся где-то далёко на севере, в Томах, Овидий грустит о Риме, грустит о своем доме и о родных и повторяет эту гомеровскую фразу: «Видеть хоть дым от родных берегов вдалеке восходящий». «И дым родины сладок», – воскликнет потом, суммируя сказанное в «Тристиях», какой-то средневековый неизвестный нам по имени писатель. Слова эти станут афоризмом. Их подхватит Гавриил Романович Державин, и в его стихах появится знаменитая фраза «И дым Отечества нам сладок и приятен» – фраза, которую потом процитирует Чацкий у Грибоедова. Итак, эта мысль о дыме Отечества – тоже из Гомера.

Не следует, однако, думать, что Одиссей – это положительный герой. Конечно же, нет! Он удивительно хитер, он обманывает всех постоянно. Обманывает он даже в тех случаях, когда в этом нет никакой необходимости. Его хитрость, как говорит Алексей Федорович Лосев в своей книге «Гомер», доведена до фантастического упоения. И мне хочется, продолжая тему хитрости Одиссея, вспомнить о том, как уже после того, как Одиссей оказался на Итаке, ему встречается богиня, которую, конечно же, как постоянно бывает в греческом эпосе, Одиссей не узнаёт при встрече. Не узнаёт – и на ее вопрос, кто он такой и что здесь делает, начинает рассказывать очередную выдуманную историю. И что же тогда говорит ему Афина?

«Был бы весьма вороват и лукав, кто с тобой состязаться

Мог бы в хитростях всяких; то было бы трудно и богу.

Вечно все тот же: хитрец, ненасытный в коварствах! Ужели

Даже в родной очутившись земле, прекратить ты не можешь

Лживых речей и обманов, любимых тобою сызмальства?»[164]

Одиссей не только хитер. Он жесток. Почитайте, как жестоко и беспощадно расправляется он с женихами Пенелопы. Жесток, а временами и двуличен. Но если мы с вами заглянем в Ветхий Завет, то увидим, что и царь Давид, о кротости которого говорит псалом, царь Давид, которого мы почитаем как святого и праведника, тоже был иногда жесток, а иногда двуличен. Он, победивший Голиафа, царь-пастух и предок Христов, достаточно безжалостно расправляется со своим военачальником Урией, отправляя его на верную смерть, а затем соблазняет его жену Вирсавию. «Несть человек иже жив будет и не согрешит», – так говорится в той молитве, которую мы читаем над покойником, когда молимся о упокоении братьев наших и сестер. В древности человек очень хорошо знал это и поэтому не пытался идеализировать своих героев, не пытался делать из живого человека носителя одних только положительных качеств. И Давид тоже бывал грешен. И Одиссей далеко не праведник, хотя каждому из нас есть чему у Одиссея поучиться: и трудолюбию, и смелости, и отношению к своим друзьям, воинам и товарищам по скитаниям, которых он старается всячески оберегать, заботясь об их спасении на морях.

Да, пожалуй, это одно из главных качеств Одиссея, которое привлекает к нему внимание и сегодняшнего человека. Одиссей бережно относится к людям. Так, например, он предается любви с волшебницей Цирцеей. И Гомер от нас этого не скрывает. Но при этом Одиссей не соблазняет юную царевну Навсикаю, хотя Навсикая ему явно нравится. Я напомню, что это дочь царя феаков Алкиноя и царицы Ареты. Та самая девушка, которую он сравнил с юной и стройною пальмой, которую видел однажды на Делосе. Сравнение почти библейское, аналогичное есть в Ветхом Завете, в Песни Песней[165]. Навсикая явно нравится Одиссею. Мало того, она сама заглядывается на этого воина и путешественника. Он ей тоже нравится, но тут Одиссей, взрослый мужчина, ответственный и мудрый, проявляет настоящую честность и настоящее благородство. Та песнь «Одиссеи», где рассказывается о его пребывании на острове феаков, может быть названа повестью о романе, который так и не начался. Одиссей подавляет в себе желание поцеловать Навсикаю или посмотреть на нее страстным взором, потому что он понимает, что перед ним юная девушка, почти дитя. Ему становится стыдно самого себя.

Герои Гомера – грубые, простые люди, язычники, почти дикари. Язычники в самом прямом смысле этого слова. Но в ситуациях по-настоящему серьезных в этих людях пробуждается сердце. То самое сердце, которое вложено в них Богом, Богом Библии, Богом Авраама, Исаака и Иакова. И, подчеркиваю, Одиссей, который не колеблясь предается любви с Цирцеей, становится честным и целомудренным, когда дело касается Навсикаи.

Напоминаю вам, что наша сегодняшняя беседа посвящена гомеровской «Одиссее». И мы пытаемся понять, нравственны герои Гомера или нет. И вообще, каково место гомеровских поэм в истории человеческой цивилизации. Что дали эти две огромных поэмы людям? Две поэмы, которые человечество, прежде всего греки, конечно, читало в течение тысячи с лишним лет и как учебник начальной грамоты, и как учебник греческого языка, и как учебник житейской мудрости. Эти поэмы замечательны еще и тем, что и святые отцы – Златоуст и его старшие современники – тоже выросли на Гомере.

В поэмах Гомера, и прежде всего в «Одиссее», мы видим, что мир воспринимается как объект восхищения. О мире и обо всём том, что наполняет его, гомеровская поэзия говорит с не меньшим восхищением, чем псалмы Давидовы. Мир, по которому скитается Одиссей, полон света и красок, блеска и сверкания. Жить для гомеровского героя – это значит видеть свет солнца. Радостное и благое у Гомера всегда светлое. Сладостным светом называет Пенелопа своего сына Телемаха. И на Олимпе тоже разлито яркое сияние. Тишина моря – светлая. Источники текут светлой струей. О солнечном свете, не о чем-то другом, а именно о солнечном свете мечтает тень Ахилла, которую встречает в Аиде Одиссей. Солнечный свет, скользя по морским волнам, заставляет их переливаться игрой красно-розовых и голубоватых оттенков наподобие перламутра. Такое море Гомер называет «пурпурным». Игра солнечного света и тени делает то же самое море «фиалковым». Лучи солнца пронизывают гладь пенистого и седого моря. И тогда оно вспыхивает огненными искрами, становясь «виноцветным». «Златотронная Эос», богиня зари, появляется в золотистом, как желтые весенние цветы крокуса, одеянии. Она встает над миром, простирая свои персты, излучающие нежно-розовый свет. Чернобокий корабль под белым парусом мчится по «виноцветному» морю, которое кипит «пурпурной» волной. После страшной бури и мрака особенно прекрасна солнечная страна феаков. Она открывается взору Одиссея. Обитатели этой страны купаются в горячих ваннах, любят чистые одежды, водят хороводы, устраивают пиры, слушают игру на кифаре… Всем этим отличается жизнь во всей ее пестроте и во всём ее разнообразии.

Красота у Гомера разлита в природе и вещах. Она сопутствует героям и неотделима от того мира, в котором они живут. Красота, которую Лосев называет «текучей сущностью». В этом мире, который обнаруживается нами, читателями, в поэмах Гомера, есть абсолютно всё. В этом мире ночь сменяется утром, когда из мрака выходит «младая с перстами пурпурными Эос», а затем начинает сиять палящее солнце, поднимающееся всё выше и выше. В этом мире над землей распахнуто огромное небо, небо со звездами и созвездиями, которые прекрасно знают и любят и сам поэт, и его герои.

Радостно парус напряг Одиссей и, попутному ветру

Вверившись, поплыл. Сидя на корме и могучей рукою

Руль обращая, он бодрствовал; сон на его не спускался

Очи, и их не сводил он с Плеяд, с нисходящего поздно

В море Воота, с Медведицы, в людях еще Колесницы

Имя носящей и близ Ориона свершающей вечно

Круг свой, себя никогда не купая в водах океана.

С нею богиня богинь повелела ему неусыпно

Путь соглашать свой, ее оставляя по левую руку.

Дней совершилось семнадцать с тех пор, как пустился он в море…[166]

Итак, под бескрайним небом, то голубым, то золотистым, то темно-синим, почти черным, кипит «виноцветное» море. А среди моря вырастают острова, покрытые скалами и горами, покрытые травами, цветами самых разных оттенков, покрытые разнообразными растениями и деревьями. Вся географическая карта земли, все страны открываются перед нашим взором, когда мы читаем Гомера. Люди со всем, что они делают на этих островах и полуостровах, животные, города – всё, что наполняет мир, находит свое место в гомеровской поэзии. Мир полон зверями, и, конечно же, люди на этих зверей охотятся, но, подчеркивает Гомер, Одиссей охотится только в случае крайней нужды, когда голод начинает мучить его спутников, а не ради развлечения.

Мир в целом и мир как целое. Вот о чем рассказывает нам Гомер, изображая эту удивительную картину Вселенной, открывающуюся перед нашими глазами. Такой яркой и такой полной картины мира, думается мне, нет нигде, кроме как в Библии. И в этом смысле гомеровские поэмы, в особенности «Одиссея», оказываются удивительно созвучными Ветхому Завету. «Одиссея» создавалась как раз в то время, когда писались книги Ветхого Завета. Она создавалась в том же самом Средиземноморье. Только Библия писалась на востоке, а «Одиссея» – на северо-востоке Средиземноморья. Повторяю, гомеровские поэмы античный мир читал в течение тысячи с лишним лет. И не просто все греки без исключения читали Гомера. Нет, они его знали наизусть, они обращались к Гомеру за советами и они, в прошлом язычники, передали Гомера и любовь к Гомеру своим детям и внукам – христианам.

В первые века христианской истории Гомер всё еще оставался таким же учебником греческого языка, каким он был в далекой древности.

На русском языке имеются обе поэмы Гомера. «Илиаду» перевел на русский язык Николай Иванович Гнедич, старший современник Пушкина. Переводил он ее долго и очень упорно. Начал свой труд ямбами, продолжая работу рано умершего поэта Ермила Кострова. Потом понял, что ямбы «не звучат», не отражают сути гомеровского стиха, и сумел перейти к переводу размером подлинника, гекзаметром. Вслед за Гнедичем, переведшем «Илиаду», «Одиссею» взялся переводить Василий Андреевич Жуковский. В отличие от Гнедича Жуковский совсем не знал греческого языка, но специально для того, чтобы перевести Гомера, он взялся изучать греческий. И достиг в этом немалых успехов, хотя, конечно же, пользовался современными ему немецкими переводами и специально сделанным для него немецким подстрочником – немецкий язык Жуковский знал не хуже русского.

Потом, уже в XX веке, «Одиссея» была переведена на русский язык второй раз. Ее переводчиком стал писатель и врач Викентий Викентиевич Вересаев, автор знаменитых книг о Пушкине и Гоголе. Человек потрясающего трудолюбия и удивительной работоспособности, он перевел не только «Одиссею» (кстати говоря, Алексей Федорович Лосев очень любил пользоваться именно вересаевским переводом «Одиссеи») – нет! Вересаев перевел еще и «Илиаду», потому что считал, что перевод Гнедича сделан языком рубежа XVIII и XIX веков, языком, не всегда понятным людям XX века. Одновременно с Вересаевым «Илиаду» перевел Николай Минский, поэт-символист, современник Брюсова и Блока, умерший, насколько мне помнится, в Париже незадолго до начала Второй мировой войны.

Итак, в нашем распоряжении имеются два перевода «Одиссеи» (Жуковского и Вересаева) и три перевода «Илиады» (Гнедича, Вересаева и Минского). Хотя «Илиада» издается в основном в переводе Гнедича, а «Одиссея» – в переводе Жуковского. И, может быть, тот факт, что они звучат сегодня не на современном русском языке, а на русском языке начала XIX века, очень важен, потому что и греки, когда читали гомеровские поэмы, сталкивались в них не с современным им, а с архаичным языком. Читая гомеровские поэмы, греки ощущали аромат старины; аромат старины ощущаем, читая Гомера в переводах Гнедича и Жуковского, и мы с вами.

С того времени, как появились гомеровские поэмы, прошло почти три тысячи лет. Конечно же, во многом земля стала совсем другой, другими стали и наши с вами представления о нравственности. Но мне думается, что человеку сегодняшнего дня всё же есть чему поучиться, читая Гомера.

Поэтому давайте будем благодарны тем средневековым монахам, которые, не жалея времени и сил, не жалея глаз, переписывали эти огромные поэмы с древних, рассыпáвшихся в их руках папирусов на пергамен, для того чтобы тексты эти дошли до их потомков, до людей будущего. Я напоминаю вам, что в те времена не было книгопечатания. Напоминаю вам и то, что древние рукописи гомеровских поэм до нас не дошли. Они рассыпались в прах когда-то достаточно давно, в VII, VIII или IX, XI, быть может, веке, но не позже. До нас гомеровские поэмы дошли в рукописях, главным образом, X века по Рождестве Христовом, в рукописях, которые были созданы средневековыми подвижниками, в тишине монастырей переписывавшими гомеровские тексты. И надо думать, что эти средневековые переписчики далеко не во всём были согласны с Гомером. Можно быть уверенным, что их возмущало то, чтó возмущает иногда читателя-христианина в Гомере сегодня. И тем не менее они изо дня в день целыми днями просиживали над этими рукописями для того, чтобы сохранить их для будущего, для нас с вами.

11 декабря 1997 года

Гомер… Это не просто имя поэта. Это не просто две поэмы: «Илиада» и «Одиссея». Это целый мир. Когда читаешь Гомера, в глаза бросается то, что в его поэмах есть абсолютно всё. Чувство родины, по которой так тоскует Одиссей, любовь к ней, любовь между людьми, ненависть, разлука, религия, ритуалы и Божье присутствие в мире, которое чувствуют и герои гомеровских поэм, и прежде всего его читатели.

Мир в целом. Море. Иногда говорят, что главный герой «Одиссеи» совсем не странник и скиталец «многохитростный» Одиссей, а именно море. Острова и скалы, горы, небо, солнце, звезды, луна, цветы, деревья, животные, дикие животные, которые населяют горы и леса, и животные домашние, те волы и быки, на которых обрабатывает свое поле земледелец, лошади и собаки. Пес Одиссея Аргус, которого почти щенком оставил Одиссей на Итаке, уходя на Троянскую войну, дожидается возвращения своего хозяина. Уже совсем старый и слепой – он единственный узнаёт Одиссея, подползает к нему из последних сил, лижет руки хозяина и умирает в этот самый момент, когда понимает, что его хозяин вернулся.

Война. Она тоже присутствует в гомеровских поэмах: и война, и оружие. И труд, ежедневный труд людей, ткацкий станок, плуг, другие инструменты и орудия труда и приспособления, при помощи которых Одиссей строит свой плот, при помощи которых женщины делают что-то по хозяйству. Еда, различные кушанья, вина, посуда, одежда. Быт, то, что теперь историки и социологи называют материальной культурой. Всё это тоже присутствует здесь во всей полноте. И медицина…

Что еще? Можно перечислять несколько часов элементы гомеровского мира. Можно, наверное, ввести занятия в университете, изучая именно это: мир в поэмах Гомера. Чего здесь нет, не знаю. Есть всё. Энциклопедия греческой жизни – вот что такое сорок восемь песней в двух гомеровских поэмах. Всё, что есть в мире, есть здесь, но здесь это всё не просто присутствует. Оно здесь осмыслено через поэзию. Конечно, осмыслено не в том плане, что через стихи этот мир убежал от тления. Потом об этом будет мечтать Гораций, который воскликнет свое знаменитое «Нет, я умру не весь!»[167] Остро переживая страх перед смертью, римский поэт будет пытаться хотя бы частично не умереть, спрятавшись между строками своих стихов.

Потом об этом будет говорить Шарль Бодлер во Франции в XIX веке. Есть у Бодлера стихотворение, в котором он описывает безобразный труп лошади, разлагающийся и гниющий. Смотря на него, он вдруг восклицает, обращаясь к своей подруге: «И Вы, Вы тоже будете такою! И вот тогда Вы поймете, что я спас Вас от смерти в своих стихах»[168]. Пафос Горация или Бодлера – это пафос поэта, живущего в конце какой-то огромной исторической эпохи и остро переживающего этот конец. Пафос ужаса не только перед личной смертью, но перед каким-то глобальным концом.

Для гомеровской поэзии это осознание конца чуждо. Но в его поэзии, тем не менее, есть всё. Всё, что есть в мире, в гомеровских стихах не спасается от смерти, нет! Оно осмысляется иначе – воплощается, изображается. В нашей жизни, в отличие от жизни гомеровских времен, есть во множестве неосмысленные пространства. Не отдельные темы, а целые пространства, не попавшие в поэзию, не попавшие в литературу. Неназванные, если хотите. В гомеровском же эпосе названо абсолютно всё. Когда я думаю об этом, я всегда вспоминаю два библейских стиха из второй главы книги Бытия: «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым…»[169]

И вот так же, как здесь, в Библии, рассказывается о том, как человек нарекает имена животным, птицам, зверям и рыбам, точно так же и в гомеровской поэзии человек воплощает в словах, называет весь мир вокруг себя. И это сразу очень резко противопоставляет гомеровскую поэзию современной литературе, в которой, повторяю, есть огромные неназванные пространства, пространства, не попавшие сюда, в книги. И когда я думаю о том, почему люди так часто и так охотно читают детективные романы и другие романы из современной жизни, написанные очень плохо, наспех, то я понимаю, что человек обращается к этой литературе именно потому, что в ней назван тот мир, в котором он живет. Пусть плохо, пусть безграмотно, пусть некрасиво, пусть даже пошло, но всё-таки назван. Эта литература оказывается ценной для сегодняшнего человека именно потому, что в ней речь идет о том мире, в котором мы живем сегодня. Она касается тех тем, которые связаны с нашими живыми переживаниями. Эта литература – суррогат большой литературы, здесь всё ясно, здесь и спорить не о чем. Но в ней человек всё-таки видит зеркало, в котором можно разглядеть хотя бы фрагменты собственной фигуры и собственной жизни.

Таким ярким – только удивительным, огромным и великолепным – зеркалом для грека в глубокой древности была гомеровская поэзия, гомеровский эпос. Сегодня у нас нет зеркала такого высокого качества. Поэтому и литература очень часто оказывается чем-то другим, не тем, чем она призвана быть. Не этим зеркалом, а способом убежать от действительности, скрыться, спрятаться. Не в том смысле, в каком пытался спрятаться от смерти Гораций в своих стихах. Спрятаться не от смерти, спрятаться от страха, спрятаться от неуютности, от одиночества. А причины этого страха во многом кроются как раз в той литературе, которую мы имеем под руками, литературе, в которой, повторяю, не названы целые жизненные пласты, не обозначены целые пространства. Бог привел всех животных, птиц и зверей к человеку, чтобы человек дал им имена. Мир в Библии обозначен весь. У Гомера мир тоже обозначен весь. В нашей литературе, в нашем художественном творчестве мир обозначен далеко не полностью. Из-за этой неосвоенности мира мы чувствуем в нем себя чужими. Нам в нем и неуютно, и страшно. И мы реагируем: кто неврозом, кто нервными срывами, а кто – агрессивностью.

Простите, пожалуйста, что я не буду делать никаких предложений. Я хочу Вас поблагодарить за возможность приобщиться к такой высокой культуре.

Спасибо Вам. Я схвачусь только за одно Ваше слово – «предложение». Вы сказали: «Я не буду делать никаких предложений». И я тоже. Моя цель была сегодня только сказать о том, что вот этой полноты изображения мира вокруг нас, которая есть у Гомера, нет в нашей современной литературе. Это не значит, что я обращаюсь к писателям и говорю: «Изображайте нам, пожалуйста, в ваших книгах и стихах метро, или автобус, или троллейбус, или нашу ежедневную жизнь, или деноминацию, или еще что-то, в чем мы живем». Нет. Давать указания писателям или поэтам абсолютно невозможно. Так пытались делать в советское время, так пытались делать и в другие эпохи очень часто, но из этого никогда ничего не выходило. Литература – это такой феномен, что в ней ничего приказать писателю нельзя. Ничего даже посоветовать писателю нельзя, потому что у него всё равно не получится воплотить наши рекомендации в своем творчестве. Наша задача, задача читателя, задача философа или богослова, задача мыслителя – в том, чтобы увидеть какие-то тенденции, которые уже есть в литературе. И в дальнейшем я буду пытаться как раз о той теме, о какой мы говорили с вами на примере гомеровской поэзии, говорить на примере современной литературы.

Простите великодушно, что задаю вопрос не о Гомере, а о сегодняшнем дне. 14-го будут выборы, как Вы знаете, в Московскую Думу. Кого бы Вы посоветовали выбрать?

Сегодня мы с вами всё-таки говорим не о выборах в Московскую городскую Думу, мы с вами говорим не об экономических проблемах сегодняшнего дня, не о политике. Мы с вами говорим о жизни в целом. И я действительно грущу по поводу того, что в сегодняшней литературе в отличие от литературы прошлого, в особенности – в отличие от литературы древности, жизнь находит отражение далеко не во всей своей полноте.

Есть такая древняя эпиграмма. Спорили семь городов о том, чтобы называться родиной Гомера. Неизвестно даже, где Гомер родился, где он жил; неизвестно, был ли он слепым, хотя обычно изображают его – на древних вазах, на рельефах, и бюст есть Гомера – слепым старцем. Но на самом деле мы о нем ничего не знаем. Более того, мы не знаем даже, был ли человек по имени Гомер, или же это собирательный образ.

Что касается слепоты Гомера, то есть масса свидетельств о том, что в древности, как, впрочем, и в новое время, имело место, если хотите, естественное разделение труда, когда люди начинали заниматься в силу своих физических особенностей тем или иным делом. Человек хромой становился ремесленником, сапожником или гончаром, медником или кузнецом и т. д. Потому что он не мог стать воином, он не мог стать земледельцем, потому что он с трудом передвигается, с трудом ходит, но у него крепкие сильные руки, и он, сидя на месте, зарабатывал себе на жизнь, будучи сапожником или кузнецом. И, между прочим, и в мифологии бог кузнечного ремесла Гефест хром, потому что хромота была обязательной или почти обязательной характеристикой ремесленника. Что же касается слепых, то слепые становились певцами, аэдами, как называли их в древности (от греческого глагола ἀείδω, «петь»). Так вот, аэды – это слепые, как у нас на Руси калики перехожие, которые в силу слепоты ничего другого не могли делать и поэтому становились поэтами-певцами.

По поводу того, как работал Гомер, – это очень хороший вопрос. Всем известно, что Бог не оставляет человека брошенным окончательно, и у слепого, как правило, развивается такая память, какой не бывает у людей зрячих. И поэтому в тех условиях, пока еще письменность не появилась или не распространилась, очень часто носителями художественного слова становятся именно слепые. Им Сам Бог дал эту возможность: сохранить в памяти то, что утрачивают зрячие. И в этом смысле я бы так сказал, что тот Гомер, которого мы знаем по известному бюсту, тот Гомер, которого мы знаем по изображениям на древних вазах, – это собирательный образ слепого певца. Кстати говоря, этот образ взят, возможно, из гомеровской «Одиссеи», где на пиру у царя феаков Алкиноя изображен слепой поэт Демодок, который с лирой в руках поет песнь, в том числе и о взятии Трои, о Троянском коне. Этот момент из истории Троянской войны рассказан не в «Илиаде», как можно было бы думать, а именно в «Одиссее», в поэме о возвращении Одиссея из-под Трои домой, на Итаку.

И естественно, поскольку мы ничего не знаем о том, где родился Гомер и кто был этот человек, если он был, то о его жизни сказать ничего нельзя. Вообще, это довольно типично для древности. Мы знаем о писателе только его тексты, только то, чтó вложено в тексты. О жизни древних писателей почти никогда ничего не известно. Это особая черта древнегреческой литературы.

Какова оценка Гомера как создателя эпических поэм, сохраняющих и в новое время значение нормы и недосягаемого образца?

Конечно, вопрос слишком большой и обширный, но я постараюсь ответить на него хотя бы частично. В отличие, скажем, от трагедий Софокла, о которых мы как-то с вами говорили, Эсхила или Еврипида, в отличие от тех произведений современных авторов, которые у нас с вами имеются, гомеровские стихи шлифовались веками. В первоначальном виде, быть может, очень далеком от современного их вида, они появились за 300–400 лет до того времени, как гомеровские поэмы были записаны. И вот из поколения в поколение эти малые песни, отдельные части будущих поэм передавались от одного певца другому, заучивались на память, видоизменялись, и, как море шлифует камни, так поколения певцов шлифовали стихи гомеровского эпоса. И поэтому то, что получилось в результате, совершенно прежде всего с формальной точки зрения. Потому что это поэзия, отшлифованная десятками и сотнями поэтов, причем поэтов, которые не пытались спорить друг с другом или исправлять друг друга. Нет, эти поэты дорожили тем текстом, который им достался, и старались именно отшлифовать его и передать следующему поколению в лучшем виде. Во всяком случае, не в худшем виде. Значит, в гомеровской поэзии присутствует не один автор, а существует множество предшественников того последнего поэта, который придал поэмам окончательный вид. И это творчество многих, творчество сотен и сотен делает эту поэзию, конечно, совершенно особенной. Кроме того, никакая другая поэзия так долго не звучала в устной форме, как гомеровские поэмы, и это звучание тоже отшлифовало их, повторяю, как море шлифует камни.

Как Вы относитесь к книге Михаила Бахтина «Творчество Франсуа Рабле»?

Наверное, эту книгу Михаила Михайловича Бахтина не надо вырывать из всего его творчества. Потому что Бахтин – человек очень цельный, и в двух словах о нем говорить мне очень трудно, но когда-нибудь о Бахтине мы с вами поговорим обязательно. Занимаясь всю жизнь очень хорошо исследованным автором (потому что о Франсуа Рабле написаны сотни монографий и во Франции, и в других странах), Бахтин сумел в нем увидеть абсолютно новые вещи и вообще в человеческой цивилизации сумел увидеть очень многое, чего не видели до него. Поэтому надо, наверное, говорить не об отдельной книге Бахтина, а именно о вúдении Бахтиным литературы и жизни человеческой в целом.

Мне кажется, что такие мыслители и ученые, каким был Бахтин, каким был Лосев, какими были петербургские филологи Бегунов, Доватур и многие другие представители старшего для меня поколения, те, кого я застал стариками, – это люди, которые заслуживают того, чтобы их творчество, их личность изучалась. Это люди, которые заслуживают того, чтобы о них говорить по-настоящему серьезно. Их наследие в очень большой степени до сих пор не освоено. Сегодня мы начали осваивать наследие следующих поколений. Это очень хорошо. Я с восхищением смотрю на те книги, которые издаются издательством «Языки русской культуры». Это прекрасные книги, книги наших с вами современников, изданные второй, а иногда и третий раз. А что касается «стариков», то к их творчеству еще необходимо обратиться.

Мне снились три монаха в бурлящем море. Двое как-то перелетели, а третьему тяжело. Не можете как-то объяснить это?

Я, честно говоря, не умею толковать сны. И поэтому Ваш сон я тоже истолковать не сумею. Но что касается монашества, мне подумалось, что надо воздать должное монахам древности и Средних веков, благодаря которым сохранились до наших дней тексты древних писателей, греческих и римских. Мы как-то уже говорили с вами об этом. И после передачи отец Александр Борисов мне сразу же позвонил и отметил именно этот момент. Он сказал: «Как хорошо Вы сказали про то, что это монахи переписывали гомеровские тексты, тексты древних трагиков, историков». Это действительно очень интересный аспект монашеской жизни в прошлые века. В своих монастырях они занимались огромным интеллектуальным трудом, который был, повторяю, прежде всего связан с перепиской древних текстов. В условиях, когда не было книгопечатания, в условиях, когда очень многие книги существовали в единственном экземпляре, монашеское сердце, монашеское целомудрие не могло позволить того, чтобы книга пропала, исчезла, ушла в небытие. Я уверен, что, переписывая комедии Аристофана, они далеко не со всем, что там было написано, соглашались. Но считали нужным сохранить для следующих поколений весь текст, без каких бы то ни было купюр, исключений и исправлений. Вот это целомудренное отношение к древнему тексту: удивительное, чистое, необычное, непонятное для нас сегодня желание древний текст сохранить, – это одна из совершенно удивительных черт византийского монашества.

В какой мере в литературе XIX века дана полнота мира, и как полнота мира связана с религиозностью автора? Ведь внутренняя глубокая религиозность дает связь с миром и дает нам возможность осознавать ответственность за него и тем самым в литературе выражать отношение к нему.

Ваша мысль о том, что религиозность дает возможность почувствовать мир во всей его полноте, мне очень близка. Что касается литературы XIX века, то, конечно, в ней мир дан гораздо полнее, чем он представлен в современной литературе. Но я думаю, что для литературы XIX века уже характерно опущение целых пластов жизни. И это естественно, потому что не только в XIX, но и в XVIII, XVII, XVI даже веках уже существовали кроме поэзии, кроме эпоса – и наука, и юриспруденция, и медицина, и многие другие отрасли человеческой умственной деятельности, которых еще не было в гомеровские времена. Поэтому, конечно, древние люди находились в совершенно особом положении. У них, кроме эпоса, ничего не было. И поэтому жизнь во всей ее полноте и многоцветности попадала в эпос. То же самое было в Палестине в библейские времена. У них было только то библейское слово, которое сохраняли жители Палестины, народ Божий, из поколения в поколение, сохраняли и преумножали. И всё словесное творчество народа Палестины, всё словесное творчество евреев далекого прошлого влилось в Библию.

Мне думается, что освоение человеком реальности в очень большой степени связано со словом, как об этом прямо говорится в книге Бытия. И когда эта связанность со словом разрывается, тогда нам с вами в этом мире становится жить неуютно. Он для нас становится чужим, он для нас становится страшным. И мы реагируем на это нашей нервозностью, нашей агрессивностью.

Я сегодня уже сказал об этом, но поскольку придаю этой мысли очень большое значение, то повторю. Указывать писателю и говорить: «Ты должен нам написать обязательно на эту тему», – невозможно, это нелепо, это бессмысленно. Хотя в Союзе писателей еще 15–20 лет назад делалось именно это. Но, тем не менее, мы никаких серьезных произведений на тему, скажем, о человеческом труде не получили. Книг на эту тему были написаны тонны, но до сегодняшнего дня из этих тонн не дожило ничего. Эти книги не только не переиздаются теперь, они никем не читаются. А вот Гомер нам описывает труд человеческий в самых разных сферах, описывает на языке высокой поэзии, блестяще, удивительно, очень емко. И это нам приносит большую пользу, из этого мы извлекаем для себя самих, для сегодняшнего дня что-то очень важное.

Не кажется ли Вам, что то, что сейчас литература отошла от эпических форм, от больших романов, связано с тем, что нынешняя культура носит мозаичный характер? И человек в этой мозаичной культуре уже не способен воспринимать такие эпосы, как «Одиссея» или романы Льва Толстого.

Я думаю, что мозаичность и внутренняя целостность – это вещи, не противоречащие одна другой. Да, действительно, сегодняшняя культура предпочитает формы небольшие. Но вместе с тем из этих небольших форм может сложиться что-то внутренне единое. Как известно, «Человеческая комедия» Бальзака состоит из романов, повестей и рассказов, на первый взгляд, не связанных ничем. Там нет ни общего героя, ни фабулы, ни темы. Это, казалось бы, ничем не связанные друг с другом романы, повести и рассказы. Но когда закончено чтение этого огромного произведения, мы вдруг неожиданно понимаем, что оно абсолютно едино внутренне. И думается мне, что всякое творчество должно быть вот таким внутренне единым, несмотря на внешнюю его мозаичность, несмотря на то, что это единство составляется из независимых, на первый взгляд, одна от другой вещей.

В мире всё взаимосвязано, всё составляет внутреннее единство. Возьмите современных поэтов. Казалось бы, они тоже пишут отдельные стихи, по 20, 30, максимум 40 строчек, не больше. Но ведь эти стихи составляют какое-то внутреннее единство. Я надеюсь, что мы с вами сумеем поговорить как раз о творчестве современных поэтов с этой точки зрения. Потому что и среди отечественных поэтов, и среди поэтов Западной Европы, современных, и XIX века, и того времени, которое мне особенно близко, рубежа веков, – есть поэты, которые действительно сумели увидеть мир во всей его полноте. Поэты, которые учат нас с вами, их читателей, не только видеть, но и любить мир. А ведь из этой любви к Вселенной и всему тому, что наполняет ее, начинается любовь к Богу. «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущии на ней»[170]. Вот когда мы с вами почувствуем красоту мира, над которым «Господь воцарися» и «в лепоту облечеся»[171], тогда мы сами станем другими. А мы с вами этой красоты, которая в дикой, первобытной, неприменимой к сегодняшней жизни форме, но так ярко и так полно выражена в гомеровских поэмах, сегодня очень часто не видим в жизни. Потому что никто не помог нам ее увидеть так, как помогает нам ее увидеть, с одной стороны, Библия, а с другой стороны – гомеровский эпос. Вместе с тем, повторяю, есть удивительный автор, который по-другому, другими методами, но видит эту красоту. Но об этом – в будущих передачах.

Был такой писатель-фантаст Север Гансовский. Что Вы можете сказать о его творчестве?

Честно говоря, ничего не слышал. Как и, увы, о большинстве писателей-фантастов, по-моему, за исключением Станислава Лема, которого знают все. Но не думаю, что этим пробелом в своем образовании следует гордиться. Потому что ведь был период, как раз период моей юности и даже детства, когда все зачитывались фантастическими романами. И очень многие люди на этом сформировались. И многим людям это дало какое-то особое видение мира. Если бы я был в этой области начитан, я бы, наверное, мог что-то сказать о пользе или о вреде фантастической литературы, о том, какие перспективы и горизонты она открывает. К сожалению, если я заговорю об этом, то придется фантазировать, а фантазировать мне бы не хотелось. Всё-таки мне кажется, что Господь нас призывает видеть в вещах их истинную природу, стремиться к истине, искать и осмыслять ее, но не пытаться выдумывать какие-то несуществующие миры.

Мне случайно попалась книга Роджера Желязны, который пишет в стиле фэнтези. Книга называется «Создания света, Создания тьмы». У него там есть совершенно пронзительное представление о Боге.

Спасибо Вам. Это любопытное замечание. Потому что действительно иногда самый неожиданный автор может с нами поделиться своим уникальным опытом. Для этого не надо, наверное, быть мировой величиной, чтобы в одном из своих произведений сказать что-то такое, что потом будет уникально не только для одной страны и одной эпохи, но для всего человечества. Был такой поэт Александр Сергеевич Кочетков, которого и по имени даже мало кто знает. Но именно он написал замечательные стихи. Их знают все благодаря рязановскому фильму, и до рязановского фильма их тоже знали. Я имею в виду стихи «Трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал» со знаменитым рефреном «С любимыми не расставайтесь»[172]. Удивительное стихотворение!

Но ведь ничто другое из творчества Александра Сергеевича Кочеткова не вошло в сокровищницу, если хотите, мировой литературы. Мы не знаем его других стихов или почти не знаем. По-моему, книжка стихов Кочеткова вышла только один раз и микроскопическим тиражом. Повторяю, даже по имени его очень многие не знают. А вместе с тем эти удивительные стихи принадлежат ему, а не кому-то другому. И поэтому всякий автор, даже самый неизвестный, может поделиться с нами сокровищем, поделиться с нами чем-то абсолютно удивительным.

Древнегреческая трагедия

26 декабря 1997 года

Я сегодня буду говорить о греческой трагедии. Об Эсхиле, Софокле и Еврипиде. И думается мне, что есть в чем разобраться нам с вами, есть о чем поразмышлять, когда говоришь о театре, потому что христианской точки зрения на театр по-настоящему до сих пор еще не сформулировано.

Эсхил – первый из трех трагических поэтов, тексты которых до нас дошли, был участником битвы при Саламине. Той битвы, которая по сути дела положила конец греко-персидским войнам; той битвы, которая принесла грекам победу. Софокл участвовал в празднике, который был устроен после Саламинской победы. Он, еще мальчик, был одним из певчих. Одним из тех, кто исполнял пеан, победный гимн в честь бога Аполлона. Именно в этот день. А младший из трех трагиков, Еврипид, в тот же самый день родился. Таким образом, три трагических поэта принадлежат, по сути дела, одной эпохе. И при этом они удивительно не похожи друг на друга.

В центре миросозерцания Эсхила – полис, родной город поэта Афины. Полис и полисный патриотизм. Поэт гордится Афинами. И не меньше, чем поэт, гордятся Афинами его зрители. В одной из трагедий Эсхила герой восклицает на сцене: «Так можно ли Афины разорить врагам?» И слышит в ответ: «Нет. Их оплот и стены – граждан мужество». Можно представить себе, как реагирует на такие реплики зритель. Победа при Саламине еще в памяти у всех. Все понимают, что, если бы не этот оплот и эти стены – мужество граждан, не было бы ни Афин, ни Греции, ни этого театра, а они, сидящие здесь, были бы рабами. Самую бурную реакцию вызывали подобные реплики в трагедиях Эсхила, в трагедиях поэта, для которого нет ничего важнее полиса и веры в полис, веры в то братство его граждан, которое всегда побеждает.

Совсем на другие темы размышляет Софокл. Он говорит прежде всего о смысле жизни и о личности красивого человека. Герой трагедии Софокла чем-то похож на тех мифологических персонажей, которых ваял его современник Фидий, украшавший своими скульптурами Парфенон – храм Афины на Афинском акрополе. Личность красивого человека, красота человеческого «Я» – вот о чем говорит Софокл. Герой Софокла – тоже победитель, но в отличие от героев Эсхила человек у Софокла побеждает не своих врагов, а природу. Поэт восклицает:

В мире много сил великих,

Но сильнее человека

Нет в природе ничего.

Мчится он, непобедимый,

По волнам седого моря,

Сквозь ревущий ураган.

Плугом взрывает он борозды,

Вместе с работницей-лошадью,

Вечно терзая Праматери,

Неутомимо рождающей,

Лоно богини Земли.

Зверя хищного в дубраве,

Быстрых птиц и рыб, свободных

Обитательниц морей,

Силой мысли побеждая,

Уловляет он, раскинув

Им невидимую сеть.[173]

Повторяю: герой трагедии Софокла – не только поэта, но философа, особенно в последний период его жизни – тоже победитель, но не персов, не врагов, а природы.

А что можно сказать о младшем из трех поэтов, о Еврипиде, которого Аристотель назовет потом τραγικότατος τῶν ποιητών, «трагичнейшим из поэтов»? Герой Еврипида – это страдающий индивид с его аффектами, с его бурными чувствами, с его ревностью, отчаяньем, страстью. Герой Еврипида – это человек, которому больно. Медея страдает от ревности. Ревность доводит ее до того, что она убивает собственных детей, чтобы отомстить неверному мужу. Федра страдает от любви к своему пасынку, страдает с огромной болью, мучается и терзается. Огромную боль переживают и герои «Троянок», вернее, героини. Потому что в этой трагедии Еврипид рассказывает о том, как была взята, разрушена и разграблена, а затем и подожжена Троя. Взята и разрушена греками. Троянские женщины оплакивают свой город. Огромная боль присутствует буквально в каждом слове, в каждом стихе этой трагедии. Ужас войны – вот главная тема в этой драме Еврипида.

У Эсхила тоже была пьеса, «Персы», в которой женщины в Сузах, персидской столице, рассказывают о победе греков над ними, над персами. Жены побежденных возвещают о победе над их мужьями и над их страной. Но, повторяю, они, персидские женщины, говорят о победе. Троянские женщины у Еврипида о победе уже ничего не говорят. Они говорят только о боли. О боли и физической, и психологической одновременно. О боли и ужасе войны. Пройдет несколько столетий после написания Еврипидом «Троянок», и один неизвестный по имени поэт, описывая в своей эпиграмме тот момент, когда сын Ахилла Неоптолем убивает юную дочь царя Приама и Гекубы Поликсену, воскликнет вслед за Еврипидом: «В ее глазах, в глазах этой девушки отразился весь ужас войны!» В первый раз в истории человеческой культуры именно здесь прозвучало это выражение: «ужас войны». Итак, герои Еврипида плачут от ужаса и боли в «Троянках». Его же герои – в основном, героини, правда – в других трагедиях страдают, как я уже сказал, от ревности и любви, страдают мучительно и очень страшно.

Внимательным читателем, а возможно, и зрителем Еврипида был Платон – ученик Сократа, великий философ и младший современник Еврипида. Я это подчеркиваю, потому что мне представляется это очень важным. Еврипид дружил с Сократом. Платон был учеником Сократа. Платон был непосредственным, младшим по возрасту, но свидетелем того, как работал Еврипид. И вот, став взрослым, уже будучи известным всей Элладе, в своем основном диалоге, в своем самом главном, концептуальном произведении – в «Государстве» Платон заявляет, что трагическую поэзию надо запретить. Он изгоняет поэтов из своего Государства. Почему? Потому что, с его точки зрения, поэты разжигают в своих зрителях дурные страсти, учат зрителей злобе, ревности, ненависти, пробуждают в человеке всё дурное, что в нем спит. Так рассуждал Платон.

Его ученик, человек, проведший в Академии у Платона без малого двадцать лет (я имею в виду другого великого философа древности – Аристотеля), рассуждает о трагедии и о поэтах уже совсем по-другому.

С точки зрения Аристотеля, зритель во время спектакля переживает кáтарсис, то есть очищение. Сам термин Аристотель берет из медицины. Катарсис – это процесс во время выздоровления больного, когда организм очищается от всего дурного. Когда, скажем, у человека, страдающего бронхитом, из горла и носа выходит слизь и вместе с нею болезнь, человек выздоравливает. Так и зритель во время спектакля. Он видит, как мучается на орхéстре перед ним герой. Он видит, как герой ненавидит или страдает от ревности или злобы. И исцеляется от той потенциальной, возможно, не реализованной еще, не проснувшейся в нем или наполовину проснувшейся злобы, ревности, ненависти или другой страсти. Происходит, как говорит Аристотель, очищение подобных чувств. Две полярных точки зрения выдвигают, размышляя о поэзии, о трагедии и трагических поэтах, Платон и Аристотель.

Платон – сам блестящий поэт, мастер слова. В юности он писал много стихов. Правда, потом их уничтожил. У него осталось всего лишь несколько небольших эпиграмм, небольших, но удивительных – и по содержанию, и по форме. Но достаточно взять в руки любой том из сочинений Платона, которые теперь все без исключения переведены на русский язык, и полистать его. Мы увидим, что и в философских своих текстах Платон остается большим поэтом. И по-гречески, и в русском переводе это видно. Платон описывает ситуацию, в которой ведется диалог его героя. Описывает как поэт. Удивительные пейзажные зарисовки разбросаны по его произведениям. Но этого мало. Герои Платона говорят языком настоящего поэта. Каждая фраза практически из любого его диалога уже является блестящим художественным произведением. Даже если ты ничего не смыслишь в философии, Платона можно читать как поэта, читать и наслаждаться его слогом. Однако он, этот философ-поэт, считает, что искусство, и прежде всего поэзия, возбуждает человека, как возбуждает человека крепкое вино.

Аристотель совсем другой, он очень не похож на Платона по характеру – и как писатель, и как философ. Знаменитый немецкий филолог первой половины XX века, патриарх классической филологии Ульрих Виламовиц-Мёллендорф сказал однажды про Аристотеля: «Его не поцеловала муза». Как мастер слога Аристотель был удивительно бездарен. Он пишет тяжелым языком ученого. Он нагромождает фразу на фразу, он совершенно не задумывается над стилистикой своих произведений. Читать Аристотеля безумно трудно, а переводить еще труднее. Но Аристотель – человек, которого «не поцеловала муза» – чувствует силу искусства. Ту силу, которая способна разбудить человеческое сердце. Ту силу, которая способна выпрямить, возродить человека. Герой мучается и страдает. Зритель смотрит на эти страдания, на эту боль героя – и исцеляется, выздоравливает. Так рассуждает Аристотель, который сам поэтом не был, Аристотель, который смотрел на искусство со стороны и увидел в нем что-то такое, чего Платон изнутри увидеть не мог.

Пройдут века, и Иоанн Златоуст, когда будет говорить о театре, повторит основные тезисы Платона. А его старший современник святитель Василий Великий прислушается к мнению Аристотеля. Итак, в течение следующих веков разные христианские писатели, те, кого мы почитаем теперь великими святителями и учителями Церкви, знаменитыми преподобными и аскетами, будут становиться то на точку зрения Платона, считая необходимым упразднить поэзию и изгнать театр из идеального государства (уже теперь не платоновского, а христианского), то на точку зрения Аристотеля, приходя к выводу, что читатель трагического поэта, переживая и мучаясь вместе с героем, выздоравливает от той самой болезни, которой страдает герой.

Кто-то из блестящих знатоков Еврипида возьмет все без исключения его тексты и выберет из них подходящие места, составив из семнадцати дошедших до нас пьес этого поэта восемнадцатую: «Христос-страстотерпец». Ни одного слова кроме тех, чтó есть у Еврипида, не будет вставлено в эту новую трагедию. Она вся состоит исключительно из цитат. Она смонтирована из больших, маленьких и микроскопических фрагментов текста, из семнадцати трагедий – восемнадцатая. В центре ее – Спаситель, страдающий за нас и умирающий на Кресте. Удивительный опыт христианской драмы, удивительный текст, составитель которого Еврипида не просто безупречно знал, но и бесконечно любил. Вот еще одно свидетельство того, что христианам в средневековой Византии античный театр иногда был очень дорог и очень близок.

Сегодняшнему православному греку античный театр тоже дорог и тоже близок. В античном театре сегодняшний грек видит что-то, напоминающее церковь. Когда мы входим в театр, то оказываемся перед орхестрой, перед площадкой, которая напоминает солею в православном храме. За орхестрой находится закрытая палатка, скенé. К скене ведут центральные, так называемые царские, ворота и боковые двери, справа и слева. На орхестре, близ боковых дверей, стоят два хора: левый и правый. В течение спектакля хор ведет диалог с героем. Стихи или поются, или читаются нараспев. Ясно, что византийское богослужение унаследовало от греческого театра, в смысле формы и распорядка, в смысле языка даже, очень и очень многое. И в смысле стихотворных размеров. Иоанн Дамаскин зачастую писал каноны, те каноны, которые и сегодня звучат в православном храме во время Всенощного бдения, ямбическим трúметром, размером греческой трагедии. А язык церковной поэзии, тот греческий язык, которым пользовались и Дамаскин, и Косма Маюмский, и другие церковные поэты, тоже весьма близок языку греческой трагедии. Подчеркиваю, в отличие от простого языка Евангелия, языка, связанного с теми галилейскими рыбаками, которые подарили Евангелие человечеству, язык литургический, язык канонов и стихир, ектений и молитв, читающихся во время богослужения, – это язык высокой поэзии, корнями уходящий именно в тексты греческих трагиков: Эсхила, Софокла и Еврипида.

Всё переплетается в нашей жизни. Можно по-разному относиться к этим древним поэтам. Можно их читать или не читать, но тот факт, что они, без сомнения, как-то присутствуют в нашей сегодняшней церковной жизни, неоспорим. Культура навсегда сохраняет в себе всё, хотя мы сами об этом далеко не всегда догадываемся.

Удивительно: те поэты, о которых я сегодня говорил, были современниками. Они лично знали друг друга и спорили друг с другом. Мы отстоим от них на два с лишним тысячелетия, живем совсем в другую эпоху и совсем в других условиях. Читатель сегодня выбирает то одного, то другого, то третьего. Для каких-то периодов современной истории самым близким и нужным оказывается Еврипид, для других – Софокл, для третьих – Эсхил. Итак, история не заканчивается.

Можно ли по поводу трагедии, случившейся в Новокузнецке, объявить минуту молчания в день похорон на Вашем канале? И можно ли безымянных поминать, этих убиенных 63-х человек?

Я думаю, что, наверное, можно. Так что спасибо Вам за Ваше пожелание. Что же касается молитвы о тех, кого мы не знаем по имени… Родные мои, но мы же должны, если мы христиане, помолиться о всех. В чине литургии Василия Великого так прямо и говорится: «Помяни тех, кого мы не помянули по неведению, по забывчивости или по множеству имен», – то есть из-за того, что не знаем этих людей по именам. Если мы, кстати говоря, возьмем чин литургии Василия Великого на греческом языке и вчитаемся в него, то увидим, что очень многие места в литургии теснейшим образом связаны с тем опытом, который вынес святитель Василий из чтения трагических поэтов, из чтения Эсхила, Софокла и Еврипида.

Вот, я сказал сейчас, что в какие-то периоды истории читателю оказывается особенно нужным Софокл с его возвышенным образом красивого человека, с его размышлениями о смысле жизни, с его размышлениями о смерти и о старости (я имею в виду драму, которую Софокл написал уже глубоким стариком – «Эдип в Колоне»). А в другие эпохи людям оказывается особенно нужным Еврипид…

Так, скажем, в период Второй мировой войны удивительно близким и во многом современным для читателя поэтом оказался Еврипид с его «Троянками», где изображается ужас войны, где показывается впервые в античной литературе не радость победы, а трагическая сторона войны как страшной драмы. Действие от начала до конца происходит на фоне пылающей Трои. Одна за другой даются картины страданий и тех унижений, которым подвергаются пленные троянки. И ни одна следующая картина не похожа на предыдущую. Страдают все, но каждая пленница страдает по-своему. Читаешь эту трагедию, которая шла в полных залах во Франции в 1945-м, 1946-м, 1947-м годах, в новом французском переводе и вспоминаешь, как писал (в те самые времена, когда создавал эту трагедию Еврипид) историк Фукидид в своей книге о Пелопоннесской войне. Он пишет: «За время этой войны Эллада испытала столько бед, сколько она никогда не испытывала. Никогда не было взято и разорено столько городов, не было столько изгнаний и смертоубийств». Тот ужас войны, о котором рассказывает историк, изображен поэтом в его трагедии. Художник Полигнот, который написал огромную картину, изобразив на ней утро после взятия Трои, вложил весь этот ужас в глаза Поликсены, той юной дочери царя Приама, о которой я уже упомянул. Горе безутешных женщин в «Троянках» Еврипида передается удивительно остро, без какого бы то ни было теоретизирования, а как-то очень по-человечески. Поэтому в середине XX века из трех греческих трагиков читали в основном Еврипида.

На русском языке в настоящее время имеются все три великих греческих трагика. Их переводили и в XIX веке, но довольно мало и чаще не с греческого, а с французского языка. На рубеже XIX и XX столетий три трагика были переведены полностью. Эсхила, старшего из трех трагических поэтов, Эсхила, который пользуется языком архаическим, где очень много старых слов и элементов высокой поэзии прошлого, взял себе блестящий поэт, мыслитель и филолог, русский ученик Теодора Моммзена Вячеслав Иванов. Эсхил – это поэт действительно для него. Софокла перевел Фаддей Францевич Зелинский, а Еврипида – Иннокентий Анненский.

Есть ли в их трагедиях какой-то светлый луч, выход из этой трагедийной ситуации?

Спасибо. Замечательный вопрос. Во-первых, мне думается, что этот светлый луч в греческой трагедии увидел Аристотель, когда заговорил о катарсисе, о том очищении, которое переживает зритель, сидя в театре. Человек приходит в театр и там, смотря на сцену и вслушиваясь в слова поэта, становится лучше. Он, говорит Аристотель, выздоравливает, когда видит, как страдает герой. Выздоравливает от тех болезней, которыми этот герой болен. Лекарством для этого выздоровления оказывается поэзия. Вот, в сущности, почему я и заговорил о греческих трагиках сейчас, в ходе этой передачи.

Но есть среди дошедших до нас трагедий одна, очень непохожая на все остальные, которая плохо начинается и хорошо кончается, если уж Вы спрашиваете про светлый луч. Царю Адмету пришел час умереть – об этом рассказывает Еврипид. Но благодаря тому что царя этого с Аполлоном связывали особые отношения, у него появляется возможность остаться в живых, если кто-то из его близких согласится умереть за него. Он просит об этом отца, уже совсем старого и больного, но отец не согласен. Он просит об этом мать, но и та не хочет умереть вместо своего сына. Решается на этот подвиг его жена Алкеста. Только она просит мужа о том, чтобы он не приводил в дом к ее малым детям мачехи. Просит – и умирает. Дворец царя погружается в траур, и в это самое время в город, где правит царь Адмет, забредает Геракл после одного из своих подвигов. Греки – народ восточный, гостеприимный. Адмет приказывает угостить Геракла как следует, хотя дом погружен в глубокий траур. Раб приносит еду и вино, Геракл, уставший и подвыпивший, начинает рассуждать, обращаясь к этому рабу:

«Всем смертным людям суждена могила,

И никому не ведомо из нас,

Жив будет ли наутро. Нам судьба

Путей не открывает…

Сообрази ж – и веселись. За кубком

Пусть день один, да твой…»

Раб поражен. В доме горе, только что умерла царица, а Геракл смеется, балагурит и призывает нас есть, пить и веселиться. Геракл излагает здесь, в трагедии Еврипида, как раз ту самую теорию, которую потом сформулирует в своем блестящем афоризме апостол Павел: «Будем есть и пить, ибо завтра умрем»[174], – теорию гедонизма. Раб сообщает Гераклу, в чем дело, и этот великий герой мифологической древности сразу преображается. Он решает, что должен помочь Адмету. Геракл отправляется в Царство мертвых, вступает в бой с богом смерти и вырывает из его лап Алкесту. Но, вероятно, под влиянием выпитого вина Геракл решает не просто возвратить жену ее несчастному мужу, нет. Он хочет подшутить над Адметом. Алкеста в белом покрывале появляется на орхестре. Геракл сообщает Адмету, что привел ему новую жену, с которой тот утешится после смерти старой. Адмет не соглашается на это, но с Гераклом спорить очень трудно. Помните, что сильнее Геракла на белом свете никого не было. Адмет вынужден подойти к этой женщине – и тут он обнаруживает, что перед ним его жена, Алкеста, живая и невредимая.

Еврипид, великий поэт, трагичнейший из всех живших на земле драматургов, человек тонкий и по-своему богобоязненный, тот самый, из стихов которого византийский средневековый поэт составит потом трагедию о смерти Христовой и о страданиях Иисуса, – Еврипид рассказывает в этой трагедии о воскресении мертвых как о мечте человечества. И, как всякий настоящий поэт, оказывается здесь немного пророком. За пять веков до смерти Иисуса на Голгофе, за пять веков до утра святой Пасхи Еврипид возвещает человечеству в виде притчи весть о Воскресении.

Если мы с вами зайдем через Боровицкие ворота в Кремль и войдем под своды Благовещенского собора, то на стенах его мы увидим фигуры не только пророков Ветхого Завета: Исайи, Иеремии и Иезекииля, – но и античных поэтов и философов. Правда, среди них нет Еврипида. Но там вы найдете и Вергилия, и Платона, и Плутарха. И это, наверное, не случайно. Наши предки всё-таки догадывались, что древние греческие мудрецы благодаря тому искусству, которому были причастны, чувствовали что-то такое, что было открыто их современникам – пророкам Ветхого Завета.

Напоминаю, заканчивая нашу беседу, что ветхозаветные пророки были как раз современниками тех поэтов, о которых сегодня шла речь: Эсхила, Софокла и Еврипида. Мы с вами размышляли сегодня о греческой трагедии. Я попытался, насколько позволило время, нарисовать портреты трех поэтов и обозначить основные темы, которые были ими затронуты. Я говорил с вами и о том воздействии, которое поэты эти оказали на своих младших современников, прежде всего на Платона и Аристотеля, и о том, как оценила греческую трагедию святоотеческая мысль и что из нее взяла практика церковной жизни.

Вы говорили о тексте средневекового византийского поэта, который на основе семнадцати трагедий Еврипида составил восемнадцатую, о Христе. Скажите, пожалуйста, переведен ли этот текст на русский язык и опубликован ли?

Частями «Христа-страстотерпца», составленного из текстов Еврипида, переводила на русский язык Мария Евгеньевна Грабарь-Пассек, замечательный наш филолог. Я горжусь, что могу считать себя немного ее учеником. Но полностью, по-моему, этот текст так и не был издан.

Отец Георгий! Всё время бы Вы занимались эллинским искусством и не занимались бы гнусной политикой…

Ну, как Вам сказать… Политика, конечно, всегда печальна, и заниматься политикой всегда неприятно. Но хочется ведь, чтобы катарсис происходил и в нашей с Вами жизни. Эсхил, старший из трех трагиков, был удивительно политизированным человеком. Он жил в ту эпоху, когда греческая демократия переживала период становления. Он жил в ту эпоху, когда политикой нельзя было не заниматься. И хотя он был великим поэтом, но зачастую участвовал в политических баталиях. Быть может, и мы иногда вынуждены касаться политики. Хотя согласен с Вами: делать это, как правило, не хочется.

Диалоги Платона

19 февраля 1998 года[175]

Начну сегодняшнюю нашу с вами беседу с цитаты. «Когда люди умирают, первым делом надо всеми чинится суд – и над теми, кто прожил жизнь прекрасно и благочестиво, и над теми, кто жил иначе. О ком решат, что они держались середины, те отправляются к Ахеронту, всходят на ладьи, которые их ждут, и на них приплывают на озеро. Там они обитают и, очищаясь от провинностей, какие кто совершал при жизни, несут наказание и получают освобождение от вины, а за добрые дела получают воздаяние – каждый по заслугам. Тех, кого по тяжести преступлений сочтут неисправимыми (это либо святотатцы, часто и помногу грабившие в храмах, либо убийцы, многих погубившие вопреки справедливости и закону, либо иные схожие с ними злодеи), – тех подобающая им судьба низвергает в Тартар, оттуда им уже никогда не выйти».

Я потом продолжу чтение этого текста, но сейчас скажу для начала, что взят он из сочинений Платона. Это заключительная часть диалога «Федон», того диалога, в котором Платон рассказывает о последних часах жизни и смерти Сократа. И слова эти, только что мною приведенные, принадлежат Сократу.

Перед собственной смертью Сократ размышляет сначала о бессмертии души (надо сказать, что это вообще один из первых в истории мировой цивилизации текстов, где говорится о бессмертии души, причем говорится по-настоящему прекрасно), затем Сократ переходит к размышлению о смерти и посмертном существовании души человеческой. Вот тогда он произносит те самые фразы, которые я только что прочитал.

Если мы в них внимательно всмотримся, внимательно вслушаемся, то у нас возникнут какие-то мысли. «А если о ком решат, – говорит Сократ Платону, – что они совершили преступления тяжкие, но всё же искупимые – например, в гневе подняли руку на отца или на мать, а потом раскаивались всю жизнь, либо стали убийцами при сходных обстоятельствах, – те, хотя и должны быть ввергнуты в Тартар, однако по прошествии года волны выносят их в Кокит, а отцеубийц и матереубийц – в Пирифлегитонт. И когда они оказываются близ берега Ахерусиады, они кричат и зовут, одни – тех, кого убили, другие – тех, кому нанесли обиду, и молят, заклинают, чтобы они позволили им выйти к озеру и приняли их. И если те склонятся на их мольбы, они выходят, и бедствиям их настает конец, а если нет – их снова уносит в Тартар, а оттуда – снова в реки, и так они страдают до тех пор, пока не вымолят прощения у своих жертв: в этом состоит их кара, назначенная судьями».

Сократ продолжает: «И, наконец, те, о ком решат, что они прожили жизнь особенно свято: их освобождают и избавляют от заключения в земных недрах, и они приходят в страну высшей чистоты, находящуюся над той Землею, и там поселяются. Те из их числа, кто благодаря философии очистился полностью, впредь живут совершенно бестелесно и прибывают в обиталища еще более прекрасные, о которых, однако же, поведать нелегко, да и времени у нас в обрез», – заключает свое слово Сократ, потому что ему уже пора идти на казнь, пора принимать свой яд.

Итак, оказывается, что всё, что касается так называемого Чистилища, – это не просто средневековая народная легенда, воплощенная позже в учительные тексты Флорентийского, и затем – в догмат Тридентского собора Римско-католической Церкви; это не частное мнение таких отцов, как святитель Амвросий Медиоланский или святой священномученик Киприан Карфагенский; это не просто точка зрения святителя Григория Двоеслова, папы Римского, изложенная им в его «Диалогах» (4-я книга, 30-й диалог). Нет, это, оказывается, всё-таки μῦθος, который рассказывает у Платона Сократ.

Я сознательно употребил слово μῦθος, а не просто «миф», потому что, конечно же, русское слово «миф» происходит от греческого μῦθος, но в это греческое слово Платон вкладывает несколько иной смысл, чем вкладываем в него мы, когда говорим о мифах древних греков: мифах о Геракле или Персее, Беллерофонте, Тесее и так далее. Мῦθος у Платона – это рассказ, облеченный в форму притчи, но рассказ, в котором содержится какая-то очень важная для автора мысль. Мысль, которую он не хочет, а может быть, и не может выразить в диалогической форме, в форме своих замечательных реплик и споров. Так, я думаю, многие помнят, что в диалоге «Государство» центральное место занимает μῦθος о пещере, а здесь, в заключительной части диалога «Федон», центральное место занимает μῦθος о посмертной судьбе человека.

Просматриваются здесь даже не три, а четыре варианта. Ад – вечное пребывание в Тартаре, откуда нет выхода. Сюда попадают святотатцы, часто и помногу грабившие в храмах, и убийцы, многих погубившие, либо иные схожие с ними злодеи. Оттуда им, говорит Сократ, уже никогда не выйти.

Вторая участь ждет людей, которые, быть может, совершили и тяжкие преступления, но потом раскаивались всю жизнь. У них есть надежда очиститься и выйти из Тартара, но только при одном условии – если их простят те, кого они обидели, убили или обманули. Надо сказать, что это точка зрения очень многих церковных писателей, и, наверное, не случайно, потому что ведь греческие отцы все или почти все читали Платона и во многом подражали Платону. Не только святитель Григорий Нисский, но и многие другие взяли у Платона и лексику, и терминологию, и стилистически использовали именно тот язык, который некогда сложился в результате философского творчества Платона, просто образы брали из него. Можно говорить (что и делается специалистами по патрологии) о христианском платонизме. Итак, эта мысль о том, что простить человека может только тот, кого человек обидел, что только тогда Бог может простить грешника, когда его простит тот, кому этот грешник нанес ущерб, кого убил, обидел или обманул – это, конечно, очень важная мысль, о которой мы нередко забываем. Итак, это вторая участь, которая ждет не только тех, кто совершил серьезные преступления, а затем раскаивался всю жизнь, – нет, она ждет и тех, кто держался середины: «Они обитают близ берегов Ахеронта, – говорит Сократ у Платона, – очищаясь от провинностей, какие кто совершал при жизни. Там они несут наказание и получают освобождение от вины».

Можно сказать так: то, чтó потом будет сказано святым Амвросием, или Киприаном, или святителем Григорием Двоесловом и другими христианскими авторами и отцами Церкви о Чистилище, то, чтó будет сказано католическими богословами Высокого Средневековья, в частности – на Тридентском соборе, уже содержится у Платона. В самом деле, конечно, речь здесь идет не о каком-то заблуждении западной, Римско-католической Церкви. Нет, здесь можно говорить о платоновском образе, который затем был усвоен христианами по-разному – по-своему его усвоил Запад, по-своему его усвоил Восток.

Но, конечно же, очень важно как можно внимательнее вчитаться в собственно платоновский текст, понять ту внутреннюю логику, которая за ним стоит. А стоит за ним прежде всего вот что. Платон был человеком, очень глубоко понявшим, что такое бессмертие. В сущности, никто так прекрасно и так глубоко не говорил о бессмертии, как сделал это Платон. И поняв, что это такое, прикоснувшись к этому чуду, Платон чувствует, что созданный для бессмертия человек – именно так говорится в книге Премудрости Соломона – не может быть от бессмертия отлучен, кроме как в самых крайних случаях. Но как помочь грешному человеку вырваться на свободу и обрести это бессмертие? На путях этих тяжелых размышлений и создает Платон ту картину посмертного существования человеческой души, ту картину загробного мира, которая здесь нарисована, пусть очень кратко, но, в общем, с исчерпывающей полнотой. Можно смело говорить о том, что всё, что будет потом написано отцами Церкви, всё, что будет потом написано христианскими авторами в жизнеописаниях святых, в разного рода легендах и сказаниях на эту тему – всё это уже сказано у Платона. И подчеркиваю: рождается эта тема на страницах платоновского «Федона» только по одной причине – потому, что Платон был удивительно задет бессмертием, Платон как никто другой глубоко понял, что это такое и как важно человеку бессмертие.

Красота бессмертия – вот основная тема не только диалога «Фе-дон», но и следующего за ним, значительно более позднего диалога «Федр», где о том же говорит Сократ. Уже давно умерший Сократ продолжает быть постоянным философским собеседником Платона, продолжает рассуждать, размышлять и спорить со своими современниками. Повторяю – Сократ, хотя он уже давно умер и давно, казалось бы, всё, что он некогда сказал, уже записано, истолковано и перетолковано, – нет, с точки зрения Платона, Сократ продолжает жить и продолжает быть собеседником своих учеников, уже теперь совсем других: выросших, много передумавших, изменившихся.

Итак, не будем спешить делать выводы. При слове «Чистилище» мы очень часто, подобно коню, на полном скаку встаем на дыбы и восклицаем в праведном гневе: «Католическая ересь! Поздний догмат латинян!» – и так далее. На самом деле это, с одной стороны, богословское мнение, которое, повторяю, присутствует в текстах у Амвросия, Киприана, Григория Великого или Двоеслова и у других отцов Церкви. В то же время это действительно точка зрения, догматически оформленная для Римско-католической Церкви на Тридентском соборе, но кроме того – это тот μῦθος, та притча, которую рассказывает Сократ у Платона, причем рассказывает ее буквально за два или три часа до своей смерти. В какой-то момент этот текст мы с вами можем истолковать как завещание Сократа, как его прощальную беседу. И над этим ведь тоже надо задуматься.

Нельзя, ни в коем случае нельзя сужать наш взгляд на мир. Ни в коем случае нельзя идти путем отсечения того, чтó нам кажется лишним, чтó нам кажется ошибочным и неверным. На любое мнение, на любую точку зрения надо смотреть в ее развитии. И, конечно же, я не могу согласиться с издателем сочинений святителя Григория Двоеслова на русском языке. Замечательная книга «Собеседования» – так название «Диалоги» перевели на русский язык еще в XIX веке – вышла несколько лет назад, набранная заново, с современной орфографией, но, правда, в старом переводе. Но, как это ни парадоксально, тот диалог (30-й из четвертой книги), в котором святитель Григорий рассуждает о Чистилище, при подготовке нового издания был просто-напросто исключен из текста. Издатели ограничились примечанием: «Здесь святитель Григорий излагает свое личное богословское мнение, которое затем было отвергнуто Церковью». Я всё-таки не согласен с издателем. Мне кажется, что не наше дело – исключать из святоотеческих текстов те или иные фрагменты, потому что мы с ними не согласны. Тем более что, повторяю: это не какая-то особая точка зрения святителя Григория, это всё-таки одна из теологем, которые были в это время у отцов Церкви и на Западе, и на Востоке, и подчеркиваю, что это всё-таки теологема, выходящая за рамки христианского богословия. Это μῦθος, рассказанный Сократом в платоновском диалоге «Федон».

Конечно же, восточная Церковь – не только Православная Церковь в XIX или XX веке, но восточная Церковь – в течение всей своей истории самого термина «Чистилище» не знала. Хотя, вместе с тем, восточная Церковь совершает благоговейное поминание усопших и приносит молитвы за усопших, молитвы, в которых мы испрашиваем у Бога помощи уже умершему – не живому, а уже умершему человеку. Значит, сама мысль о том, что в посмертной судьбе человека могут наступить изменения к лучшему, мысль, о которой говорит Платон, – не чужда не только богословию, но и духовной практике православного Востока. И над этим, я думаю, тоже надо задуматься.

Может быть, мы так сопротивляемся мысли о Чистилище, что мы его натерпелись при жизни, может быть, мы находимся на канонической территории Чистилища? Может, люди на Западе более смиренны?

Вы знаете, что касается канонической территории Чистилища, то, конечно же, мы на ней не находимся, и западные люди на ней не находятся тоже. Что касается вообще тридентского догмата о Чистилище, то очень многие сегодняшние западные богословы говорят о том, что его необходимо пересмотреть. И, скажем, при обсуждении Катехизиса Католической Церкви, недавно вышедшего на всех языках, очень многие его рецензенты из числа ведущих западных богословов, епископов и кардиналов даже высказывались резко против введения в катехизис этих текстов о Чистилище, говорили, что это чистой воды средневековая легенда, которую человечество давно переросло; говорили о том, что надо вернуться к какому-то святоотеческому взгляду на посмертное существование человека, а не повторять средневековые легенды.

Так что с Чистилищем всё совсем не так просто. Но мы с вами сейчас обсуждаем не богословский аспект этой темы, а ее философский аспект. Я сознательно начал с Сократа и с платоновского диалога «Федон», потому что мы, зная прекрасно со школьной скамьи о том, что Платон был великим ученым; зная прекрасно о том, что таких людей, как Сократ, вообще было очень мало в силу и его цельности, и его честности, и того философского вызова, который он бросил всей своей жизнью человечеству, – тем не менее, всё-таки недооцениваем того влияния, которое оказал Платон на человечество, на людей, не только его читавших, но и на тех, кто его никогда не читал и даже не слышал его имени.

Потому что постоянно так бывает, что человек проникнут многими темами, мыслями и идеями, почерпнутыми у Платона, хотя он сам никогда Платона не читал, имени его не слыхал, но через вторые, третьи, десятые руки получил все это. Настолько сильна мысль Платона, что она достигает человека и через очень многих посредников.

Платон верил в перевоплощение душ. Классическое христианство этой веры не придерживается. Можно ли считать, что жертва Христова изменила загробную участь человеческих душ? Если раньше этот закон имел место, то после жертвы Христа на членов Церкви этот закон не распространяется?

Я думаю, что космические законы распространяются одинаково на христиан и на нехристиан, на членов Церкви и на людей, которые смотрят на Церковь снаружи. И поэтому мы не можем с вами сказать, что души до Христа подвергались переселению или души нехристиан подвергаются переселению, а души христиан навсегда остаются за одной личностью. Я думаю, что учение о переселении душ, которое действительно присутствует у Платона, хотя надо сказать, что оно не относится к числу любимых тем Платона, было им почерпнуто из пифагорейской философии и оставлено в неразработанном виде. Но мы с вами прекрасно знаем, что учение о переселении душ и сейчас во многих религиях и религиозно-философских системах присутствует.

Так вот, очень важно понять, почему всё-таки христианство отвергло учение о переселении душ. Я думаю, в силу того, что подвиг Христов и Евангелие действительно раскрывают нам какое-то абсолютно новое понимание уникальности личности каждого. Если мы с вами говорим о переселении душ – одной души во второе, третье и четвертое тело, тем самым мы как бы вводим тему тиражирования души, тиражирования личности. Нет, всё Евангелие, от начала до конца, посвящено тому, что человек не тиражируется, что каждый человек абсолютно уникален и неповторим. И вот в силу нашего христианского представления об уникальности и неповторимости человеческой личности Церковь и пришла в конце концов (правда, не сразу) к выводу о том, что учение о переселении душ христианским не является и христианами разделяться не может. Но подчеркиваю, что к этой мысли Церковь пришла далеко не сразу. Для каких-то периодов в истории (я думаю, вы все знаете историю Оригена) это был вопрос, который обсуждался, и очень серьезно, долго обсуждался.

Объясните, пожалуйста, со святоотеческой точки зрения: если всё по воле Божией происходит, то как же в мире правит князь тьмы? Если человек в жизни служит князю мира сего, то, попадая в ад, он будет иметь привилегированное место по сравнению с другими грешниками? Если суицид – это вызов Богу, значит, человек, совершивший его, сразу после смерти попадает в ад? Или это зависит всё-таки от того, как он жил?

Я понял. Что касается самоубийцы, то учтите, что Церковь молится за самоубийц, но только делается это всей Церковью, вместе с архиереем. Именно потому обращаемся мы за архиерейским благословением на отпевание самоубийцы, что Церковь считает, что в каких-то особенно сложных ситуациях она может молиться только сообща. Значит, говорить о безусловном попадании души самоубийцы в Ад, конечно же, не приходится. Бог милосерден, но есть очень трудные ситуации: ситуации, трудные для усопших, ситуации, бесконечно трудные для живых… Действительно, одна из сложнейших ситуаций, которая возникает в отношениях между людьми, – это самоубийство. И поэтому мы всеми силами должны стремиться к тому, чтобы их было как можно меньше, мы всеми силами должны стремиться к тому, чтобы помогать потенциальным самоубийцам не совершить этого страшного шага. Поэтому каждый новый самоубийца – это жертва нашего безразличия, это жертва нашей с вами нелюбви. Это не ему отвечать за то, чтó он сделал, а нам. Потому что это значит, что мы его мало любили, что мы его не берегли, не жалели.

А как понимать: души тех усопших, которые были до пришествия Христа, где они? И кто-нибудь молится за Платона или Сократа?

Ну, откуда мы знаем, опять-таки? Понимаете, очень часто вам хочется иметь о мире невидимом, о мире человеческой души такое же представление, какое мы имеем о географии, о зоологии или ботанике. Это невозможно. Я сначала хотел сказать «увы, это невозможно». Наверное, надо сказать по-другому: «к счастью, это невозможно». Вот Данте казалось, что те мудрецы, которые жили до Христа, и праведные люди, которые жили до Христа, были всё-таки свободны от мучений. Так казалось Данте Алигьери. У нас с вами иногда бывают на эту тему какие-то большие переживания. Я знал очень многих верующих людей, которые переживали за то, что античные авторы, которыми они занимались, не были христианами и вот как-то пострадали именно в силу своего нехристианства. Но мы с вами ведь знаем из церковного Предания о том, что Христос, спустившись во Ад и «сокрушив вереи вечные», вывел оттуда заключенных людей. Поэтому думается мне, что всё то, что Церковь знает иногда в словах, а иногда без слов о нисхождении во Ад Христа Спасителя, в какой-то мере есть ответ на Ваш вопрос. Мне кажется, что ответить Вам можно, прежде всего показав икону «Нисхождение во Ад» и попросив Вас молитвенно, без слов на нее посмотреть и так же, без слов – не в словах, а в чувствах – получить ответ от Самого Бога.

«Энеида» Вергилия 29 апреля 1998 года[176]

Мне хотелось бы сегодня поразмышлять с вами о творчестве Публия Вергилия Марона, римского поэта и религиозного мыслителя, как назвал его современный переводчик «Энеиды» Сергей Ошеров. О творчестве поэта, которого римляне ценили больше, чем кого бы то ни было другого. Поэта, которого в Средние века считали почти пророком, а потом основательно забыли. О творчестве того самого поэта, которого Данте избрал своим проводником по Аду и Чистилищу.

Вергилий умер в 19 году до нашей эры, то есть буквально накануне тех дней, когда начал свою проповедь Иисус. Вергилий – человек, всю жизнь проведший в Италии, римлянин по рождению, по воспитанию и культуре, тем не менее, был как-то связан с Востоком, и в том числе – с Востоком библейским. В IV эклоге, в IV картине из сборника «Буколик», пастушеских стихотворений, Вергилий говорит о будущем, которое описывает в таких словах:

Сами домой понесут молоком отягченное вымя

Козы, и грозные львы стадам уже страшны не будут.

Будет сама колыбель услаждать тебя щедро цветами.

Сгинет навеки змея…[177]

Эти слова, я думаю, всем нам сразу же напомнят книгу пророка Исайи, а именно 11-ю главу, 6-й стих: «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их». И дальше: «Младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою к гнезду змеи». Видите, знаменитые слова из пророчества Исайи знал Вергилий. Знал не потому, что читал пророка, не потому, что был знаком с Библией, нет. Только по той причине, что он читал их на греческом языке в пересказе кого-то из александрийских поэтов. Но, тем не менее, пусть из вторых рук, а всё-таки к Библии он прикоснулся. И именно по этой причине в Средние века его считали почти пророком. Даже на одной из стен Благовещенского собора Московского Кремля среди древних мудрецов и праведников прошлого изображен Вергилий.

В историю литературы Вергилий вошел своей «Энеидой», поэмой о том, как бежал из горящей Трои Эней (сын богини Венеры и Анхи-за), унося на плечах старика отца и на руках – маленького своего сына Аскания (или Юла). Эней, покинув горящую Трою, в конце концов после долгих странствий попадает в Италию, на Апеннинский полуостров, где основывает новый город и становится прародителем римлян. Вот о чем должна была быть написана эта поэма. Причем надо сказать, что заказал Вергилию ее сам Август. Человек, который сосредоточил в своих руках власть практически над всем тогдашним миром, над всем Средиземноморьем, нуждался в идеологическом обосновании своей власти и своего могущества. Он становится заказчиком «Энеиды», поэмы, которая должна прославить Рим, которая должна прославить его историю, его будущее и не в последнюю очередь – самого Августа. Дело в том, что, согласно римскому мифу, род Юлиев берет начало от Юла, сына Энея. Таким образом, в исторической перспективе главным героем «Энеиды» оказывается даже не Эней, а последний из его потомков, современник поэмы, современник Вергилия – сам Август.

Вергилий, автор пастушеских стихов о любви, настолько был застенчив, настолько смущался среди людей, краснел и замолкал, что его дразнили, называя девушкой, имея в виду, что имя «Вергилий» похоже на латинское слово virgo, дева, – вот откуда это прозвище. Так вот, этот поэт-лирик оказывается призванным к новой работе, к работе, которая, казалось бы, совсем не для него. Но Август знает, чтó делает. Он (или его советники) прекрасно понимает, что такой поэтической силы, как у Вергилия, ни у кого сегодня нет. Никто другой так с этим заданием не справится, как может справиться Вергилий. Вот почему Вергилий становится автором «Энеиды».

Для античности достаточно типично было искать идеал в прошлом. Миф о Золотом веке был распространен не только у греков, но повсюду, и пересказывался он и греками, и римлянами десятки, если не сотни раз в разных вариантах, в разных поэтических и драматических произведениях. Во всяком случае, идеальный мир, с точки зрения человека античности и поздней античности, тоже существовал в прошлом. У Вергилия он оказывается в будущем. Поэма Вергилия посвящена тому, что идеальный мир только наступает, только мало-помалу утверждается. Высшая ценность приписывается в «Энеиде» именно будущему. И это (о чем, кстати говоря, писал лет тридцать тому назад Сергей Александрович Ошеров, современный переводчик «Энеиды») говорит о том, что поэт испытал влияние восточной и прежде всего библейской религиозности на ее пророческой стадии.

Вергилий берется за заказанную ему работу и делает ее, надо сказать, довольно странным, с точки зрения поэта, образом. Он пишет «Энеиду» прозой, большими кусками, не сначала, а начиная с эпизодов, расположенных впоследствии внутри поэмы. Затем эту прозу он начинает переделывать в стихи, работая над этими стихами и долго, и упорно. Одиннадцать лет ушло у него на «Энеиду», при том что поэма так и не была закончена.

Вергилий обязан говорить в этой поэме о Риме и о его мировой роли. «Рим до пределов Вселенной расширит власти пределы своей», – говорит в VI книге «Энеиды» Энею, ее главному герою, старец Анхиз, уже умерший. Эней специально опускается в подземный мир, в царство усопших, чтобы встретить там своего отца. Анхиз восклицает:

«Смогут другие создать изваянья живые из бронзы

Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,

Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней

Вычислят иль назовут восходящие звезды – не спорю:

Римлянин! Ты научись народами править державно —

В этом искусство твое! – налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных».[178]

Напоминаю, что действие «Энеиды» относится к той эпохе, когда только-только закончилась Троянская война, когда еще не было создано греческих статуй, когда еще не были написаны трактаты греческих ученых, астрономов, физиков и так далее. Поэтому «изваянья живые из бронзы» или «обличье мужей», повторенное в мраморе – греческое искусство, с точки зрения героев «Энеиды», относится к далекому будущему. Это взгляд из XII века в V век до нашей эры. И греческая наука тоже начнет развиваться только в будущем. «Движенья неба искусней вычислят иль назовут восходящие звезды, не спорю: лучше», – восклицает Анхиз, говоря о греках. «Римлянин! – обращается он не только к своему сыну, но и ко всем римлянам, которые только потом, через много веков родятся. – Ты научись народами править державно – в этом искусство твое! – налагать условия мира, милость покорным являть и смирять войною надменных». Вот она, та доктрина Великого Рима, который призван установить мир во всей Вселенной. Доктрина, которую обязан был воплотить в своей поэме Вергилий.

Повторяю, ему, лирику и поэту любви, это было очень трудно – ему, автору «Буколик», в которых пастухи рассказывают друг другу о своей жизни, о своей любви, играют друг другу на свирели и взирают на то, как клонится к закату день. Но, тем не менее, задача была поставлена, заказ поэтом был принят. Ничего другого, как выполнять этот заказ, ему просто-напросто не оставалось.

Об Энее уже рассказывается в гомеровской «Илиаде». Поэтому в основу поэмы положен достаточно древний миф. В поэме двенадцать книг. Начинается она на седьмом году странствия Энея. На пути в Италию он застигнут бурей и прибит к берегам Карфагена. Здесь, в Карфагене, он рассказывает царице Дидоне о падении Трои, о своих скитаниях. Между ним и Дидоной вспыхивает любовь. Но рок, фатум велит ему продолжать путь. Он, Эней, принадлежит не самому себе, но истории. Вот поэтому брошенная им Дидона убивает себя на костре, а Эней движется дальше. Минуя Сицилию, он устраивает игры в память своего отца, не выдержавшего тягот пути и умершего. Эней прибывает в Италию и там спускается в Аид, чтобы узнать от тени своего отца о славной судьбе своих потомков. Царь Латин принимает Энея и обещает ему свою дочь в жены. Но жених ее Турн идет на Энея войной. Сам Эней спешит за помощью к царю Эвандру на место будущего Рима, который еще не основан; получает дар от Вулкана и Венеры: доспехи и щит с изображением грядущей истории Рима (это VIII книга). Тем временем Турн, храбрый и благородный, теснит троянцев. Вернувшийся Эней отражает врагов, Турн убивает его друга Палланта (это сын царя Эвандра), описывается его погребение, единоборство вождей, в котором Эней поражает Турна (это XII книга). На этом поэма заканчивается.

Первая ее половина, первые шесть книг – это странствия Энея (своего рода римская «Одиссея»). Вторые шесть книг – это битвы в Италии (своего рода римская «Илиада»). При этом, хотя очень многие эпизоды в «Энеиде» построены по образцу гомеровских, «Энеида» начинается не с начала, а с середины действия. О том, чтó было в начале, мы узнаём потом, из рассказа героя. Это как раз тот самый прием, который использован у Гомера в «Одиссее». Буря у чужих берегов. В бурю попадает Одиссей у берегов острова феаков. В бурю попадает Эней. Герой рассказывает на пиру о своих скитаниях. Его задерживает женщина: Калипсо – у Гомера, Дидона – у Вергилия. Поминальные игры (это тот самый эпизод, которым кончается «Илиада»), сошествие героя в Аид, в царство мертвых (об этом мы уже читали в «Одиссее»). Перечни воинов, битва в отсутствие героя, изготовление оружия, ночная вылазка, перемирие, нарушение перемирия, совет богов… Все эти эпизоды «Энеиды» у Вергилия нам уже знакомы по гомеровским поэмам. И, тем не менее, между поэмой Вергилия и гомеровскими поэмами существует огромная разница.

Поэмы Гомера впитали в себя стихию народного творчества. В гомеровских песнях слышен глухой гул Эгейского моря и заунывная песня певца-рапсода. «Энеида» Вергилия – это литература. Это текст, над которым поэт работал долго и упорно. Это текст, который поэт отшлифовывал в течение целого десятилетия. Это при том, что гомеровские поэмы, конечно, складывались столетиями. Но здесь, у Гомера, бушует стихия, у Вергилия же мы видим работу поэта над текстом. Работу напряженную, работу вдохновенную, но работу одного поэта. Текст отшлифован до предела. Дальше отшлифовать такой текст, наверное, было бы уже невозможно.

Вся «Энеида» построена на тысячах и тысячах звуковых повторов. Я думаю, что вы, дорогие друзья, знаете, что в античной поэзии не было рифм. Рифма пришла в литературу Европы не раньше XII века, во времена провансальских трубадуров и французских труверов, во времена латинских гимнов, из которых самый известный, наверное, Stabat Mater. Во времена Вергилия рифмы не было, но зато были звуковые повторы внутри строки. Этими повторами действительно знаменита «Энеида» Вергилия: Infandum, regina, jubes renovare dolorem[179], – восклицает Эней, обращаясь к Дидоне. – «Ты, царица, велишь мне вспоминать горе, о котором даже и говорить невозможно». В этой строке четыре раза повторен слог «re»: renovare, regina, dolorem. И так будет не только в этой, но в любой другой строке «Энеиды». Я хочу привести тому несколько примеров, но всё-таки не на латинском языке, а в русском переводе Сергея Ошерова. «…Ураганом ревущая буря Яростно рвет паруса»[180], – описывает поэт шторм на море. В каждом слове звучит звук «р»: «ураганом ревущая буря яростно рвет паруса». Эней рассказывает царице Дидоне о своих странствиях, и – «звезды ко сну зовут, склоняясь к закату»[181]. Трижды повторяется звук «з» (в оригинале «s»): suadentque cadentia sidera somnos. Действительно, в такой строке при помощи звука (даже не слога, а именно звука) поэт рассказывает нам о ситуации.

Под стенами Трои появляется огромный деревянный конь, и жители, не понимая, в чем дело, хотят ввести его в город. Только один жрец Лаокоонт предупреждает их о том, что этого делать нельзя ни в коем случае.

…Нетерпеньем горя, несется с холма крепостного

Лаокоонт впереди толпы многолюдной сограждан,

Издали громко кричит: «Несчастные! Все вы безумны!

Верите вы, что отплыли враги? Что быть без обмана

Могут данайцев дары? Вы Улисса не знаете, что ли?

Либо ахейцы внутри за досками этими скрылись,

Либо враги возвели громаду эту, чтоб нашим

Стенам грозить, дома наблюдать и в город проникнуть»,[182] —

восклицает Лаокоонт, но его никто не слышит. Он хватает копье и бросает его в деревянный бок коня.

…И в утробе коня потрясенной

Гулом отдался удар, загудели полости глухо.[183]

Сам стих этот гудит, как загудело пустое брюхо коня в тот момент, когда нанес по нему удар копьем Лаокоонт: «гулом отдался удар, загудели полости глухо».

Вот что представляет собой мастерство Вергилия как поэта. Действительно, второго такого поэта в Риме не было. Август выбрал автора для своей «Энеиды» верно. Ни Проперций, ни Тибулл, ни Гораций, никто другой не смог бы справиться с той задачей, с которой справился Вергилий.

Я напоминаю вам, что наша сегодняшняя беседа посвящена творчеству и философии Публия Вергилия Марона. Я сознательно употребил сейчас слово «философии», потому что сам Вергилий многократно говорил о том, что он хочет оставить поэзию и заняться философией. Но только Август не давал ему этого сделать. Август ждал от него «Энеиды» и требовал продолжать работу над поэмой.

И действительно, в «Энеиде» есть потрясающие места, прежде всего – история Лаокоонта, текст, фрагмент из которого я вам сейчас привел. Мы знаем о Лаокоонте не только по тексту поэмы Вергилия. Мы знаем о нем по замечательной скульптурной группе, которая дошла до Нового времени в довольно плохом состоянии, но была блестяще реставрирована Микеланджело Буонарроти.

…Змеи же прямо

К Лаокоонту ползут и двоих сыновей его, прежде

В страшных объятьях сдавив, оплетают тонкие члены,

Бедную плоть терзают, язвят, разрывают зубами;

К ним отец на помощь спешит, копьем потрясая,

Гады хватают его и огромными кольцами вяжут,

Дважды вкруг тела ему и дважды вкруг горла обвившись

И над его головой возвышаясь чешуйчатой шеей.

Тщится он разорвать узлы живые руками,

Яд и черная кровь повязки жреца заливает,

Вопль, повергающий в дрожь, до звезд подъемлет несчастный.[184]

Так описывает гибель Лаокоонта Вергилий. В сущности, всё это мы знаем, даже те из нас, кто никогда не держал в руках Вергилиевой «Энеиды», потому что всё это изображено в мраморной скульптурной группе «Лаокоонт и его сыновья».

Итак, поэма дописана. Пусть она не дошлифована до конца, но она уже существует. Однако поэт не просто недоволен тем, чтó получилось. Он считает, что «Энеида» не должна увидеть свет. Он велит своему другу Варию сжечь поэму, если сам не успеет этого сделать. Из поездки на Восток он возвращается умирающим, требует «Энеиду», чтобы сжечь ее, но друзья не дают ему рукопись. Вергилий умирает, оставив завещание, в котором просит не публиковать ничего из того, что сам он не издал при жизни. Из всего этого ясно видно, что свою поэму Вергилий ощущает как неудачу.

Это и понятно. Лирик и поэт, в начале своего пути именно как лирик утверждавший ценность индивидуальности, теперь он вынужден отстаивать категорический императив над-индивидуальности. Он призван воспеть власть Рима над миром и власть принцепса, а именно Августа, над Римом и миром. Религиозная философия великого поэта сталкивается с притязаниями политической власти на особую духовную роль в мире будущего. Именно для этого Август поручил написать «Энеиду» Вергилию, а не кому-то другому. Поэт, обладающий таким потрясающим мастерством, человек такой скромности, застенчивости и такого лиризма должен обоготворить государство, его идеологию и личность его главы.

О проблеме Вергилия блестяще написал в одной из немногочисленных своих статей Сергей Ошеров, поэт-переводчик, который кроме переводов почти ничего не издавал. Всё-таки одну статью о Вергилии он написал. Она называется «История, судьба и человек в “Энеиде” Вергилия». Итак, Ошеров говорит о том, что перед Вергилием встает проблема Великого Инквизитора. Чем дальше работает он над «Энеидой», тем лучше понимает неспособность политического мессианизма, обоготворяющего государство и правителя, решить проблемы личности и свободы. Вергилий попадает в тупик. Идеология давит на личность. В результате личность человека, его индивидуальность, его внутренний мир, его свобода – всё окажется раздавленным идеологией. За двадцать веков до тоталитарных систем XX века, в которых всё это было реализовано, Публий Вергилий Марон увидел, до какой степени страшна такая идеология, понял, до какой степени больно за личность, за живого человека, который призван быть свободным. Отсюда – бесконечная боль последних книг, там, где описывается единоборство между Энеем и Турном, там, где описывается война, которую ведут эти два героя друг с другом. Эти тексты, эти книги, эти страницы больно читать. И когда их читаешь с болью, то хочешь не хочешь, а задумываешься над тем, как больно было их писать поэту. Я приведу всего лишь несколько строк из текста, который, повторяю, читать больно.

Вытащить хочет Паллант копье из раны – но тщетно:

Кровь из тела и жизнь одним путем утекают.

Раною вниз умирающий пал; загремели доспехи;

К вражьей земле он приник обагренными кровью губами.[185]

Полон радости Турн и горд прекрасной добычей.

О человеческий дух! Судьбы он не знает грядущей,

Меры не может блюсти, хоть на миг вознесенный удачей!

Время настанет – и Турн согласится цену любую

Дать, лишь бы жив был Паллант, и добычу и день поединка

Сам проклянет. Аркадцы кладут, стеная и плача,

Юноши тело на щит, и друзья уносят героя.

Вновь ты вернешься домой, о родителя горе и гордость!

Тот же унес тебя день, который в битву отправил,

Но и короткий свой путь ты устлал телами убитых.[186]

Вот как описывается война у Вергилия. Прав, несомненно прав был Михаил Гаспаров, когда воскликнул: «Война у Вергилия много страшнее, чем у Гомера!» Трагизм «Энеиды» – пределен. Читаешь эти строки – и руки дрожат, и сердце болит. И не может не быть больно от этого текста. Поэт зашел в тупик, он оказался перед той самой проблемой, перед которой в XIX веке окажется Достоевский. Счастье, которое создается для миллионов, счастье, которое куется для всех мудрым правителем при помощи мудрой идеологии, обрекает на катастрофу живого человека, живую личность, живую индивидуальность. Все вместе счастливы и пребывают в полном восторге, но каждый человек в отдельности бесконечно несчастен, потому что лишен своего «Я», обезличен и растоптан.

«Именно потому, – говорит Сергей Ошеров, – что Вергилий потерпел неудачу, именно потому, что он не сумел выполнить тот заказ, который был дан ему Августом, он написал поэму, которая не умерла, поэму, которую вот уже два тысячелетия читают и будут еще читать долго». Написал поэму, в которой сумел рассказать совсем не о той миссии, к которой призван Рим, и не о той славе, которую стяжает вождь нового Рима Август, а о бесконечности человеческой боли, о том, как больно бывает живому человеку, когда он оказывается раздавлен государством и идеологией, раздавлен тем самым счастьем, которое создается для всех без исключения. Именно потому, что Вергилий потерпел неудачу, выполняя заказ Августа, он вошел в историю, а «Энеида» его сохранилась.

Надо сказать, что был у Вергилия один современник – поэт, которого звали Рабирий. Он написал еще одну поэму на заказ, в которой рассказывал о войнах, что вел Август. До нас от этой поэмы не дошло ни строки, о поэте мы знаем только его имя. Но вот его-то работа увенчалась успехом. Он сумел выполнить заказ принцепса, заказ Октавиана. Но зато не сумел ответить хотя бы частично на те «проклятые» вопросы человечества, на которые дал ответ Вергилий в своей действительно «навсегда живой», как говорит Сергей Александрович Ошеров, поэме.

Я напоминаю вам, что сегодняшняя наша передача была посвящена творчеству Публия Вергилия Марона, поэта и мыслителя, «религиозного мыслителя», как сказал Сергей Ошеров, последний из трех переводчиков «Энеиды» на русский язык. До Сергея Александровича «Энеиду» перевел сначала Афанасий Фет, а потом Брюсов. И надо сказать, что скромнейший Сергей Ошеров оказался много тоньше как переводчик, чем два знаменитых его предшественника.

Вергилий работал над своей поэмой одиннадцать лет. У Ошерова на «Энеиду» ушло пятнадцать, а на самом деле гораздо больше, потому что перевести поэму Вергилия он решил, еще будучи школьником, а завершил свой труд на рубеже 1960-х и 1970-х годов, почти тридцатилетним человеком. Правда, когда поэма была закончена, когда Ошеров принес текст в издательство, и он уже должен был публиковаться, в «Художественной литературе» собрался специальный совет по поводу того, разумно ли публиковать работу такого молодого человека. К счастью, кто-то всё-таки понял, что разумно.

Я посвятил последние несколько минут нашего с вами разговора личности переводчика по той причине, что вчера, 28 апреля, исполнилось пятнадцать лет со дня его безвременной кончины. Ошеров сумел познакомить русского читателя с «Энеидой» Вергилия, с поэмой, которая даже после Брюсова, великого мастера и по-настоящему большого поэта, всё еще казалась непереводимой. Я надеюсь, что сумел в сегодняшнем нашем разговоре довести до вас основные тезисы Сергея Ошерова, разумеется, снабдив их собственными примерами и оттолкнувшись от собственного опыта чтения гексаметров Вергилия, которого я читаю уже тоже тридцать примерно лет и мастерству которого все эти тридцать лет поражаюсь.

Вергилий не только потрясающий поэт, не только удивительный лирик, но и очень серьезный и очень трагичный мыслитель. Личность, раздавленная идеологией. Война, которую идеология объявляет человеческой свободе, – вот главная тема «Энеиды», поэмы, которая не устарела за две тысячи лет.

Марк Аврелий: «К самому себе»

9 июля 1998 года

В Риме, на Капитолийском холме стоит конная статуя. Сохранилась она по той причине, что в Средние века думали, что это Константин. На самом деле это статуя другого императора – Марка Аврелия. Недавно оригинальная статуя была спрятана в музей для того, чтобы там она, находясь в лучших условиях, не страдала от дождей и прежде всего от загрязненности воздуха. На ее месте установлена копия. Но копия внешне мало чем отличается от оригинала, поэтому Марк Аврелий по-прежнему восседает на своем коне над лестницей Капитолийского холма.

Император, философ, мыслитель… Странный и печальный человек. Автор одной из самых глубоких и вместе с тем одной из самых грустных книг, которые были написаны за человеческую историю. Τὰ εἰς ἑαυτόν называется эта книга по-гречески. Писал ее римский император на греческом языке. Τὰ εἰς ἑαυτόν – это значит «К самому себе», «Наедине с самим собой».

«Люди ищут уединения, – пишет Марк Аврелий, – стремятся к деревенской тиши, к морским берегам, в горы. И ты также привык более всего желать этого. Всё это, однако, говорит лишь о крайнем невежестве. Ибо в любой момент ты можешь удалиться в самого себя. Ведь самое тихое и безмятежное место, куда человек может удалиться, – это его душа». Так размышляет Марк Аврелий. «В особенности же человек, который найдет внутри себя то, вглядевшись во что он тотчас преисполнится спокойствием. Под спокойствием же я разумею здесь не что иное, как сознание своей добропорядочности. Почаще же разрешай себе такое уединение и черпай в нем новые силы».

Уход вглубь своей души, путешествия в глубины своего «Я» – вот тот выход из сложных жизненных ситуаций, который предлагает Марк Аврелий и самому себе, и своим читателям. При этом, однако, этот странный человек иногда пишет такие вещи, что думаешь, будто бы он знал Священное Писание. «Никогда, – говорит Марк Аврелий, – не считай полезным для себя то, что когда-либо побудит тебя преступить обещание, забыть стыд, ненавидеть кого-нибудь, подозревать, проклинать, лицемерить, пожелать чего-нибудь такого, что прячут за стенами и замками». Читаешь этот фрагмент из его книги и вспоминаешь Декалог, десять заповедей в 20-й главе книги Исход или тот фрагмент из 19-й главы книги Левит, который называется обычно Кодексом святости: «Не крадите, не лгите и не обманывайте друг друга… Не обижай ближнего твоего, и не грабительствуй. Плата наемнику не должна оставаться у тебя до утра. Не злословь глухого… Не делайте неправды на суде; не будь лицеприятен к нищему, и не угождай лицу великого; по правде суди ближнего твоего. Не ходи переносчиком в народе твоем, и не восставай на жизнь ближнего твоего… Не враждуй на брата твоего в сердце твоем…» – и так далее. Все эти и другие библейские стихи напоминают, в общем, по-настоящему близкий к ним тезис, который выдвигается здесь, в книге Τὰ εἰς ἑαυτόν Марком Аврелием: «Никогда не считай полезным для себя то, что когда-либо побудит тебя преступить обещание, забыть стыд, ненавидеть кого-нибудь, подозревать, проклинать, лицемерить, пожелать чего-нибудь такого, что прячут за стенами и замками».

Однако не только это место заставляет нас вспомнить Священное Писание, когда мы читаем книгу Марка Аврелия. Есть и другие, не менее поразительные совпадения между римским мыслителем и апостолом Павлом. «Мы созданы, – пишет Марк Аврелий, – для совместной деятельности, как ноги, руки, веки, верхняя и нижняя челюсть. Поэтому противодействовать друг другу противно самой природе». Читаешь эти слова – и вспоминаешь Послание к Римлянам, где в 12-й главе апостол говорит: «…Мы, многие, составляем одно тело во Христе, а порознь один для другого члены». И дальше, в 12-й главе Первого послания к Коринфянам продолжает: «Если нога скажет: “я не принадлежу к телу, потому что я не рука”, то неужели она потому не принадлежит к телу? И если ухо скажет: “я не принадлежу к телу, потому что я не глаз”, то неужели оно потому не принадлежит к телу? Если все тело глаз, то где слух? Если все слух, то где обоняние? Но Бог расположил члены, каждый в составе тела, как Ему было угодно». Так говорит апостол Павел. А Марк Аврелий восклицает: «Мы созданы для совместной деятельности, как ноги, руки, веки, верхняя и нижняя челюсть. Поэтому противодействовать друг другу противно природе». Так говорит Марк Аврелий, римский философ, император, человек, который очень остро переживает чувство Божьего присутствия в мире и рассказывает об этом своему читателю.

«Всё сплетено друг с другом, всюду божественная связь. И едва ли найдется что-нибудь чуждое всему остальному, ибо всё объединено общим порядком и служит украшением одного и того же мира. Ведь из всего составляется единый мир, и всё проникает единый бог, едина сущность всего, един закон, един и разум во всех одухотворенных существах, едина истина, если только едино совершенство для всех существ одного и того же рода, причастных одному и тому же разуму». Читаешь это место – и поражаешься. Оказывается, и язычник может приблизиться к Богу вплотную, если он внутренне чист и внутренне честен. А именно таким был император Марк Аврелий. Не случайно апостол говорит о том, что многие из язычников познали Бога через рассматривание творений.

Однако из этого совсем не следует, что Марк Аврелий был почти христианином или приблизился к христианству. Нет. Рассуждает он в рамках совсем другого мировоззрения, чем то, которое может быть порождено верой во Христа. Πάντα ρεῖ, «всё течет» – этот принцип Гераклита Эфесского то и дело встречается на страницах книги Марка Аврелия. «Всё, что видишь, – пишет он, – скоро рушится. А вслед за ним подвергнутся той же участи и наблюдающие это разрушение». И в другом месте: «Чаще размышляй о том, с какой быстротой проносится и исчезает из виду всё сущее и происходящее. Ибо сущее подобно непрерывно текущей реке: действия беспрестанно сменяют друг друга, причины подлежат бесчисленным изменениям. И нет, по-видимому, ничего устойчивого. А рядом с нами безмерная бездна прошедшего и грядущего, в которой исчезает всё».

Так, в очень яркой литературной форме и используя по-настоящему сильные зрительные образы, трактует Марк Аврелий гераклитовский принцип «всё течет». Гераклит ведь тоже говорил о реке, которая течет, не останавливаясь ни на мгновение. Поэтому в одну реку нельзя войти дважды: тем же останется только ее имя, а вода будет другой. «Еще немного времени, – продолжает Марк Аврелий, – и ты исчезнешь, равно как и всё то, что ты видишь, и все те, кто живет сейчас, ибо всё подлежит изменению, превращению и исчезновению». И мы, каждый из нас без какого бы то ни было исключения – мы тоже, с точки зрения «философа на троне», вовлечены в этот поток. «Подумай о том, сколько людей вовсе не знают и твоего имени, сколько забудут тебя в самом непродолжительном времени, сколько сейчас, быть может, хвалят тебя, а очень скоро станут порицать, и о том, что нет ничего значительного ни в памяти, ни в славе, ни в чем-либо другом». И дальше, буквально через несколько страниц: «Подумай о том, в каком состоянии будут твои тело и душа, когда тебя настигнет смерть: о краткости жизни, о зияющей бездне вечности за тобой и перед тобой, о бессилии всего материального. Всё течет, всё исчезает…»

Однако вывод из этого наблюдения Марк Аврелий делает какой-то нетипичный. В древности ответ на изложенную только что точку зрения о бренности всего сущего был практически всегда один и тот же: раз жизнь так быстро кончается – значит, надо есть, пить и веселиться. «Если мы завтра умрем, то сегодня нужно есть и пить. Третьего не дано. Веселись и предавайся развлечениям, потому что завтра ты умрешь». Так учили в древности очень многие, так считали и по-настоящему блестящие люди вроде Квинта Горация Флакка, великого римского поэта, тончайшего лирика и большого философа. Ведь Гораций считал именно так: Carpe diem, quam minimum credula postero[187] – пользуйся нынешним днем, как можно меньше доверяя грядущему. Carpe diem – срывай цветы удовольствия, срывай сегодняшний день, как сладкий плод с ветки дерева.

А Марк Аврелий из рассуждения о том, что всё бренно и всё исчезает, делает совсем другой и, повторяю, неожиданный для язычника вывод. «Не живи так, – говорит он, – точно тебе предстоит еще десять тысяч лет жизни. Уже близок час: пока живешь, пока есть возможность – старайся быть лучше». Старайся быть лучше – вот та рекомендация, которую дает своему читателю, и прежде всего самому себе, Марк Аврелий. Всё следует делать, обо всём говорить и помышлять так, как будто каждое мгновение может оказаться для тебя последним. В несколько иных словах выражает он это требование к самому себе: «Совершенство характера выражается в том, чтобы каждый день проводить как последний в жизни. Быть чуждым суетливости, бездеятельности и лицемерия». Отказаться от трех пороков: суетливости, бездеятельности и лицемерия. Помнить, что каждый день может оказаться последним, и поэтому спешить делать доброе. Не лениться и не делать ничего дурного, потому что, быть может, времени на исправление этого дурного уже не будет. Принцип этот сформулирован в записках «К самому себе» у Марка Аврелия до предела жестко, четко и бескомпромиссно.

Когда вне контекста смотришь на эти высказывания, думаешь, что взяты они из книги какого-нибудь христианского аскета – настолько они близки по духу к нашему, христианскому взгляду на жизнь. А вместе с тем, повторяю: Марк Аврелий – это человек, который оценивает мироздание как-то совсем по-другому, очень далеким от христианской веры способом.

Однако, призывая человека к ответственности за всё, что он делает сегодня, потому что завтрашнего дня в жизни, может быть, просто не будет, он делает иногда совершенно удивительные выводы. «Приносят плод, – говорит Марк Аврелий, – и человек, и бог, и мир. Всё приносит плод в урочное время». Это почти цитата из 1-го псалма[188]. Если же по привычке это выражение применяется преимущественно к виноградной лозе, то это ничего не значит. Всё приносит плод в урочное время: и человек, и бог, и мир… И дальше вдруг вспоминается виноградная лоза. Здесь, в этом высказывании, всё теснейшим образом связано с Евангелием. Даже непонятно, как до такой степени по-евангельски мог Марк Аврелий выразить в своей книге призыв приносить плод.

И один из последних выводов, который он делает: «Куда бы я ни попал, я могу быть счастлив. Счастлив же тот, кто уготовал себе благую участь. Благая же участь – это благие склонности души, благие стремления, благие дела». Вот она – формула счастья. «А что касается пути, идя по которому можно достичь этого счастья, то ты должен уподобляться кулачному бойцу, – говорит Марк Аврелий, – а не гладиатору. Ведь стоит только гладиатору лишиться меча, которым он сражается, – и конец ему. Тогда как у первого руки всегда при себе, и ему нужно только сжать их в кулак». Напомним, что в 9-й главе Первого послания к Коринфянам апостол Павел тоже сравнивает себя с кулачным бойцом. Напомню и притчу о десяти девах Евангелия от Матфея и ее аскетические толкования. Отцы-пустынники говорили о том, что в притче речь идет о тех добродетелях, которые всегда остаются при человеке вне зависимости от того, где он находится, вне зависимости от того, есть у него какие-то финансовые или властные возможности.

И последнее, что, мне кажется, нельзя упускать из виду, когда размышляешь о Марке Аврелии и его философии. Да, всё исчезает и уходит в небытие. Да, «река времен в своем стремленьи», как скажет потом Державин, неостановима, и действительно она «топит в пропасти забвенья народы, царства и царей»[189]. Да, жизнь проходит настолько быстро, что иной раз не успеваешь даже опомниться. Да, о каждом из нас забудут. Да, жизнь – это только тень от тени. «Но, человек! – говорит вдруг Марк Аврелий, причем на последней странице своего сочинения. – Человек, ты был гражданином великого града. Не всё ли тебе равно: пять лет или десять? Что же ужасного в том, если из града отзывает тебя не тиран и не судья неправедный, а та самая природа, которая тебя в нем поселила?»

Человек, ты был гражданином великого града… Чувство человечества как чего-то внутренне целого (после Марка Аврелия об этом заговорит только Данте Алигьери в своем трактате «Монархия») – это удивительное чувство было присуще Марку Аврелию. Тому римскому императору, что оставил нам странную, печальную и мудрую книгу Τὰ εἰς ἑαυτόν, «Разговоры с самим собой». Тому самому императору, чья статуя украшает римский Капитолий и сегодня.

В каком веке жил Марк Аврелий и как к нему относился римский народ?

Марк Аврелий жил во II веке нашей эры. Как относился к нему римский народ, конечно же, сказать трудно, потому что народ римский, как и всякий народ, не очень любил своих императоров, своих принцепсов. Положение его как принцепса Сената, как главы римского государства было не всегда простым. В личном плане он был крайне несчастлив, потому что сыном его был человек по имени Коммод, очень похожий на своего отца внешне, но ставший полной его противоположностью. Коммод считал, что он очень похож на Геракла, и требовал, чтобы его изображали в виде Геракла. Это был человек, который гордился своей физической силой, гордился тем животным началом, которое в нем присутствовало. И, конечно же, оставлять государство такому наследнику для Марка Аврелия – философа, интеллектуала и в высшей степени ответственного человека – было очень трудно.

Герой Вашего вчерашнего эфира и Марк Аврелий – это как раз примеры того, почему самых любимых и верных Своих Господь награждает крестом неверия.

Что касается героя моего вчерашнего эфира, то имеется в виду дон Мануэль Добрый из повести Мигеля де Унамуно[190] «Святой Мануэль Добрый, мученик». Повесть эта была написана в 1931 году, и я говорил уже о том, что герой Унамуно наделен той самой печалью, которая проявляется и в жизни Марка Аврелия. Той печалью, которая не разрушает, а возвышает, той печалью, через которую, без сомнения, ведет дорога к Богу. Потому что печаль эта связана с огромной личной ответственностью.

Мне кажется, что одной из потрясающих черт в философии Марка Аврелия является именно его учение об ответственности. Я думаю, можно говорить о том, что Марк Аврелий был одним из удивительных и самых чистых младших современников Нового Завета. И, не зная апостольских писаний, он во многом – в силу, повторяю, присутствовавшей в его сердце веры в единого Бога, Которого он не знал, но чувствовал, – говорил именно о том, о чем уже написал к тому времени апостол Павел. Вспомните 17-ю главу Деяний апостолов. Павел выходит на берег Пирея поблизости от Афин и видит жертвенник, на котором написано: «Неведомому богу». На другой день, проповедуя в Ареопаге, он восклицает: «Сего-то, которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам!» О Марке Аврелии можно говорить, применив к нему именно эти слова апостола Павла. Он почитал невидимого Бога, единого и скрытого, не зная, но чувствуя Его.

Книга «К самому себе» (Τὰ εἰς ἑαυτόν) – это книга без начала и конца, это книга без единого плана. Это дневниковые записи, только не датированные, разрозненные. Постоянно в них возвращается их автор, римский император Марк Аврелий, к тому, чтó было сказано выше, повторяя по два, по три, а иной раз и по четыре раза одни и те же мысли. Это, может быть, одна из первых в истории человечества книг, в которых автор пытается размышлять на бумаге, не останавливая хода своей мысли и не придавая ему какой-либо стройности, завершенности, композиционного единства. Книга эта внутренне едина – но не в силу своего композиционного единства, а в силу внутреннего единства личности ее автора.

[Вопрос, касающийся взаимоотношений гражданина и власти]

Я, честно говоря, совсем не понял Вашего вопроса. Тем более что слышимость была не очень хорошей… Но мне кажется, что пример Марка Аврелия – это свидетельство того, что власть – это прежде всего ответственность. Сын его, Коммод, рассуждал совсем по-другому. Для него власть стала возможностью тратить неограниченные средства, устраивать праздники и жить, как ему хочется. Ничего подобного не было в жизни Марка Аврелия, который видел, что власть – это груз, власть – это тяжелая ноша, власть – это бремя, и прежде всего, повторяю вновь – ответственность.

Книга Марка Аврелия была написана на греческом языке, хотя автор был римлянином. И связано это, наверное, с тем, что он считал себя принадлежащим прежде всего к той культуре, которая дала миру греческую философию. Книга была написана как дневник. Если бы Марк Аврелий писал ее как наставление своим подданным, как трактат для чтения современниками, он бы, конечно, избрал латинский язык, потому что тогда бы его лучше поняли. Нет. Он писал эту книгу, фиксируя тот диалог со своей собственной душой, который он вел. Это одна из самых личных книг в истории человечества. Это даже не исповедь, а что-то другое, еще более личное и интимное.

Книга Марка Аврелия сначала была забыта, как в большинстве своем книги античных авторов. Затем ее стали издавать, переводить на новые языки, комментировать… Сегодня она принадлежит к числу самых известных книг, написанных в Древнем Риме. Если говорить о суммарном числе переводов, изданий, комментариев, то в этом смысле Марк Аврелий является одним из лидеров. Книга эта звучит особенно современно в XX веке. Поэтому я не случайно связал ту глубокую скорбь, о которой рассказывает нам Марк Аврелий, с внутренним состоянием своего героя, о котором говорит Мигель де Унамуно, и, на самом деле, с внутренним состоянием самого испанского писателя.

Древние римляне были для всего мира образцом дисциплины и организованности, а потом они эти качества потеряли. Например, современные итальянцы – самый безалаберный народ в Европе. Отчего это происходит? Грозит ли это другим народам?

Мне кажется, что римляне совсем не были уж очень дисциплинированным народом. Другое дело, что у римлян была профессиональная армия, а профессиональные воины в отличие от ополченцев (а греческая, скажем, армия была всегда армией ополченцев) были дисциплинированнее. Что же касается римского народа, то он всегда требовал хлеба и зрелищ! И я думаю, что по характеру своему взрывные, очень горячие и очень легко зажигающиеся римляне мало чем отличались от сегодняшних итальянцев. Когда читаешь римских писателей, поэтов, в частности, римскую сатиру, то в героях Ювенала, Персия или других писателей того времени узнаёшь сегодняшнего человека.

Святые отцы писали о стоиках как об окаменевших в бесчувственном самобытии. Не проповедуете ли Вы то же самое, проповедуя стоицизм на христианском канале?

Во-первых, я не проповедую стоицизм. Я говорю о книге только одного мыслителя. Во-вторых, я подчеркиваю, что Марк Аврелий во многом очень не похож на нас с вами. В-третьих, что касается Марка Аврелия, то я уже говорил вам о том, что это человек величайшей ответственности и призывающий своего читателя к ответственности. В-четвертых, если мы возьмем святых отцов, то очень многие из них цитируют философов-стоиков. А блаженный Иероним прямо говорит: стоики очень близки к нам, христианам. Повторяю и подчеркиваю: и Василий Великий, и Златоуст, и западные церковные писатели (Амвросий Медиоланский или блаженный Иероним) стоиков знали, стоическую философию использовали и отдельные элементы ее включали в свои рассуждения и в свои концепции, но, конечно же, в чем-то они со стоиками не соглашались.

Переведена ли эта книга на русский язык?

Книга Марка Аврелия «Наедине с самим собой» была переведена на русский язык два или три раза. Если не говорить о тех фрагментах из этой книги, которые встречаются в сочинениях святителя Димитрия Ростовского или у Тихона Задонского, то в дореволюционное время появился перевод Роговина, который был издан в издательстве Сабашниковых со вступительной статьей и комментариями, так же как Фукидид и его «История», трагедии Софокла, так же как книга, подготовленная в свое время Вячеславом Ивановым, «Алкей и Сапфо» и многие другие. Я думаю, что те из вас, кто постарше, помнят эти книги чуть большего формата, чем обычный: в серых обложках, напоминающих кожу. Они сделаны из бумаги, но внешне напоминают холстинку. Итак, в этом издании Марк Аврелий появился на русском языке впервые. А уже в наше время его вторично перевел и блестяще прокомментировал петербуржский ученый Александр Константинович Гаврилов, и работа Александра Гаврилова была издана в «Литературных памятниках» – тоже серия достаточно известная и популярная. Если же оценивать успехи этой серии, то я бы отнес гавриловское издание Марка Аврелия к одним из самых блестящих трудов «Литературных памятников».

Напоминаю вам, что наша сегодняшняя беседа была посвящена императору Марку Аврелию, который жил во II веке нашей эры и поэтому может быть назван младшим современником апостольской эпохи, его книге Τὰ εἰς ἑαυτόν, или «Наедине с самим собой», его призыву к читателю и собеседнику: быть ответственным и дорожить временем, потому что каждый день может оказаться последним. И поэтому задача – именно сегодня сделать что-то доброе и именно сегодня не совершить ничего дурного.

Средневековая поэзия 17 февраля 1998 года[191]

Что такое Средневековье? Осталось ли от этой эпохи что-либо, без чего трудно себе представить нашу сегодняшнюю жизнь, внутренний мир современного человека и что-то такое, что нам по-настоящему дорого? Разумеется, это готические соборы на Западе: в Шартре, в Реймсе, в Кёльне, Нотр-Дам в Париже. Это такие же соборы на Руси: Киевская и Новгородская София, Дмитриевский и Успенский соборы во Владимире… А что еще? Только ли крестовыми походами, рыцарскими турнирами и проявлением воинской доблести вошли в историю так называемые «темные века»?

Я хочу напомнить, что этот термин, Dark Ages, раньше историками употреблялся для обозначения первых веков Средневековья: V, VI, VII, VIII, IX веков, которые лежат между античностью и Средними веками. А теперь этот термин распространяется уже на всё Средневековье. В сущности, Dark Ages сегодня – это синоним словосочетанию Middle Ages. Итак, всё-таки были ли сделаны в те времена настоящие открытия, впитавшиеся теперь в нашу жизнь и составляющие ее фундамент, как это произошло с греческой трагедией и античной философией (потому что понятно, что без античной философии очень трудно представить себе человека сегодня); как это произошло с тем, чтó подарила нам эпоха Возрождения, начиная с Данте и его «Божественной комедии» и кончая уже поздним Возрождением; как это было с Возрождением на Руси, которое нам подарило преподобного Сергия и иконопись Андрея Рублёва? Было ли что-то такое в Средние века, что осталось навсегда, или нет?

Иногда кажется, что культура Средневековья сегодня уже никому не интересна, кроме ее исследователей, кроме ученых, кроме специалистов. Суеверия, вера в предзнаменования и силу заклинаний, обрядоверие, фетишизм – всё это, разумеется, живо и сегодня. Однако привлекают все эти явления человека, который не умеет или не хочет думать и, главное, который не привык читать. И поэтому в средневековом варианте эти явления могут заинтересовать сегодня только ученого. Учиться у средневекового суевера суевериям сегодня вряд ли кто будет, потому что суевериям учатся на практике, а не по книжкам.

Да, я употребил слово «фетишизм». Действительно, Средневековье отличает особое отношение к вещи. Конечно же, любимые вещи есть у нас и сегодня. Но тогда у вещей были имена, и вообще к ним относились как к живым. В «Песни о Роланде», например, описывается, как Роланд разговаривает со своим мечом. У этого меча, разумеется, есть имя – Дюрандаль; рог, в который Роланд трубит, носит имя Олифант, а меч его друга Оливье называется Альтеклер. Это тоже его имя. И вообще, повторяю, к этим вещам относятся как к живым.

Что же касается святых, то почитались в Средние века не они сами, а их мощи. Их мощи именно как предмет, от которого исходит сила, помощь, защита. Известно, например, что один подвижник, решивший перебраться на новое место, был убит жителями близлежащего города, которые не могли и мысли допустить о том, что лишатся его мощей. Наличие мощей святого почти автоматически обеспечивало бы их городу какой-то минимум безопасности и благополучия. Я думаю, многие из вас помнят, что уже в XIX веке в «Братьях Карамазовых» у Достоевского описывается, как жители города, в котором происходит действие романа, расстраивались оттого, что в их монастыре не было мощей. Это тоже реакция, в общем, не вполне верующего, скорее, секулярного человека на то, что вот этого зримого знака присутствия благодати Божией у них нет.

Новозаветный рассказ о страданиях и смерти Иисусовой звучал в Средние века на Западе, разумеется, на непонятной латыни, и поэтому он просто не был усвоен человеком Средневековья. Другое дело – конкретный предмет. Вот почему рассказ о Тайной вечере и евангельские слова «един от воин копием ребра Ему прободе, и абие изыде кровь и вода»[192] воплощаются в культ Святого Грааля, той Чаши, которую сначала Христос взял в руки во время Тайной вечери и благословил словами «Пийте от нея вси», а затем в нее, согласно средневековой легенде, которая будет потом пересказана Кретьеном де Труа, Иосиф Аримафейский собрал кровь, которая излилась из язв на теле Иисуса. Предмет гораздо понятнее евангельского рассказа, и поэтому предмет становится объектом веры средневекового человека.

Увы, приходится признать, что кроме того, что было сделано в узком кругу церковных интеллектуалов в Средние века – церковных интеллектуалов типа Абеляра или Бернарда Клервоского, типа Ансельма Кентерберийского на Западе и авторов «Повести временных лет», наших летописцев или святителя Кирилла Туровского; кроме того, чтó было сделано людьми, спрятавшимися в замкнутом мире средневекового монастыря, ничто другое в средневековой культуре сегодня нас не трогает и, в сущности, уже не живо.

Но всё-таки именно в Средние века человечество сделало одно из самых важных, одно из самых больших своих открытий. Именно в это время, отличавшееся таким материалистическим отношением к духовной жизни, которое выразилось и в почитании мощей, и в обрядоверии, и в многочисленных приметах, которые охватили всю жизнь во всей ее полноте, – именно в это время рождается абсолютно новое и, казалось бы, неожиданное в такую эпоху отношение к смерти. Это станет ясно, если мы вспомним, что смерть как евреями в Ветхом Завете, так и в греко-римской цивилизации воспринималась как уход в небытие, как провал в вечную тьму. Смерть, с точки зрения человека античного мира, отнимает у него тот свет, что радует человека в течение краткой жизни. Смерть наступает, как говорил Катулл, как nox perpetua – вечная ночь, царство сна, от которого ты уже никогда не очнешься. Смерть настолько черна, темна, страшна, печальна и кровава (именно так определяет ее Гомер), что о ней даже говорить нежелательно и вспоминать о ней страшно. О смерти лучше просто не думать.

По этой причине, наверное, взгляд на умирающего в античной литературе практически отсутствует. Смерть всегда описывается как бы со стороны, откуда-то издалёка. Так, в «Илиаде» подробно, достаточно подробно изображается смерть Офрионея, троянца, которого смертельно ранит Идоменей. Он направляет на него копье с такой силой, что его не спасает медная броня: «С шумом он грянулся в прах», – говорит Гомер[193]. Вот, в сущности, то единственное, что в этом рассказе касается собственно смерти героя. Победитель кричит от гордости и затем – «за ногу тело повлек сквозь кипящую сечу». На этом рассказ заканчивается. Еще меньше информации дается у Гомера о том, как умирают главные герои в «Илиаде»: Патрокл и Гектор. Напоминаю, что смерть Ахилла в «Илиаде» не описана. «Илиада» кончается играми после погребения Гектора. Ахилл еще жив. Подробнейшим образом описывается в «Илиаде» всё, что происходит потом с телами убитых Патрокла и Гектора, но, повторяю, сама их смерть остается «за кадром».

Причем эта картина характерна не только для Гомера, не только для эпоса. Платон в «Федоне» описывает последнюю беседу Сократа с учениками – затем останавливается. О дальнейшем мы знаем очень мало: Сократ еще жив, но он отворачивается от всех и как будто исчезает, произносит, умирая, только одну фразу – и замолкает.

Так умирает Сократ. Но и на закате античной истории Плутарх очень похоже опишет нам смерть Катона Младшего. Приняв решение покончить с собой в условиях победившей диктатуры Цезаря, Катон, пламенный сторонник республиканского строя, у себя дома читает платоновский диалог «Федон». Как раз тот самый диалог, где рассказывается о смерти Сократа. Затем он ищет свой меч, который спрятал было от него сын, а его друзья в это время, не в силах сдержать слез, плачут. Уже на заре (оказывается, упоминание о том, что уже почти прошла ночь и наступает заря, вводится тоже для того, чтобы создать перед нашими глазами зрительный образ), сумев удалить своих друзей на несколько минут, Катон вонзает меч себе в живот и падает с кровати. Падая, он опрокидывает доску, которую использовал в качестве записной книжки. На шум прибегают его друзья, видят, что умирающий лежит в луже крови с вывалившимися внутренностями, но еще жив. Врач пытается ему помочь, однако Катон, придя в себя, отталкивает его, разрывает зашитую было рану и умирает. Картина эта, с одной стороны, нарисована в высшей степени патетически, с другой стороны – словно издалёка, со стороны. Что думает, что переживает Катон – об этом здесь не говорится ни слова. Читатель видит его как на картине: сначала – лежащего со свитком в руках, он читает Платона; затем с мечом; наконец, плавающего в луже крови, – но видит только со стороны. Он, Катон, молчит.

Тем не менее кое-что о психологии умирающего грека всё-таки нам известно. Смертельно раненный Сарпедон (это один из самых блестящих троянских воинов в гомеровской «Илиаде») скрипит зубами, раздирает пальцами окровавленную землю, а затем «околевает» – именно так говорится в «Илиаде», – словно бык, со свирепым ревом. В душе умирающих в гомеровских поэмах (об этом постоянно говорится) всегда закипает какая-то особенная злоба. И Гектор, собирающийся на бой с Ахиллом, во время которого он будет убит, здесь сравнивается со змием, который, извиваясь, подкарауливает человека у пещеры, «трав ядовитых нажравшись и черной наполняся злобой»[194]. Патрокл, умирая, проклинает Гектора и, предрекая ему скорую смерть, погибает. Сам Гектор, смертельно раненный Ахиллом, тоже умирает с проклятьем на устах. Затем злоба сменяется оцепенением, и человек в этот момент, я бы сказал даже, не умирает, а именно исчезает. На поле боя остается его труп, воспринимаемый уже не как человек. Это вещь.

Нечто подобное происходит и со средневековым рыцарем. Герои «Песни о Роланде» расправляются с маврами так же безжалостно, как у Гомера друг друга убивают греки и троянцы. Более того, бароны Карла Великого воюют с язычниками и поэтому со своими врагами ведут себя как-то особенно жестоко. Им кажется, что, очищая землю от язычников, они делают благое дело, они служат Богу. Зная, казалось бы, заповедь «не убий», они к язычникам ее не относят. По их мнению, убивать язычников – это подвиг, Божье дело.

Так, например, в «Песни о Роланде» Жерен убивает Мальпримиса из Бригаля: «Щит лопнул, разлетелся на куски. Конец копья через доспех проник». Мальпримис падает, и сразу же «душой его завладевает сатана». Так говорит поэт.

С таким же подходом к смерти язычника мы можем с вами встретиться и в «Повести временных лет», когда новгородский князь Глеб спрашивает у волхва, знает ли тот, чтó с ним будет сегодня. Волхв едва успевает ответить: «Великие чудеса сотворю»; князь тут же вынимает топор и зарубает им волхва. Как заключает свой рассказ летописец? «Так погиб он телом, а душою предался дьяволу». Картина абсолютно идентична той, что мы имеем в «Песни о Роланде».

Не отличаются от остальных героев из «Песни о Роланде» и сам Роланд, и его ближайший друг Оливье. Оливье, поняв, что умирает, стремится в последние минуты жизни поразить как можно больше сарацинов. «Крошит он врага и валит мертвеца на мертвеца», – так говорит поэт. Затем он зовет Роланда, но не на помощь, а с тем, чтобы он именно как друг побыл с ним в смертный час. Это уже какая-то новая нота в рассказе о смерти. Однако Оливье настолько возбужден, что и приблизившегося к нему Роланда принимает за врага и пытается его убить. И вот именно тут изменяется всё, буквально за одно мгновение. Поняв, что он кинулся на друга, Оливье начал плакать и, с любовью простившись с Роландом, «наземь лег он, в грехах, свершенных им, признался Богу». Сложив руки для молитвы и подняв их к небу, «он дрогнул и на траве во весь свой рост простерся; скончался граф и душу Богу отдал». Далее описывается, как плачет над его телом Роланд. Но битва продолжается.

Турпин, архиепископ, видит, что Роланду плохо, и спускается к ручью, чтобы дать ему напиться воды. Спускается к ручью, хотя сам смертельно ранен, поэтому «стоит каждый шаг ему огромного труда». И, не успев дать другу воды, Турпин умирает. Умирая, «он покаялся в грехах свершенных и обе руки к небесам простер, моля, чтоб в рай впустил его Господь».

Последним умирает Роланд – тоже с молитвой: «Да ниспошлет прощение мне Бог, мне, кто грешил и в малом, и в большом со дня, когда я был на свет рожден, по этот, для меня последний, бой».

Смерть в невероятно жестокой «Песни о Роланде» совершенно неожиданно начинает толковаться как просветление. Умирающий Роланд лежит под сосной и плачет как ребенок, не сдерживая слёз. Плачет и молится, вспоминая о милой Франции и о своих близких. Теперь перед читателем он предстает уже не как никого не щадивший в боях безжалостный рыцарь, но как человек, неожиданно для себя самого услышавший призыв Христа: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»[195], – и понявший, что смерть – это не nox perpetua, вечная ночь, а, наоборот, прикосновение к вечному свету – lux perpetua, который, как об этом говорится в латинской молитве, «сияет усопшим».

Филипп Арьес, известный медиевист первой половины XX века, считал, что в Средние века дети воспринимались как уменьшенного размера взрослые. О том, что у ребенка есть особый внутренний мир, о том, что ребенок мыслит и чувствует не так, как взрослый, в Средние века не задумывались. Детей не только одевали в одежду взрослых, нет. Их еще и заставляли повторять и копировать во всём поведение родителей. Психология ребенка, считает Филипп Арьес, до какого-то момента в истории была человечеству непонятна. Если Арьес прав, это означает, что здесь, в «Песни о Роланде», быть может, впервые в истории европейской цивилизации фиксируется осознание того, что детскость сердца, внутренняя детскость человеческой души есть одно из самых необходимых свойств для христианина. В «Песни о Роланде», очень жестокой и вместе с тем удивительно грустной и удивительно прекрасной эпической поэме, обнаруживается, что теперь человек, умирая, не исходит злобой, как это было с гомеровскими героями, и не замыкается в себе, как Сократ в рассказе у Платона, как Сенека в «Анналах» у Тацита или Катон в биографии Плутарха. Нет. Теперь, умирая, человек обращается к Богу как ребенок и плачет не от досады, а просто как плачут дети.

Можно утверждать, что именно здесь, именно на этих страницах «Песни о Роланде» античность и мир языческий окончательно сменяются Средневековьем или Новым – разумеется, в евангельском смысле этого слова – временем. И именно здесь у людей появляется надежда из крещеных язычников стать христианами.

[Звучит григорианский хорал]

Я думаю, что григорианское пение подходит к нашему сегодняшнему разговору, потому что герои «Песни о Роланде» слышали в церкви именно такие песнопения. Хотя хочу отметить, что герои «Песни о Роланде» все-таки жили до разделения Церкви. Они жили еще в те времена, когда Церковь Христова на Востоке и на Западе была едина, в те времена, когда литургическое общение между Западом и Востоком еще не прервалось.

Бернард Клервоский был идеологом Второго крестового похода, в результате которого погибли сотни тысяч людей. Как это согласуется с христианской проповедью ненасилия?

Итак, ненасилие и христианство, Бернард Клервоский и крестовый поход… Я могу Вам в свою очередь задать вопрос: а Димитрий Донской, он что, был сторонником ненасилия? Но всё-таки он святой. А Александр Невский, он что, был сторонником ненасилия? И тем не менее он святой, и мы с вами это прекрасно знаем по своему личному духовному опыту, а совсем не потому, что это в книгах написано. Значит, дело заключается только в том, что ненасилие как один из основных принципов христианства и христианской веры было осмыслено по-настоящему глубоко только в наше время, только в XX веке. В прежние времена единственный текст, который избегали комментировать духовные писатели, был текст заповеди «не убий». Я многократно пытался найти у отцов какой-то глубокий, интересный, серьезный комментарий к заповеди «не убий» и, увы, не находил. Потому что время было такое, что в убийстве оказывались замешаны все без исключения, кроме тех, кто сознательно ушел из мира и сознательно противопоставил себя миру; кроме таких людей, как преподобный Сергий на Руси и Франциск Ассизский на Западе. Все остальные – так или иначе, но убивали.

Я слышала, что было какое-то движение, объединенное образом Чаши Святого Грааля. Не могли бы Вы подробнее сказать об этом?

Это огромная тема. Я Вам советую взять Кретьена де Труа (потому что много текстов этого писателя переведено на русский язык), взять какие-то легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Об этом, конечно, по-французски или по-английски гораздо больше литературы, но и по-русски ее немало. А сейчас у нас уже мало времени для того, чтобы ограничиваться этой одной темой. Я упомянул о Граале только по одной причине: для того, чтобы подчеркнуть эту черту средневекового мышления, когда вещь оказывалась чем-то понятным, в то время как евангельский рассказ не воспринимался. Времена изменились, и для нас с вами всё-таки пронзительнее всего и глубже всего повествует о подвиге Иисусовом именно Евангелие. Нам сегодня уже не нужен ни Грааль, ни другие реликвии, которые связаны с проповедью Иисусовой. Сегодня нам нужен евангельский текст. И он говорит нам о том, чтó делал и чему учил Иисус, и о том, как Он взошел на Крест, гораздо ярче, гораздо глубже любой вещи, любого священного предмета.

По поводу смерти Сократа. Он умирал, окруженный учениками, и последними его словами было упоминание о боге, об Асклепии…

Это ведь было что-то вроде шутки. Сократ уже было затих и ушел в себя, затем всё-таки повернулся к друзьям и произнес эти слова про петуха, которого нужно принести в жертву Асклепию. Петуха приносили в жертву Асклепию за выздоровление. Так что, я думаю, что здесь Сократ последний раз в жизни пошутил и затем, как говорит Платон, вновь закрылся и ушел в себя.

Мне кажется, всё-таки существует разница между святым Бернардом и святым князем Александром Невским. Если первый шел на покорение схизматиков, то наши святые защищали православие.

Прежде всего, святой Бернард никуда не ходил, и его роль в организации крестовых походов всё-таки преувеличена марксистскими исследователями, для которых он не был католиком, а был просто попом, и надо было показать, что от попов всё только плохое, – это во-первых. Во-вторых, я говорил о том, что вообще для Средневековья представление о ненасилии не было типичным, люди не могли до этого дойти. Понимаете, это был принцип, провозглашенный Богом на Синае, усвоенный Ветхим Заветом, но не воплощенный в жизнь, потому что мы прекрасно знаем, как там много убивают. Это был принцип, который Христос положил в основу Своей проповеди, прозвучавшей тоже с горы, Нагорной проповеди, и снова зарезервированный историей для будущего человечества. Но теперь, уже в XX веке, мы понимаем, что строить будущее можно только на путях ненасилия, хотя порой и сегодня бывает очень трудно идти путями ненасилия, идти путями мира.

[Просьба прокомментировать изречение апостола Павла]

Апостол Павел очень хорошо понимает то, чтó потом будет на долгие века забыто. Христианство первых веков всё-таки знает Иисуса Воскресшего. Как на Востоке, так и на Западе в первые века Христос – это прежде всего просветленный и воскресший Логос, Богочеловек, сияющий в лучах святой Пасхи и царствующий, сидя одесную Отца. Образ Иисуса Распятого, образ Иисуса, истекающего кровью, тот образ, который потом на Руси будет так близок святителю Тихону Задонскому, в первые века был чужд христианскому сознанию. Даже Данте, который жил, как известно, на рубеже XIV века, еще всё-таки знает Иисуса как Воскресшего и Царствующего и очень плохо чувствует, что такое Крест, Распятие, что такое опыт созерцания Иисуса, страдающего на Кресте. О Кресте замечательно говорит апостол Павел, об умирании и мёртвости Иисуса. Помните, как он восклицает: а я не хочу знать ничего, кроме Христа, причем распятого[196].

Об этом потом будет говорить на рубеже I и II тысячелетий монашеская литература. В Синайском патерике есть прекрасный рассказ о монахе, к которому пришли два его друга, тоже инока, сидели и разговаривали на разные темы, а он всё молчал. И тогда они спросили его: «Почему ты молчишь?» А он говорит: «Да потому, что я взираю мысленно на Крест и вижу на нем Распятого». Вот эта тема долгие века была закрыта. Может быть, и поэтому в те времена еще не было вполне осознано, что такое смерть. Лишь на рубеже Средневековья и Нового времени эта тема начинает раскрываться. Это к вопросу о том, что евангельская тема раскрывается во времени; она становится понятна, вернее, стала понятна человечеству далеко не сразу. Я уверен, что до сих пор есть еще в Евангелии и вообще в новозаветной вести какие-то пласты, которых мы с вами пока не коснулись. Какие-то моменты в тексте, которые прочитают наши дети, а может быть, внуки или правнуки.

Нужны ли усиленные молитвы за самоубийцу и можно ли за него молиться?

Не только можно, но и нужно, если мы получаем от архиерея разрешение на отпевание самоубийц и, следовательно, на церковную за них молитву. Возникает вопрос: почему мы обращаемся к архиерею за разрешением молиться о самоубийце? Да по очень простой причине. Не потому, что это запрещено, а потому, что это именно трудно, очень трудно, и поэтому только Церковь вся вместе может взять на себя этот труд. Один человек сломается под тяжестью этой ноши. И поэтому, согласно церковной традиции, священнику запрещается совершать отпевание самоубийцы без специального на то благословения архиерея. Архиерей дает не разрешение, а благословение. Он берет на себя этот труд как иерарх, как человек, объединяющий вокруг себя всю епархию, весь церковный народ. Вот каков смысл этого обращения к архиерею за разрешением, как мы говорим не совсем верно, отпевать самоубийцу. Это слишком большой молитвенный труд, это слишком тяжелый труд, чтобы его нести в одиночку. Потому что, конечно же, от хорошей жизни никто с собой не кончает. Самоубийство – это всегда результат какой-то страшной внутренней борьбы либо результат чудовищных внутренних переживаний, огромной боли, которую преодолеть молитвой, повторяю, чрезвычайно трудно.

Традиционно в православном катехизисе при объяснении шестой заповеди Моисея указывается, что судьи, которые повинного предают на смерть, а также воины, которые защищают Отечество и убивают неприятеля, преступниками заповеди называться не могут. Как Вы можете это прокомментировать?

Я могу прокомментировать это следующим образом. Конечно, эта заповедь в катехизисах никак на библейском тексте не основана. Это такое толкование библейского текста, которое основывается не на самом тексте, не на параллельных к нему текстах, не на традиции, содержащейся внутри Библии, а просто на реальной практике. Церковь была слишком тесно связана с государством, чтобы противиться государству. Но Вы прекрасно помните, с другой стороны, святителя Николая, который останавливает казнь, который таким образом обнаруживает свое неприятие смертной казни как средства наказания преступника. И мы с вами сегодня знаем, что теперь не только Церковь, но и общественные деятели самых разных политических пристрастий, направлений и многие государства в общем выступают в основной своей массе против смертной казни и против решения конфликтов путем применения оружия, силы, массового убийства и так далее. Мы с вами знаем, что основная масса стран сегодня всё-таки выступает за мирное решение иранской проблемы с Ираком и с Саддамом Хусейном, при этом, разумеется, выступая резко против политики и позиции Саддама Хусейна; но, тем не менее, большинство стран выступает против войны в Ираке. И так же безусловно призывая к борьбе с преступностью и к строгим мерам в отношении преступников, большинство стран не допускают у себя смертной казни. Последняя смертная казнь, которая была совершена в Соединенных Штатах, вызвала бурное негодование во всем мире за исключением, пожалуй, нашей страны. У нас средства массовой информации почти не отреагировали на это, но газеты французские, итальянские, польские были наполнены возмущенными откликами на решение, которое принял губернатор Буш, сын бывшего президента, и на казнь девушки по имени Карла, которая имела место девять лет тому назад в Соединенных Штатах.

Процитирую слова святейшего патриарха. В одной из статей он говорит о том, что и при освободительной войне убийство остается убийством, и люди не должны смотреть на это так легко.

Спасибо, это очень важное замечание. Потому что мы с вами часто смотрим на убийство глазами средневекового человека, для которого эта заповедь была чуть ли не единственной, которую можно обойти, которую можно при помощи разного рода объяснений если не отменить, то, во всяком случае, свести на нет. Увы, было так. Но это не значит, что должно быть так, потому что всё же в процессе трудной своей истории человечество вырастает и, вырастая, идет вперед вслед за своим Господом и Учителем.

Франческо Петрарка 15 января 1998 года[197]

…«Признаюсь, я любил Цицерона и Вергилия, – пишет Петрарка в одном из писем, – бесконечно наслаждался их стилем и талантом, многих других из сонма светил тоже. Но этих – так, словно первый был мне отец, а второй – брат. Теперь мои ораторы Амвросий, Августин, Иероним и Григорий, мой философ – Павел, мой поэт – Давид, которого много лет назад я сравнивал с Гомером и Вергилием, так что оставалось еще неясно, кто выше. Теперь я знаю, кто выше. Но из-за предпочтения тех я всё же не забрасываю этих».

Итак, Петрарка предпочитает веру во Христа и христианских авторов, предпочитает Псалтирь, книгу, о которой пишет: «Хочу, чтобы Псалтирь Давидова у меня была в руках у бодрствующего всегда, всегда перед глазами, а у спящего или у умирающего – всегда под подушкой»… Да, Петрарка предпочитает Псалтирь и Христа, но не отвергает Цицерона и Вергилия и возвращается к тому тезису, который некогда был выдвинут блаженным Иеронимом. Иероним ведь, по-моему, хотя и писал, что их забросил, но не подтвердил это своим стилем и, кажется, способен был любить вместе и тех, и других.

Итак, вот, наверное, очень важный ответ на тот вопрос, который мы постоянно задаем сами себе. Вера или культура? Блаженный Иероним утверждал, что он выбрал веру и отверг культуру, но текстами своими доказал как раз обратное. Он доказал нам, что вера и культура вполне совместимы. Одно не отрицает другого, одно не противоречит другому, одно другого не отвергает. Возможно, именно в этом и заключается одно из открытий XIV века, одно из открытий Возрождения и, в частности, самого Петрарки. Античность продолжает присутствовать в жизни Нового времени. Но она превращается в форму, в которую вкладывается чисто христианское содержание. Античность продолжает существовать, но теперь уже как форма.

Петрарка – путешественник. И, с его точки зрения, всякая жизнь – это путешествие. Петрарка – человек очень сложного характера. Он подвержен приступам тоски, тоски глубокой и постоянной. И вне этой тоски он, в общем, сам себя не представлял. Петрарка берет античные образы, берет формулы и ситуации из стихов римских поэтов, которых он действительно прекрасно знал и любил, и вкладывает в эти образы свое, очень личное содержание. Вот, наверное, в чем заключается феномен Возрождения. Античность стала для людей этого времени (я имею в виду XIV, XV и XVI века) материалом, из которого можно сделать что-то свое, материалом, который можно использовать, от которого можно отталкиваться. Античность стала частью прошлого.

А еще для Данте античность была его личной предысторией. Данте Алигьери не противопоставлял древность Новому времени. Он считал, что Рим древний, в сущности, ничем не отличается от Рима современного. Потому что первые христиане жили не в современном, не в средневековом, а в древнем Риме. И апостол Петр тоже пришел в древний Рим. Данте считал себя принадлежащим именно к тому самому древнему Риму, в который пришли апостолы, к тому самому древнему Риму, в котором прославились мученики рубежа III и IV веков.

Другое дело Петрарка. Петрарка относит себя уже к совершенно новому Риму, к той стране, Италии, для которой древность – это давно ушедшее в небытие и забывающееся, действительно забывающееся прошлое. Петрарка уже полностью принадлежит христианской цивилизации и смотрит изнутри своей эпохи туда, в далекое прошлое, откуда берет строительный материал для своих стихов. Но об этом мы поговорим в один из следующих наших вечеров.

Для тех, кто начал слушать нас позже, сообщаю, что сегодня мы говорим о творчестве Франческо Петрарки, главным образом – на материале его писем, и пытаемся понять, как видел мир, в котором он живет, итальянский поэт XIV века.

Можете ли Вы представить наше православие без иконописи, без храмовой архитектуры, без церковной музыки? Это же тоже культура, которая вошла в ткань нашей жизни.

Я попытаюсь сейчас использовать три слова из того, чтó Вы говорили: архитектура, иконопись и музыка. Церковное пение, иконы и архитектура святых храмов Божьих. Вот если мы возьмем каждый из этих моментов в отдельности и посмотрим, из чего же складывается архитектура храмов, то мы найдем в ней все элементы античной архитектуры. В живописи христианского Средневековья, в росписях на стенах храмов, во фреске, в мозаике, в иконе мы опять-таки найдем те элементы, которые взяты из античной живописи, из античной мозаики. И в музыке церковной то же самое. Я не говорю уже о гимнографии, о церковной поэзии. Вся церковная культура оперирует почти исключительно с античным материалом, но относится к нему именно как к материалу, из которого можно сделать что-то свое. Именно такое отношение к античности исповедует Петрарка: это материал, из которого мы можем строить свое. Это не тот мир, в котором мы живем, – мир изменился. Но это строительный материал, материя, ὕλη, как говорили греки, – лес для того, чтобы строить.

Вы говорите, что в эпоху Возрождения люди стали искать личного общения с Богом, а не веры в Церкви. Но в том-то и дело, что личное общение с Богом возможно только в Церкви, только в Церкви человек может стать личностью. И Петрарка, хотя его и раздражала Церковь, в то же время искал в ней спасения от самого себя. По-моему, то «приручение» Бога, которое началось с Франциска, оставило человека с его собственными кошмарами.

Спасибо Вам за реплику, но ведь то же самое, что мы находим у Петрарки, мы найдем и в творениях византийских исихастов, и то же самое мы найдем в «Добротолюбии». Это то же личное отношение к Богу, та же личная встреча – да, в свете которой церковная вера уходит куда-то в тень. Она не отменяется, ей не отказывают в праве на жизнь. Ничего общего между этой личной встречей с Богом и Реформацией XVI века нет. Я думаю, что никакого отношения к Реформации ни Григорий Палама, ни исихасты, ни те старцы, тексты которых для нас сохранило «Добротолюбие», не имеют. Но они все говорят об одном и том же. Так что если мы говорим в этом плане о XIV веке, то здесь видеть какую-то заведомую нецерковность или вызов Церкви ни в коем случае не нужно. Другое дело, что они зачастую проговаривали то, о чем в иные эпохи молчат. Они об этом говорили вслух, будучи просто-напросто честнее. В Средние века, если человек уходил из Церкви, он уходил и от Бога. Начиная с XIV века оказывается, что всё совсем не так просто. Человек даже в эпоху своего духовного кризиса, в момент, когда, как ему кажется, внутри него мир разрушается, всё равно понимает, что без Бога нельзя, без Бога жить невозможно.

С Вами говорит детский писатель. Я всегда проповедовал в своих книгах любовь: к детям, к животным, к природе. И делал это в течение сорока лет. Но ничего из этого не получилось, как я вижу, наблюдая окружающее. Может, я не на правильном пути был? Бог говорит временами года: листочком, капелькой… Но люди из-за своего несовершенства не понимают этого языка. Как сделать, чтобы они поняли?

Спасибо Вам. Замечательная реплика. Во-первых, то, о чем Вы писали в течение сорока лет, никем не отменено и не ушло в прошлое. Это часть нашей жизни, и очень важная часть. И я думаю, что не только Вы, а прежде всего Священное Писание говорит нам о любви: и о любви к детям, и о любви к творению, и о любви ко всему, что нас окружает. Поэтому мы, все слушатели, можем только спасибо Вам сказать за Вашу работу. Что касается Вашего утверждения о том, что Бог говорит с нами через времена года… По-моему, в жизнеописании святого Антония говорится о том, что, когда у него спросили, почему в его келье нет книг, святой ответил: «У меня есть книга, написанная Самим Богом. И если я хочу ее читать, то я выхожу на порог своей кельи и открываю эту книгу, взирая на небо, на пустыню, на горы, на всё сотворенное Богом и листая страницы этой написанной Самим Создателем книги».

Древний аскет понимает природу именно как книгу, написанную Богом. Это совершенно верно. И такое чувство мира, Вселенной, такое чувство природы было присуще древнему христианству, оно присутствовало в христианской вере первых веков. А затем оно ушло куда-то. И вот в эпоху Возрождения происходит возврат к этому чувству природы как Творения. И это огромное завоевание эпохи Возрождения, причем завоевание это осуществлено было не только в рамках итальянского Возрождения. Это же вы найдете и в Византии, это вы найдете и в Германии, и в культуре европейского Севера, и даже на Руси. Так что здесь мы благодаря Вашей реплике приблизились к очень важным вещам, к очень важным позициям. Возрождение во многом есть возвращение к христианскому миропониманию первых веков: в частности, это касается отношения к природе.

Что же касается веры в Бога, возможна ли она или невозможна вне Церкви, то я бы сказал так. Да, в Церкви вера в Бога возможна, и это мы знаем. Но мы знаем с вами по тысячам примеров, что вера в Бога возможна и там, где человек по какой-то причине лишен Церкви и живет вне Церкви. Бог призывает к Себе всех и открывает Себя всем. И так проводить водораздел, как сделал сегодня один из наших слушателей: «Там, где Церковь, есть вера в Бога, а где Церкви нет, там веры в Бога нет», – всё-таки нельзя. Мне кажется, если мы с вами вслушаемся в то, чтó говорит Франческо Петрарка о Псалтири – о том, как он не расстается с этой книгой и днем хотел бы держать ее в руках всегда и читать, а ночью, когда он спит, или умирая иметь под подушкой, – то мы всё-таки поймем, что вера этого человека и чиста, и полна, и связана с живым ощущением Божьего присутствия. Давайте будем щедрее к тем, кто жил прежде нас, не будем всех подряд зачислять во врагов рода человеческого.

Вспомним и о том, что Возрождение открыло и науку, второй элемент культуры (первый – искусство). Наука оказалась таким же путем к Богу, как и Откровение, как и молитва, как и искусство. А если скажут, что она может быть путем к дьяволу, то этим путем может быть и якобы путь к Богу.

Да. Пути к дьяволу открыты везде. Что же касается науки, то мы должны с вами честно признать, что всякая наука, если она настоящая, – это богословие. Потому что наука изучает мир, сотворенный Богом, мир, призванный из небытия к бытию именно Творцом, а не кем-то или чем-то другим. Это во-первых. Во-вторых (и здесь я бы с Вами немножко поспорил), в Средние века тоже была наука. И в Средние века древняя наука сохранялась и культивировалась даже. Но только наука Средневековья была заперта внутри монастырей, она была очень элитарной, очень закрытой. А в эпоху Возрождения, особенно в XV–XVI веках, наука становится достоянием всех. Она раскрывается навстречу человечеству, она перестает быть лишь достоянием немногочисленной научной элиты. Вот в чем феномен возрожденческой науки: те вопросы, которые ставят ученые эпохи Возрождения, оказываются интересными, нужными и принципиальными для тысяч людей. И, конечно же, открытие науки как феномена, не как закрытого ремесла, а как культурного феномена в XV веке, безусловно, связано с тем чувством природы, которое уже присутствует в поэзии Петрарки в XIV веке, которое, в общем, иной раз составляет основное содержание его стихов. Потому что если мы в них вчитаемся, то увидим, что Лаура и любовь – это зачастую только повод для того, чтобы заговорить, но совсем не главное содержание его творчества. Спасибо Вам за Вашу реплику. Она чрезвычайно важна и значима. Вот еще один путь к Богу – наука. Мы, к сожалению, об этом часто забываем.

Бог говорил языком уравнений математической физики, и математическая физика вызывает не меньший восторг, чем псалмы Давидовы. И то, что об этом забывают, – это очень жаль.

Да, это очень жаль, потому что мир – он Божий, потому что мир от начала до конца есть Творение. И мы уже как-то говорили об этом в эфире: среди математиков очень много людей по-настоящему верующих и очень горячо верующих, людей, которые пришли к вере через математику, через созерцание той красоты Вселенной, которую они обнаружили, вдумываясь в мир, который, увы, закрыт большинству из нас и который открыт математику.

Немного удивляет сравнение Возрождения с исихазмом. Исихасты как раз относились отрицательно к Возрождению. И учителем Петрарки был Варлаам Калабрийский…

Ну, Ваша задача заключается в том, чтобы всех расставить по местам и всем определить их место в истории. История гораздо сложнее, чем любое представление о ней. Реальность гораздо богаче, чем любое описание этой реальности. И хотя это Вам кажется парадоксальным, но на самом-то деле современники – Петрарка, и его окружение, и первые исихасты – говорили об одном и том же. И очень часто та бездна, которую мы пытаемся увидеть между Востоком и Западом, – на самом деле бездна кажущаяся, это всего лишь разная стилистика двух языков: греческого – с одной стороны, и латыни с итальянским, французским и так далее – с другой. Значит, давайте всё-таки не пытаться оперировать готовыми историческими схемами, а работать с фактами и осмыслять факты во всём их многообразии, но не руководствоваться уже готовыми и до нас сконструированными тезисами и схемами. Я думаю, что мы, друзья мои, должны закончить на этом сегодняшнюю нашу дискуссию.

Эразм Роттердамский: «Разговоры запросто»

11 июля 1997 года

Я уже говорил вам как-то, что в студенческие годы – не помню, когда именно это было, на рубеже 1960-х или 1970-х годов, – шел я через Кузнецкий мост, где в это время продавали с рук книги почти каждый вечер. И какой-то человек стоял с молитвословом в руках, пытаясь продать молитвослов. Кто-то из проходящих мимо заметил ему: «Ты пойди лучше в церковь, продай какой-нибудь старухе. Здесь он никому не нужен». Действительно, это была такая эпоха, когда люди читающие, люди, поглощающие книги сотнями, не проявляли никакого интереса к Священному Писанию, к духовной жизни, к Богу. Казалось, всё, что касается веры, – это удел старых и безграмотных людей, но не той интеллигенции, которая может прочитать и Тацита (его «Историю» или «Анналы»), и Данте, и других древних писателей – греческих, или римских, или восточных.

И думается мне, что три книги пробили брешь в этой «китайской стене», которая отделяла Бога, Евангелие и духовную жизнь от интеллигенции рубежа шестидесятых и семидесятых годов. Книги эти появились одновременно и произвели разное, но очень большое впечатление на всех (я имею в виду именно читающую интеллигенцию). Первой книгой был роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» – странный, во многом нелепый, иногда даже представляющийся теперь нам кощунственным, роман Мастера о Христе произвел огромное впечатление на людей. Он заставил людей задуматься и взять в руки Евангелие. Второй книгой, которая поставила какие-то очень важные духовные, именно духовные вопросы перед читателями той эпохи, была книга Германа Гессе – его роман «Игра в бисер». И, наконец, еще одна книга. Она у меня в руках. Это Эразм Роттердамский, «Разговоры запросто».

Вышла эта книга в 1969 году в издательстве «Художественная литература». «Художественная литература» тогда печатала книги очень большими тиражами. 100 тысяч был тираж этой книги. Перевод с латинского «Разговоров» Эразма Роттердамского был блестяще сделан Шимоном Маркишем, сыном известного еврейского поэта Переца Маркиша, погибшего в сталинские годы, – блестящим и очень тонким знатоком греческого, переводчиком Плутарха, знатоком латыни и древнееврейского языка. И в настоящее время Шимон Маркиш продолжает работать, и его последние сочинения, последние его статьи тоже очень интересны.

Итак, Эразм Роттердамский и его «Разговоры запросто». Книга была очень неплохо оформлена и поэтому сразу произвела впечатление на читателя. Кроме того, само имя Эразма было известно, в общем, практически всем по странной и совершенно недоступной современному человеку книжечке «Похвальное слово глупости»[198]. Книга эта очень остроумна, об этом все знают, но книга эта вместе с тем абсолютно закрыта для читателя сегодняшнего дня, потому что вся она построена на высмеивании той литературы, которая бытовала в его время, на рубеже XV и XVI веков. Она вся построена на высмеивании университетской методики преподавания и университетской науки того времени. Для историка позднего Средневековья, для специалиста по науке и философии Возрождения «Похвальное слово глупости» чрезвычайно интересно. Для сегодняшнего читателя – нет. Но читатель вместе с тем знал, что Эразм – это один из образованнейших людей в истории человечества, один из остроумнейших людей, один из блестящих умов эпохи Возрождения.

Я не оговорился, когда сказал «один из образованнейших людей в истории человечества». Это действительно так. Эразм великолепно знал и древнюю, и новую литературу. От него осталось огромное по объему произведение под названием «Адагии». Оно не переведено на русский язык, и думаю, что переведено никогда не будет по причине своего огромного объема. В «Адагиях» Эразм берет за основу каждой главы то или иное греческое или латинское крылатое выражение и к каждому из этих выражений (а там у него собраны тысячи таких выражений) пишет объемный комментарий, подбирая похожие выражения, рассматривая с разных точек зрения, что думали об этом как древние авторы (греческие и римские), так и отцы Церкви: и восточные (Василий Великий, Иоанн Златоуст, Григорий Богослов и другие), и западные (Августин и Амвросий, Иероним и Цезарий). Эта книга – действительно сокровищница возрожденческой интеллектуальности, возрожденческой образованности. Эразм владеет материалом блестяще. Трудно найти автора, которого бы он не читал. Трудно найти автора, подчеркиваю, и среди греческих, и среди римских авторов, и среди отцов Церкви, которых бы он не освоил. Вряд ли кто в его эпоху так блестяще знал греческий язык, как его знал Эразм Роттердамский.

Эразм не только интеллектуал. Это очень внимательный и серьезный текстолог. Именно Эразм Роттердамский подготовил к печати первое научное издание Нового Завета на греческом языке. То издание, которое потом будет печататься в течение веков начиная с XVI века – в XVII, XVIII, XIX и даже в XX веках, то издание, которое потом войдет в научный и церковный оборот под названием Textus Receptus, общепринятый текст Нового Завета. Иными словами, возвращение христиан к чтению Евангелия на греческом языке связано именно с трудами Эразма Роттердамского. С той поры, когда в первый раз появилось подготовленное им издание Нового Завета по-гречески и с латинским переводом, начинается действительно новая эра в истории христианства – эра возвращения к забытому было евангельскому тексту. И надо сказать, что и на русского, на православного читателя Евангелие, изданное Эразмом, оказало очень большое воздействие. Уже с этим текстом начали сличать славянские рукописи и сообразно этому, изданному по надежным рукописям VIII, IX и X веков греческому тексту начали исправлять славянские рукописи Евангелия. Та работа, которая будет связана со справщиками евангельского текста как в XVI веке, так и в XVII и XVIII веках, вплоть до появления елизаветинской Библии, – вся базируется на той абсолютно надежной текстологии, которая была предложена Эразмом. Итак, вот вам вторая грань в образе этого человека, которого, я думаю, все знают по его портрету работы Гольбейна.

Итак, новая книга Эразма Роттердамского появилась на прилавках в книжных магазинах и была раскуплена в 1969 году буквально в один день. Книга эта, повторяю, называлась «Разговоры запросто», и люди на нее набросились, потому что уже знали об этом писателе как об одном из самых больших интеллектуалов в истории человечества и одном из самых больших острословов. Что же обнаружили люди, когда начали читать Эразма?

Открываю наугад один из диалогов. «Если возможно, – говорит один из его героев, – я стою близ алтаря, чтобы лучше слышать, что читает священник: главным образом, Послание и Евангелие. Кое-что пытаюсь уловить памятью и запечатлеть в душе, и что уловлю, повторяю про себя». – «И в это время не молишься?» – «Молюсь, – отвечает, – но больше в мыслях, чем губами и языком, а повод к молитве извлекаю из того, что услышу». – «Растолкуй, пожалуйста, яснее. Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду». И Гаспар – так именуется первый из участников диалога, отвечает: «Пожалуйста. Представь себе, что читают из Послания: “Удалите старые дрожжи, чтобы быть новым тестом.

Ведь вы не заквашены”. В ответ на это я мысленно обращаюсь к Христу так: “Если бы и правда я был не заквашен грехом, чист совершенно от его дрожжей! Но Ты, единственно безгрешный, единственно непорочный – это Ты, Господи Иисусе! Даруй же мне, чтобы со дня на день и я очищался всё более от старых дрожжей”. Или же, если случается слышать из Евангелия о сеятеле, сеящем семя свое, я молюсь про себя: “Счастлив, кто заслуживает быть доброй землею! Тот Благодетель, без которого нет ничего благого, да благословит меня из земли бесплодной обратиться в землю добрую”. Это не более чем примеры. Перечислять всё подряд было бы слишком долго. А если священник окажется безгласным, каких в Германии много, или если у алтаря свободного места нет, я достаю книжку, где переписаны Евангелия и Послания на этот день, и сам вычитываю из нее одними глазами». – «Понятно. А о чем, по преимуществу, размышляешь ты в это время?» – «Возношу благодарности Иисусу Христу, который в неизреченной любви к людям удостоил искупить род человеческий самою смертью, и молю, чтобы священная Его Кровь не была пролита за меня понапрасну, но чтобы Он всегда питал Своим Телом мою душу и Своею Кровью животворил мой дух, и чтобы, постепенно мужая под водительством добродетелей, я сделался достойным членом того таинственного Тела, которое зовется Церковью, и никогда бы не отпал от святейшего сего союза, который за последней трапезой, преломив хлеб и поднявши чашу с вином, Он заключил с избранными своими учениками, а через них – и со всеми, кто посредством крещения принят в общину Христову».

Хотя бы один уже этот текст производит на читателя очень большое впечатление. Книги по богословию в те времена не издавались, катехизисы тем паче, о молитве говорилось разве что в тех публикациях, которые имелись в «Журнале Московской патриархии», абсолютно недоступном читателю… Да, действительно, в это время уже печаталась в «Журнале Московской патриархии» книга митрополита Антония «Молитва и жизнь», но кто читал этот журнал? Только священнослужители, да и то не все. И вот появляется эта книга. Причем, конечно же, цензура пропустила ее по случайности, потому что, как и все, знала, что Эразм Роттердамский – это в высшей степени остроумный человек, который оставил после себя «Похвальное слово глупости», что его остроумию принято поражаться, но больше они об Эразме ничего не знали, посмотрели на автора и пропустили книгу. Книгу, над которой в глубокой тайне от своих коллег и от своего начальства по издательству «Художественная литература» работал Шимон Маркиш именно затем, чтобы подарить ее читателю. Именно затем, чтобы она стала учебником того, что же это такое – вера Христова; чтобы она стала первым катехизатором, который под видом возрожденческого автора был запущен в народ и начал там работать.

Есть у Эразма в «Разговорах запросто» размышления на самые разные темы, связанные с духовной жизнью. Есть диалог, который называется «Исследование веры» и который, в сущности, посвящен вопросу, во что же верит христианин. «Итак, – говорит один из героев, – я верую, что в преисподнюю Он, Иисус, нисходил. Но чтобы Он терпел там муку – не верую нимало. Не для того, чтобы принять муку, Он туда спускался, но ради нас: дабы сокрушить царство сатаны». И дальше: «Значит, Он умер, – спрашивает его собеседник, – чтобы воззвать к жизни нас, мертвых во грехе? А ожил зачем?» – «Главных причин три». – «Какие? Назови». – «Во-первых, чтобы подать несокрушимую надежду на воскресение. Далее – чтобы мы ведали: бессмертен и никогда не умрет Тот, в Ком мы полагаем опору своего спасения. Наконец, чтобы и мы, через покаяние умершие для грехов, через крещение сопогребенные со Христом, были через Его благодать призваны к новой жизни». – «Веруешь ли, что тело, висевшее мертвым на Кресте и ожившее во гробе, тело, которое видели и которого касались ученики, – это самое тело вознеслось на небо?» – «Неколебимо». – «А отчего пожелал Он покинуть землю?» – спрашивает один из героев диалога «Исследование веры» по имени Авл, спрашивает о Вознесении и задает вопрос, который и мы очень часто задаем сами себе и не можем на него ответить. «Дабы все мы любили Его духовно, и никто на земле не присваивал Христа себе одному, но все одинаково стремились бы душою к небу, зная, что Глава и Водитель наш там. Ведь ежели теперь люди испытывают такое самодовольство из-за цвета или покроя своего платья, а иные так хвастаются кровью или плотью Христовой, или молоком Святой Девы, можешь ли ты себе представить, что было бы, если бы Он оставался на земле – носил платье, ел, разговаривал? Какие бы пошли раздоры из-за телесных Его особенностей!»

Я напоминаю вам, что мы с вами сегодня говорим о книге Эразма Роттердамского «Разговоры запросто», книге, которая появилась на книжных прилавках в Москве и других городах нашей страны в 1969 году и стала одним из первых учебников по основам веры. О книге, которая в очень простых, ярких и вместе с тем в высшей степени интеллектуальных диалогах рассказала нам о том, во что же верят христиане, во что же верят те, кто приняли на себя иго Христово и стали Его учениками. Книга эта была ко времени именно потому, что написана она блестящим писателем, удивительным знатоком древних и новых авторов, поразительным интеллектуалом, человеком с блестящей репутацией, человеком, которого услышали его тогдашние читатели. Сегодня, оглядываясь в эту, в общем, уже теперь достаточно далекую эпоху, могу сказать, что это была одна из тех книг, после которых интеллигенция пришла в Церковь.

«Далее следует, – говорит, разбирая Символ веры, герой диалога “Исследование веры”, – “во святую Церковь, во отпущение грехов, в воскрешение сей плоти”, – цитирует он Символ веры святителя Киприана Карфагенского. – Некоторым кажется, что эта часть ничем не отлична от предыдущей… “Во Святую Церковь” – ибо Церковь есть не что иное, как исповедание единого Бога, единого Евангелия, единой веры, единой надежды, сопричастность тому же духу, тем же таинствам. Коротко говоря, некоторая общность всех благ между всеми благочестивыми от начала мира до его конца, в точности подобная союзу меж членами одного тела, когда добрые действия одних идут на пользу всем прочим, и так до тех пор, пока члены тела живы. Но вне этого союза, если ты разорвал со святым сообществом и не примирился с ним, даже собственные благие дела не послужат тебе ко спасению. Потому и следует далее “во отпущение грехов”, что вне Церкви никакого отпущения грехов нет, сколько бы человек ни изнурял себя покаянием, сколько бы дел милосердия ни творил».

Итак, Церковь есть исповедание «единой надежды, сопричастность тому же духу, тем же таинствам», исповедание единого Евангелия. В Церкви объединяет нас Сам Христос вокруг Своего Евангелия. Быть христианином и не знать Евангелие невозможно. Быть христианином и не жить по Евангелию невозможно. Хотя для очень многих современников Эразма, как зачастую и для нас с вами, христианство выражается в чем-то другом. Не в следовании за Христом, а в следовании каким-то нашим обычаям и обрядам.

«Благочестие, – говорит Эразм, – не в особом образе жизни, особенном платье или прическе или в особых познаниях. Оно в подражании высшим образцам: Христу и Его святым. Не просто молиться надо святым, но подражать их жизни, присматриваться к их житию. Обряды религиозные важны не сами по себе, не как магические знаки и действия, но лишь как побуждение души к добру и усовершенствованию. Без доброй воли и добрых дел обряд бессилен, подобно тому как без злого умысла, без злой воли не может быть и смертного греха».

О чем говорит Эразм дальше в этой книге? «Слепое фанатическое усердие в обрядах убивает веру, превращает христианство в какой-то новый иудаизм, в какое-то новое фарисейство. Память о святых священна, но она, как уже сказано выше – должна заключаться в стремлении им подражать, а не в том, чтобы только молиться по разным нуждам угодникам, мученикам и исповедникам, причем забывая о Боге. И не в поклонении реликвиям заключается вера в присутствие святых в нашей жизни, а в подражании их жизни». Монашество – прекрасный, достойный, освященный авторитетом древности институт, но как важно, чтобы, желая иноческой жизни, мы были иноками по сути, а не только по внешнему виду, не только по тому, какую одежду на себя наденем.

«Если мы увидим картезианца, одетого не по уставу или вкушающего мясо, как мы его проклинаем, как мы трясемся от страха, что земля разверзнется и поглотит обоих – и преступника, и свидетеля преступления. Но если он пьяница, если неистово порочит ближнего клеветою, если притесняет бедного соседа беззастенчивым обманом, наше возмущение намного тише. <…> Мы готовы смешать небо с землею, если нам кажется, будто бы влиянию священников и их положению грозит малейший ущерб, – и мы лениво дремлем, хотя существует явная опасность, что, уделяя слишком много человеческому влиянию, мы уделяем меньше должного влиянию небесному».

«Мы, – говорит Эразм в другом месте, – трясемся от ужаса, когда кто-то прикоснется к священным сосудам из мирян, но при этом нас не пугает, когда кто-то злобствует и горит ненавистью. Как все ужасаются, если кто причастится Святых Тайн, не помыв рта, и как все спокойны и уверены в себе, причащаясь с неомытой, замаранной дурными страстями душою».

Ритуализм – и вера, от которой горит сердце. Два полюса, две крайности на нашем пути к Богу. Эпоха, в которую жил Эразм, была эпохой огромной погруженности в ритуал, в его детали и малейшие особенности. Но, говорит мыслитель, ритуал, когда до нас не доходит слово евангельское, теряет всякий смысл, перестает быть спасительным. Остались и от Ветхого Завета, и от древней Церкви во множестве разного рода правила и рекомендации, разные церковные законы. «Но, – говорит Эразм, – многие законы, словно лекарства, которые изменяются и уступают место другим лекарствам с одобрения самих же врачей. Если бы врач постоянно пользовался одними и теми же снадобьями, дошедшими от древних времен, он больше убивал бы, чем исцелял». Человек приходит ко Христу не для того, чтобы выполнить во всей полноте тот или иной закон, не для того, чтобы не есть, или не пить, или не вкушать мясного. Нет. Он приходит к Иисусу, чтобы исцелиться, чтобы стать другим, чтобы внутренне воскреснуть и возродиться. Человек приходит к Иисусу, чтобы научиться от Него кротости и радости, простоте и смирению, чтобы научиться любить людей вокруг и сам созданный Богом мир.

Удивительно светла, удивительно чиста и наполнена радостью эта книга. Книга Эразма Роттердамского «Разговоры запросто» учит любить Евангелие и Послания апостолов, вчитываться в эти книги, всматриваться в то, о чем рассказывает нам сонм священных авторов, и размышлять над их повествованием. Эта книга учит нас смирению и мудрости, радости и простоте в жизни. Книга Эразма учит нас тому, что можно быть христианином в любую эпоху, в любом платье, в любом состоянии. Для того чтобы быть христианином, не обязательно переодеваться в темное платье, не обязательно становиться монахом, не обязательно оставлять светскую жизнь, науку или какую другую твою работу: торговлю, коммерцию и так далее. Нет. Для этого нужно другое: услышать обращенный к нам голос Христов, научиться вчитываться в Евангелие, вслушиваться в Евангелие, вслушиваться в то, о чем Он Сам, Христос, нам говорит. И тогда для тебя откроется то богатство, которое Церковь сохранила в своих таинствах, прежде всего – в таинстве Крещения и Евхаристии. К Евхаристии Эразм относится с благоговением, к таинству Крещения – с благоговением не меньшим. И просит нас не превращать его, это великое таинство рождения человека к жизни вечной, в пустой и формальный обряд.

Книга эта, повторяю, произвела огромное впечатление на читателя и была одной из тех ступенек, по которой началось на Руси возвращение интеллигенции к Богу и к Евангелию на рубеже 1960-х и 1970-х годов. Но и сегодня, думается мне, книга Эразма Роттердамского «Разговоры запросто» в блестящем переводе Шимона Маркиша тоже может быть в высшей степени полезным духовным чтением для каждого, кто хочет не просто называться, но быть христианином.

Знаток древних и новых авторов, знаток святоотеческих писаний, ученый, всю жизнь посвятивший евангельской текстологии, интеллектуал и молитвенник, человек удивительной кротости и потрясающей беспартийности, не примкнувший ни к одной из партий в церковной жизни того времени, один из самых блестящих интеллектуалов в истории человечества, Эразм Роттердамский и сегодня может быть нашим чрезвычайно интересным собеседником. И как мне кажется важным, чтобы мы стали его благодарными слушателями!

Что может сделать интеллигенция в Церкви, когда она сегодня не у дел? Как мы будем в Духе возрастать, отец Георгий?

Честно говоря, я не понял Вашего вопроса. Почему «не у дел»? Кто нам мешает быть «у дел»? Наша с Вами задача заключается прежде всего в том, чтобы в личном плане что-то делать, и вчитываться в Евангелие, и вслушиваться в то, чтó нам говорит Христос. Вот как раз программа для интеллигента, который хочет быть верующим христианином, – она очень хорошо начертана в книге Эразма Роттердамского «Разговоры запросто». Оставайся тем, кто ты есть: инженером или врачом, учителем или коммерсантом, банкиром или рабочим, но при этом вслушивайся в то, чтó говорит тебе Христос, иди за Ним и приступай к таинствам Его Церкви – и ты увидишь, что перед тобой открываются принципиально новые горизонты. Именно в том, мне кажется, потрясающая жизненность книги, о которой мы с вами говорим сегодня, что она помогает человеку сегодняшнего дня быть христианином, оставаясь в этом мире, не уходя из него куда-то. Замечательное место, скажем, есть в диалоге, который ведется одним из героев с девушкой, желающей уйти в монастырь. «Если сын-христианин, – говорит герой, – покидает отца-язычника, совершенно беспомощного и беззащитного, оставляя его на голодную смерть, – не ведает этот человек ни благочестия, ни страха Божьего». Так значит, у нас и в этом плане есть программа. Каковы должны быть взаимоотношения между христианами и язычниками? Когда мы с вами, христиане, видим вокруг язычников, беспомощных и немощных, в чем заключается наша задача? В том, чтобы поспешить к ним на помощь.

Мне кажется, что книга Эразма Роттердамского удивительно ценна тем, что автор показывает нам, каким образом можно быть христианином сегодня, каким образом можно быть христианином не как-то «в душе» (мы часто слышим: «В душе я верую, но я человек нецерковный, я далек от Церкви, в обрядах я не участвую»), нет. Автор показывает нам, как можно быть человеком вполне церковным и укорененным в том апостольском сообществе, которое создал для нас Сам Христос, и одновременно оставаться интеллигентом, одновременно оставаться в том обществе, в котором ты живешь и трудишься.

Первый вопрос. Являются ли крещеные младенцы, которые не умеют читать Евангелие, христианами? Вопрос второй. Существует мнение ученых о том, что Эразм Роттердамский подготовил почву для протестантского раскола в Католической Церкви.

Начнем с младенцев. Конечно же, я по опыту могу сказать, что это замечательно, когда младенцы становятся христианами, когда крестят маленьких детей, которым, может быть, всего лишь несколько недель от роду. Но тот, кто крестит младенца, должен взять на себя ответственность за его воспитание, за ведение этого маленького человека. Чтобы маленький человек не отпал от Церкви, прикоснувшись к ней в таинствах, чтобы он не был поставлен в какой-то странный тупик, чтобы он не стал потом крещеным язычником. Вот в чем заключается ответственность родителей, бабушек, дедушек, крестных за крещаемого младенца: чтобы потом не стал он крещеным язычником, чтобы он в той вере, к которой прикоснулся во младенчестве в таинстве, был воспитан, в ней окреп и утвердился.

Что же касается, как Вы сказали, «протестантского раскола в Католической Церкви», то надо понять, что никакого бы раскола не было и никакой бы Реформации не наступило, если бы Церковь на Западе была тогда здорова, если бы в Церкви не было тогда тех губительных явлений, которые вызывали закономерное неприятие у людей. Не ушли бы люди из Церкви, если бы в Церкви не было такого положения, когда священнослужители говорят одно, а делают другое; если бы не было в Церкви такого положения, что верующий человек был начисто отрезан от того, во что он верит. Людям предлагалось лобызать мощи святых и другие реликвии и статуи угодников, но им не предлагалось Евангелие. Люди приходили в Церковь и участвовали в богослужении, но не понимали ни слова из того, чтó там пелось и читалось, потому что всё это звучало только на латинском языке, который знали к тому времени уже далеко не все. Итак, если бы в Церкви не было тех болезней, которыми она тогда, в XVI веке, страдала, то не было бы никакой Реформации.

Другое дело, что Эразм, который был современником Реформации, не примкнул к этому движению. Он остался сам по себе. Не примкнул к Реформации он по одной простой причине, о которой, в общем, он говорит здесь. Он говорит о том, что «Церковь есть не что иное, как исповедание единого Бога, единого Евангелия, единой веры, единой надежды, сопричастность тому же Духу, тем же таинствам, коротко говоря, некая общность всех благ между всеми благочестивыми от начала мира до его конца, в точности подобное союзу меж членами одного тела». Вот не мог разорвать Эразм с этим «союзом меж членами одного тела», не мог разорвать Эразм этой сопричастности одному и тому же Духу, одним и тем же таинствам. Не мог он покинуть ту общность всех благочестивых от начала мира, к которой был приобщен через таинство святого Крещения. Он постоянно говорит о том, что Крещение вводит нас в Церковь, и мы становимся членами этого апостольского общества, этого апостольского собрания. Слишком дорога была для него Церковь святых, собравшихся за века вокруг Иисуса, чтобы хоть как-то рвать с нею.

Да, Эразм мог дистанцироваться от той борьбы, которая шла между христианами в его время. Именно это он и сделал. Он нигде не служил, нигде не проповедовал. Он писал книги и публиковал эти книги. Он издавал Священное Писание и комментарии к нему. А книгами, которые он готовил, могли пользоваться и те, и другие, и третьи: и католики, и протестанты, и православные даже, потому что на православный мир Эразм оказал очень большое влияние. Эразм, формально остававшийся католиком, на самом деле стал христианином вне какой бы то ни было конфессии. Оставаясь в лоне той Церкви, к которой он принадлежал по рождению, Эразм работал для всех: и для католиков, и для протестантов, и для православных, и для каждого своего читателя, и для людей, не относящихся ни к какой конфессии, потерявших Бога, ушедших от Христа. Работал, создавая свои книги, через чтение которых люди сами потом находили свой путь к Богу. Итак, Эразм уничижил себя, выбрал не карьеру – церковную или другую, – он выбрал труд ради людей, чтобы благодаря его книгам люди открывали для себя Христа. И в этом смысле, мне кажется, человек этот заслуживает всякого уважения, всякого почтения, и забывать имя его и труды его абсолютно недопустимо.

Прокомментируйте, пожалуйста, изречение Эразма: «Если ненависть к евреям расценивать как признак истинного христианства, – какими превосходными христианами все мы являемся!»

Эразм имеет в виду то, что в его время был распространен антисемитизм. Антисемитизм, который в Европе привел к тому, что евреи жили в гетто, в закрытых районах городов. В Германии и других странах Европы антисемитизм привел к тому, что евреи были изгнаны из Испании Изабеллой Католической, и те, кто не успел бежать, были уничтожены. Так вот, он говорит: если ненависть к евреям расценивать как причастность к нашей вере – какие мы все прекрасные христиане! С очень большой болью говорит об этом Эразм. И надо сказать, это его изречение справедливо и для сегодняшнего дня, потому что очень часто то, что называется грубым антисемитизмом, считается сегодня проявлением какой-то особой веры. Одна коричневая пресса чего стоит – там на каждой странице издатели и авторы этих газет клянутся в своем православии и одновременно демонстрируют свой антисемитизм. Вот о чем говорил Эразм. И опять, и в этом своем изречении, он оказывается удивительно созвучным нашей эпохе. Вот почему мне кажется, что из XVI века этот великий человек беседует с нами, как будто он наш современник. Мало таких людей, которые остаются современниками по прошествии чуть ли не половины тысячелетия после своей смерти, а еще меньше людей, которые вдруг неожиданно становятся нашими современниками. И мне кажется, что Эразм всё больше и больше становится современником сегодняшнего человека.

Гамлет и Дон Кихот 29 января 1998 года

Прошло почти четыреста лет с тех пор, как в языке, общем для всех народов мира, в языке культуры появилось два новых имени: Дон Кихот и Гамлет. Почти одновременно была написана трагедия Шекспира и появился первый том книги Сервантеса. Оба героя – правдоискатели, обоим безумно больно жить в этом мире. Не трудно, а именно больно. Оба хотят видеть в людях лучшее, а открывают что-то отталкивающее. Оба они, и Гамлет и Дон Кихот, воспитаны на средневековом христианском идеале. Но они с ужасом обращают внимание на то, что в жизни этот идеал не воплощается. Оба ждут от людей честности, а видят в них лицемерие, ханжество, коварство, злобу. Ждут от людей верности и доброты – и не находят.

Если мы внимательно всмотримся в образ Гамлета, то поймем, что, в сущности, принц Гамлет – не случайно Шекспир поселяет его в замке средневековой эпохи – это Роланд, тот самый Роланд, о котором говорит «Песнь о Роланде», но только с университетским образованием. Все идеалы, которые так дороги Гамлету, идеалы, которыми он живет, пришли из мира, в котором честность и прямота ценились превыше всего. Таков же и Дон Кихот. Им обоим в мире, в котором они оказались на рубеже XVI и XVII веков, чудовищно больно и одиноко. Оба страдают, оба пытаются бороться. Но их сопротивление злу выливается в сражение с ветряными мельницами или в экстравагантные выходки.

И боль Гамлета, и боль Дон Кихота – это, в сущности, то же самое чувство, которое испытывал некогда Данте. То чувство, которое заставило Данте Алигьери провести своего читателя через Ад и на страницах своей книги, как в зеркалах, показать людям самих себя. Но только очень важная разница между Данте и Гамлетом или Данте и Дон Кихотом заключается в том, что Данте – человек Средневековья. Он еще обладает стойкостью Роланда, обладает внутренней силой и не поддается унынию ни при каких обстоятельствах. Ведь он из тех людей, что не сдаются. И можно понять, почему: по той причине, что в центре мира у Данте всегда Бог – Бог, Который может всё. В этом смысле Данте остается в рамках тех представлений о Боге, которые характерны, скажем, для псалмов Давидовых: «Господь воцарися, в лепоту облечеся: облечеся Господь в силу и препоясася»[199]. Бог царит над миром, и, как бы ни было нам иногда трудно, мы всегда под Его защитой. Мы – Его, а Он царит над миром. Такова логика Данте.

И если мы посмотрим на то, каков у Данте Христос, то увидим, что Христос в «Божественной комедии» – всегда Победитель. Христос спускается в Ад, и рушатся подземные скалы. Данте смотрит на обвалы, по которым в начале XII песни он спускается вместе с Вергилием всё ниже и ниже, и слышит, чтó говорит ему его вожатый:

«Так знай же, что, когда я прошлый раз

Шел нижним Адом в сумрак сокровенный,

Здесь не лежали глыбы, как сейчас.

Но перед тем, как в первый круг геенны

Явился Тот, Кто стольких в Небо взял,

Которые у Дита были пленны,

Так мощно дрогнул пасмурный провал,

Что я подумал – мир любовь объяла,

Которая, как некто полагал,

Его и прежде в хаос обращала;

Тогда и этот рушился утес,

И не одна кой-где скала упала».[200]

Христос умирает на Кресте – и рушатся подземные своды ада. Христос спускается в Ад и ступает по обрушившимся камням и скалам. Вот что говорит Вергилий в другом месте:

«Я был здесь внове, – мне ответил он, —

Когда, при мне, сюда сошел Властитель,

Хоруговью победы осенен.

Им изведен был первый прародитель;

И Авель, чистый сын его, и Ной,

И Моисей, уставщик и служитель;

И царь Давид, и Авраам седой;

Израиль, и отец его, и дети;

Рахиль, великой взятая ценой;

И много тех, кто ныне в горнем свете».[201]

Итак, Христос – Победитель. Это логика Данте, в этом всё существо его, в этом вся его вера.

Другое дело – Гамлет и Дон Кихот. Их религиозность уже совсем другая. Оглядываясь вокруг, они видят, что Бог бессилен, и впадают от этого в отчаянье. В их эпоху еще ни у кого не появилось желания воскликнуть, будто бы Бог умер, как это сделает в XIX веке Фридрих Ницше, но они видят, что Бог – далеко не во всём всемогущий Царь. Они видят это, не могут осмыслить и впадают в отчаянье. Вот истоки гамлетовской боли, вот истоки отчаянья Дон Кихота: Бог – совсем не всемогущий Царь, с Богом всё совсем не так просто. Гамлет, Дон Кихот и те люди, которые жили в их эпоху, те люди, о внутреннем мире которых нам рассказывают Шекспир и Сервантес, разглядели, что кроме силы Божией есть еще и Его слабость, есть еще и Его беззащитность, Его немощь. Это огромный шаг по сравнению с Данте, по сравнению со Средневековьем. Но только они не поняли еще, что в этой немощи Божией и заключается Его сила.

Немощь Божия – это что-то очень важное, но совсем не такое страшное. И, конечно же, если бы Гамлет (Шекспир), или Дон Кихот (Сервантес), или их современники глубже вчитывались в Евангелие, они бы это поняли. Но они понять этого не сумели. Они остановились на пороге нового вúдения Бога. И вместе с ними на пороге застыло всё человечество, в течение трех столетий – XVII, XVIII и XIX веков – пытаясь безуспешно возвращаться к старым формам представления о Боге. Отсюда, например, романтизм как ренессанс Средневековья, отсюда Виктор Гюго с его «Легендами веков» и т. д. Другие попытались, как Ницше, сказать, что Бог умер. Третьи, и таких с каждым веком было всё больше, говорили просто, что Бога нет, и отвергали для себя всякое богословие.

И только на рубеже XX века, а может быть, и после его наступления, был сделан шаг вперед, огромный, чрезвычайно важный. Стало ясно, что Бог являет нам Себя не сокрушая скалы, не демонстрируя Свою власть над миром, но совсем наоборот – в полной беспомощности: в беспомощности Распятого, в беспомощности новорожденного Ребенка, в беспомощности Умирающего. В полной беспомощности являет нам Себя Бог и обнаруживает через эту слабость, беззащитность и немощь Свое всесилие, Свое всемогущество. Вот это стало ясно только в XX веке. Поэтому можно говорить, что в XX веке христианство вышло из того кризиса, который оно действительно переживало все последние века.

Хотя, конечно же, были люди, и прежде видевшие, чтó такое Божия немощь, которая делает человечество другим, которая возрождает и преображает его. Если бы не было таких людей, то не было бы «Пьеты» Микеланджело, не было бы и очень многих других произведений как художественной, так и аскетической литературы, как живописи, так и скульптуры. Сейчас много спорят о Возрождении, чтó это такое: renaissance du paganisme (возрождение язычества), возврат к дохристианскому прошлому или что-то другое. Действительно, когда читаешь стихи и прозу писателей эпохи Возрождения, когда смотришь в галереях статуи и картины, созданные в эту эпоху, иногда приходит в голову мысль о том, что итальянское Возрождение XV–XVI веков действительно было возвратом к античности. И вместе с тем исчерпывающий ответ на вопрос, который я только что задал самому себе и вам, заключается всего лишь в двух словах: «Pieta» Микеланджело. (Скульптор получил заказ на эту работу в 1498 году, когда ему было всего лишь двадцать три года.)

Ирина Михайловна Поснова, недавно скончавшийся директор брюссельского издательства «Жизнь с Богом», рассказывает в своих, к сожалению, до сих пор еще не опубликованных записках о Всемирной выставке 1958 года в Брюсселе. Она работала на этой выставке в павильоне Ватикана, где среди экспонатов находилась и «Пьета» Микеланджело. «Все советские посетители, – говорит Ирина Михайловна, – останавливались здесь, перед этой скульптурной группой. А кто-то даже сказал: “Когда смотришь на «Пьету», то задумываешься о Боге и появляется огромное желание верить”».

Безусловно, очень многие люди, бредя в тумане, спотыкаясь и ошибаясь, делали шаги куда-то дальше, за пределы того пространства, которое позднее так четко обозначил Шекспир в фигуре своего Гамлета. Но только рассказать об этом по-настоящему смогли лишь христиане XX века. Поэтому о нашем трудном веке можно говорить как о времени, когда апостольское понимание сути нашей веры вновь начинает возвращаться к человечеству.

На первый взгляд кажется, что было бы лучше, если бы мы до сих пор оставались такими же, каким был Роланд, воспетый во французской эпической поэме, какими вообще были люди раннего Средневековья в целом. Но, увы, в жизни всё совсем не так просто.

Является ли Бог Всемогущим? Или понятие о всемогуществе Бога устарело?

Всемогущество Бога – это не то, что мы бы хотели видеть во «всемогуществе». Вспомните слова апостола Павла, которые, хотим мы того или нет, но всё больше становятся ключевыми в нашей жизни: «Сила Моя в немощи совершается»[202]. Древнему человеку хотелось видеть Бога сокрушающим скалы, хотелось видеть Бога царящим над миром. Человек во времена Иисуса вдруг понял, что всемогущество Бога выражается каким-то совсем другим способом. Христос не покорил мир силой, а умер на кресте. И вот в этом выразилось не человеческое, а Божественное. Не то всемогущество, которое бы мы хотели приписать Богу, а то, которым Он в действительности обладает.

Мне кажется беспомощной историософия, идеология Возрождения от ее начала к концу. Неужели можно видеть сначала взлет пробуждения чувства Бога, а затем вдруг из-за того, что Шекспир и Сервантес что-то не дочитали в Евангелиях, начался кризис христианства, неужели его не видно уже в начале Возрождения?

Конечно же, дело не в том, что Шекспир или Сервантес чего-то не дочитали в Евангелии. Шекспир и Сервантес как великие писатели говорили о том, чтó мучило их современников, чтó мучило не их одних, а сотни и даже тысячи людей вокруг них. Это первое. Второе и самое важное заключается в том, что Бог, Который являет Себя в слабости, в беспомощности, всё-таки был непонятен средневековому человеку. Бог Роланда или Турпина, Бог героев «Песни о Роланде» – совсем другой. Это, скорее, Бог Псалтири, но не Бог, о котором говорит Христос. И Средневековье за редким исключением живо еще ветхозаветным представлением о Боге. Франциск Ассизский – человек исключительный, потому что он понял, что такое немощь Божья. И то же самое можно сказать и о средневековом Востоке. В эпоху Возрождения начинается осмысление вот этого человеческого измерения Бога. В эпоху Возрождения, наконец, люди начинают впервые, быть может, в истории осмыслять, что это такое: та уничиженность, в которой явил нам Себя Бог в служении Христовом. Но дается это очень трудно, и это, в конце концов, только начало пути всего человечества к осмыслению того, чтó есть богочеловечество. Вот почему Гамлет и Дон Кихот переживают духовный кризис чрезвычайно тяжелым образом. Повторяю, что к XIX веку кризис вырастет до таких масштабов, что Ницше скажет: «Бог умер», – а основная масса его современников просто отвергнет Бога, как это сделал французский ученый, ответивший Наполеону, что «в этой гипотезе он не нуждается»[203]. Но потом наступит XX век и начнется действительно возрождение христианской веры. Потому что окажется, что победа одерживается не при помощи силы, а как раз на путях реализации немощи.

Вы говорили о том, что герои Шекспира и Сервантеса искали правду и не находили ее вокруг. Это же я могу сказать и о себе. Я ходил в церковь и встретил там людей, которые уже ничего не ищут, которые приняли для себя какие-то идеи, догматы и успокоились на этом. Скажите, Церковь – это единственный путь к Богу или есть другие пути, и человек должен искать свой путь?

Это очень страшно, когда человек не ищет. Когда-то отец Александр Мень сказал: «Христианство – не теплая печка, к которой приятно прислониться, а трудная и опасная экспедиция». И поэтому, даже если мы уже с Вами стали церковными людьми, если мы уже ни в какой мере не противопоставляем себя Церкви, это не значит, что кончились наши искания, это не значит, что кончились наши испытания, и кризисы духовные, и мучения. Нет, духовные кризисы переживаем не только мы с вами, просто церковные люди. Их и великие святые переживали, как, например, Тихон Задонский. И поэтому это очень опасная точка зрения, когда мы считаем, что раз мы уже в Церкви, значит, нам теперь ничего не страшно. Да, мы на корабле, но этот корабль плывет через бурное море. И этот корабль может налететь на скалы, и паруса у него могут быть разорваны в клочья, и многие другие испытания могут настичь его в любой момент. Поэтому наша задача – понять, что, попав в Церковь, мы еще не обеспечили себе спасение, мы только боремся с испытаниями, которых всё равно так же много, как и было прежде. Но боремся вместе.

Мне кажется, что в Средние века, когда Бог был внешней силой и когда сама Церковь усиливала свой авторитет и авторитет Папы, появилось желание навести порядок в этом мире. Не кажется ли Вам, что Божий Промысел не зря привел человечество и к Ницше, и к национал-социализму, и к коммунизму в России?

Конечно, не Божий Промысел привел к Ницше или к трагедиям XX века. Но логика истории, которую Вы нам изложили, вероятно, действительно такова. Человек вплоть до XX века видел в Боге внешний авторитет, и это делало его веру чрезвычайно уязвимой и очень часто ложно понимаемой. Поэтому, наверное, надо говорить всё-таки об истории Вселенской Церкви не как об истории структур, даже не как об истории богословских идей, а как об истории конкретных живых людей, об истории святых, которые очень часто в одиночку опережали время на пятьсот, на восемьсот, на тысячу лет. Апостолы не нуждались ни в охране, ни в защите, ни в оружии, ни в капиталах. Апостолы босыми ногами обошли полмира, и возвещали Евангелие, и приводили людей к вере, не опираясь ни на какую внешнюю силу. Сейчас человечество начинает осмыслять то, чтó было за эти два тысячелетия, и всё больше понимает: правы были именно апостолы, а не те, скажем, средневековые иерархи, которые опирались на силу государства, на силу оружия, вели войны или благословляли войны и так далее. Это становится всё более и более ясным.

Неужели у нас в России мало святых подвижников, российских религиозных деятелей, о которых можно было бы говорить? А то всё о западных еретиках…

Ведь я же не один работаю на церковно-общественном канале. Одни ведущие говорят о русских святых и русской истории, другие говорят о Западе, третьи – о Востоке… Мне кажется, что наша задача заключается в том, чтобы иметь полное представление о мире, знать и то, и другое, и третье, а не выбирать что-то одно и отвергать другое. Я вам совершенно честно скажу: я потому говорю в основном о писателях и мыслителях Западной Европы, что вижу, как сегодня мои слушатели, мои собеседники, мои студенты и друзья всё больше пытаются противопоставить свое – другому, Россию – Западу. Мне представляется, что это очень опасный путь, и поэтому моя задача – именно восполнить то отсутствие информации о западной культуре, в том числе о культуре духовной, которое, безусловно, свойственно сегодняшнему сознанию человека в России.

Что Вы подразумеваете, когда говорите о спасении? Что такое спасение души?

Если б мы с вами знали, что это такое… В лучшие моменты нашей жизни мы к этому подходим наощупь. Я бы сказал так: спасение – это когда мы уже находимся полностью со Христом, когда ничто нас не отделяет, ничто нас не отлучает от Христа. Значит, наша задача заключается не в том, чтобы избежать вечных мук или еще какого-то наказания. Потому что горько человеку осознавать, что его не наказывают, в то время как наказывают других. Это только в Средние века некоторые говорили, что праведникам радостно смотреть на муки грешников в аду. Нет, конечно, на муки любого человека, пусть даже самого страшного грешника, смотреть очень больно. Значит, спасение заключается не в том, чтобы избежать каких-то мук. Нет. Спасение заключается в том, чтобы избежать той оторванности от Христа, которую мы с вами переживаем очень часто, даже ежедневно. Спасение заключается в том, чтобы всегда, во всём, везде и при всех обстоятельствах быть вместе с Ним, нашим Господом и нашим Спасителем, с Иисусом.

Скажите, в каких философских и богословских сочинениях отразился этот новый взгляд на Христа в XX веке?

Этот новый взгляд на Божие присутствие в мире отразился, мне кажется, даже не столько в богословских и философских сочинениях, сколько в опыте христиан XX века. В опыте тех, кто во времена ГУЛАГа понял, что прав не Ницше, сказавший, что Бог умер, и не Маркс, сказавший, что Бога нет. Они поняли, что прав Христос и Его Евангелие, что правы те святые, которые за две тысячи лет не отреклись от Иисуса, а сохранили нам Его Евангелие в неприкосновенном, неповрежденном виде. Новый взгляд на Христа отразил сам опыт XX века, опыт, который принес нам новое представление и о христианском делании, и о смирении, и об аскетике. Тот опыт, с которым связано служение и матери Марии (Скобцовой), а до этого – великой княгини Елизаветы Федоровны, и Шарля де Фуко, и Матери Терезы, и очень многих других известных и неизвестных святых, подвижников, богословов, ученых, мирян, священников, епископов, монахов и самых неожиданных, самых «маленьких» людей по всему миру.

Господь Бог дал заповедь «не убий». Наверняка дьявол дал другую заповедь: убить. Почему один из столпов Церкви, Фома Аквинский, в «Сумме теологии» пишет, что еретики должны быть умерщвлены? По-моему, он не с Богом. Когда из-за веры в Бога увольняют с работы – это неприятно, но когда увольняют из-за неверия в Бога – это страшнее.

Вы совершенно правы. Но ведь Фома Аквинский – такой же человек Средневековья, как все его современники. И поэтому Фома Аквинский рассуждает в рамках того времени, в условиях которого он жил. И, безусловно, были времена, когда казнили за веру в Бога, а были времена, когда казнили за то, что люди не верили в Бога. И это одинаково плохо. К счастью, в духовной истории нашего народа есть преподобный Нил Сорский, который пламенно возражал против применения силы в решении духовных вопросов. Наша с вами задача и это тоже понять – что и то, и другое одинаково страшно, одинаково плохо. Инквизиция осуществляется Церковью, вернее, церковными структурами, потому что убивает людей не та Церковь, которая совершает таинства, – людей убивают люди, которые по каким-то причинам отождествляют себя с Церковью. Так вот, инквизиция со стороны христиан – всё равно где: в средневековой Европе или у нас на Руси – вот что страшно. У нас преследовались сначала стригольники в Новгороде и их последователи, потом старообрядцы; преследовались носители ереси Феодосия Косого, Матвея Башкина и так далее. У нас достаточно много было своего протестантизма и своего сектантства, и было с чем бороться русским аналогам инквизиции; не случайно же святитель Геннадий Новгородский восхищался испанским королем. И ничуть не менее страшно, когда безбожная власть казнит людей за то, что они христиане. Свидетелем этого является Бутовский полигон. Это поистине святое для нас, христиан конца XX века, место вблизи Москвы.

Я убеждена в том, что у нас в России в средневековый период не было тех напряжений в Церкви, которые были на Западе. Но я с ужасом вижу, что сейчас мы меняемся местами. Наши ортодоксы сейчас вспоминают прошлые грехи Западной Церкви. Только наш сегодняшний Ренессанс может закончиться не Реформацией, а обращением к язычеству и оккультизму. Нужно всерьез задуматься над тем, чем могут закончиться агрессивные выпады со стороны ортодоксально настроенных членов Церкви по отношению к чему бы то ни было.

Спасибо Вам. Мне представляется, что то, чтó Вы сказали сейчас, чрезвычайно важно и чрезвычайно серьезно и глубоко. Потому что, действительно, говорить о каком-то духовном ренессансе в сегодняшней России можно только с очень большой натяжкой. Посмотрите на книги, которые продаются сегодня в магазинах; посмотрите на то, чтó издается, по тиражам. Литература христианская, причем не только православная, но и католическая, и протестантская, – вся христианская литература занимает ничтожно малый процент среди тех тиражей, которые сегодня заполняют наши книжные магазины и ларьки. В основной своей массе то, что печатается (а печатается то, что покупается), говорит не о Боге, а совсем о другом. Значит, сегодняшняя Россия идет по пути к язычеству, по пути, далеко не христианскому. И именно в силу этого мы должны, с одной стороны, анализировать ошибки прошлого, чтобы их не повторять, а с другой стороны, конечно же, держаться друг за друга. Потому что это чрезвычайно смешно, когда три христианина спорят до побеления губ в окружении трех тысяч людей, невероятно далеких от веры во Христа, никогда не державших в руках Евангелие и не испытывающих в этом никакой потребности. Мне очень больно смотреть на споры, конфликты, на бесконечные поиски компромата, на изучение буквально каждого слова, которое произносит тот или иной богослов для того, чтобы его уловить в какой-то ереси, для того, чтобы его обличить в неправославии… И это на фоне того, что нас чрезвычайно мало по сравнению с большинством населения, которому всё, что касается веры во Христа, абсолютно не нужно, это абсолютно не трогает людей. В этом смысле тоже наша эпоха во многом напоминает Средневековье, когда где-нибудь в Сорбонне, в Пражском или Саламанкском университете спорили между собой три профессора, в это время их вполуха слушали пятнадцать студентов, которые, в общем, были больше заняты своими любовными или финансовыми делами.

Но всё-таки вслушивались, повторяю – вполуха, но вслушивались в то, чтó говорят их профессора. А при этом население города, тысячи и тысячи людей были вне этих споров и этих проблем, и их религиозность сводилась к простому магизму. Понимаете, очень бы не хотелось, чтобы сегодня повторилось Средневековье у нас на Руси.

Ваша мысль о XX веке, о тех страданиях, которые постигли людей… Но это похоже на Средневековье, которое, как Вы говорили, было одновременно и очень веселым. У нас ведь тоже было много веселых фильмов, веселой эстрады в двух шагах от страшных трагедий… Получается, что мы тоже переживали Средневековье?

Да, во всяком случае, ситуация очень похожая на средневековую. Действительно, очень хороший и очень глубокий вопрос, потому что с целого ряда точек зрения XX век напоминает Средние века. Но когда я говорил о каком-то особом опыте открытия Бога в XX веке, я приводил слова апостола Павла о том, что сила Божия в немощи совершается, и говорил, что именно в XX веке они стали понятны. Именно XX век помог их осмыслить. Потому что таких христиан, какие жили в XX веке, человечество ждало веками. Подвижники XX века будто бы пришли из апостольских времен. Такие замечательные люди были во всех веках, но только их было мало. В XIX веке, в XVIII, XVII их было много меньше, чем в XX. Может быть, у нас сегодня меньше христиан, чем было в прошлые века, но больше удивительных подвижников. XX век принес Церкви очень много святых, очень много праведников, удивительных, светлых и чистых людей. Вот поэтому я говорю о том, что в XX веке Церковь открыла нечто такое, что несла в себе, этого не зная, все столетия.

10 февраля 1998 года

Мне хотелось бы сегодня вернуться к гамлетовскому вопросу. Почему Гамлету так плохо, так трудно жить? Почему он так мучается и так мается?

Для древности и Средневековья характерно представление о Боге как о внешней силе – силе милующей или карающей, но во всяком случае действующей извне. Христос воспринимается как Царь, воскресший и сидящий на престоле, царствующий над человеческим родом. А вот Гамлет и, наверное, вообще человек на рубеже XVI и XVII веков понимает, что эта внешняя сила бездействует. Если Бог – это внешняя сила, значит, Его нет. В мире царит совсем не Бог, а зло. Понимает это и литературный современник Гамлета – Дон Кихот у Сервантеса. Оба пытаются восстановить правду в том мире, где царствует зло, но при помощи силы. И кончается это либо смешно, как в случае с Дон Кихотом, либо трагически, как в случае с Гамлетом.

В философии этого и позднейшего времени, XVII–XVIII веков, начинает утверждаться деизм. Бог принимается философами как Первопричина, как Тот, Кто дал всему толчок и затем «упокоился от дел Своих», опочил, скрылся из того мира, в котором теперь действуют лишь естественные законы. Такое упрощенное представление о Боге как о Царе, управляющем миром, досталось человечеству в наследство от древних религий. От того древневосточного и античного мира, который, уйдя из истории, всё-таки продолжает существовать в нас самих, уже не вокруг нас, а внутри нас. Это как раз то представление о Боге, о котором полушутливо-полусерьезно говорит Гумилёв в стихах, восклицая: «Бог восседает на троне, смотрит, смеясь, на подмостки. <…> Все мы – смешные актеры в театре Господа Бога»[204].

Это упрощенное представление о Боге присутствует в нас несмотря на то, что у нас есть опыт встречи с Богом в молитве, несмотря на то, что у нас есть Евангелие, несмотря на то, что у нас есть Евхаристия. Тем не менее это упрощенное представление о Боге, Который всё видит, всем управляет и Которому мы все подчинены чуть ли не как марионетки (я имею в виду гумилёвский образ из того стихотворения, которое я вспомнил), всё-таки присуще нам, и не только простым людям, но и замечательным богословам, и иногда даже святым. Так, например, преподобный Иоанн Дамаскин в «Точном изложении православной веры» говорит: «Другое Христос делал для вида, как, например, спрашивал о Лазаре, где положили его, и подходил к смоковнице, молился. В этом и подобном этому Он не имел нужды. Ни как Бог, ни как Человек. Но поступал по-человечески применительно, где требовала нужда и польза. Так, например, Он молился, чтобы показать, что Он не противник Богу, почитая Отца как Свою Причину».

Если мы внимательно вчитаемся в этот текст, то я думаю, что он нас очень сильно озадачит. Итак, согласно Иоанну Дамаскину, Христос молился для того, чтобы показать, что Он не противник Богу. А как же тогда та молитва до кровавого пота, о которой говорит евангелист Лука? А как же тогда эти ночи, проведенные в молитве, о которых рассказывает всё Евангелие от начала до конца? Вспомните, как поднимается Иисус на гору и всю ночь проводит в молитве в полном одиночестве. Зачем всё это написано в Евангелии, если здесь утверждается, что Он молился, всего лишь чтобы показать, что Он не противник Богу; что Он для вида спрашивал о Лазаре, где положили его, и подходил к смоковнице для вида, зная всё наперед? Нет, увы, приходится признать, что здесь, в труде Иоанна Дамаскина, проявляется монофизитство, хотя, разумеется, в качестве частного богословского мнения, и это не делает преподобного еретиком, потому что ошибаются все без исключения, и нет человека, который бы не ошибался. Более того, Дамаскин, излагая эту свою точку зрения, не навязывает ее, не настаивает на том, что его взгляд единственно правильный, он просто ее излагает. А коль скоро он не объявляет врагами веры всех, кто с ним не согласен, значит, он и не является еретиком. Смешно, конечно, было бы видеть в преподобном отступника от веры, но, тем не менее, Дамаскин не свободен от взглядов, в которых проявляется его принадлежность к тому времени, когда он жил. Дамаскин хочет видеть во Христе, ибо в Нем пребывает телесно полнота Божия, как раз тот образ Божий, который навеян древневосточными и античными преданиями. Образ Бога, Который видит всё и Который может всё в любой момент, но только «всё» с точки зрения человека, а не с точки зрения Бога. Потому что «Мои мысли – не ваши мысли», как сказано у пророка Исайи.

А вот Гамлет живет уже совсем в другую эпоху. И он понимает, что далеко не всё совершается в мире по тем законам, по которым бы хотел, чтобы это совершалось, Христос. Гамлет понимает, что такого всемогущества, какого ждали от Бога люди в древности, ждать напрасно. Но Гамлет еще и не человек XX века. Он не видит главного: он не видит смысла в той беззащитности, в которой предстает перед нами Иисус. Он не понимает, что Бог являет нам Себя не в силе, а в беспомощности Человека.

Бог являет нам Себя в беспомощности Иисуса, схваченного и арестованного, ведомого на Крест, в беспомощности Иисуса на суде перед Пилатом, а затем на Кресте в беспомощности умирающего. Та Божия беспомощность, которая открывается нам во Христе, есть мощнейший призыв Божий к нашей личной ответственности, мощнейший призыв Божий к церковности. Действительно, до какого-то времени Иисус мыслится в массовом религиозном сознании (а иногда элементы этого религиозного мышления массы проникают и в писания великих подвижников, замечательных церковных авторов и отцов Церкви) как Царь, как Сверхчеловек, Который может всё и всё знает наперед. В какой-то момент становится ясно, что это не так, становится ясно, что «Царство Мое не от мира сего»[205]. Это действительно ключевые слова Евангелия. Да, Он Царь, но как-то совсем по-другому. Если цари, как древние, так и современные, царствуют в своей силе, то Он, Христос, царствует в Своей беспомощности.

Дон Кихот уже чувствует что-то, о чем потом заговорят во весь голос святые и богословы. Он уже понимает, что такое беспомощность Бога, но только не может выразить это в словах. В словах это выразят христиане уже нашего, XX века. И если для рубежа XVI и XVII веков типичной фигурой был принц Гамлет или ламанчский идальго, то для XX века такой фигурой станет Альберт Швейцер или мать Мария. Блестяще образованный богослов, великолепный органист, музыкант и музыковед, писатель и врач, он оставляет блестящие возможности, которые открывались перед ним в Европе, и уезжает в Африку лечить негров. Поэтесса, философ, ученый, по-настоящему ученый и невероятно талантливый человек, мать Мария надевает монашескую рясу для того, чтобы кормить бедных и мыть за ними полы; для того, чтобы, неизвестно каким образом доставая продукты питания, готовить для парижских бездомных обед, а затем, во время войны, проникать тайными, одной ей известными путями в лагерь, чтобы принести туда воды и еды. Это в фашистский концлагерь! И для того надевает она монашескую рясу, чтобы затем в этом лагере умереть. Глядя со стороны, можно назвать путь Швейцера или матери Марии донкихотством. Но только в отличие от пути героя Сервантеса донкихотство матери Марии полно Божьего присутствия, полно благодатного действия Божьего, полно евхаристической благодати. Это уже не просто поиски, это настоящая жизнь в Боге. Она, Елизавета Кузьмина-Караваева, будущая мать Мария, она, вошедшая в историю литературы и философии и настоящая святая, открывает как раз те пути, на которых гамлетовским вопросам даются ответы. Нет, Бог не исчез из мира. Нет, не зло, а именно Бог царствует здесь. Но только «Царство Мое не от мира сего». Царство это открывается не наблюдателю, который, горестно и трагически, как Гамлет, взирая на мир, видит его ужасность и море несправедливости. Нет. Царство это открывается тому, кто, отвергаясь себя, выбирает путь любви не берущей, а дающей, тот путь, который выбрала мать Мария.

Не так давно в «Вестнике русского христианского движения», в его 176-м номере, который вышел месяца два тому назад, была опубликована прежде не печатавшаяся статья матери Марии «Типы религиозной жизни»[206]. В этой статье содержится очень много, как мне представляется, чрезвычайно важных для нашего времени размышлений. «О трагичности психологии современного человека, – пишет мать Мария, – говорить не приходится. И всякий огненный пророк, всякий проповедник придет в недоумение: с какой стороны подсесть к этому столику в кафе, как осветить сегодняшний курс биржи, как проломать, продавить, уничтожить эту клейкую тягучую массу вокруг души современного обывателя? “Глаголом жечь сердца людей”? Но в том-то и дело, что они покрыты толстым-толстым слоем огнеупорного вещества. Не прожжешь! Рисовать им картины будущего суда и вечного блаженства праведных? Но они, во-первых, в это не очень верят, а во-вторых, с них совершенно достаточно блаженства этого века. Что делать, как быть, где выход? Христов путь на земле. Вот он, выход. Стало ясно: плотью Бог воплотился, Слово стало плотью, Бог родился в Вифлеемских яслях. Этого одного было бы достаточно, чтобы говорить о беспредельной, жертвенной, самоотрекающейся и самоуничижающейся любви Христовой. В этом заложено всё дальнейшее. Всего Себя, всё Свое Божество, всё Свое Божественное Естество и всю Свою Божественную Ипостась низвел Сын Человеческий под своды Вифлеемской пещеры. Нет двух Богов и двух Христов: одного, пребывающего в блаженстве в недрах Святой Троицы, а другого —“приявшего зрак раба”. Единый Сын Божий стал Человеком, умалил Себя до человечества, и дальнейший путь Его: проповедь, чудеса, пророчества, исцеления, алкание и жажда вплоть до суда у Пилата, до Крестного пути, до Голгофы, до смерти – это путь униженного человечества Его и вместе с Ним снизошедшего к человечеству Божества».

Итак, Христос абсолютно внутренне един и в Божестве Своем, и в Человечестве. И поэтому нельзя, наверное, говорить, как говорил некогда Иоанн Дамаскин: «Не человеческое естество воскрешает Лазаря и не Божественная Сила проливает слезы». В этом тексте он пытается как бы отделить человеческое во Христе от Божественного. Конечно, из этого ничего не получается. Божественное во Христе от человеческого неотделимо. И в этом, наверное, разгадка тех мучительных вопросов, которые задавали себе принц Гамлет и его современники на рубеже Нового времени. Именно Бог являет нам Себя в Своей беспомощности, и именно Бог рыдает вместе с нами, спустившись в мир. Как важно, как необходимо это понять, потому что иначе мы окажемся в плену ложных представлений о Боге, о мире, о смысле евангельской проповеди. Но для того, чтобы понять это, необходимо услышать Христов призыв и быть не просто слушателями Его слов, но именно соработниками, как мать Мария, как Швейцер, как многие и многие другие.

Я надеюсь, что сумел показать, что именно к XX веку человечество выходит из того кризиса, который переживало оно на рубеже Нового времени и все три как минимум последние века. Мать Мария (Скобцова) – одна из вестниц того выхода из кризиса, того открытия, подлинного открытия Божьего присутствия в мире, которое совершается, в общем-то, у нас с вами на глазах.

В пьесах Шекспира нет ни одного упоминания об Иисусе Христе. И я хочу Вам сказать, что после работ Данилевского, Леонтьева, Тойнби говорить о единстве культуры – просто провинциально.

Спасибо Вам. Я знаю, что Вы гораздо образованнее и шире мыслите, чем я. Так что, впредь, наверное, просто в начале передачи будем включать телефон, Вы будете звонить и вести с нами свои беседы. Что же касается единства культуры, то я всё-таки абсолютно убежден, что так же, как человечество едино, абсолютно едино и в Адаме и во Христе, так же и культура едина. Мы ни в коем случае не должны дробить человечество на какие-то маленькие анклавы, закрытые группы, в которых мы живем каждый своей культурой. Это дорога, которая ведет в тупик. Только на путях единения наших усилий, только на путях единения наших возможностей нам открывается будущее.

Когда мы смотрим спектакль «Гамлет», то всегда хочется преисполниться сочувствием к мучающемуся принцу. Вам нравился какой-нибудь Гамлет в театральном исполнении?

Мне очень трудно ответить на этот вопрос, потому что я читал трагедию о принце Гамлете, наверное, раз тридцать, читал ее в переводе К.Р. (Константина Константиновича Романова), в переводе Бориса Пастернака, Кронеберга, Михаила Лозинского, во многих других еще переводах, читал ее по-английски, и не один раз. Но – стыдно сознаться – я никогда не видел ее в театре. Поэтому на Ваш вопрос прямо я ответить не могу. Что же касается тех гамлетовских мучений, которые мы видим в шекспировском тексте, то эти мучения связаны с тем, что Гамлет видит, что Небо пусто. Мы с вами можем с ним не соглашаться. Я пытаюсь показать вам, почему он сделал такое открытие, чтó привело его к такому выводу, и говорю, что это ложное, не евангельское по сути представление о Боге – то философское представление о Боге, которое как-то вошло в христианство, хотя не является христианским по сути своей. Но мы видим, как ему трудно, мы видим, как он от этого мучается. И мы видим и другое: что с гамлетовских мучений, в общем-то, начались мучения европейской культуры, которые были подхвачены культурой русской. И весь русский XIX век промучился над гамлетовскими вопросами, пока наконец в такое тяжелое время, каким явился для всего человечества XX век, люди не начали один за другим в разных странах, в разных конфессиях, при разных абсолютно условиях жизни открывать присутствие Божие в мире, Его всеопаляющее присутствие, дающее нам силы, даже когда мы находимся в отчаянных обстоятельствах, как о том говорил апостол: «Мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся»[207].

Хочу сказать несколько слов в защиту Гамлета. Он сумел подняться над собой и над своим временем. Он мучился-то за истину. Поэтому он и стал героем.

Конечно же, Гамлет борется за истину. Конечно же, Гамлету трудно именно потому, что он видит, что мир совсем не так хорош, как бы ему хотелось, что мир не таков, как его учили из книг, как он об этом знал с детства. Он видит ужас мира и пытается ему противостоять, пытается найти выход. Но выхода-то не находит, поэтому Гамлета нечего защищать. Гамлет – это очень яркая и замечательная фигура, но от этого ему и тем, в ком Гамлет еще не совсем умер, не становится легче. Кроме того, одна из главных проблем Гамлета – в его огромной психологической незащищенности. Гамлет не вооружен, но он еще не открыл того, что такое невооруженная смелость. Та, которой нас учит Иисус.

Я убеждена, что мучения Гамлета – это результат того, что ренессансный гуманизм, сохранив христианские ценности, отказался от Христа. И христианские ценности способны раздавить человечество, если человечество утратит Христа. У нас в Православной Церкви сейчас происходит то, что происходило в предренессансную эпоху в Католической Церкви. И мы, осуждая католиков, впадаем в то же самое. Я боюсь, как бы у нас не началось то же самое, потому что ненависть, агрессия как бы во имя Христа, которую мы слышим от так называемых ортодоксов, может вызвать очень нехорошую реакцию.

Спасибо Вам. Но я с Вами в чем-то согласен, в чем-то резко не согласен. Прежде всего, всё-таки я не согласен с Вами в том, что Ренессанс (ренессансный гуманизм) предложил людям христианство без Христа. Потому что именно в эпоху Ренессанса было прочитано Евангелие. В эпоху Ренессанса появляются издания Священного Писания на разных языках – и по-гречески, и на латыни, и, главное, на современных языках. Кроме того, число рукописей резко увеличивается, и на Руси именно в эту эпоху появляется Евангелие массовым тиражом, если можно так выразиться. Потому что в монастырях работают скриптории, где переписывается Евангелие, и оно начинает распространяться не только в виде служебного Евангелия по зачалам, начиная с первого, пасхального зачала Евангелия от Иоанна и кончая чтениями Великого Поста. Четвероевангелие начинает распространяться именно в это время, это во-первых. Во-вторых, в это время пишут свои книги и проповедуют такие мыслители, как, прежде всего, Эразм Роттердамский, которые как раз возвращают христианству Христа. Потому что всё-таки средневековое христианство – это было прежде всего обрядоверие, поклонение святыням и реликвиям, но в очень малой степени – чувство присутствия Христова в жизни и знание Евангелия.

Святой для Средневековья был важен в том смысле, что к его мощам можно было прикоснуться, но не в смысле ценности его пути, не в смысле ценности его духовного опыта. А вот в XIV, XV, XVI веках как раз начинается обращение людей к духовному опыту и открытие Евангелия. Причем везде: как в протестантском мире, начиная от Лютера и Кальвина, так и в католическом мире, и в мире православном.

Ведь мучается Гамлет оттого, что ему приходится играть по тем же правилам, по которым играет этот мир. И приходится вступать в эту игру, и он знает, что не победит в этой игре. И Гамлет, как и граф Монте-Кристо, в мести видит возможность победы. А ведь это и есть поражение.

Спасибо Вам. Что касается графа Монте-Кристо, то действительно это тоже человек, который открыл для себя, что решить любые проблемы можно только самостоятельно. Да, он мстит, но он еще чувствует себя немножко сверхчеловеком. Он обладает теми возможностями, которыми не обладают другие. Поэтому смелость графа Монте-Кристо никак нельзя назвать невооруженной смелостью. Это как раз смелость очень хорошо вооруженная. Другое дело – смелость матери Марии. Она была вооружена только Евангелием и только любовью.

Всё-таки то, что страдает Бог – это какой-то парадокс. Вы затронули вопрос о внутреннем самоощущении Христа. Внутри Себя Он ощущает Себя единой Личностью. Но ведь и у Него тоже было какое-то раздвоение?

К сожалению, слишком мало времени для того, чтобы всё, что Вы сказали, подвергнуть серьезному анализу. Но, конечно же, страдает Бог. И опыт христиан XX века всё больше и больше говорит об этом.

Об этом говорит мать Мария, об этом говорят в большинстве своем сегодняшние богословы. Именно в том и значимость этого послания Бога миру, что Он не взирает на жизнь откуда-то с небес. Он страдает вместе с нами, полностью разделяя нашу боль. Гамлету это было еще неведомо. Гамлету Бог казался либо царящим где-то высоко над миром и бесконечно далеким от людей, поэтому даже злым, – либо вовсе несуществующим. Мы с вами теперь знаем, что Бог страдает вместе с нами, среди нас и внутри нас. Мы с вами знаем, что Богу тоже больно. И это открытие, мне кажется, всё-таки XX века и того духовного опыта, которым делятся с нами уже наши современники.

Блез Паскаль

Сегодня мне хотелось бы поговорить о некоторых замечаниях, которые встречаются в мыслях Блеза Паскаля, и попытаться сделать на сегодняшний вечер этого французского мыслителя, физика и математика, богослова и писателя нашим с вами собеседником.

Однажды Паскаль заметил: «Если бы существовала только наша религия, то Бог был бы слишком явен, как и в том случае, если бы мученики существовали среди последователей только нашей религии». Затем в разных местах его книг и записок эта мысль будет повторена неоднократно.

Действительно, если бы все христиане были мудры и кротки, честны и святы, добросердечны и открыты, а все представители других религий, наоборот, были бы злобными, отвратительными и бесчестными, всё было бы очень просто. Каждый из нас мог бы легко убедиться в том, что нельзя не быть христианином, каждый из нас мог бы легко, в результате своих собственных наблюдений, понять умом, не включая в это понимание сердце, что христианство – это действительно настоящая религия, вера в Бога истинного и путь к Нему, а что касается всех остальных религий, то это нелепые человеческие выдумки. Но на самом деле всё обстоит гораздо сложнее.

Среди язычников (например, Сократ) и среди представителей других религий (например, Ганди) есть удивительные праведники и люди огромной внутренней чистоты. И не только Сократ и Ганди, но Марк Аврелий со своей удивительной книгой «Наедине с самим собой» и вообще вся стоическая философия; Клеанф, о котором рассказывает Плутарх, что ночью этот замечательный мыслитель и философ молол муку и пек хлеб для того, чтобы заработать на жизнь, или поливал, как поденщик, огород какого-то богатого человека только для того, чтобы днем заниматься философией и писать свои философские труды. Плутарх патетически восклицает: «Он той же самой рукой, какой писал свои трактаты о Луне и звездах, о Солнце и небе, – молол муку и пек хлеб по ночам!» Человек жил чистой и удивительной жизнью, и, конечно же, жизнь его достойна подражания. А был он язычником.

А Сократ, которого мы не напрасно называем «совестью человечества»? Сократ – человек удивительной внутренней честности, удивительной простоты. Сократ, поставивший людей не только своего времени, но всех следующих без исключения поколений, вплоть до наших современников, перед самыми важными вопросами жизни, перед проблемами честности, верности. Как можно сказать, что Сократ не заслуживает величайшего уважения? А ведь язычник! А среди христиан есть люди страшные, безнравственные, злые… Не буду перечислять, достаточно вспомнить одного Иоанна Грозного, который умудрялся совершать чудовищные жестокости и в то же самое время не расставался с Псалтырью и молитвословом.

Прав Блез Паскаль: мученики действительно есть среди представителей других, самых неожиданных и далеко не всегда симпатичных нам религий и верований. Прежде всего, конечно, опять вспоминается Ганди… И тот же Сократ – тоже мученик. И Ицхак Рабин – премьер-министр Израиля, человек мира, человек, убитый именно за то, что он хотел мира и сделал для того, чтобы этот мир наступил, очень много. Если бы не было таких людей, считает Паскаль, то Бог был бы слишком явен. «Но, – продолжает великий физик, математик и богослов, – всё, что проявляется в мире, не означает ни полного отсутствия, ни явного присутствия Божества».

Повторяю, Паскаль говорит о том, что мы наблюдаем за происходящим в мире: за явлениями естественными, за историей, за людьми, – и всё, что мы видим, не означает ни полного отсутствия, ни явного присутствия Божьего. «Всё, – говорит Паскаль, – свидетельствует о присутствии сокровенного Бога. Он скрывается от испытующих Его и открывается ищущим Его». Бог скрывается от тех, кто хочет Его испытывать, кто хочет доказать Его присутствие или, наоборот, Его отсутствие. Но тем, кто Его ищет, Он открывается. Бог скрыт, «сокровен», как говорится в книге пророка Исайи. «Бога не видел никто никогда»[208], – восклицает апостол и евангелист Иоанн Богослов.

А в книге Исход говорится о том, как Моисей просит Бога показать ему славу Свою. «И сказал Господь: Я проведу пред тобою всю славу Мою и провозглашу имя Ягве пред тобою; и кого помиловать – помилую, кого пожалеть – пожалею. И потом сказал Он: лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых. И сказал Господь: вот место у Меня, стань на этой скале. Когда же будет проходить слава Моя, Я поставлю тебя в расселине скалы и покрою тебя рукою Моею, доколе не пройду. И когда сниму руку Мою, ты увидишь Меня сзади, а лицо Мое не будет видимо»[209]. Так сказал Бог Моисею. В результате пророк и боговидец видит только след Божьего присутствия, и ничего больше.

Сокровенное же присутствие Божие в мире, присутствие, которое невидимо, присутствие, которое даже иногда не ощущаемо, – разумеется, смешит язычников, которые привыкли к тому, что их боги явлены миру в виде статуй, в виде идолов. Такая жалоба на то, что язычники смеются над теми, кто верует в Бога невидимого, есть в книге псалмов: «Слезы мои были для меня хлебом день и ночь, когда говорили мне на всякий день: “Где Бог твой?”»[210] Язычники смеются над теми, кто верует в Невидимого: «А где Он, этот ваш Бог, почему, если Он так силен, мы Его не видим?» Так было в древности, но так бывает и теперь: люди смеются и говорят: «Если бы ваш Бог был так силен, Он бы явил Себя, Он бы защитил вас». А Бог действует скрыто. И слова Евангелия «Бога не видел никто никогда» говорят, конечно, не только о том, что нельзя увидеть Бога в лицо, они говорят и о том, что действие Божие в мире тоже зачастую бывает невидимо.

В жизнеописании преподобного Тихона Калужского, святого, который подвизался поблизости от городка Медынь во второй половине XV века, есть такая история. Рассказывается о крестьянке, которой явился уже усопший к тому времени святой, и она, увидев его, сказала: «Если ты святой Тихон, то помогай мне скрыто, а если это наваждение, исчезни». Вот она, православная вера простого, но абсолютно открытого Богу человека: если ты святой, если ты от Бога, то помогай мне скрыто, так, чтобы я сама не знала, что ты мне помогаешь, а если это наваждение – долой, мне оно не нужно. Бога надобно почувствовать. Увидеть Его невозможно, знать, что Бог помогает, тоже невозможно – это можно только чувствовать, только ощущать сердцем.

В Закарпатье в 1960-е годы жила старая монахиня, которую звали матушка Феофания. Была она врачом, училась, по-моему, на медицинском факультете Московского университета и рассказывала о том, что ее профессор как-то во время лабораторных занятий, увидев, как хорошо она проанатомировала какой-то объект, данный в анатомичке для работы, сказал, обняв ее за плечи: «Ну как, теперь ты поняла, что твоего Бога нет?» И она, будущая матушка Феофания, тогда еще просто студентка, воскликнула: «Нет, я поняла как раз совсем другое: “Вся премудростию сотворил еси”». «Я поняла, – сказала она, – что Ты, Господи, всё сотворил премудро». Оба: и профессор, и его студентка, – были в тот момент абсолютно честными. Но только один увидел в этом анализе, в этой работе отсутствие Бога, а другая – Его всеопаляющее присутствие. И так всегда, и так уже не первое столетие. Глядя на одни и те же факты, оперируя одним и тем же материалом, люди видят либо отсутствие Бога во всём этом, либо Его присутствие. А «Бога не видел никто никогда», увидеть Его невозможно, Его можно только почувствовать, почувствовать сердцем.

Полнота Божия обнаруживается в проповеди и в самой фигуре Иисуса. Не случайно же потом воскликнет апостол Павел, что «в Нем обитает вся полнота Божества телесно»[211]. Но – и я возвращаюсь к тому, чтó говорил на эту тему Блез Паскаль, – Иисус жил неузнанным среди людей. «Так, – восклицает Паскаль, – и правда Его пребывает тоже без внешних отличительных признаков среди обыденных истин, так и Евхаристия – среди обыкновенных хлебов».

Да, действительно, Иисус жил неузнанным среди людей. Историки, современные евангельским событиям, историки, которые сохранили в своих трудах информацию о зачастую самых незначительных событиях того времени, практически ничего не знают об Иисусе. У Тацита и Светония, а затем у Лукиана есть только какие-то отрывочные свидетельства о Нем, свидетельства, на основании которых нельзя, в сущности, сделать никаких выводов. Итак, историки, современные Ему, Иисуса не заметили. Римские писатели, философы, мыслители тоже не заметили Иисуса. Мало того, к этой незамеченности Его современниками прибавляется еще целый ряд хронологических несообразностей в самом Евангелии. Так, например, перепись, о которой говорится в начале Евангелия от Луки, имела место, скорее всего, в 6 году нашей эры. А Ирод, который является героем этого евангельского рассказа, умер за десять лет до переписи, в 4 году до нашей эры.

Как разобраться с этими хронологическими несоответствиями, несообразностями, противоречиями? На самом деле никак, потому что если мы будем опираться только на чисто внешние, фактологические доводы, то и Евангелие можно подвергнуть весьма жесткой критике в смысле его достоверности. Но кроме этих фактологических доводов у нас есть другие доводы, значительно более важные. У нас есть наше собственное сердце, которое откликается на содержащийся в Евангелии призыв Иисуса. И когда сердце откликается, когда оказывается, что Иисус обращается со своей проповедью не к кому-то вообще, а именно ко мне, сегодня открывшему Евангелие, когда я понимаю, что Он говорит не с какими-то своими, неизвестными нам слушателями, а со мной, тогда оказывается, что в моих руках есть довод значительно более серьезный, чем те несообразности в хронологии, которые можно найти в Евангелии. И этот довод, который есть у меня, этот довод – в пользу Евангелия, потому что оно обращено ко мне, оно написано для меня, оно меня делает другим.

Иисус жил и проповедовал скрыто, скрыто от глаз современных Ему историков и философов. И сегодня происходит то же самое: очень часто Он тоже остается как бы незаметным для многих, остается Богом неизвестным. Французский поэт и писатель Поль Клодель рассказывает о том, что он в отношении религии, в отношении веры во Христа был абсолютно нейтральным. Он не воспринимал христианство как какую-то истину, он вообще не задумывался никогда о том, что такое христианство, что такое Евангелие, и никогда не брал в руки Библию. И вот однажды в рождественскую ночь он решил пойти в собор Парижской Богоматери, потому что он, молодой поэт, считал, что там во время торжественного богослужения он может найти что-то такое, что может стать материалом для его поэзии, для его стихов. Пришел, стоял у колонны, слушал пение мальчиков, облаченных в белые стихари, и вдруг что-то его пронзило. Как он потом скажет, «я почувствовал, что Он здесь». Почувствовал – и стал другим. Пришел домой и нашел Библию, единственную, которая была у них в доме, подаренную его сестре Камилле ее подругой-протестанткой. Нашел и начал читать. «Три года, – говорит Поль Клодель, – я читал эту книгу и, читая ее, боролся с Богом, как некогда боролся с Богом патриарх Иаков». А затем поверил, затем откликнулся на тот призыв, который услышал ночью во время рождественской службы в соборе Парижской Богоматери. Вот вам одна история обращения, история встречи.

И другая. Мальчик по имени Андрюша Блум скучал в школе на уроке, во время которого какой-то пожилой священник громким и, с точки зрения этого мальчика, очень неприятным голосом рассуждал о Евангелии. Священника этого звали Сергий Булгаков. Вернувшись домой, мальчик попросил у своей матери Евангелие, Новый завет. Заглянул в оглавление, обнаружил, что среди Евангелий есть называющееся «от Марка», самое короткое по объему, и, чтобы много времени на чтение не тратить, взялся за это самое Евангелие от Марка.

«И, – говорит этот мальчик, ставший теперь митрополитом Антонием Сурожским, – как взял я в тот день в руки Евангелие, так и не расстаюсь с ним до сих пор». Произошла в Париже личная встреча тринадцати- или четырнадцатилетнего мальчика с Христом, пришедшим в этот мир спасти грешных, «от них же первый есмь аз». И эта личная встреча доказала будущему владыке, что всё, о чем говорит нам Евангелие, – правда. Именно личная встреча, а не какие-то внешние доводы или внешние аргументы.

Приведу еще один пример, еще одну историю. Мне рассказывала одна дама, как в течение восемнадцати лет она ежедневно, идя на работу, проходила мимо действующей церкви, иногда в эту церковь заглядывала, иногда даже оставалась в ней на пять-семь минут, ставила свечки в память сначала о бабушке, а потом о родителях, но на самом деле ничего не чувствовала и никакой потребности в Боге не ощущала. Но однажды на улице ее остановил какой-то человек и дал ей маленькую книжечку в синей обложке, Новый Завет. «Я, – сказала эта дама, – в метро открыла эту книжку, стала читать наугад, уже теперь не помню, какое из Евангелий это было, стала читать – и до сих пор читаю, и до сих пор не могу с ней расстаться». Рассказала мне это ученая дама из одного из московских НИИ, и я сразу вспомнил о митрополите Антонии и его рассказе. И сразу вспомнил о Поле Клоделе, о том, как он читал Библию и, как Иаков, боролся с Богом три года.

В жизни каждого из трех людей, о которых я говорил сегодня, произошла личная встреча с Иисусом. Личная встреча, которая доказывает нам значительно лучше, чем любой внешний довод, чем любой фактологический анализ, что всё, о чем говорит Евангелие, – это действительно правда. Именно личная встреча с Иисусом делает нас христианами, именно в этой личной встрече Бог скрытый, Бог прячущийся открывает нам Себя. Скрытый становится открытым.

О такой личной встрече, которая произошла в его жизни, рассказывает и Блез Паскаль. Лето от Рождества Христова 1654. Понедельник, 23 ноября. День святого Климента, папы и мученика. И дальше запись: «Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, а не философов и ученых. Бог Иисуса Христа. Уверенность, уверенность, чувство, радость, мир. Бог Иисуса Христа». Мы не знаем, что произошло в тот вечер 23 ноября 1654 года, в понедельник. Мы знаем, что в этот момент Блез Паскаль пережил какой-то удивительный личный опыт прикосновения к истине Божьего присутствия в мире. Что-то почувствовал, что-то пережил, пережил до такой степени остро, что потом записал прочитанные мною слова на клочке бумаги и зашил во внутренний карман своего сюртука для того, чтобы затем носить у сердца эту бумажку в течение всей своей жизни. Найдена была она там, во внутреннем кармане его костюма, только после смерти мыслителя. Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова – не Бог философов и ученых! Это не тот Бог, Который открывается, когда мы пытаемся что-то понять. Это Тот, Кто входит в нашу жизнь, входит неожиданно, входит, ее изменяя и переделывая, входит, обнажая Свое невидимое, но всеопаляющее присутствие. Как некогда открылся Бог Моисею, как некогда открылся Бог Илье-пророку, так являет Он Себя и ныне нам, таким разным, таким непохожим друг на друга, святым и грешным, праведникам и злодеям; Бог является – и делает нас другими, является – и дает возможность нам родиться снова.

Но даже когда происходит эта встреча, мы не всегда сразу узнаём Его. И Христа мы тоже узнаём далеко не всегда сразу, когда Он оказывается нашим спутником, как было это с двумя учениками на дороге в Эммаус. Иисус шел с ними часа два, наверное, по дороге, а они даже отдаленно подумать не могли, что это Он. И только затем, когда дорога эта осталась позади, узнали своего Учителя в преломлении хлеба, узнали своего Учителя в таинстве Евхаристии, а Он в тот момент, когда они Его узнали, стал невидим для их глаз. В тот самый момент, когда, казалось бы, должно было начаться настоящее их общение с Ним, Он исчез. Как понять нам этот евангельский рассказ? Наверное, и в нашей жизни тоже бывает именно так: Иисус идет вместе с нами, мы Его не узнаём и не замечаем. Вдруг в какой-то момент встреча наша происходит, но Он оказывается невидимым. И в другом месте, в самом конце Евангелия от Матфея, рассказывается о том, что когда ученики пришли в Галилею, на гору, куда повелел им Иисус, то одни поклонились Учителю, а другие усомнились. Человеческое сомнение естественно: не было бы тех, кто «усомнился», не было бы и чуда веры, чуда парадоксального и непонятного, как всякое чудо, но преображающего нашу жизнь.

Размышляя над истинностью христианской веры, над истинностью Евангелия, Блез Паскаль восклицает: «Наша религия и мудра, и безумна. Мудра потому, что она самая сведущая и самая обоснованная путем чудес, пророчеств и т. д. Безумна потому, что совсем не этим всем руководствуются верующие. Хотя этого достаточно для осуждения неверующих, но не то заставляет верить верующих. Верить их заставляет крест», – восклицает Паскаль и дальше поминает слова апостола: «Да не упразднится Крест Христов (1 Кор 1: 17)». Верить нас заставляет Крест, то есть прикосновение к бесконечной человеческой боли, к той боли, которую испытал Иисус на Кресте. И апостол Фома, он тоже ведь поверил в тот момент, когда увидел язвы на руках Воскресшего. Не что-то, а именно язвы Христовы сделали его верующим, апостолом, пламенным проповедником Христова Воскресения. И нас с вами тоже делает верующими наше личное прикосновение к Его боли. Если мы этого прикосновения пока не пережили, значит, встреча со Христом в нашей жизни еще впереди, еще только ждет нас эта встреча.

Паскаль был человеком, остро пережившим опыт личной встречи со Христом в своей жизни. Паскаль постоянно подчеркивал, что именно личный опыт его собственного сердца сделал его христианином, причем не потому, что он был, как все люди его времени, крещен во младенчестве, и не потому, что он, как все люди его времени, участвовал в церковных богослужениях. Нет, он стал христианином потому, что сердце его горело любовью к Иисусу, потому, что он хотел быть учеником Распятого, учеником во всём.

Мы с вами живем, казалось бы, в совсем другую эпоху, в эпоху, которая очень не похожа на XVI век, но, если вдуматься, мы постоянно становимся перед теми же самыми проблемами, перед которыми некогда встал Блез Паскаль. Те же самые сомнения нас посещают, те же самые доводы и аргументы иногда отвращают нас от веры, иногда, наоборот, у нас появляется желание использовать какие-то другие доводы, чтобы доказать себе и друг другу (в первую очередь, конечно, себе) истину нашей веры. Но давайте помнить, что истинность нашей веры доказывается не доводами, а сердцем, что истинность Евангелия обнаруживается не путем сличения евангельского текста с историческими свидетельствами эпохи, а в личной нашей встрече со Христом, во встрече, которая происходит непременно в жизни каждого и каждой, во встрече, которая преображает нашу жизнь и дает нам новые силы и новые возможности, во встрече, которую одни из нас переживают в детстве, другие – уже повзрослев, третьи – в старости, иной раз даже на пороге смерти, накануне ухода из этого мира, из этой жизни. Но все мы встречу эту переживаем. И для всех она становится главным событием жизни.

Поэтому давайте не только сейчас, в удивительные пасхальные дни, но всегда беречь друг друга и беречь тот опыт сердца, который у нас есть, не расставаться с этим опытом, как не расставался Паскаль с запиской о том, чтó он пережил. Давайте не расставаться с Евангелием. Не как с книгой, потому что, конечно же, можно носить Евангелие всегда с собой, в сумке, в кармане, но при этом не чувствовать Христова присутствия рядом. Не расставаться с Евангелием, которое в какой-то момент оказывается написанным «на плотяных скрижалях сердца» – нашего с вами сердца. Вот о чем будем молиться: чтобы именно так написалось Евангелие в нашей жизни – на плотяных скрижалях сердца. Будем стараться чувствовать присутствие того Спутника, Который сопровождает нас на дороге жизни, Который беседует с нами и отвечает на наши вопросы, Того не узнанного сначала апостолами их Спутника на дороге, имя Которому Иисус.

Стендаль: «Прогулки по Риму»

4 июня 1998 года

Начну наш сегодняшний разговор с цитаты: «В шестой раз въезжаю я в вечный город, и всё же душа моя глубоко взволнована. У людей претенциозных с незапамятных времен установился обычай волноваться при въезде в Рим, и мне почти стыдно за то, чтó я только что написал». Так в 1827 году Стендаль начал свою книгу «Прогулки по Риму».

«Взволнованные куполом Святого Петра, вздымавшимся на горизонте, мы боялись, что приедем в Рим только к ночи, но, наконец, когда солнце уже заходило за собором, почтальоны придержали лошадей на Via Condotti и предложили нам остановиться поблизости от Piazza di Spagna».

Итак, Стендаль и его друзья уже в Риме. «Сидя за столом, на котором я пишу, – говорит писатель, – я вижу три четверти Рима, а прямо передо мной на другой стороне города величественно возвышается купол Святого Петра. Вечером, на закате я вижу солнце сквозь окна этого купола, а полчаса спустя он, этот изумительный купол, вырисовывается на чистом фоне оранжевых сумерек, и над ним в вышине неба загорается звезда. Ничто на земле не может сравниться с этим зрелищем. Душа растрогана и восхищена, тихое блаженство переполняет ее. Но мне кажется, для того, чтобы быть на высоте этих переживаний, нужно в течение долгого времени любить и знать Рим».

Стендаль – писатель и, как бы мы сказали теперь, искусствовед, действительно и знал Рим, и любил, и много в нем жил. В этом смысле француз Стендаль мало чем отличается от Иванова или Гоголя, которые тоже жили в Риме подолгу и любили его. Я имею в виду Александра Иванова, потому что в Риме жил не только этот великий художник XIX века, автор «Явления Христа народу», в Риме жил и его однофамилец Вячеслав Иванов, который тоже оставил нам во множестве своих стихов и прозаических набросков разные описания Рима. В Риме жил и епископ Порфирий Успенский, который тоже оставил нам целую книгу, посвященную «древним православным святыням Рима», как он говорил, т. е. тем святыням Рима, чья история восходит к первому тысячелетию и связана с неразделенной Церковью, которую часто называют православной, и, наверное, справедливо. Во всяком случае, в те времена церковь Византийская (Константинопольская) находилась в полном общении с церковью Рима, и поэтому вполне можно говорить о едином христианском Риме первого тысячелетия.

Наверное, и в самом деле нет ни одного города, о котором было бы написано так много, как написано о Риме поэтами и писателями, искусствоведами (достаточно вспомнить Павла Муратова с его римскими главами «Прогулок по Италии») и историками, филологами и философами. А сколько изображали Рим художники на картинах, гравюрах, рисунках, сколько изображали Рим скульпторы на разных барельефах, горельефах… Да, действительно, Рим в какой-то мере – это родина современного искусства. Хотя в первую очередь, конечно, мы не можем не думать о Риме как о том городе, в котором заканчивается путь святых апостолов Петра и Павла. Мы не можем не думать о Риме как о том городе, в котором оба они приняли мученическую смерть и стали у истоков истории Церкви Христовой. Мы не можем не думать о Риме как о городе древних мучеников первых веков, как о городе свидетельства об истинности веры нашей.

Стендаль оставил нам очень живые, очень яркие зарисовки Рима, сделанные им в первой четверти XIX века, потому что 1827 год – это самое начало второй четверти XIX века.

Итак, вернемся к тому описанию вечера в Риме, когда, сидя за письменным столом, писатель бросает взор в окно и видит на горизонте купол Святого Петра. «Вечером, на закате я вижу солнце сквозь окна этого купола. Полчаса спустя изумительный купол Святого Петра вырисовывается на чистом фоне оранжевых сумерек и над ним, в вышине неба загорается звезда».

Действительно, купол храма Святого Петра виден практически отовсюду, где бы вы ни находились. В какой части Рима вы бы ни оказались, он всегда будет где-то на горизонте. «Что может быть оригинальнее, – говорит в другом месте своих записок Стендаль, – вида мальтийской приории, высящейся на западной вершине Авентинского холма, спускающегося к Тибру крутым обрывом».

На Авентине в двух шагах от базилики Sant’Alessio, построенной именно на том месте, где подвизался некогда святой праведный Алексий человек Божий, живут мальтийские рыцари. Место это связано и с русской историей, потому что на рубеже XVIII и XIX веков гроссмейстером мальтийского ордена был выбран российский император Павел I, но вспомнил я об этом месте не в связи с императором Павлом, а совсем по другой причине. Когда подходишь к этому комплексу зданий, где находится мальтийский орден, то, если кто-то из ваших спутников хорошо знает Рим, он обязательно посоветует вам подойти к темным чугунным воротам мальтийского дома и заглянуть в замочную скважину. В замочной скважине вы увидите аллею, высаженную высокими деревьями, и в конце аллеи как в окошке – купол собора Святого Петра. Смотря туда, через эти ворота, вы как на открытке видите панораму Рима, видите как раз то, о чем рассказывает Стендаль в своей книге.

Рим – удивительный город по той причине, что в нем в единое целое связана история древняя, начиная с эпохи царей, которые правили Римом двадцать семь веков тому назад, история эпохи Цезаря, Цицерона и великих римских поэтов; первые века христианства; Средневековье и Возрождение; XVII, XVIII, XIX века, нынешний XX и наконец уже XXI век – всё это в Риме связано воедино.

В Афинах античная история существует сама по себе – на Акрополе и там, где находятся развалины храма Зевса Олимпийского.

Кажется, этими и еще несколькими местами ограничены античные Афины, которые живут своей музейной жизнью, не имеющей никакого отношения к жизни всего остального города. Средневековые Афины – это несколько маленьких византийских храмов в центре города, и на этом заканчивается Средневековье столицы современной Греции. Остальная часть города принадлежит XIX и XX векам.

В Риме вы этой картины не найдете. Здесь все периоды истории связаны во внутренне единый узел, который невозможно развязать. Здесь и античность, здесь и эпоха первохристианской истории, здесь и Возрождение, и Новое время тоже. Действительно, Альбий Тибулл, римский поэт времен принципата Августа, первым назвавший город Рим словом Eterna Roma – «Вечный Город», сделал удивительное открытие.

Куда же идти, начиная прогулки по Риму? Что советует нам Стендаль и куда он нас отправляет?

Колизей. Начните свое путешествие с Колизея. Но только «не позволяйте, приехав в Рим, отравлять себя никакими чужими мнениями, не покупайте никаких книг: возраст любознательности и учености и без того слишком скоро сменит возраст чувств. <…> Если вы будете каждое утро осматривать памятники столь отважно, что наконец соскучитесь по обществу, то в конце концов начнете понимать искусство». Разумеется, этот совет Стендаля не особенно актуален сегодня, когда каждый из нас может оказаться в Риме, в Афинах, в Лондоне или еще где-то в лучшем случае на два-три дня. Стендаль, Гоголь и другие их современники имели возможность жить в Риме, в Париже или Лондоне по три-четыре месяца, а то и по несколько лет. Мы в эпоху скоростей XXI века такой возможности не имеем, но, тем не менее, что-то важное в этом совете есть и для нас. Не отравляйте себя «никакими чужими мнениями», постарайтесь даже через призму книг, даже через призму альбомов, фотографий, открыток взглянуть на город своими собственными глазами, постарайтесь открыть для себя в Риме что-то свое, что-то абсолютно личное и неповторимое.

Я признаюсь вам честно, что и в Афинах, и в Риме я чувствовал какой-то особый трепет, потому что и тот и другой город связаны для меня прежде всего с именем апостола Павла и с путем проповеди святого апостола.

Стендаль приводит нас в Колизей. «Если смотреть на юг, – говорит он, – то можно различить поверх развалин амфитеатра, с этой стороны гораздо более низких, вдалеке на равнине великолепную базилику San Paolo, пострадавшую от пожара в ночь с 15 на 16 июля 1823 года. Она наполовину скрыта длинными рядами кипарисов. Церковь эта была построена на том самом месте, где после мученической смерти был похоронен человек, чье слово породило тот огромный поток, который до сих пор под именем христианской религии примешивается ко всем нашим переживаниям». Речь идет о церкви, которая построена на месте погребения апостола Павла. Речь идет и о самом апостоле.

Вспомним, что Стендаль – это всё-таки дитя той эпохи, когда в революционной Франции люди отказывались от прошлого, а вместе с отказом от прошлого часто отказывались и от истины. Итак, Стендаль, дитя революции, пытается рассуждать о христианстве как об истории, но вынужден признаться, что во всех наших переживаниях – хотим мы того или нет – присутствует тот «огромный поток», который порожден словом апостола Павла. Я всё чаще и чаще прихожу к выводу о том, что, если бы не было посланий святого апостола Павла, не было бы и сегодняшней европейской цивилизации. Именно этот небольшой сборник текстов в составе Нового Завета лежит у истоков нашей европейской культуры Нового времени.

Я напоминаю, что свой взгляд на базилику San Paolo Стендаль бросает с Колизея, на верхних ступенях которого он в это время стоит. «Колизей, – говорит Стендаль, – можно обозревать с трех или четырех совершенно разных пунктов. Самое, пожалуй, прекрасное зрелище открывается любителю с арены, где сражались гладиаторы: гигантские руины обступают его со всех сторон. Что меня волнует больше всего – это чистейшее голубое небо, которое видишь сквозь окна верхней части здания на северной стороне». Чистейшее голубое небо, которое видишь сквозь окна верхней части Колизея… Сколько раз видел я это на фотографиях, на картинах, на гравюрах, на современных открытках! Я думаю, что авторы этих фотографий и те мастера, которым заказывались сегодняшние открытки, никогда не читали Стендаля, но, как и французский писатель, они заметили, что это действительно какая-то удивительная картина. Надо сказать, что древний архитектор, строя то или иное здание, всегда имел в виду его окружение, рельеф местности, деревья, которые его окружают, наконец – небо. И именно под римским небом древний художник мог построить Колизей.

Я, честно говоря, плохо воспринимаю Колизей как произведение архитектуры. Правда, Стендаль говорит: «Мир не видел ничего столь же величественного. Общая высота здания – 157 футов, а окружность снаружи – 1641 фут. Арена, на которой сражались гладиаторы, имеет 285 футов в длину и 182 фута в ширину. При посвящении Колизея Титом римский народ с удовольствием смотрел, как умирали там пять тысяч львов, тигров и других хищных животных и около трех тысяч гладиаторов. Игры длились сто дней». Да, действительно, величественное описание. Да, действительно, интересно для историка и то, что Веспасиан построил Колизей на том месте, где до этого были пруды и сады Нерона. Интересно, что во времена Цезаря и Цицерона здесь был почти центр Рима и, наконец, что само имя Колизей, Colosseo, этот «амфитеатр» получил по той причине, что здесь перед ним стояла колоссальная мраморная статуя Нерона 110 футов высотой. Но на самом деле для нас всех Колизей значим совсем другим, не своей архитектурой.

Императоры предали мученической смерти в Колизее множество христиан, вступив в борьбу с проповедью святого Павла и новой религией, которую он возвещал рабам и беднякам, – вот почему к этому зданию в Средние века относились с таким благоговением. Только благодаря этому оно не было окончательно разрушено. Колизей – это место мученичества тех, на чьем свидетельстве основана наша вера. Когда мы берем в руки церковный календарь, то мы, листая его, буквально каждый день обнаруживаем в нем имена мучеников, умерших за Христа в первые три века нашей эры. Мучеников, умерших за Христа, прежде всего в этом Вечном Городе, в Риме, и не в последнюю очередь – в Колизее.

Сегодняшний Колизей – это действительно храм под открытым небом, это место, ступая на землю которого как-то очень остро переживаешь нашу личную причастность к древнейшей истории христианства, к тому свидетельству первых христиан, благодаря которому мы с вами стали и становимся христианами.

Когда-то в юности я тоже читал Стендаля, и меня поразило мнение автора, что собор Святого Петра надо посетить один раз в жизни и не больше. Первый раз он поражает величием, а второй раз – золоченым безвкусием. Также известен тот факт, что Колизей использовался как общественная каменоломня. Еще такой вопрос. За что умирали мученики: за Христа или за свою веру? Это ведь разные вещи. Вот Аввакум умирал за веру, а не за Христа, а это неправильно.

Что касается Колизея как каменоломни, то такова история. И белокаменные стены Московского Кремля, разрушаясь, тоже стали своего рода каменоломней, откуда брали камни для строительства храмов, домов, для того, чтобы мостить улицы. Такова история Средневековья. Древние здания всегда в какой-то момент оказывались тем материалом, из которого сооружались здания позднейших эпох… Что же касается мученичества, то я думаю, что не наша с Вами задача – анализировать тот порыв, который привел мучеников в Колизей, который сделал их свидетелями. Нам важно само присутствие этого порыва в жизни. И давайте всё-таки помнить, что протопоп Аввакум пытался свидетельствовать о своей вере среди христиан, и это сделало его свидетельство и трудным, и сложным, и завело в тупик и его самого, и тех, кто выступал против него. Всё, что произошло с Аввакумом – это была борьба двух партий внутри Церкви, которая всегда бесперспективна, в которой нельзя найти ни правых, ни виноватых.

Да, по сути, наверное, правы были те, кто выступал против Аввакума. Но по форме, конечно, был прав безоружный Аввакум, который выступал против хорошо вооруженного Никона и его окружения. Не будем пытаться сравнивать русскую трагедию XVII века, трагедию зарождения старообрядчества и борьбы с ним, с тем, чтó происходило в Риме в первые века. Мученики первых веков свидетельствовали о своей вере перед лицом языческого мира, перед лицом мира, ослепленного язычеством и ненавистью к этой, тогда еще очень маленькой и, главное, бессильной группе людей – первым христианам. Вы попытались сравнить две совершенно разных ситуации, и мне кажется, что из этого сравнения ничего не вытекает.

Не могу согласиться со Стендалем, который сказал, что собор Апостола Петра безвкусно построен. Я не видел его вживую, но, судя по репродукциям, видна такая гармония величественного купола, которую нельзя сравнить ни с нашим петербуржским Исаакием, ни с собором Апостола Павла в Лондоне. Но вопрос мой вот в чем: обретены ли мощи святых апостолов Петра и Павла и если да, то где они покоятся?

Что касается мировой архитектуры, то, действительно, и храм Александро-Невской Лавры, и Исаакиевский собор, и собор Святого Павла в Лондоне, и собор в центре Берлина – все они строились в те моменты, когда архитекторы находились под впечатлением от собора Святого Петра. Я думаю даже, что и Константин Андреевич Тон, когда работал над проектом храма Христа Спасителя, тоже во многом имел в виду собор Святого Петра, потому что, по мысли Тона, храм Христа Спасителя должен был быть так же виден с разных точек Москвы, как виден San Pietro в Риме, так что в этом смысле Ваша реплика абсолютно верна.

В книге же Стендаля меня поражает, с одной стороны, живое чувство, когда писатель старается отказаться от шаблонов и рассказывает нам о том, чтó он видит, чтó чувствует, чтó переживает, – это у него получается прекрасно. Но когда он вдруг вспоминает, что он – дитя Великой французской революции, тогда он начинает мыслить шаблонами второй половины XVIII века и создает очень посредственные, а временами даже жалкие страницы. Поэтому книгу «Прогулки по Риму» надо читать именно под этим углом зрения. Есть моменты, когда писатель освобождается и создает действительно что-то великолепное, потому что это талантливый человек с блестящим зрением, он умеет видеть, умеет чувствовать. Но когда, повторяю, он вспоминает о революционном прошлом своего народа, когда он вспоминает о той идеологии, которая ему досталась в наследство от революции, об идеологии, которую можно назвать, хотите – постхристианской, хотите – антихристианской, – вот тогда он начинает писать шаблонами, начинает создавать очень посредственный текст.

Что касается мощей святого Петра, то они покоятся в гроте под San Pietro и к ним можно подойти, можно у них молиться и, созерцая ковчежец с костями великого апостола, обратиться к нему с молитвой. Мощи святого Павла в частицах находятся в разных храмах Италии (и не только Италии), но гробницы его нет, есть только базилика San Paolo, воздвигнутая на месте его утерянной могилы.

Хочу спросить о судьбе мучеников. Судя по посланиям Игнатия Тео-фора, антиохийского епископа, для него мученичество было величайшим счастьем и единственной возможностью быстро, сразу прийти к Христу. То же самое у святого Поликарпа и у других.

Спасибо Вам. Я чувствую, что настало время поговорить о смысле подвига мученичества, о смысле мученического пути и о том, почему именно он был, если можно так сказать, основным путем ко Христу в первые века истории Церкви, потому что Церковь этого времени еще не знала пути преподобных, еще не знала пути монашеского, еще не знала пути христианина в миру. Она в той ситуации знала только один, мученический путь. Вспомните, что из святых апостолов только Иоанн Богослов пошел по какому-то другому пути, все же остальные стали мучениками. Тема очень важная, спасибо Вам за реплику, но ее оставляем на будущее.

Читая Четьи-Минеи, я вижу, что мученики Колизея вели себя так же вызывающе, как и протопоп Аввакум Петров. И свидетельствовали они не о Христе, а о своем желании мученичества, и не более того. И это диссидентское желание прославиться своим мученичеством, вот что меня больше всего поражает. И об этом тоже ведь надо говорить.

Да, теперь я понял Вашу реплику окончательно. Всё-таки я буду настаивать на том, что ситуация с Аввакумом Петровичем иная, чем ситуация с мучениками первых веков. Но само явление это, desiderium martyri, желание мученичества, стремление быть растерзанным, действительно необходимо должно быть проанализировано нами. Но благодаря предыдущему звонку мы с вами уже зарезервировали эту тему на один из ближайших разговоров, который должен носить серьезный богословский и аналитический характер и к которому я приглашаю готовиться всех. Буду готовиться я, и вы тоже, пожалуйста, готовьтесь к разговору на эту тему о сути мученичества первых веков и о том, до какой степени не пережит еще нами этот путь, до какой степени он, быть может, устарел, остался в прошлом и так далее. Обо всём этом надо серьезно поговорить, но именно на богословском уровне. Здесь не нужно ни острой полемики, ни публицистики. Здесь нужен анализ, очень серьезный и молитвенный.

Мне кажется, что если проникнуться духом философии и мысли Христа, то невозможно стремиться к мученичеству, потому что мученичество – это некий мазохизм, а Христос был светлым, и если Им проникнуться, то это мысль о счастье, о счастливом существовании души и тела.

Спасибо. Но и мученики первых веков были удивительно светлыми, удивительно радостными и открытыми людьми. И мы можем хоть сколько-то прикоснуться к тому внутреннему миру, в котором жили эти мученики. Это возможно, потому что есть отеческие тексты этого времени, есть послания Климента Папы Римского, есть послания Игнатия Богоносца, которые сегодня уже упоминались в эфире, есть «Пастырь» Гермы, есть «Дидахе» и другие памятники, как их называли в XIX веке, древнехристианской письменности. Благодаря этим текстам, благодаря живописи римских катакомб, о которой я как-то рассказывал, мы с вами можем смело утверждать, что мировоззрение мучеников первой Церкви было и радостным, и светлым, и оно было пронизано Евангелием, оно было свидетельством того, что именно Дух Святой действовал в первой Церкви, а не то desiderium martyri, не то стремление непременно быть казненным, о котором мы очень часто говорим и о котором сегодня мы почему-то тоже говорим довольно много.

Напомню, что наш сегодняшний разговор начался с книги Стендаля «Прогулки по Риму». Стендаль во многом напоминает нас с вами, потому что он тоже человек постреволюционной эпохи. Он родился еще в те времена, когда Франция была вполне революционной, богоборческой. Он пережил большую эволюцию в наполеоновскую эпоху и в период реставрации. Стендаль во многом наш современник, и поэтому, я думаю, его книга вызвала так много реплик, связанных с нашим сегодняшним днем и с нашей сегодняшней посткоммунистической жизнью в России.

Гейне: «Северное море» 12 марта 1998 года

Я хочу сегодня вспомнить о том писателе, книги которого безжалостно сжигались во времена фашизма в Германии, книги которого почему-то казались гитлеровским идеологам особенно опасными.

Это Генрих Гейне. Ему не повезло, потому что в XIX веке его считали смутьяном, в XX веке его книги сжигали при Гитлере, а теперь его воспринимают как безбожника, как мыслителя очень несовременного, как мыслителя, который сегодняшнему человеку неинтересен. На самом деле всё это не вполне верно.

Можно, конечно, начать разговор о Гейне с попытки разобраться: а почему всё-таки его так ненавидели при Гитлере? Дело заключалось совсем не только в том, что он был евреем по своему национальному происхождению. Нет, конечно. Я, может быть, скажу потом о том, чтó я думаю по этому поводу, но начать я хочу всё-таки с другого. Да, Гейне был антиклерикалом. Да, Гейне не любил ни Католическую Церковь, которую он знал очень неплохо, не любил он и Лютеранскую Церковь, которую он знал не хуже, может быть, даже несколько лучше, чем Католическую. Гейне не любил клерикализм, и он сам объясняет, почему. Он говорит: «Я сторонник государства и сторонник религии. Но мне ненавистен ублюдок, – пишет Генрих Гейне, – именуемый “государственной религией”, жалкое порождение незаконной связи светской и духовной власти – мул, появившийся на свет от антихристова коня и христовой ослицы».

«Споря о небесах, – говорит дальше Гейне, – мы погибаем на земле. Для самой религии, для ее священной сущности столь же губительно, если она наделена привилегиями, если ее служители пользуются по преимуществу дотациями от государства и, со своей стороны, для сохранения этих дотаций принуждены стоять за государство. И таким образом “рука руку моет” – духовная светскую и наоборот, – и возникает путаница, глупейшая перед лицом Господа Бога и страшная для человека».

Итак, Гейне совсем не противник религии. Он противник государственной религии, которая становится идеологией, которая становится официальным образом мысли для благонамеренного гражданина того или иного государства. Вот в чем заключался, если так можно выразиться, атеизм Гейне. Он отрицал религию, когда она поставлена на службу государства, когда она обслуживает его идеологические нужды. «Никогда религия, – пишет он, – не падает так низко, как в том случае, когда она этим способом возвышается до уровня государственной».

И дальше: «Как прекрасно, как священно сладостно и таинственно отрадно было христианство первых столетий, когда оно героизмом своих страданий еще напоминало о своем божественном основателе». Если мы с вами возьмем сочинения Генриха Гейне и постараемся посмотреть на них под другим углом зрения и будем разбирать не то, чтó он пишет о религии, или о католичестве, или о лютеранстве, а другое: чтó он пишет о Боге и о Христе, – тогда мы увидим, что он вовсе не атеист, тогда мы увидим, что он вовсе не бунтарь. Нет, это человек, который чувствует Божье присутствие в мире, это человек, который любит Христа.

Высоко в небе стояло солнце,

Окруженное белыми облаками.

На море было тихо,

И я, размышляя, лежал у штурвала.

Я размышлял, и – не то наяву,

Не то в полусне – я видел Христа,

Спасителя мира.

В легких белых одеждах,

Огромный, он шел

По суше и морю;

Голова его уходила в небо,

А руки благословляли

Сушу и море;

Сердцем в его груди

Было солнце —

Красное, пылающее солнце;

И это красное, пылающее солнце-сердце

Лило вниз благодатные лучи

И нежный, ласковый свет,

Озаряя и согревая

Сушу и море.

Плыл торжественный звон,

И казалось, лебеди в упряжи из роз

Тянули скользящий корабль,

Тянули к зеленому берегу,

Где в городе, ввысь уходящем,

Живут люди.

О чудо мира! Какой тихий город!

Не слышно глухого шума

Говорливых тяжелых ремесел,

И по чистым звенящим улицам

Бродят люди, одетые в белое,

С пальмовыми ветками в руках,

И когда встречаются двое —

Глядят понимающе друг на друга,

И, трепеща от любви и сладкого самоотречения,

Целуют друг друга,

И глядят вверх —

На солнечное сердце Спасителя,

Миротворно и радостно льющее вниз

Красную кровь,

И, трижды блаженные, восклицают:

«Хвала Иисусу Христу!»[212]

Вот замечательный текст. Это последнее стихотворение из первого цикла внутри «Северного моря» Гейне. Вообще, надо сказать, что эти потрясающие стихи, которые носят название «Nordsee», «Северное море», полностью опровергают нашу точку зрения на Гейне как на легковесного поэта, который сочинял любовные песенки, который восхищался только восторгами довольно легкомысленной и чисто плотской любви. Нет, конечно же, это не так. Гейне был и глубоким мыслителем, и человеком, который чувствовал, что такое мир: до какой степени он сложен, прекрасен, внутренне един, и до какой степени он необъясним, если опираться только на объективную науку.

Мне представляется, что эти стихи («Северное море», оба цикла: и первый, и второй) очень сильно опередили время. Это же можно сказать и о замечательном стихотворении «Вопросы», которое как минимум сто лет люди читали как одно из самых значительных произведений человеческого гения, появившихся в XIX веке. Это теперь мы несколько забыли о Гейне и отказались от его наследия. Но мне это представляется чем-то временным, уходящим, потому что нам еще предстоит заново открывать этого поэта, заново открывать этого мыслителя.

Если вернуться к стихотворению «Успокоение»[213], которое я только что полностью прочитал, то, конечно, в нем можно найти образы типично католического плана: это и пылающее сердце Христово, это и Христос, благословляющий землю и море. Сразу вспоминается огромная статуя Спасителя, которая возвышается над Рио-де-Жанейро и стала символом этого города; сразу вспоминается французская живопись середины и второй половины XIX века, в частности, Пюви де Шаванн; вспоминается латинская и немецкая мистическая поэзия XIV, XV, XVI веков и даже более раннего времени, начиная с поэзии святой Хильдегарды. Нет, в этих стихах, конечно, Гейне оказывается закономерным и очень серьезным наследником той цивилизации, к которой он принадлежал, носителем той веры, которую он сознательно выбрал, уже будучи взрослым человеком.

Высоко в небе стояло солнце,

Окруженное белыми облаками.

На море было тихо,

И я, размышляя, лежал у штурвала.

Я размышлял, и – не то наяву,

Не то в полусне – я видел Христа,

Спасителя мира.

В легких белых одеждах,

Огромный, он шел

По суше и морю;

Голова его уходила в небо,

А руки благословляли

Сушу и море;

Сердцем в его груди

Было солнце —

Красное, пылающее солнце;

И это красное, пылающее солнце-сердце

Лило вниз благодатные лучи

И нежный, ласковый свет,

Озаряя и согревая

Сушу и море.

Этот образ солнца-сердца, которое льет лучи на землю, восходит к Дионисию Ареопагиту, прочитанному Иоанном Скотом Эриугеной и изложенному на латинском языке, – к тому самому Дионисию Ареопагиту, к которому мы, христиане Востока, возводим наши мистические озарения, и, с другой стороны, к тому самому Дионисию Ареопагиту, которым в латинском уже варианте зачитывался аббат Сугерий, создатель Сен-Дени[214] и один из теоретиков французской готики.

Итак, конечно же, Гейне принадлежит христианской цивилизации Европы, и именно поэтому ему так больно, что христианскую веру превращают в идеологию, что ее используют в качестве какого-то общеобязательного способа мыслить, оценивать ситуацию, относиться к действительности. Есть среди текстов Гейне один действительно трагический текст, который мне представляется в высшей степени значимым. Гейне описывает крестный ход, который сопровождают солдаты. «По обеим сторонам рядом с духовенством маршировали попарно гренадеры. Всякий раз, когда я вижу такой крестный ход, где под горделивым эскортом войск уныло и скорбно шествует духовенство, меня охватывает болезненное чувство, и мне начинает казаться, что я вижу нашего Спасителя, как ведут Его на место казни в сопровождении копьеносцев».

Я прочитал это место из «Путевых картин» Гейне – и сразу же вспомнил пушкинские стихи о том, как к распятию приставлены два грозных часовых, охраняющих вознесенного на крест нашего Спасителя[215]. Трудно сказать, читал Пушкин это место у Гейне или нет, но, так или иначе, два великих поэта, два замечательных мыслителя говорят об одном и том же: совместимы ли вот эта жесткая власть, сила, армия – и Христос, Которого пытаются таким образом сделать символом своей власти люди. Наверное, Гейне и Пушкин были правы: нет, несовместимы. Вера только тогда живет в нашем сердце, когда мы к ней приходим абсолютно свободно, и только тогда, когда мы не пытаемся защищать ее при помощи оружия, и только тогда, когда она не является общеобязательной. Вот тогда она действительно и свободна, и крылата, и делает человека крылатым.

Мне тут в руки попала газета, которая печатается в типографии газеты «Правда», на той же бумаге и с теми же гарнитурами. Полиграфически это вариант «Правды», и авторы, которые там пишут, тоже достаточно часто публикуются на страницах газеты «Правда». Эта газета называется «Русь православная». В ней печатаются Константин Душенов, Николай Селищев и другие писатели и журналисты. Трудно сказать, какое это издание: православное – нет, вряд ли, потому что оно настроено враждебно и по отношению к Московской патриархии, и по отношению к зарубежной Церкви – здесь одинаково резкое неприятие и того, и другого варианта иерархии. Скорее, эта газета коммунистическая, потому что она издается «Правдой». Но вот что в ней главное – это ненависть, абсолютно жесткое и резкое неприятие экуменизма, католичества, лично Иоанна Павла II, носителей духа экуменизма, тех людей, которые считают, что Россия – это часть внутренне единого мира и ни в коем случае не должна отгораживаться от всего остального человечества и существовать своей собственной жизнью. Именно об этом говорят авторы всех статей, именно об этом говорит главный редактор этой газеты Константин Душенов, человек, по поводу которого уже очень много говорилось в самых разных изданиях, а также – на заседаниях Священного Синода. Но он продолжает проводить вот эту линию: православие должно стать идеологией новой коммунистической России, которая будет противопоставлена всему миру, которая будет выведена, исключена из всего остального мира, хотя этому сегодня мешают очень многие и духовные, и политические силы, и в частности – президент Ельцин и патриарх Алексий II.

Так вот, когда берешь в руки эту газету, то понимаешь, чтó отталкивало Генриха Гейне от церковности его времени. Конечно же, не так агрессивно, как это делают сегодня Душенов и люди его окружения, но очень часто церковные власти прошлого служили государству и пытались обслуживать какие-то идеологические системы, политическую жизнь и т. д. Ясно, что это абсолютно недопустимо. Ясно, что любые формы политического христианства ушли в прошлое еще тогда, в XIX веке, в эпоху Гейне, когда он их так безжалостно высмеивал. Вместе с тем не менее ясно, что та вера во Христа, которой жил этот поэт, не ушла в прошлое и уйти в прошлое не может, а, наоборот, с каждым годом, с каждым днем становится всё более и более актуальной.

Другое дело, что, конечно, вера во Христа может выражаться по-разному, в рамках разных традиций. Гейне ее выражает в той западной форме, к которой он принадлежал, которую он в себя впитал. Мы выражаем эту веру как-то по-другому, ориентируясь на византийскую и древнерусскую традицию. Но, тем не менее, это всё-таки одна вера. Вера, которая делает человека свободным и лишает других людей возможности управлять и манипулировать человеком, если он верит во Христа и вот так же, как герой стихов Гейне, чувствует Его присутствие в мире. Таким христианином уже нельзя манипулировать, и поэтому целому ряду политиков такой христианин не нужен. Не было нужно это чувство свободы и германской администрации при Гитлере. Вот поэтому так не любили Гейне в фашистской Германии и сжигали его книги. И нам тоже иногда кажется это опасным, и поэтому мы тоже начинаем искать еретиков, как это делают на страницах газеты «Русь православная». Но подчеркиваю, что эта газета печатается в коммунистической типографии и готовится в том же самом издательстве, в котором готовится «Правда». Тогда ясно, что ненависть к свободному исповеданию веры, которая присутствует здесь, на страницах этой газеты, того же происхождения, что и ненависть к христианству, которая была характерна для гитлеровской Германии.

Конечно же, Генрих Гейне иногда отпугивает своей свободой, которая присуща ему, но, тем не менее, этого поэта необходимо читать и, я бы сказал, необходимо открыть заново.

Существует переписка Гейне и Маркса, из чего следует, что они были в довольно близких отношениях. Что-то их друг в друге привлекало, первого марксиста и настоящего христианина. Гейне ведь, в отличие от Маркса, которого крестили принудительно, крестился сознательно.

Действительно… Только Маркс не был марксистом, Маркс был Марксом. Так вот, действительно, Маркса крестили маленьким ребенком, и сам он этой веры не выбирал. Гейне крестился взрослым человеком и сам свободно выбрал свое христианство. Да, Гейне был насмешником, да, Гейне был антиклерикалом. Да, Гейне возмущала тогдашняя Церковь, но при этом от Христа он никогда не отрекался. Что же касается их дружбы, то Гейне был, конечно, лириком милостью Божьей. Гейне был человеком удивительной тонкости души, и Гейне был чрезвычайно эмоционален. Что касается Маркса, тот был человеком очень сухим, но обладал, конечно же, мощнейшим интеллектом. И я думаю, что они друг друга этим привлекали: то, что Гейне видел в Марксе его мощнейший интеллект и его какой-то невероятный интеллектуализм, а Маркс видел в Гейне его лиризм и его эмоциональность. Но, конечно же, нельзя забывать о том, что Маркс был, без сомнения, выдающимся человеком, необычным человеком. И, будучи современниками, пересекаясь многократно в ходе своей жизни, они не могли не столкнуться, они не могли не заметить друг друга. В этом нет ничего странного, и, действительно, об их дружбе имеет смысл читать и размышлять. И, помню, я с большим интересом пытался отследить всё, что о Гейне говорит Маркс и что Гейне говорит о Марксе и Энгельсе.

А вот Александр Иванович Герцен терпеть не мог Маркса. Герцен был таким же интеллектуальным гигантом, тоже человеком очень сложным, очень неоднозначным. Они с Марксом были в чем-то похожи: оба были людьми очень мощного интеллекта, и оба были диктаторами. Так вот, Герцен терпеть не мог Маркса. Все отзывы о Марксе у Александра Ивановича Герцена, которых довольно много (кроме того, они есть у русских современников Герцена, еще из его уст во многом), крайне отрицательны, крайне резки и неприязненны. У Гейне этого нет. Гейне относится к Марксу гораздо более снисходительно, именно снисходительно.

Что же касается нашей сегодняшней темы, то мне всё-таки кажется, что дар свободы и религиозное происхождение дара свободы нами еще слишком мало осмыслены.

Спасибо Вам за интересную и очень важную тему, которую Вы выбрали.

Я сегодня выбрал всё-таки две темы. С одной стороны, задача наша заключается в том, чтобы заново прочитать Генриха Гейне, не сбрасывать его «с корабля современности». А с другой стороны, необходимо говорить о взаимоотношениях между религией и политикой и о недопустимости использования религии в качестве идеологии, потому что об этом говорил Гейне – и это сделало его, христианина и человека, который очень хорошо чувствовал Бога, противником Церкви.

Христианские корни в коммунизме достаточно заметны. Маркс даже одно время собирался стать священником, писал научные работы по теологии. Я думаю даже, что марксизм – это одна из разновидностей христианской ереси.

Ну, это целый большой и специальный разговор, но, наверное, можно определить марксизм скорее как дериват христианской ереси, как своего рода новообразование на почве христианской ереси. С таким определением марксизма я, пожалуй, был бы согласен. Потому что, беря за основу отдельные положения христианства, беря за основу идеи, которые выросли на базе христианства, беря за основу даже ключевые для нас, христиан, слова, марксизм, в общем, с самого начала резко отказывается от Христа. Ведь и Маркс, и Энгельс, и люди их окружения очень много времени и сил потратили на то, чтобы доказать своим читателям, что Иисуса никогда не существовало, что этот Человек никогда не жил на земле. Это была одна из очень важных для них установок. Вероятно, по той простой причине, что они с самого начала решили приватизировать те идеи, которые были в Евангелии. Но для того, чтобы их приватизировать, надо было объявить, что Того, Кто об этом говорил, попросту не было.

Почему Вы во всех, кто расходится с Вами во взглядах, постоянно видите комсомольских работников, партийных идеологов и функционеров? Это мне очень напоминает метод советского агитпропа, который тоже в несогласных видел агентов ЦРУ, сионистов и империалистов.

Да нет, тут не надо и видеть ничего. Здесь всё черным по белому написано, потому что эта газета издается в том же самом издательстве, в котором готовится «Правда», и те же самые авторы здесь печатаются, которые печатались в «Правде». Так, например, Николай Селищев, постоянный автор «Руси православной» и член редакционного совета этой газеты, известен своей скандальной публикацией в «Правде», в которой он призывал лишить сана святейшего патриарха Алексия. В газете «Правда» была напечатана на эту тему статья, и я думаю, что читатели «Русской мысли» и слушатели нашего радиоканала помнят, что сразу же после выхода в свет этого материала отец Иоанн Свиридов и я выступили по поводу этой статьи и в эфире, и в печати, потому что мы считаем такие заявления абсолютно недопустимыми, безграмотными и вообще не имеющими ничего общего с православной верой, которая якобы пропагандируется газетой «Русь православная».

Здесь, на этом канале, в передаче участвовала профессиональный философ Рената Гальцева. Я поразился тому, что она не различает идею и идеологию. Это надо различать. К идее общество приходит через личность. Идея свободно принимается личностью, вызревает и становится достоянием общества через личность. Идеология же, навязываемая обществу государственной или партийной силой, потом порабощает личность извне. Идеология не может быть положительной. Какой бы материал идеология ни использовала, религиозный или философский, идеология – это всегда зло. А в нашей стране это смертельное зло.

Да, блестяще всё, что Вы сказали, кроме начала. Потому что я не слышал эфира с Ренатой Александровной Гальцевой, и я всё-таки надеюсь, что Рената Александровна проводит разницу между идеями и идеологией. А всё, что Вы говорили после этого, – я согласен с каждым словом Вашей реплики. Если бы я был завистлив, я бы даже позавидовал Вам, что это Вы сказали, а не я. Во всяком случае, могу подписаться под каждым словом, под каждой паузой. Действительно, любая идеология, даже если она соткана из самого блестящего, замечательного и дорогого, бесконечно дорогого нам материала, любая идеология опасна, губительна и разрушительна.

Невозможно дать всем идеологиям, существующим в обществе, свободу распространения. Из всех идей, существующих в обществе, лишь несколько будут иметь протекционизм на телевидении, возможность высказать свое мнение.

Действительно, дать возможность высказаться всем абсолютно невозможно. Но общество должно быть разборчивым в отношении тех идей, которые в него вбрасываются. Общество должно обладать внутренним здоровьем, которое бы позволяло ему не заражаться действительно опасными идеями. Потому что, разумеется, такие существуют. И вот одним из признаков нездоровья, мне кажется, является пропагандируемая и на Западе, и у нас идея, согласно которой во времена Второй мировой войны и гитлеровского фашизма не было Холокоста: не было массового уничтожения евреев, не было крематориев и лагерей смерти. Эта идея воплощена в книгах писателя, которого зовут Юрген Граф; книги эти издаются в Германии и других странах. К сожалению, одна из этих книг есть теперь и по-русски. Продается она около музея Ленина, там же, где газеты «Правда», «Советская Россия» и другие коммунистические издания, «Завтра», «Русский вестник» и пр. А в России пропагандистом этой идеи является – он этого не скрывает, поэтому и я не буду скрывать – человек по имени Олег Платонов, который, с одной стороны, является последовательным русским националистом (он печатает какие-то книги по национальной идеологии), кроме того, борцом с масонством (у него много книг о том, сколько вреда нанесли цивилизации масоны), ну и, наконец, в газете «Русский вестник» он пропагандирует ту точку зрения, что не было Холокоста, что не было массового уничтожения евреев, и, в частности, пропагандирует писания Юргена Графа.

Я думаю, что если каким-то образом с этими идеями бороться, то только через суд: если суд признает, что в книгах содержится клевета, еще что-то такое, можно автора или издателя штрафовать. Хотя мне глубоко противны и неприятны эти идеи, но выступать за то, чтобы печатные издания, которые их распространяют, были запрещены или чтобы книга эта была конфискована и сожжена, я не могу и никогда этого делать не буду. Более того, я считаю, что эта книга должна, раз она переведена и напечатана, где-то продаваться. Но мы с вами должны показать, что нам она неинтересна, и просто не покупать ее. Одна книга расходится сразу, и ее ищут днем с огнем и найти не могут, а другая книга лежит на книжных прилавках, и ее никто не покупает. Значит, вот каким образом внутренне здоровое общество должно отторгать те или иные идеи: не покупать эти книги или газеты. Попробуйте найти какие-нибудь газеты или журналы – их нигде нет, потому что выйдет – и через два дня бывает раскуплено. Это касается и книг прекрасных наших писателей, поэтов и мыслителей. А попробуйте «не найти» газету «Завтра» или «Русский вестник». Везде она лежит: и прошлые номера, за прошлый месяц, за прошлый год. И, в общем, эта книготорговля у музея Ленина идет очень слабо. Это меня утешает, это всё-таки признак здоровья общества. Но я был бы против запрета всех этих изданий. Пусть продаются.

Скажите, Ваше осмысление отношений Гейне с Марксом произошло во время Вашего обучения на классическом отделении или позже?

Я сейчас как раз об этом пытался задуматься и вспомнить. Но жизнь настолько долгая, что часто сразу не скажешь, когда что прочитал впервые. Я очень хорошо помню, что Гейне я читал по-немецки (хотя я плохо читаю по-немецки) летом 1972 года, прочитал все стихи, от корки до корки. Это мне очень много дало. Особенно много мне дал цикл «Nordsee», о котором я сегодня немножко говорил. Еще в то время я очень полюбил эти стихи. А что касается проблемы взаимоотношений между Гейне и Марксом и Герценом и Марксом, то, пожалуй, в университетские годы я обо всём этом читал, просто потому, что нас заставляли читать Маркса, заставляли писать какие-то рефераты на эту тему. И, узнав о том, что такой прекрасный поэт дружил с этим страшным, как мне тогда казалось, человеком, я попытался сразу понять: а почему? Но специально я, конечно, осмыслением этого феномена не занимался. Если бы я занимался специально этим, то надо было бы поднимать архивы: прежде всего публицистику, «Новую рейнскую газету», все ее номера. Потому что там, конечно, масса материала неосвоенного, во всяком случае, в нашей отечественной науке. Есть о чем написать на эту тему, но этим я не занимался.

Я бы хотела спросить о Герцене. Не сыграл ли он отрицательную роль в истории России, призывая к топору и своим изданием «Колокол» приближая трагическую ночь расстрела в 1918 году царской семьи?

Трудно сказать, кто какую службу сослужил, кто сыграл отрицательную, кто – положительную роль. История – это не пьеса. И можно сказать в «Отелло» у Шекспира, кто какую роль играет. Про историю этого не скажешь. Можно сказать, что Герцен обладал, конечно, очень большой личной притягательностью. Это был очень яркий человек, это во-первых. Во-вторых, это был человек, конечно, очень сложный и очень увлекающий тем, чтó он пишет, тем, чтó он говорит, тем, чтó он думает. Это был во многом разрушитель, это был человек с диктаторскими наклонностями, но вместе с тем Герцен сделал огромное дело: он приучил людей на Руси говорить правду, он приучил людей на Руси к тому, что запрещенных тем быть не должно, что обсуждать нужно всё; что нет зон, закрытых для критики, что нет зон, закрытых для прессы, что нет зон, по поводу которых надо просто зажмуривать глаза, затыкать уши и говорить: «Этого нет, потому что я об этом знать ничего не хочу, и вообще, запрещено об этом думать». Вот в этом смысле Герцен сделал очень много. Он показал, что так подходить к действительности ни в коем случае не следует.

Я напоминаю вам, что сегодня мы говорили о творчестве Генриха Гейне и о том, почему этот поэт был антиклерикалом. Мы говорили о том, что Гейне считал абсолютно недопустимым союз между Церковью и государством и использование религии государством и политиками в качестве идеологии. Против превращения веры в идеологию выступал этот удивительный поэт. Превращения веры в идеологию не можем допустить и мы с вами сегодня, потому что вера – это правда нашего сердца, вера – это то, что исходит из сердца и проходит через сердце. Идеология – это нечто, что нам навязывается извне и чему мы совсем не обязаны подчиняться. Стать идеологически послушным приходится человеку только в одном случае: если у него не хватает личной смелости.

Я бы хотел напомнить, с Вашего позволения, симптоматичную фразу Герцена из «Былого и дум». Он там написал примерно следующее: «Отказавшись от абсолютности добра, мы вынуждены были признать абсолютность зла».

Да, спасибо Вам за эту реплику. «Былое и думы» и другие книги Герцена… Он тоже современник Гейне, тоже человек, который жил в эпоху распространения тех же самых идей, когда мир пытался разобраться в том, чтó он есть такое, – в первой половине XIX века. Конечно, Герцен – очень сложный человек, но вместе с тем сказать, что Герцен виноват, я не берусь.

Мы сегодня говорили о Гейне. Мы сегодня говорили о том, до какой степени политика использует религию, превращая ее в идеологию. Мы попытались понять что-то из области творчества и деятельности Александра Ивановича Герцена. Но я говорить о Герцене сегодня не собирался. Думаю, что впредь нам стоит хотя бы две или три беседы посвятить Генриху Гейне, его личности, его поэзии, его взгляду на мир, тому действительно очень цельному взгляду на мир человека, вышедшего из недр немецкой мистики, из недр немецкого Средневековья, связанного какими-то многочисленными узами и нитями и с блаженной Хильдегардой Бингенской, и с Яковом Бёме, и с другими мыслителями и подвижниками немецкого Средневековья. Мы вернемся еще к этой теме. Она не закрыта.

Чарльз Диккенс: Путешествие в Рим

2 февраля 2000 года

«Тридцатого января около четырех часов пополудни в слякотный, пасмурный день мы въехали в Вечный Город через Porta del Popolo и сразу наткнулись на хвост карнавала. Тогда, впрочем, мы еще не знали, что это лишь жалкий кончик процессии масок, медленно круживших по площади в ожидании, когда удастся влиться в поток экипажей и попасть в самую гущу празднества».

Так начинает свой рассказ о Риме и о путешествии в Вечный Город Чарльз Диккенс. Его «Картины Италии» печатались в газете «Daily News» в то самое время, когда автор еще путешествовал по Апеннинскому полуострову. Это было в 1846 году. «Картины Италии» были очень быстро переведены на французский язык, но – как это ни поразительно – в том же 1846 году они впервые появились и по-русски в журнале «Отечественные записки». Первый фрагмент «Картин Италии» был переведен на русский язык с французского, все остальные – непосредственно с английского оригинала. И мне кажется, что это очень важно помнить: русский читатель в XIX веке узнавал о каких-то новых литературных произведениях, которые появлялись в Англии, или во Франции, или даже в других европейских странах, не через пять, не через шесть, не через двадцать лет (а иной раз и того больше), а в том же году.

Итак, Диккенс въезжает в Рим в дни карнавала, то есть перед наступлением Великого поста. Карнавал в Риме, как известно, описывает Гофман в своей «Принцессе Брамбилле». Карнавал в Риме также описывает Гоголь в своем прозаическом отрывке «Рим». Карнавал в Риме описывает и Диккенс. «Несколько раньше мы пересекли Тибр по Ponte Molle. Тибр был желтый, как ему и полагалось, и стремительно несся между размытыми, топкими берегами, предвещая всеобщее запустение и развалины. Маскарадные костюмы в хвосте карнавала поколебали, однако, наши первые впечатления. Здесь не было величественных развалин, не было торжественных следов древности – всё это в другом конце города. Здесь были длинные улицы с банальными лавками и домами, какие можно найти в любом европейском городе, были хлопотливо сновавшие люди, экипажи, ничем не примечательные прохожие и множество болтливых иностранцев».

А вообще, иностранец, попадая в Рим, для начала бывает, скорее, разочарован. Николай Васильевич Гоголь описал Рим глазами русского за семь лет до Чарльза Диккенса. Этот фрагмент из неоконченной, вернее даже, ненаписанной повести Гоголя «Рим» появился в печати в начале сороковых годов, а работал над ним Гоголь в 1839-м. Иностранец, пишет Гоголь, «сначала бывает поражен мелочной, неблестящей его наружностью, испятнанными, темными домами и с недоумением вопрошает, попадая из переулка в переулок: где же огромный древний Рим? – и потом уже узнает его, когда мало-помалу из тесных переулков начинает выдвигаться древний Рим, где темной аркой, где мраморным карнизом, вделанным в стену, где порфировой потемневшей колонной, где фронтоном посреди вонючего рыбного рынка, где целым портиком перед нестаринной церковью, и наконец далеко, там, где оканчивается вовсе живущий город, громадно воздымается он среди тысячелетних плющей, алоэ и открытых равнин необъятным Колизеем, триумфальными арками, останками необозримых цезарских дворцов, императорскими банями, храмами, гробницами, разнесенными по полям; и уже не видит иноземец нынешних тесных его улиц и переулков, весь объятый древним миром…»

Так писал в 1839 году Николай Васильевич Гоголь. И надо сказать, хотя с тех времен прошло уже более ста шестидесяти лет, однако во многом картина осталась той же самой. Попадая на улицу Рима, сначала не узнаёшь в нем древнего города и, проходя из переулка в переулок, не можешь найти никаких следов древнего Рима. И вдруг он начинает, как говорит удивительно емко Николай Васильевич Гоголь, «выдвигаться из тесных переулков: где – темной аркой, где – мраморным карнизом». В самом деле, вы можете встретить капитель колонны, которая «выдвигается» из вполне современного дома. Разумеется, этот вполне современный дом построен не сегодня и не сорок лет назад – он построен двести, а может быть, триста, а может быть, четыреста лет тому назад, – но, тем не менее, это вполне современный дом. Однако из него «выдвигается» или фрагмент арки, или капитель колонны, или мраморный карниз, или, действительно, посреди вонючего рыбного рынка вы обнаруживаете античный фронтон. Дальше, продолжает Гоголь, древний город выдвигается «целым портиком перед нестаринной церковью» – такого в Риме тоже встретишь немало, когда сравнительно современное церковное здание соединяется с древним античным портиком или когда раннесредневековый храм содержит в себе античные колонны, причем колонны не из одного какого-то древнего сооружения, а собранные отовсюду, разные и по высоте, и по материалу, и по своему архитектурному оформлению, и т. д.

«Наконец, далеко, – говорит дальше Гоголь, – там, где оканчивается вовсе живущий город, громадно воздымается он среди тысячелетних плющей <…> необъятным Колизеем». Там, где блуждающий по Риму иностранец, глядя либо с вершины холма, либо с соседней улицы, вдруг обнаруживает Колизей, или римский Colosseum, действительно необъятный, – он, иностранный турист, студент или ученый, приехавший сюда в двухдневную командировку, бывает поражен именно необъятностью, огромностью этого колоссального здания, которое вырастает из земли, как сказал кто-то из туристов – по-моему, это был Сальватор Дали, – подобно черепу стоглазого Аргуса. Может быть, вы помните из мифологии о том, что Ио, в которую был влюблен Зевс, стерег по поручению Геры огромный стоглазый великан по имени Аргус. Так вот, его череп имеет в виду Дали, когда говорит о том, что подобно этому черепу воздымается Колизей из земли. Это уже не здание, это действительно череп здания, и, несмотря на это, он производит огромнейшее впечатление.

«Мы сказали кучеру: “Везите нас в Колизей!” – пишет Чарльз Диккенс. – Примерно через четверть часа он остановил лошадей у ворот, и мы вошли. То, что я сейчас скажу, – не вымысел, но бесхитростная, трезвая, голая правда: Колизей и поныне так внушителен и неповторимо своеобразен, что всякий, входя туда, может, если захочет, увидеть на мгновение это исполинское здание таким, каким оно было, когда тысячи разгоряченных лиц были обращены к арене, а там среди вихрей пыли лилась потоками кровь и шла такая яростная борьба, описать которую бессилен язык человеческий».

В Колизее устраивались бои, морские сражения, сражения с животными. Это с трибун Колизея кричали римляне свое знаменитое christianos ad leones! – «христиан ко львам!». Поэтому Колизей – это не только памятник древней культуры, это место мученичества первых христианских святых, тех, чьи имена мы носим и чью память совершаем ежедневно. «А там среди вихрей пыли лилась потоками кровь, – говорит Диккенс, – и шла такая яростная борьба, описать которую бессилен язык человеческий. Но уже в следующий миг пустынность и мрачное величие этих развалин рождают в посетителе тихую грусть; и, быть может, никогда больше не будет он так взволнован и потрясен никаким другим зрелищем, не связанным непосредственно с его личными чувствами и переживаниями. Видеть, – говорит дальше Диккенс, – как Колизей понемногу превращается в прах, – его высота ежегодно уменьшается на один дюйм, – видеть его стены и своды, обвитые зеленью, коридоры, открытые лучам солнца, высокую траву, растущую на его портиках, юные деревца, поднявшиеся на разрушенных парапетах – случайно выросшие из случайных семян, оброненных птицами, гнездящимися в трещинах и расщелинах, – и уже плодоносные; видеть его боевое ристалище, засыпанное землей, и мирный крест, водруженный в центре; взбираться на верхние ярусы и смотреть оттуда на бесчисленные развалины <…> это значит видеть призрак древнего Рима, великолепного и порочного города, встающий над землей, по которой когда-то ступал его народ».

Диккенс описывает те деревья, которые росли еще в XIX веке на стенах Колизея, те травы и цветы, которые можно было здесь, прямо в Колизее обнаружить практически каждому туристу. Описывая это всё, Диккенс, правда, не знает, наверное, о том, что ученые-ботаники в XIX веке тщательнейшим образом изучили всё, что касается флоры Колизея. Потому что оказалось, что в различных частях этой огромной руины был – там один, а здесь другой микроклимат, и поэтому здесь росли самые невероятные растения и расцветали те цветы, которые больше нигде в Риме, а зачастую и по всей Италии не встречались. Был составлен специальный каталог цветов и растений, которые росли тогда внутри Колизея. А что касается деревьев, которые росли по его стенам, то теперь их, конечно, нет. Колизей не реставрирован, но законсервирован: он частично восстановлен с тем, чтобы воспрепятствовать его дальнейшему разрушению. Однако же о том, как выглядел он в XVIII, да и, наверно, в XIX веке при Диккенсе, мы знаем благодаря знаменитой картине Антонио Каналетто, который изобразил Колизей, и деревья на его стенах, и блуждающий вокруг народ, и скот, который пасся в те времена прямо под его стенами. И по всему форуму – эти равнины, открытые и необъятные, которые видел Гоголь, – именно они оказались запечатленными на картине Каналетто.

Диккенс говорит о том, что Колизей – «это самое внушительное, самое торжественное, величественное и мрачное зрелище, какое можно себе представить. Никогда, даже в дни его молодости, вид исполинского Колизея, до краев полного кипучею жизнью, не мог тронуть чье-либо сердце так, как он трогает всякого, кто смотрит теперь на его развалины. Благодарение Богу – только развалины!»

Интересно, что по-другому оценивает развалины Рима Гоголь. «…Здесь, в Риме, – пишет он, – не слышалось что-то умершее; в самых развалинах и великолепной бедности Рима не было того томительного, проникающего чувства, которым объемлется невольно человек, созерцающий памятники заживо умирающей нации. Тут противоположное чувство; тут ясное, торжественное спокойство». Когда смотришь на эти развалины, то всякий раз предаешься невольно размышлениям о том, что в слове вечный Рим есть «какое-то таинственное значение». Так пишет Николай Васильевич Гоголь.

Вечным Римом, Roma aeterna называют Рим сегодня. Вечным город впервые назвал – это было во времена Цезаря Августа – римский поэт Альбий Тибулл. Уже тогда, в I веке Рим казался поэту вечным. На самом деле, сегодня непросто сказать, чтó вкладывал в это выражение, в смысл этого эпитета Альбий Тибулл. Но мы можем сказать другое, что, действительно, Рим поражает тем (это прекрасно изображено у Гоголя), что в нем каким-то причудливым образом перемешаны все эпохи: V, IV, III века до нашей эры, разумеется, эпоха Цезаря и Августа, двенадцати цезарей, биографии которых содержатся у Светония, и затем других, более поздних императоров. Что касается Колизея, то он был построен при Веспасиане Флавии, одном из последних, о ком рассказывает Светоний. А дальше – Рим первых христиан, древних базилик IV, V, VI, VII веков, Рим средневековый, Рим эпохи Возрождения, Рим эпохи барокко, Рим XVIII и XIX веков, Рим современный… Не один город, а сотни городов, если хотите, каким-то образом сосуществуют на одной территории как нечто абсолютно единое. Может быть, в этом заключается вечность этого города. С точки зрения Диккенса, «это подлинный Рим во всей полноте своего устрашающего величия, которое представить себе поистине невозможно».

Но Рим – это и город карнавала, город, который на несколько дней превращается в какое-то огромное подобие театра, когда начинается беготня людей по городу, когда улица Корсо наполняется народом так, как сказано у Гоголя устами одного из героев его неоконченной повести, что ни один экипаж туда уже не попадет, только пешком можно путешествовать в эти дни по Корсо, и то улица настолько забита, что это почти невозможно. «Корсо, – говорит Диккенс, – улица длиною с целую милю, улица лавок, дворцов и частных домов, иногда расширяющаяся и образующая просторные площади». Корсо – «улица лавок, дворцов и частных домов», улица магазинов, идет от Piazza Venezia – это площадь в центре города, в двух шагах от Колизея, у подножия Капитолия, площадь, которая в настоящее время загромождена огромным белого мрамора памятником королю Виктору Эммануилу; от этого огромного памятника и Piazza Venezia улица Корсо идет вплоть до Piazza del Popolo вдоль Тибра. Она проходит мимо мавзолея Августа, в двух шагах от нее находится знаменитая Навона. Именно здесь – и во времена Гоголя, и во времена Гофмана, и во времена Диккенса, и сегодня – бывает центр карнавала.

«Почти у всякого дома, – продолжает свой рассказ Чарльз Диккенс, – есть веранды и балконы самых различных форм и размеров, и притом не только на каком-нибудь одном этаже, но нередко на каждом из этажей, и они размещены, как правило, до того произвольно и беспорядочно, что, если бы из года в год и во все времена года балконы лились на землю с дождем, выпадали с градом, валились со снегом и прилетали с ветром, они и тогда не могли бы расположиться в большем беспорядке». Ну, это, конечно же, Диккенс: балконы падают на землю с дождем, выпадают с градом, валятся со снегом, прилетают с ветром и как-то совершенно неожиданным образом располагаются на стенах домов. И даже тогда, говорит автор «Рождественских повестей» и «Рождественской песни» в прозе, – и даже тогда не могли бы они расположиться в большем беспорядке. И это действительно так. Балконы удивительно неожиданны здесь, на Корсо.

Напоминаю вам, дорогие друзья, что сегодня мы с вами путешествуем по центру Рима вместе с Чарльзом Диккенсом и Николаем Васильевичем Гоголем. Гоголь посетил Рим за семь лет до Диккенса. Гоголь жил в Риме подолгу, но тот очерк, в котором он описывает Вечный Город, связан с его пребыванием в Риме в 1839 году. Диккенс же приехал сюда в январе 1846-го.

Итак, улица Корсо. «Эта улица, – пишет Диккенс, – одновременно исток и центр римского карнавала. Но поскольку все улицы, на которых празднуют карнавал, тщательно охраняются драгунами, приходится сперва проезжать гуськом по другой магистрали, а на Корсо въезжать с конца, противоположного Piazza del Popolo (то есть, с Piazza Venezia. – Г.Ч.). Мы влились в поток экипажей и некоторое время ехали достаточно неторопливо: то тащились, как черепаха, то вдруг продвигались на полдюжины ярдов, то пятились назад на пятьдесят, а то и совсем останавливались – смотря по напору передних экипажей. <…> Затем мы оказались в узкой улице, где помимо потока колясок, двигавшихся в одном направлении, был и встречный поток. Тут леденцы и букеты начали летать вовсю, и это было весьма чувствительно. Мне посчастливилось наблюдать одного господина, одетого греческим воином, который угодил прямо в нос разбойнику со светлыми бакенбардами (последний только что собрался бросить букет юной девице, выглядывавшей в окно бельэтажа) с меткостью, вызвавшей бурные рукоплескания окружающих. Но когда грек-победитель отвечал какой-то забавною шуткой стоявшему в дверях дородному господину в черно-белом одеянии – точно его до половины раздели, – который только что поздравил его с победой, с крыши дома в грека бросили апельсином, попавшим ему прямо в левое ухо, что привело его в крайнее изумление, чтобы не сказать замешательство». Таков карнавал в Риме. Об этом рассказывает нам Чарльз Диккенс.

Напомню: карнавалу в Риме посвящена повесть «Принцесса Брамбилла» у Гофмана, о карнавале в Риме рассказывает и Гоголь.

«После четверти часа такой езды, – продолжает Диккенс, – мы добрались до Корсо; трудно представить себе что-либо более веселое, более яркое и чарующее, чем зрелище, представшее перед нами. С бесчисленных балконов, самых далеких и самых высоких, так же как с самых близких и самых низких, свисали ткани ярко-красного, ярко-зеленого, ярко-синего, белого и золотистого цвета, трепетавшие в лучах солнца. Из окон, с перил и с кровель струились полотнища флагов ярких цветов и драпировки самых веселых и богатейших оттенков. Дома, казалось, вывернулись наизнанку в буквальном смысле слова и выставили на улицу всё, что было в них нарядного. Ставни лавок были открыты, и витрины заполнены людьми как театральные ложи; двери были сняты с петель, и за ними виднелись длинные сени, увешанные коврами, гирляндами цветов и вечнозеленых растений; строительные леса превратились в пышные храмы, одетые серебром, золотом и пурпуром; в каждом закоулке и уголке, от мостовой до верхушек печных труб, всюду, где только могли блестеть глаза женщин, они плясали, смеялись и искрились, как свет на воде. В нарядах господствовало самое обворожительное сумасбродство. Короткие, дерзкие алые жакетки; чопорные старинные нагрудники, соблазнительнее самых затейливых корсажей; польские шубки, тесно схватывающие стан и готовые лопнуть, как спелый крыжовник; крошечные греческие шапочки, надетые набекрень и бог весть каким чудом не спадавшие с темных волос; любая необузданная, причудливая, дерзкая, робкая, своенравная и взбалмошная фантазия проявила себя в этих нарядах; и любая из них тут же забывалась в вихре веселья – и так основательно, точно три сохранившихся акведука доставили в тот день в Рим на своих прочных арках воду из самой Леты». Здесь кто одет кем: здесь и арлекины, и коломбины, и греческие воины, и римские императоры, и, конечно же, чёрт – этот всегда один из непременных персонажей карнавала в Европе и в том числе римского карнавала.

У Гоголя есть такой фрагмент в его очерке «Рим», всего лишь несколько строк. «Приснился ему, – говорит Гоголь о своем герое Пеппе, – однажды сон, что сатана <…> потащил его за нос по всем крышам всех домов, начиная от церкви Св. Игнатия, потом по всему Корсо, потом по переулку tre Ladroni, потом по via della Stamperia и остановился наконец у самой Trinità на лестнице, приговаривая: “Вот тебе, Пеппе, за то, что ты молился святому Панкратию…”» Всего лишь несколько строк, а ведь вся карнавальная арлекинада Гофмана укладывается в это короткое, до предела короткое стихотворение в прозе, если так можно выразиться, Николая Васильевича Гоголя. Итак, чёрт тащит этого несчастного Пеппе «за нос по всем крышам всех домов, начиная от церкви Св. Игнатия», которая находится совсем неподалеку от Piazza Venezia, по всему Корсо, то есть, до Piazza del Popolо, а затем затаскивает через одну из поперечных улиц на Piazza di Spagna, над которой, над высокой лестницей, стоит церковь Троицы на Лестнице – Trinità al Monte, как называет ее Гоголь Trinità на Лестнице. Кстати говоря, именно здесь он и жил, Николай Васильевич Гоголь. Эта церковь, в которой по традиции служат французские священники и всегда на французском языке, блестяще описана в «Записках о Риме» епископа Порфирия Успенского.

Итак, карнавал продолжается. «Экипажи, – говорит Диккенс, – двигались теперь по трое в ряд, в более широких местах – по четыре; иногда они подолгу стояли, и все были сплошной массой ярких красок, и сами казались на фоне цветочного ливня цветами больших размеров. Лошади были покрыты нарядными попонами или украшены от головы до хвоста развевающимися лентами. У некоторых кучеров было два огромных лица: одно косило глаза на лошадей, другое заглядывало в экипаж с самым уморительным выражением; и по каждой из этих масок барабанил град леденцов. Другие кучера были в женских нарядах; у них были длинные кудри и непокрытые головы, и, когда возникали какие-нибудь серьезные затруднения с лошадьми (а в такой тесноте их возникало великое множество), эти возницы-женщины выглядели такими смешными, что об этом ни рассказать, ни пером описать».

«Вместо того чтобы сидеть в экипажах, красивые римлянки, желая лучше видеть и себя показать (здесь Чарльз Диккенс цитирует Публия Овидия Назона, который говорит о том, что римлянки выходят на улицу именно для того, чтобы других посмотреть и себя показать; потом эту фразу из Овидия процитирует с неподражаемой иронией блаженный Иероним. – Г.Ч.), располагаются в эти часы всяческих и всеобщих вольностей на откидном верхе своих ландо, поставив ножки на сиденье. И как же они прелестны: развевающиеся платья, тонкие талии, роскошные формы и смеющиеся лица – непосредственные, веселые, праздничные! Были тут и большие фуры, полные миловидных девушек – в каждой по тридцать, а то и поболее; когда шел обстрел этих фур, цветы и конфеты летали в воздухе по десять минут подряд. Экипажи, застряв надолго на одном месте, завязывали бой с соседними экипажами или зрителями в нижних окнах домов, а публика, расположившаяся на верхних балконах или смотревшая из верхних окон, вмешивалась в схватку и, нападая на обе стороны, высыпала на них леденцы из больших мешков, которые опускались как облако и в мгновение ока делали противников белыми, как мельников».

Так описывает Чарльз Диккенс карнавал в Риме, карнавал, который предшествует наступлению Великого поста. «И вдруг, – говорит Диккенс, – в самый разгар этих неистовых возгласов с церковных колоколен доносятся звуки Ave Maria, и карнавал мгновенно кончается – гаснет как огарок, задутый одним дуновением». Так, говорят, было и у нас на Руси, когда заканчивалась Масленица, и в воскресный день, Прощеное воскресенье, в тот момент, когда колокол созывал людей на вечерню с чином прощения, всё это неистовство радости, песен и плясок в одно мгновение кончалось или, если выразиться словами Диккенса, «гасло как огарок, задутый одним дуновением». Диккенс смотрит на всё, что происходит в Риме, глазами насмешливого, но застегнутого на все пуговицы англичанина. «Во всей этой забаве, – говорит дальше английский писатель, суммируя то, что ему удалось увидеть во время карнавала, – сильнее всего ощущаются всеобщее, почти детское простодушие и доверчивость, о которых сожалеешь, когда раздается Ave Maria, и они на целый год изгоняются этим трезвоном».

Наступает Великий пост, время созерцания и молитвы. Диккенс блуждает по древним храмам Вечного Города. Диккенс приходит и в собор Святого Петра. «Издали, – говорит Диккенс, – он казался безмерно большим, но вблизи, по сравнению с создавшимся у нас представлением, действительные размеры его определенно и безусловно разочаровывали». Интересное замечание. В самом деле, издали (а собор Святого Петра можно увидеть с самых разных мест, особенно если подняться куда-нибудь повыше: по улице, уходящей к вершине холма, или куда-нибудь в парк, к подножию пиний, которые возвышаются над городом) он, купол San Pietro, виден с самых разных сторон и всегда издалёка, на расстоянии нескольких километров, – тогда он кажется огромным. А когда к нему приближаешься, то эта огромность куда-то исчезает.

Дальше Диккенс рассказывает о площади перед собором. «Красоту площади, – говорит он, – на которой он расположен, с ее рядами стройных колонн и плещущими фонтанами – такой свежей, и широкой, и открытой, и прекрасной, – нельзя преувеличить, сколько бы вы ни превозносили ее». Именно площадь перед San Pietro имел в виду Андрей Никифорович Воронихин, когда строил Казанский собор в Петербурге. Именно собор святого Петра имел в виду другой питерский архитектор, Иван Егорович Старов, – когда сооружал в Александро-Невской лавре Свято-Троицкий собор.

«Изнутри, – продолжает Чарльз Диккенс, – собор, особенно его свод под куполом, производит незабываемое впечатление». Я вспоминаю сейчас, что безумно давно, в конце 1960-х годов, когда мой дядюшка Сергей Ефимович Пудкевич привел меня в Александро-Невскую лавру и мы зашли с ним через западные двери под своды Троицкого собора, он мне сказал: «Посмотри внимательно. Это San Pietro. Старов построил этот храм по образцу собора Святого Петра в Риме». Потом, попав в Рим, я очень хорошо вспомнил этот момент, вспомнил свое первое прикосновение к красоте San Pietro, которое я пережил – нет, не в Риме, а именно в Питере, тогда еще, в юности, благодаря Сергею Ефимовичу, его потрясающему умению увидеть всё то, что скрыл архитектор в пластических формах зодчества.

Я напоминаю вам, дорогие друзья, что наша сегодняшняя передача посвящена Вечному Городу, вечному Риму, Roma aeterna, – карнавалу в Риме, который описал Чарльз Диккенс, и тем репликам по поводу Вечного Города, которые можно найти у Гоголя, Гофмана, у других писателей и туристов. О Риме можно говорить без конца. Прекрасно описан Рим у епископа Порфирия Успенского. Замечательное описание Вечного Города дал Михаил Васильевич Нестеров – мы тоже когда-то с вами путешествовали по Риму вместе с художником Нестеровым. Не хуже, хотя и совсем по-другому, описал Рим Стендаль. Сотни, если не тысячи книг посвящены городу Риму, его древностям и его вечности – той жизни, которая соединяет на небольшой на самом деле территории Вечного Города самые разные эпохи в единое целое.

Дорогие друзья, я напоминаю вам, что с вами в эфире был священник Георгий Чистяков. Вместе с Чарльзом Диккенсом мы путешествовали по Риму во время карнавала накануне наступления Великого поста. Что же касается самого слова саrnevalе, то оно происходит от саrnе, то есть «мясо», и vale – «прощай!» Заканчивается мясоед, наступает пост, и до Пасхи римляне прощаются со скоромной пищей.

Шарль Бодлер

30 апреля 1998 года

Мне хотелось бы сегодня начать нашу беседу с цитаты: «Там, на Востоке, в одной из тех стран, где царит вечное лето, принял свою мученическую смерть этот праведник, бывший более чем человеком. Очевидно, летом же срывали колосья в поле апостолы. А Вербное воскресение, Palm Sunday? Не давало ли оно пищу этим мыслям?

Sunday, день покоя. Символ еще более глубокого покоя, недоступного человеческому сердцу. Palm, пальма. Слово, заключающее в себе представление о великолепии жизни и роскоши летней природы. Близилось уже великое событие в Иерусалиме, когда наступило Вербное воскресение. И место действия, которое напоминает этот праздник, находилось по соседству с Иерусалимом. Иерусалим (который, подобно Дельфам, считался центром земли) может, во всяком случае, считаться центром в царстве смерти, потому что если там была попрана смерть, то ведь там же разверзлась и самая мрачная из могил».

Этот фрагмент текста я взял из Шарля Бодлера. Так писал «трагичнейший из поэтов» Нового времени, τραγικότατος τῶν ποιητών. Так некогда Аристотель назвал Еврипида. Я думаю, что это же определение можно применить и к Бодлеру, к человеку, который верил в смерть Иисусову и мучительно хотел верить в Его Воскресение. Мучительно хотел, но не получалось.

В одном из своих дневников Бодлер пишет о Ренане: «Ренан находит смешным то, что Иисус верит во всемогущество, даже материально, молитвы и веры». Итак, Ренан это находит смешным, а я, – таков подтекст этой записи, – понимаю, до какой степени смешна, нелепа, до какой степени трагична точка зрения Ренана. «Моя склонность с детских лет к мистике» – пишет Бодлер в дневнике; и тут же: «Мои разговоры с Богом». Во всяком случае, ясно, что так просто объявить Бодлера безбожником и «прóклятым поэтом» (poète maudit, так он сам называл себя), не получится. На самом деле всё гораздо сложнее. Как линза концентрирует солнечные лучи в одной точке и поджигает бумагу, так и Бодлер сконцентрировал в точке своего творчества всю боль современного ему человечества, всё отчаяние, все страхи, весь ужас бытия. Если мы, просто листая его сочинения страницу за страницей, начнем выписывать слова, которыми он обозначает переживания, роящиеся в сердцах и душах, в сознании его героев и у него самого, то окажется, что здесь будет всё: и злоба, и отчаяние, и уныние, и сплин, и тоска, и беда, и пресыщенность, и жажда наслаждений, и отвращение к самому себе, и ложь, и чувство гадливости, которое вызывают эта ложь, эта жажда наслаждений, эта злоба. Да, действительно, всё дурное, чтó есть в людях, всё разрывающее человека изнутри на части, – всё это сфокусировано здесь.

Бодлер постоянно говорит о смерти. Он верит в смерть Иисуса, но у него ничего не получается, когда он хочет поверить в Его воскресение. «Большое, непоправимое несчастье носит еще более мрачный, еще более зловещий характер, если оно поражает нас среди пышного расцвета природы. Смерть производит более потрясающее впечатление среди роскоши летнего дня, – так пишет Бодлер и дальше цитирует Томаса де Квинси, английского писателя и поэта, которого он чрезвычайно ценил и переводил на французский язык, – “…тогда с особенною силою выступает страшное противоречие между тропической мощью внешней жизни и мрачной неподвижностью могилы. Глаза наши видят лето, а мысль обращается к смерти. Вокруг нас свет и движение, а в нас самих глубокий мрак. И эти два образа, приходя в тесное соприкосновение, придают друг другу необыкновенную силу”». Итак, лето, которое видят глаза, и глубокий мрак внутри нас самих: вот оно, главное противоречие жизни. Роскошь лета и «тропическая мощь внешней жизни» – и на фоне этого мрак, тоска и пустота в глубине самого человека.

«Чувство одиночества, – пишет Бодлер в одном из своих дневников, – с самого моего детства, несмотря на близких и особенно в кругу товарищей – чувство вечно одинокой судьбы. В то же время сильная жажда жизни и удовольствий». Вот, кажется, очень краткий и очень емкий автопортрет поэта. Но это портрет не только одного поэта. Это портрет и его поколения. Cкажу больше: не только свое поколение изображает Бодлер в этих словах, не только человека своего времени. Нет, человека, который и сегодня так же мучается, и так же страдает, и так же зачастую ищет выхода из тупика этих мучений, страданий и этой боли в наркомании, как искали выход герои и современники Бодлера.

Chacun sa chimère, «У каждого есть своя химера». Так называется одно из стихотворений в прозе Бодлера. «Под огромным серым небом посреди широкой пыльной равнины, где не было ни дорог, ни травы, ни даже чертополоха и крапивы, я встретил несколько человек, которые шли согнувшись.

Каждый из них нес на спине огромную Химеру, тяжелую, как мешок муки или угля или как амуниция римского пехотинца. Но чудовищное животное не было мертвым грузом; нет, оно охватывало и сжимало человека своими упругими и могущественными мышцами; двумя широкими когтями оно впивалось в грудь своего носильщика, а фантастическая голова нависала над его челом, подобная тем страшным каскам, какими древние воины надеялись усилить ужас врага.

Я вступил в беседу с одним из этих людей и спросил его, куда они идут. Он ответил мне, что ни он, ни другие ничего не знают об этом, но что, очевидно, они куда-то идут, ибо их гонит непобедимая потребность идти.

Любопытно отметить, что никто из этих путников не казался раздраженным на свирепое животное, повисшее на его шее и прильнувшее к его спине; можно было даже подумать, что они смотрят на него как на часть самих себя. Все эти усталые и серьезные лица не выражали вовсе отчаяния; под тоскливым куполом неба, утопая ногами в пыли, брели они по столь же безотрадной, как и небо, почве, с покорным выражением людей, обреченных на вечную надежду.

И шествие прошло мимо меня и исчезло вдали горизонта, там, где округленная поверхность нашей планеты ускользает от любопытства человеческого взора. И несколько мгновений я упорно старался постичь эту тайну, но вскоре непреодолимое Равнодушие овладело мной, и я был раздавлен им больше, чем были придавлены те своими тяжкими Химерами»[216].

Мне представляется, что здесь Шарль Бодлер дает блестящий портрет человека своей эпохи, хотя, напоминаю, его эпоха еще не закончилась.

«Старый акробат». Есть среди стихотворений в прозе Бодлера и такое. Праздник. Демонстрируют свое могущество силачи, танцовщицы блистают красотой. И на фоне всего этого стоит, прислонившись к стене, старый акробат, который жалок, смешон и никому не нужен. Поэт просит акробата, этого жалкого и бессильного старика, показать ему свое искусство. Но когда тот уже готов начать представление, толпа вовлекает поэта в себя и уносит его куда-то прочь от тех подмостков, на которых собрался было уже выступить перед ним этот старый акробат, vieux saltimbanque. «Поэт, переживший свою эпоху… Не таким ли же акробатом, как и этот, является он!» – восклицает поэт, не имея даже возможности оглянуться на этого несчастного старика. Старый акробат – символ какой-то невероятной трагичности той цивилизации, внутри которой живет Бодлер, внутри которой живем и мы с вами. Только иногда мы об этом забываем.

Человек живет в мире, который разрушается, в мире, где властвует тление, в мире, где всё умирает и быстро превращается в гниль.

Вы помните ли то, что видели мы летом?

Мой ангел, помните ли вы

Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,

Среди рыжеющей травы?

<…>

Но вспомните: и вы, заразу источая,

Вы трупом ляжете гнилым,

Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,

Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,

И вы сгниете до костей,

Одетая в цветы под скорбные моленья,

Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,

Вас пожирать во тьме сырой,

Что тленной красоты – навеки сберегу я

И форму, и бессмертный строй.[217]

В этих стихах, которые поэт жутко называет словом «Падаль», он рассказывает – как сделал это некогда в своем «Памятнике» Гораций – о том, каким видится ему бессмертие. Вот он, яркий летний день, прекрасный и полный белоснежного солнечного света, абсолютно белоснежного и ослепляющего сияния. Но посреди этого сияния валяется полусгнивший скелет лошади. Поэт останавливает на нем взор и обращается к своей подруге: «Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая», Вы тоже будете такой же, как эта лошадь; но тогда скажите червям, «что тленной красоты – навеки сберегу я и форму, и бессмертный строй». Только поэзия может привести к бессмертию. Только через стихи можно победить этот ужас небытия, этот мрак тления, этот смрад могилы, в котором живет человек сегодняшнего дня. Бесконечная боль присутствует в каждой странице бодлеровской поэзии. Да, действительно: это poètе maudit, это «прóклятый поэт», поэт, который сумел в словах выразить то, что мучило и мучит его современников, то, что других мучит и рвет изнутри, но не поддается никакому выражению. Выразить в словах, в конце концов, то, что приводит человека к наркомании, что приводит человека к алкоголизму, что заводит человека в тупик: вот он, диагноз той болезни, которая нас разрушает. Здесь он поставлен очень точно, строго, жестко и, наверное, безжалостно.

Еще один текст, еще один фрагмент из стихотворений в прозе. «Эта жизнь – больница, где каждый больной одержим желанием переменить постель. Один хотел бы страдать у печки, а другой думает, что он выздоровел бы у окна. Мне кажется, что мне всегда было бы хорошо там, где меня нет. И этот вопрос о переезде – один из тех, который я беспрестанно обсуждаю с моей душой: “Скажи мне, моя душа, бедная остывшая душа! Что ты думаешь о том, чтобы жить в Лиссабоне? Там, должно быть, тепло, и там бы ты помолодела, как ящерица. Этот город стоит у воды. Говорят, он построен из мрамора, а народ там так ненавидит растительность, что вырывает все деревья. Вот пейзаж в твоем вкусе. Пейзаж, созданный из света, и камня, и воды, чтобы их отражать”. Душа моя не отвечает». Наверное, мало есть поэтов и писателей, мало художников и композиторов, которые бы так чувствовали красоту, как чувствовал ее Бодлер, которые могли бы рисовать такие прекрасные картины, какие умел рисовать он. Но, наверное, никто из художников не умел так отразить и ту грязь, которая скрывается внутри нашего «Я», и ту тоску, и ту боль, и ту ложь, и весь тот смрад, который нас наполняет. Действительно, никто другой не умел отразить это так, как Бодлер.

Я напоминаю вам, что наша сегодняшняя беседа посвящена творчеству Шарля Бодлера, поэта, который сам себя называл «прóклятым», поэта, стихи которого были запрещены в результате судебного процесса и попали под арест (не сам поэт, но его стихи). Поэта, которого иногда называют самым большим страдальцем и почти мучеником – именно мученика видел в Бодлере Осип Мандельштам. А иногда о нем говорят как о носителе и певце всего отвратительного, всего того, чего человек и знать-то не должен, если он хочет быть человеком. Прокурор на процессе, посвященном стихам Бодлера, говорил: «Противодействуйте вашим приговором этим растущим и уже определенным тенденциям, этому нездоровому стремлению изображать всё, описывать всё, рассказывать обо всём так, как если бы понятие преступного оскорбления общественной морали было бы упразднено и этой морали не существовало».

Итак, прокурор призывал запретить Бодлера и противодействовать растущим в обществе нездоровым тенденциям, которые оскорбляют общественную мораль, потому что поэт считает, что ее вовсе не существует. А что думал об этом сам поэт? Однажды он написал о своем современнике, знаменитом художнике Эжене Делакруа: «Всё его творчество напоминает какой-то страшный гимн во славу рока и неустранимого страдания». Слова эти можно применить и к самому Бодлеру.

А вот еще одна авторецензия. Незадолго до смерти Бодлер писал: «В эту жестокую книгу я вложил всё мое сердце, всю мою нежность, всю мою перелицованную веру, всю мою ненависть. Конечно, я стану утверждать обратное. Буду клясться всеми богами, что это книга чистого искусства, кривляния, фокусничества. Но я буду лгать, как базарный шарлатан». Итак, Бодлер признаётся, что всю свою «перелицованную», как он говорит, веру он вложил в «Цветы зла». А на самом деле – и в другие книги, которые после него остались. Есть ли выход из этого мира, который наполняют «цветы зла»?

Любовь – наш долг святой. Люби ж, не различая —

Злодея, нищего, безумца и слепца;

Сотки живой стезю, щедроты расточая

Христу, грядущему свершить завет Отца![218]

Вот, наверное, на каких путях не только другие люди, которые называли себя христианами, но и он, «прóклятый поэт», видел выход из тех тупиков, в которых жил он сам, в которых жили и живут его современники.

Среди стихотворений в прозе есть текст, завершающийся молитвой. «Господи Боже мой! Ты, Творец, Ты, Владыка, Ты, создавший законы свободы; Ты, Повелитель, допускающий всему совершиться; Ты, Судья прощающий; Ты, исполненный причин и оснований и вложивший, быть может, в мою душу влечение к ужасному, чтобы обратить мое сердце, – как исцеление, – в лезвие ножа. О, Господи! сжалься над безумцами и безумицами! О, Создатель! могут ли существовать чудовища в глазах Того, Кто единый ведает, зачем они существуют, как они сделались ими или как они могли бы ими не сделаться?» На этом поэт ставит точку. «Как они могли бы ими не сделаться?» – вот, наверное, главный вопрос всего бодлеровского творчества, главный вопрос всей его поэзии, всех его разрозненных текстов и не в последнюю очередь – стихотворений в прозе, той книги, которую так любил Тургенев, той книги, которой он подражал в своих стихотворениях в прозе. «Господи, сжалься над безумцами! О, Создатель, могут ли существовать чудовища в глазах Того, Кто единый ведает, зачем они существуют, как они сделались ими или как они могли бы ими не сделаться?» Вот центральный вопрос, самый главный и самый страшный, наверное, вопрос бодлеровской поэзии.

Тогда, вместе с поэтом прослеживая по текстам его боль и отчаянье, мы можем попытаться понять: а где он видит выход? Как эти чудовища «могли бы ими не сделаться»? Ключевое слово того диагноза, который он, поэт и мыслитель, ставит себе самому и своим современникам – это одиночество. Человек, который живет в одиночестве, человек, который не чувствует друга и брата, того, кто рядом, – такой человек обречен. Искать выход надо не из злобы, не из ненависти, не из распутства, не из отчаяния, не из лжи, не из грязи. Надо искать выход из одиночества, потому что всё то страшное, что делает человек, и вся та грязь, внутри которой он живет, объясняются только одним этим. Только тем, что человек в какой-то момент сам добровольно обрек себя на одиночество, отказался от брата и друга, почувствовал, что ему проще жить одному, и пошел по этой страшной дороге. Только когда мы держимся друг за друга, только когда мы не противопоставляем себя другим – только тогда мы можем выбраться из того страшного болота, которое часто составляет основное содержание жизни нашей и о котором с такой болью говорит Бодлер в своих стихах.

Но что, наверное, трагичнее всего – так это то, что одиночество иногда бывает заманчиво. Одиночество очень часто бывает выходом из проблем, которые, кажется, нас вот-вот раздавят. И поэтому наше бегство в одиночество нередко начинается добровольно, но затем эта трясина засасывает и разрушает. Всё. Человека уже нет, осталась только его оболочка.

Напоминаю, что мы с вами говорим о Бодлере и пытаемся понять: а в чем заключался смысл творчества этого человека, без сомнения, одного из самых ярких поэтов XIX века, одного из самых страшных, а временами и отвратительных поэтов той эпохи? Ведь иногда читаешь Бодлера – и хочется эту книгу выкинуть. Хочется, чтобы ее не было дома, – настолько она страшна и временами отвратительна. Вместе с тем, перелистываешь страницу – и вдруг видишь потрясающую его глубину и чувствуешь ту, как он сам говорил, «перелицованную веру», о которой рассказывает нам поэт. Ту перелицованную веру, которая, в общем, и в нас нередко присутствует, и нас мучит ее перелицованность, и нас мучит – может быть, не в такой яркой форме – всё то, о чем рассказывает он. А диагноз поставлен: «старый акробат». Этого человека делает смешным, несчастным и никому не нужным его одиночество.

В тех стихах, что Вы прочли, нет ни одного цветового оттенка и ни одного запаха. Гравюра, чистая геометрия, которая позволяет всё-таки слушать, потому что запаха тления нет и цвета нет. Почему это так? Может, это болезнь души, нечувствие к цвету и запаху?

Я думаю, что здесь поэтом сознательно ставилась задача: писать стихи как гравюры. Это очень хорошее сравнение. Ведь, в конце концов, Алоизиюс Бертран, которому Бодлер во многом подражал, прямо говорил, что его стихотворения в прозе навеяны гравюрой. И Вы правы и в том, что стихи эти можно прочитать именно потому, что они написаны как гравюра. Именно потому, что в них нет запаха тления, в них нет этой отвратительной душераздирающей вони, в них есть только черно-белый рисунок. Темное и белое, свет и тень, и больше ничего. Бодлер всё-таки верующий человек: хотя он и не верит в Воскресение, но он верит в смерть Христову. И поэтому он щадит своего читателя. Он, бесконечно одинокий и несчастный, всё-таки любит того, кому адресует свою книгу, и щадит его.

Эта передача накладывается на мою трагедию. Мой возлюбленный как раз хочет уйти в одиночество, а я ничего не могу сделать. Может, молиться только?

Людей надо удерживать. Нельзя же давать людям уходить в эту пропасть. Постарайтесь понять, что сначала она кажется заманчивой. Сначала уход туда кажется выходом из каких-то тупиков, решением проблем. Поэтому люди охотно уходят в одиночество сами. Но потом оказывается, что это бездна, которая засасывает, разрушает и в конце концов непременно тебя раздавит. Поэтому спасти человека от этого пути может только вера в Воскресшего. Но далеко не всегда его вера. Может быть, и Ваша вера. Вспомните расслабленного, которого принесли на носилках четверо людей. Он получил исцеление, о котором просил не он сам, но его друзья, поднявшие его на носилки и принесшие к Иисусу.

Наверное, ад – это и есть большое одиночество.

По-моему, так или почти так говорит старец Зосима в «Братьях Карамазовых». Когда я говорю «одиночество», то я, разумеется, имею в виду не семейное положение. Потому что можно иметь мужа или жену, детей и внуков – и быть бесконечно одиноким или одинокой, а можно быть монахом или просто не иметь по каким-то причинам семьи – и не быть одиноким. Всё возможно. Значит, речь идет не о каком-то формальном одиночестве, а о чем-то значительно более глубоком и более серьезном. Но всё-таки это одна из тех язв, которая более всего разрушает человечество. Вот почему об этом надо говорить, об этом необходимо спорить, размышлять, думать, молиться. Ведь и Бодлер заканчивает тем, что начинает молиться о людях, которые его окружают, и о самом себе.

Даже в стихах слышна двусмысленность. Именно потому Бодлер и художник, что он осознает эту двусмысленность. Вы так здорово говорили о Бодлере, и вдруг – бац – борьба с наркоманией. Когда Вы проводите аналогию с сегодняшним днем и с борьбой с наркоманией…

Это не моя аналогия, это аналогия Шарля Бодлера, потому что он очень много говорит о наркотике, о наркомании, об увлеченности наркотиком как выходом из ситуации одиночества, из состояния сплина, отчаянья. Ведь эта проблема, о которой мы заговорили сегодня, – проблема наркотика как выхода встала не вчера и не позавчера. Она была еще в XIX веке. И сотни страниц своих текстов Бодлер посвятил именно наркотику. Так что эта параллель не моя, эта параллель бодлеровская. И мы с вами должны смотреть на эту проблему серьезно. Понимаете, это не то, что разрушает какой-то низовой мир, а мы с вами живем где-то в более высоких мирах, где всё прекрасно и удивительно… Нет, к сожалению, это касается наших с вами друзей, наших с вами детей и внуков. Это касается людей, которые живут очень близко, порой даже в одной с нами квартире. Поэтому отгораживаться от этой проблемы невозможно, но и решать ее на уровне беседы с участковым или классным руководителем тоже невозможно. Решить эту, одну из самых страшных проблем современности можно только на высоком уровне, только прибегнув к помощи настоящего диагноста. И вот, мне кажется, Шарль Бодлер является как раз таким диагностом.

Как помочь человеку выйти из этого одиночества, если он сопротивляется, не хочет, капризничает, не хочет выходить из этого?

Если бы я знал! Если б мы знали! Если бы кто-нибудь знал, то давно бы не было этой проблемы – проблемы одиночества, которая так страшно разрушает людей вокруг нас, а иногда и нас самих. Помочь выйти из этого состояния может только живая, активная и действенная любовь. Только когда та любовь, которой нас любит Христос, становится нашей любовью, только когда мы научаемся дарить ее людям вокруг нас, когда мы становимся способными любить – тогда мы оказываемся способными помочь. Значит, выход только один. Живое, действенное христианство, которое связано не с тем, что мы ищем повсюду врагов: то униатов, то криптоуниатов, то еще кого-то; не с тем, что мы пытаемся отслеживать по разного рода документам борьбу одной юрисдикции с другой или одной конфессии с другой.

Нет, когда наше христианство начинает выражаться в любви, когда мы начинаем гореть этой любовью, которую нам дает Христос, когда слова «Да любите друг друга, якоже Аз возлюбих вы» становятся живыми в нашем сердце, – только тогда мы оказываемся способными помочь людям вокруг нас. Можем помочь не опираясь на какую-то методику, не опираясь на какие-то готовые тезисы или домашние заготовки. Нет. Мы только тогда можем помочь любовью, когда в нас действует любовь Христова. Другого выхода нет.

В юности я знал одного наркомана. Он кроме запаха анаши никаких других запахов не чувствовал. Уход в одиночество через наркотик – «вход – рубль, выход – десять»: войти легко, выйти нельзя.

Да, Вы совершенно правы. Это одна из самых больших проблем сегодняшнего дня. Это беда, которая уносит наших родных и друзей, наших детей и внуков. И поэтому тут нельзя не волноваться, тут нельзя не искать выхода. А когда мы начинаем искать проблемы, где их нет, то это, мне кажется, и недостойно, и нелепо, и, главное, отталкивает от верующих тех людей, которые нуждаются в нас. Да, мы плохие христиане. Да, мы мало что можем, но мы всё-таки призваны в этой жизни нести свет Христов людям вокруг нас. И давайте нести людям свет Христов, а не какие-то исторические распри, которые в большинстве своем сегодня могут быть решены миром и которые возникли опять-таки по той же самой причине – потому что мало в нас любви. Много в нас резкости, много в нас стремления к правде, много в нас стремления доказать что-то очень важное друг другу, а вот любви – любви не хватает.

Напоминаю вам, что наша сегодняшняя беседа посвящена творчеству Шарля Бодлера. Человека, который сам себя назвал poète maudit, «прóклятый поэт». Человека, который тонко, как мало кто другой, чувствовал красоту, человека, который умел во всей неприглядности и отвратительности показать, что это такое: «цветы зла». Человека, который много страдал, у которого всегда болело сердце, который оставил нам, конечно, очень сложное, очень трудное, порой отталкивающее, но необходимое наследие. Потому что это был удивительный диагност. Человек, который поставил диагноз очень точно практически всем болезням души современного нам человека. Поэтому, когда мы с вами говорим о Бодлере, мне представляется, что важно не то, что он не был хорошим христианином. Важно не то, что он был автором, стихи которого по суду были запрещены во Франции XIX века. Нет, важно всё-таки другое: то, что человек этот страдал и в рассказе о своей боли был до предела правдив, был до предела откровенен со своим читателем в тех случаях, когда ему этого хотелось и в тех случаях, когда, быть может, ему этого не хотелось и он даже этого боялся.

Мне кажется, трагедия Бодлера в том, что у него нарушалось душевное равновесие. И это потому, что вокруг мало действенной любви.

Да, всё-таки мы с вами нашли то ключевое слово, которое отвечает на все вопросы, поставленные Бодлером. Это слово «одиночество». А одиночество – это как раз такое состояние, когда человек оказывается вне той действенной любви, которая переделывает мир вокруг нас, которая переделывает нас самих, которая, казалось бы, так проста. Потому что нет ничего более простого, чем любить. Но вместе с тем нам всё время хочется подменить любовь чем-то другим: стремлением к правде, стремлением к истине, борьбой с врагами, их разоблачением и т. д. А дело ведь заключается совсем не в том, чтобы разоблачить врага. Потому что – какие могут быть у христиан враги? Дело заключается в том, чтобы научиться любить. Христос учит нас этому – и Своим Евангелием, и Своей проповедью, и Своей смертью на Кресте и тридневным Своим Воскресеньем. А мы, празднуя Пасху Христову и обращаясь друг к другу со словами «Христос воскресе», далеко не всегда хотим учиться тому, чему нас учит Христос. Мы иной раз хотим, чтобы наша вера была чем-то внешне-ритуальным, но не доходила до глубин бытия, не переделывала нас в самых глубинах нашего «Я». Потому что проще жить непеределанным. Нам страшно войти в Купину, потому что сам запылаешь от того огня, которым пылает этот горящий и несгорающий куст.

Напоминаю вам, что сегодняшняя наша беседа была посвящена творчеству Шарля Бодлера. И, завершая наш разговор, я вновь хочу, перефразируя Аристотеля, который применил эти слова к Еврипиду, сказать о Бодлере, что он действительно τραγικότατος τῶν ποιητών – трагичнейший из поэтов Нового времени.

Поль Верлен

24 июня 1998 года

Начну сегодняшнюю нашу беседу с небольшой цитаты. «Вот перед вами непредвзятый портрет знаменитейшего из вождей символизма. Лицо очевидного дегенерата, асимметрия черепа, черты монголоидного типа. Далее – патологическая страсть к бродяжничеству, дипсомания, распущенность, болезненные фантазии, слабость воли, неспособность обуздать инстинкты. И как следствие того – глубокая душевная тоска, рождающая проникновенные ламентации. В затуманенном мозгу этого слабоумного старика в минуты мистического экстаза возникают видения. Ему являются святые и сам Господь». Так жестко нарисовал портрет Поля Верлена Макс Нордау, известный публицист рубежа XIX и XX веков, человек, которым в свое время зачитывались, а теперь зачастую даже не знают его по имени. Он увидел в лице Поля Верлена тип «очевидного дегенерата». Другие говорили, что поэт был похож на Сократа. Именно как «Сократа парижских кафе» описал его Поль Клодель. Кто-то еще писал о том, что в лице Верлена была какая-то святость. Да и Нордау не отрицал того, что с Богом у поэта были особые отношения.

Действительно, Поль Верлен оставил очень небольшое завещание, в котором было всего лишь несколько слов: «Я ничего не оставляю бедным, потому что я сам бедняк. Я верю в Бога». Действительно, Верлену тогда, хотя он и был избран королем поэтов во Франции, было нечего кому бы то ни было завещать, у него и в самом деле ничего не было. «Я верю в Бога», – пишет этот поэт. Мы знаем об этом и из тех недоуменных реплик его биографов, которые можно найти рассеянными в разных книгах; мы знаем это из характеристики Макса Нордау; мы знаем это из его стихов и, наконец, из его публицистики.

Верлен сам описал свое обращение. Он сидел в тюрьме два года. «Я попросил книг. Мне позволили держать у себя целую библиотеку: словари, классики, Шекспир в подлиннике, прочитанный мною от корки до корки. Представьте себе, сколько у меня было времени. Драгоценные примечания Джонсона и прочих комментаторов – английских, немецких и других – помогли мне как следует разобраться в этом всеобъемлющем поэте. Хотя никогда я не променяю на него ни Расина, ни Фенелона с Лафонтеном, не говоря уже о Корнеле и Викторе Гюго, Ламартине и Мюссе. Никаких газет. Но как же удалось тебе уловить меня, Иисусе? Я позвал священника, попросил у него катехизис. Он тут же дал мне обычнейший катехизис преподобного отца Гома. Я литератор, я остро ощущаю точность, изысканность, словом, всю кухню стилистики. Это мое право и даже мой долг. Более того, эту самую точность и тонкость я дотошно проверяю, внюхиваюсь в них, если угодно. И мне отвратительны общие места любого толка. Но вопреки жалкой манере письма и чуть живому синтаксису преподобный отец Гом оказался для меня, развращенного гордыней, синтаксисом и парижской дурью, провозвестником истины».

Вот как рассказывает о своем чтении катехизиса Поль Верлен дальше, «довольно посредственные доводы в пользу существования Бога и бессмертия души, приводимые отцом Гомом, не очень-то меня увлекли, и признаюсь, не убедили, как ни старался капеллан подкрепить их своим добросовестным и проникновенным толкованием. И тогда капеллан, верно, осененный свыше, сказал мне: “Пропустите эти главы и перейдите сразу к таинству Святого Причастия”. Не знаю, представляют ли эти страницы стилистический шедевр. Не думаю. Но в моем тогдашнем состоянии духа, в той беспросветной тоске – хотя благодаря всеобщему доброму отношению мне тогда жилось не так уж плохо, – в том отчаянье от того, что меня лишили свободы, своего рода стыд за то, что я здесь, – всё это и произвело во мне ранним июньским утром, после ночи горькой и сладостной, проведенной в размышлении об истинности, вездесущности и бесконечности, множественности даров Причастия, отраженных в святом Евангелии преумножением хлебов и рыбы, – всё это, говорю я, и произвело во мне необычную революцию. Именно так. Уже несколько дней в моей камере висело на стене пониже маленького медного распятия (вроде того, что я описал) литографическое изображение Святого Сердца, тоже довольно скверное. Длинная голова Христа и большой изможденный торс под широкими складками одежды, узкие ладони, указующие на сердце, которое лучится и кровоточит, как я впоследствии написал в книге “Мудрость”. Не знаю, что или кто внезапно поднял меня ото сна и выбросил из постели неодетого, и я простерся в слезах, сотрясаясь от рыданий, перед распятием и картинкой, сверх всякого ожидания породившей самую странную для современного католичества, но в моих глазах самую возвышенную вспышку веры».

Итак, на заре очередного тюремного дня, когда-то в июне, ранним утром Верлен почувствовал Божье присутствие в мире после того, как он прочитал в катехизисе несколько страниц, посвященных таинству Евхаристии. После ночи, «проведенной в размышлении об истинной вездесущности и бесконечной множественности даров Причастия, отраженных в святом Евангелии преумножением хлебов и рыбы». Именно таинство Евхаристии привело Поля Верлена к Богу, вернула ему ту детскую веру, которую он давным-давно потерял, пропил, прогулял.

Поэт стал просить своего капеллана об исповеди, но тот говорил о том, что ему еще рано приступать к таинству и просил его думать, молиться, читать, размышлять, испытывать свою совесть. «Я повиновался ему и молился в смирении, молился сквозь слезы, улыбаясь, как ребенок, как искупивший вину преступник. О, я молился, стоя на коленях, воздевая руки горé, молился всем своим сердцем, всей своей душой, всеми своими силами, по всем правилам моего внезапно ожившего катехизиса. Domini, novere Te! Господи, я познал Тебя! Отныне я отринул всякую светскую литературу, даже Шекспира, читанного и перечитанного. Но всё же временами я размышлял, возражал капеллану, задавал вопросы: а что же будет с животными после их смерти? Об этом в святых книгах ничего не говорится. – “Дорогой друг, но ведь святые книги, – отвечал капеллан, – ничего не говорят и о дочерях Адама. Это совершенно излишне. Впрочем, беспредельна милость Господня. Он создал животных для их блага, так же, как и для нашего”. – “А вечный ад”? – “Беспредельна справедливость Господня. Если Он и осуждает на вечные муки, то у него есть причины, заключенные в первооснове вещей, и единственное наше право – склониться перед ними, не пытаясь познать их. Ибо воистину вечные муки являются своего рода тайной. Хотя нет, догмат веры не причисляет их к таинствам”, – и далее в том же роде. Богословские споры шли под сводами старой бельгийской тюрьмы. И вот наконец наступил великий день, день исповеди. Долгой была она и подробной до бесконечности. Моя исповедь, первая после первого причастия. Прежде всего проступки чувственные, проступки во гневе, проступки невоздержанности, также многочисленные проступки лганья по пустякам, ленные проступки как бы неосознанных нечаянных обманов. Опять-таки, чувственные проступки, настаиваю на этом. В ожидании отпущения грехов по совету своего духовного руководителя обратился я к привычным трудам: к разнообразному чтению и, главным образом, к своим стихам». В этот период написана почти вся «Мудрость» – книга, которая по-французски называется «Sagesse», «Господь сказал» и многие другие стихи, по большей части удостоенные признания.

Итак, период первоначальной аскезы, когда поэт отринул всякую светскую литературу, прошел очень быстро. Он возвратился к чтению и читал в то время на английском и на латыни не только святых отцов, например, Августина, но и Вергилия: «Я прочитал все Эклоги, Георгики и большую часть Энеиды». Читал он в это время и французских авторов и был, как говорит поэт дальше, счастлив. Так совершилось его обращение, о котором он очень просто и очень откровенно рассказал, хотя в это время религия во Франции была не в моде, – над ним потом смеялись.

А кто такой Поль Верлен? Это поэт, мемуарные тексты которого мы с вами вместе прочитали сейчас. Поэт, которого обычно называют первым импрессионистом в поэзии, сравнивают с такими художниками, как Клод Моне или Уистлер. Поэт, которого неслучайно избрали королем, назвали его «roi des poètes». Король поэтов, поэт, которому стремились подражать практически все русские авторы рубежа XIX и XX веков, поэт, которого переводили десятки лучших мастеров перевода как начала века, так и нашего времени, поэт, которого не перевели до сих пор, потому что его невозможно перевести.

В сборнике, который был написан в тюрьме и называется «Sagesse», то есть «Мудрость», есть замечательное стихотворение, посвященное Матери Божьей, или Пречистой Деве, как называет, естественно, Ее сам Поль Верлен, поскольку он читал французский катехизис, поскольку он был католиком и учился молиться по старым латинским молитвенникам, по тем молитвенникам, которые иногда до сих пор встречаются даже в наших букинистических магазинах. Paroissien romain, «Латинский молитвенник» называются эти маленькие книжки с гравюрами. Вот именно по одной из них учился молиться Верлен.

La mer est plus belle

Que les cathédrales,

Nourrice fidèle,

Berceuse de râles,

La mer sur qui prie

La Vierge Marie!

Elle a tous les dons

Terribles et doux.

J’entends ses pardons

Gronder ses courroux.

Cette immensité

N’a rien d’entêté.[219]

Я сознательно прочитал начало этих стихов по-французски, потому что даже, как мне кажется, лучший из русских переводов, сделанный Валерием Брюсовым, всё-таки не передает вполне музыку этого стихотворения:

Прекраснее море,

Чем наши соборы,

На вольном просторе

Немолчные хоры

Могучей стихии —

Гимн Деве Марии!

То яростный гром,

То нежный напев,

Сливаются в нем —

Прощенье и гнев.

В безмерности вод

Ни дум, ни забот.

О! ты терпеливо

И в буре мятежной!

Поешь ты призывы

Так вкрадчиво-нежно:

«Кто чужд упований,

Умри без страданий!»

Средь песен земных

Нет песни милей

Стальных, голубых,

Зеленых зыбей.

Твое торжество —

Прекрасней всего!

La mer est plus belle que les cathedrals. Море прекрасней, чем соборы, средневековые готические храмы… La mer sur qui prie la Vierge Marie! Море, над которым молится Дева Мария. Читаешь эти стихи – и сразу вспоминается средневековый латинский гимн, который во времена Верлена звучал еще в храмах, который был в его молитвеннике и который он, безусловно, знал:

Ave, Maris Stella,

Dei Mater alma,

Atque semper virgo,

Felix coeli porta.

Sumens illud «Ave»

Gabrielis ore.

«О, звезда над морем, Бога Мать благая, Ты вовеки Дева» – так начинается этот гимн. Сергей Сергеевич Аверинцев когда-то сделал прекрасный его русский перевод. Звезда над морем… Матерь Божья, которая молится над морскими волнами. Образ этот готического Средневековья как-то удивительно попал в поэзию Верлена и заставил его читателя по-новому взглянуть на почитание Богородицы, которую называют по-латыни Stella Maris, «Звезда над морем».

Верлен вообще был удивительный поэт именно в своем просторечии. Он явно предпочитает настоящее время, у него почти нет прошедших времен, которых во французском языке немало. Верлен в своих стихах почти всегда рисует какой-то пейзаж, но это пейзаж, как у Клода Моне: в нем почти нет линий, в нем всё размыто, в нем господствует светотень, в нем одни только полутона. Поэзия Верлена – это поэзия втихомолку. Поэзия, впервые в истории французской литературы заговорившая не языком блестящей риторики, не языком, где задействованы живописные, изобразительно-выразительные возможности слова, а языком совершенно иной природы, где слово обретает какую-то внутреннюю силу и воздействует на нас не своим прямым предметным значением, а каким-то ореолом, навевающим и подсказывающим те или иные настроения. Верлен научился вплетать в свои стихи слова из просторечия и уличного жаргона, слова из провинциальной речи, из французского языка, на котором говорили в Бельгии крестьяне и торговцы. Он научился вплетать в свои стихи фольклорные архаизмы и просто неправильные формы слов и грамматические конструкции, которых нет в литературном языке. И это приводило не только к неожиданным, чисто поэтическим звуковым эффектам, нет, – это создавало в его стихах атмосферу абсолютной доверительности и разговорной спонтанности.

Впервые я прочитал Верлена по-французски, наверное, лет двадцать пять тому назад. И на меня как-то совершенно особо подействовала именно эта доверительность. Я понял тогда, что в жизни этого странного человека, который, сильно подвыпив, бродил по парижским бульварам и был похож то ли на Сократа, то ли на недоумка (отчасти прав безжалостный Макс Нордау), действительно огромное место занимал Бог. «Сверхъестественной естественностью» назвал атмосферу, которая царит в стихах Поля Верлена, Борис Пастернак.

Верлен добился чрезвычайно многого и в области ритмики. Он взял шестистопный ямб – александрийский стих, которым всегда писали французы, и с помощью непривычных пауз и неожиданных переносов, из-за которых иногда создается даже впечатление, что это не стихи, а проза, каким-то образом взломал всю классическую французскую версификацию и создал абсолютно новый, еще никогда не звучавший французский язык, язык абсолютной доверительности.

Чем больше я читаю Верлена, тем больше понимаю, что огромную роль в становлении его поэзии сыграл французский молитвенник. Та самая книжечка, о которой я уже упоминал: Paroissien romain. Дело в том, что в таких молитвенниках, которые в эпоху Верлена издавались в основном в Туре, все тексты напечатаны на двух языках: по-латински и во французском переводе, в два столбца на каждой странице. Латинский текст – псалмы в переводе блаженного Иеронима и средневековые гимны, написанные особыми средневековыми латинскими стихами, – были даны с одной стороны. А во второй, правой колонке текста находился их французский перевод, дословно. Перевод, который временами неожиданно напоминал стихи, временами был корявой прозой. Перевод, который при чтении нараспев вдруг обретал какие-то неожиданные поэтические формы. Перевод, в который его авторы иногда сознательно вводили элементы французского стихосложения. Какие-то отголоски александрийского стиха действительно чувствуются в этих старых французских переводах псалмов и средневековых гимнов. Эта книга – я абсолютно уверен – оказала огромное влияние на становление Верлена как поэта, на становление языка новой французской поэзии.

В книге «Мудрость», как и в других поэтических книгах Верлена, есть, конечно, удивительные стихи: стихи о чувстве Бога и о Божьем присутствии. Одно из таких стихотворений я прочитаю по-русски:

Покинувши Париж, приходишь в Notre-Dame,

Там шумы улицы слились в аккорд чуть слышный,

И солнце яркое в тени немеет там,

Пройдя цветных окон узор чудесно пышный.

Спокойной тишиной исполнен этот дом:

В нем явно властвует единый царь – Всевышний.

Вечерни отошли; над черным алтарем

Лишь шесть мерцает свеч; но веет ароматом,

Где с фимиамом слит воск, капавший дождем.

Вот прочтены часы; во мраке синеватом,

Как добрая гроза, звучит суровый хор:

И своды древние ответствуют кантатам.

И полон пением весь сумрачный собор,

Где день, ослабленный Святыми, Королями,

Колеблет в высоте свой теневой узор.

И все здесь говорит о мире, о, словами

Святыми прогнанных, ночных страстях; с колонн

Надежда тянется незримыми руками.

О неземной восторг! сияет светом он,

Сосредоточенным в луче единой Правды!

Да, бесконечно прав экстаз твой, Симеон!

Так предадим же дух мы в руки Бога Правды![220]

Вот одно из последних стихотворений Поля Верлена, написанных о Соборе Парижской Богоматери. «Сокровенные обедни» – так называется сборник, из которого взято это стихотворение. Я прочитал его в переводе Валерия Брюсова.

Кто только не пытался переводить Верлена! Кто не пытался работать с его странными стихами! Стихами, казалось бы, очень простыми. Даже для тех, кто только начинает еще изучать французский язык, эти стихи зачастую не представляют никаких трудностей. И тем не менее перевести их на русский язык почти невозможно. Прежде всего это касается знаменитого его стихотворения из цикла «Romances sans paroles», «Романсы без слов».

Il pleure dans mon coeur

Comme il pleut sur la ville —

многие люди, даже которые не знают французского языка, знают, во всяком случае, начало этого стихотворения по-французски.

O bruit doux de la pluie

Par terre et sur les toits!

Pour un coeur qui s’ennuie,

O le chant de la pluie![221]

И Федор Сологуб, и Валерий Брюсов, и Иннокентий Анненский, и Илья Эренбург, и Борис Пастернак, и Георгий Шенгели, и Александр Ревич, и многие, многие другие переводили эти стихи. И получались у них в результате прекрасные стихотворения, как, например, у Бориса Пастернака:

И в сердце растрава,

И дождик с утра.

Откуда бы, право,

Такая хандра?

О дождик желанный,

Твой шорох – предлог

Душе бесталанной

Всплакнуть под шумок.

Откуда ж кручина

И сердца вдовство?

Хандра без причины

И ни от чего.

Хандра ниоткуда,

Но та и хандра,

Когда не от худа

И не от добра.

Прекрасные стихи, но всё-таки это не то. Это не то, что по-французски. Это не перевод, это какая-то вариация на тему. Это свое собственное стихотворение написал Пастернак, используя мысли и метрику верленовского. И брюсовское:

Небо над городом плачет,

Плачет и сердце мое.

Что оно, что оно значит,

Это унынье мое?

Это тоже прекрасные стихи, но тоже не перевод. Повторяю, что практически все поэты рубежа XIX и XX веков и в большинстве своем поэты-переводчики нашего времени работали над Верленом, а настоящий его перевод пока еще не получился, несмотря на потрясающую простоту… Здесь нет ничего сложного ни в смысле грамматики, ни в смысле слов. Если вы неполный год учите французский, вы уже можете брать Верлена. Начнете его читать – и в общем всё поймете, и почувствуете и глубину, и красоту, и тонкость, и это особенное просторечие, создающее между читателем и поэтом, между читателем и стихами атмосферу абсолютной доверительности. Всё это так. А перевести эти стихи абсолютно невозможно.

Поэты говорят подобно пророкам. У поэтов есть свой опыт Бога. И вот этот свой, очень личный, очень не укладывающийся в рамки конфессиональности и в рамки французского католицизма второй половины XIX века опыт Бога оставил нам в своих стихах Поль Верлен. Поэт, которому все подражали, которого все переводили. Поэт, которого повторить невозможно. Не в силу ли его абсолютно личных отношений с Тем, славе Которого он открылся в июньское утро в бельгийской тюрьме, упав на колени перед маленьким распятием и зарыдав, как ребенок?

Я с юности помню другой перевод: «Тихо плачет сердце, точно дождик мелкий». И конец: «И ни зла, ни боли, только плачет сердце, плачет оттого ли, что ни зла, ни боли». Это чей перевод?

Я помню этот перевод, но не могу сказать, чей он. «Тихо плачет сердце, точно дождик мелкий». Нет, честно говоря, не соображу… Во всяком случае, это не Сологуб. У Сологуба – «в слезах моя душа». И Пастернака я читал – «и в сердце растрава, и дождик с утра». И у Шенгели – «весь день льет, словно сердце слёзы»… Нет, не знаю, честно говоря. Но попытаюсь найти.

Отец Георгий, мы Вас с удовольствием слушаем, но неужели Вы не чувствуете времени, набата не чувствуете? Ведь среди нас эстетов очень мало, мы в основном образованцы. Сейчас Робеспьера, Марата надо читать нам, Апокалипсис…

Да нет, с какой стати? Ни Робеспьера, ни Марата я вам читать не буду, с этого начнем. А во-вторых, мне кажется, что мы с вами говорим на все темы и не боимся никаких проблем. А Поль Верлен – это человек, который своими стихами очень хорошо помогает нам заглянуть в наше собственное сердце. Знаете, есть книги, которые напоминают зеркало. Начинаешь их читать – и понимаешь, что всматриваешься в самого себя и видишь в себе то, чего прежде не видел. Было время, когда я носил книгу его стихов – к счастью, тогда на улице Качалова, неподалеку от храма Большого Вознесения (другое название этой улицы – Малая Никитская) в магазине букинистических книг продавалось много французской литературы. И вот там за три рубля я купил книгу стихов Поля Верлена, в матерчатом переплете, которую очень долго таскал с собой и зачитал чуть ли не до дыр. Мне кажется, что всё-таки Верлен – это именно такой поэт, которого сегодня очень важно нам читать, потому что он помогает понять читателю самого себя.

Верлен сам вышел на свободу, нас выпустил, написав это, или нас с собой в тюрьму затащил?

Верлен сидел в тюрьме за хулиганство, за убийство, которого он, к счастью, не совершил. Но такой был это человек. Я не пытаюсь из него сделать святого. Я подчеркиваю, что был он и пьяницей, и дебоширом, и человеком во многом аморальным. Но ведь и мы с вами не ангелы Божии. Ведь и мы с вами тоже далеки от идеала. Так вот, этот человек, просидев положенные ему два года, вышел из тюрьмы. А что касается его стихов, мне кажется, что они нас выводят на совсем другой уровень свободы, чем та свобода, которая открывается за дверями тюрьмы. На значительно более высокий, важный и необходимый уровень свободы выводят нас стихи Поля Верлена.

В тюрьме сидел и другой великий французский поэт, Гийом Аполлинер, по очень экзотическому поводу: его обвиняли в краже «Джоконды» из Лувра. Так что в тюрьме многие сидели. А уж в нашей стране многие сидели в тюрьме без всякого повода.

Да, спасибо Вам, совершенно верно. Кто только не сидел в тюрьме за тысячелетия человеческой истории… Другое дело, что та тюрьма, в которой сидел Верлен, отличалась от российских тюрем и XX, и XIX века. Библиотека там была такой, какой, я думаю, позавидует сегодня иной университет в провинции или педагогический институт. Как видите, там был не только весь Шекспир по-английски, но и разные к нему комментарии, включая самые ценные. И святые отцы на языке оригинала, и весь Вергилий по-латыни, и вся французская классика, и много что еще. Я вам читал эти фрагменты, где Верлен перечисляет те книги, которые он читал не где-нибудь, а в тюрьме.

Меня вовсе не беспокоит то, что Верлен сидел в тюрьме. Я о другом спрашиваю: о символике. Это всё очень напоминает Высоцкого, который, правда, слава Богу, в тюрьме не сидел…

Спасибо Вам. Это очень хорошее замечание, действительно по-настоящему интересное и серьезное. Высоцкий сумел сказать в своих, в общем, не похожих на стихи его старших современников песнях очень многое из того, что высказали бы люди его времени, если бы могли. Это же самое сделал Верлен. Он заговорил от имени тех своих современников, которые не обладали этой возможностью. И может быть, именно поэтому его стихи зачастую воспринимаются как зеркало души, как зеркало, в которое может посмотреться каждый из нас.

Верлен пришел к католичеству, пришел ко Христу и к религии. Но та плеяда поэтов, которую он породил, никуда не пришла, она так и осталась без Христа и без религии. Не является ли его приход ко Христу его индивидуальной, личной заслугой?

Приход ко Христу каждого человека – это что-то абсолютно личное. И мы можем помочь другим, но мы не можем привести других ко Христу насильно. Мы не можем привести ко Христу за собой всех вместе. Нет. Для каждого из нас это абсолютно личная встреча, это абсолютно личное чудо. Что же касается Вашего замечания о том, что поэты, которые пришли в литературу после Верлена и благодаря Верлену остались безбожниками, Вы абсолютно неправы. Потому что, если говорить о французской литературе, то вслед за Верленом в поэзию пришел Поль Клодель, великий христианский поэт XX века, и Шарль Пеги, и многие другие, в частности Франсис Жамм – об этом поэте мы тоже как-то с вами говорили. Если же говорить о русской литературе XX века, то среди поэтов, которые начинали как символисты, были и верующие, и неверующие. Были люди, которые переживали глубочайшие духовные кризисы и в результате потрясающим образом приходили ко Христу, и были люди, у которых при жизни этот путь не завершился. Но, во всяком случае, делать такие обобщения, как сейчас попытались сделать Вы, всё-таки мне представляется некорректным.

Напоминаю вам, что наша сегодняшняя беседа посвящена творчеству Поля Верлена, одного из самых необычных, непохожих на других французских поэтов XIX века. Поль Верлен вошел в историю литературы своими стихами, написанными не совсем по правилам искусства; стихами, в которых столько нарушенного ритма, странных простонародных выражений; стихами, в которых так удивительно присутствует атмосфера просторечия и полной доверительности; стихами, в которых действительно присутствует Бог. И надо сказать, что у меня в руках новое издание стихотворений Поля Верлена, осуществленное в Москве в 1998 году издательством «РИПОЛ классик». Надо сказать, что стихи молитвенного содержания, которые есть у Верлена, даже здесь почти начисто отсутствуют просто по той причине, что они не переводились. И если бы издатель захотел их включить в свой текст, то ему бы пришлось печатать их по-французски или срочно искать переводчика, который бы сделал этот перевод. Но перевести Верлена – это ведь не статью перевести из научного журнала или газеты. Иной раз работа над одним лишь стихотворением затягивается у поэта-переводчика на годы.

Перевод «Хандры», о котором спрашивал слушатель, – это перевод Бенедикта Лившица.

Спасибо. Теперь и я вспомнил даже ту книжечку Бенедикта Лившица, в которой я читал этот перевод. Вообще, замечательным переводчиком был Лившиц, к сожалению, так рано и не по своей воле ушедшим из жизни, так мало сделавшим, но, конечно же, блестящим. Спасибо Вам за это замечание.

Я пытаюсь сейчас сделать свой вариант «Осенней песни», и получается так: «Немолчный стон осенних виол мне монотонностью сердце извел». Как Вы думаете, стоит продолжать?

Это у Талова что-то похожее:

Осенний дол,

Долгих виол

Стон бессонный

Ранят мне грудь

Томностью, чуть

Монотонной.

Я собирался сегодня немножко почитать переводы и этого стихотворения. Но, вы знаете, я посмотрел переводы, которые есть здесь: и Брюсова, и Шенгели, и Талова, и Ревича. Надо сказать, при том что каждый из переводчиков действительно блестящий и в каждом переводе есть удивительные находки, но всё-таки это стихотворение до сих пор не переведено. Поэтому продолжайте. Мне кажется, что Верлена можно переводить всю жизнь, переводить годами.

Другой поэт, которого так же трудно переводить, – Гораций. И Горация тоже ведь переводили десятки переводчиков: и Фет, и Пастернак, и Шатерников (был такой преподаватель латинского языка, блестяще знавший и горячо любивший Горация). Я считаю, что лучше всего получился Гораций на русском языке у Андрея Петровича Семёнова-Тян-Шанского, знаменитого энтомолога, ученого и путешественника. Это сын того самого сенатора Семёнова, который осуществил великие открытия в Тянь-Шане. Так вот, Андрей Петрович Семёнов-Тян-Шанский путешествовал по Средней Азии с маленьким томиком Горация. Он читал и переводил его годами. Его не торопило ни одно издательство, он писал эти русские стихи, переводя Горация, только для себя. И у него получилось великолепно – небольшой томик его переводов был издан в конце 1930-х годов в издательстве «Academia».

Вот так и Верлен: его надо переводить годами, его надо переводить не потому, что этот перевод ждет то или иное издательство. Его можно переводить только по одной причине: потому что его стихи так или иначе, но звучат в сердце.

Эмиль Верхарн

10 марта 1998 года

Мне хотелось бы сегодня вечером продолжить тему духовных поисков, тему, которой мы с вами уже касались, когда говорили о творчестве Антуана Сент-Экзюпери.

Двадцатый век действительно какой-то особенный. Вспомните, что на заре XX века не было еще ни самолетов, ни радио, ни телевидения. Вспомните, что на заре XX века темп жизни был совсем другим, и жестокости в жизни было совсем не так много. Вспомните, как изменилось лицо нашей планеты за последние сто лет. Конечно же, эти изменения не могли не поставить людей перед очень трудными и порой неразрешимыми вопросами. Конечно, духовные искания человека в XX веке проходили в совершенно особенных условиях, в условиях и очень быстрого изменения ситуации, невероятно ускорившегося технического прогресса, и в условиях очень серьезных испытаний в смысле того зла, которое особенным образом дало знать о себе в XX веке. И надо сказать, что до Второй мировой войны христиане старались как бы не замечать этих изменений. Это касается и нашей страны, это касается и Западной Европы, и Америки – везде, во всех странах мира христиане практически всех исповеданий до какого-то момента старались жить так, как будто в мире ничего не происходит. Хотя, конечно, в какой-то момент оказалось, что это невозможно.

Одной из первых христианок, заговоривших о новых проблемах на новом языке, была мать Мария (Скобцова) – это было во время Второй мировой войны во Франции. В наши дни уже многие из нас пытаются размышлять над тем, что происходит с миром сегодня. А, повторяю, в 1920-е, 1930-е годы, не говоря уже о начале века, христиане старались жить, не замечая ничего нового, не замечая прогресса, не замечая новых политических течений и идей. В этом смысле энциклика Льва XIII «Rerum novarum» (1891) была единственной – не только первой, а именно единственной попыткой как-то осмыслить сегодняшний день, как-то осмыслить вообще то, что происходит в жизни. Но она так и осталась единственной. И люди конца XIX – начала XX века: поэты и писатели, музыканты и философы, – очень часто видели в Церкви элемент уходящей цивилизации. Многим тогда казалось, что христианство умирает, уходит в прошлое.

Одним из таких людей был Эмиль Верхарн, замечательный, удивительный поэт, человек, который создавал в своих стихах образы, чрезвычайно запоминающиеся и очень глубокие. Поэт, которого кто-то из литературных критиков начала века назвал «Данте современной жизни». Поэт, о котором когда-то замечательно написал Стефан Цвейг: «Вся эпоха наша отразилась в творчестве Верхарна, в творчестве, охватывающем все явления современности: мрачные силуэты больших городов, грозные волнения народных масс, копи и шахты, тихие монастыри, умирающие в тягостном забвении. Нет ни одной области духа, которую Верхарн не превратил бы в поэму. Разрушительные социальные идеи; беспощадная борьба промышленности и сельского хозяйства; дьявольская сила, отрывающая людей от здоровой деревенской жизни и бросающая их в ужасную сутолоку больших городов; трагедия эмиграции, финансовые крахи, блестящие успехи науки, философские концепции, достижения искусств и ремесел – всё, вплоть до теории цвета у импрессионистов. Все проявления современной мысли, претворенные в стихах, отразились в произведениях Верхарна. Всё находит отклик в прозорливой душе поэта».

Действительно, Эмиль Верхарн сумел стать поэтом сегодняшнего дня. Он сумел рассказать в своих стихах о жизни Европы на рубеже веков, не погружаясь исключительно в идиллический мир деревни или не уходя в создание чисто философских образов. Верхарн был единственным, исключительным поэтом, потому что он сумел в своей поэзии сказать обо всём, что происходило в его эпоху, обо всём, из чего состояла жизнь человека в те времена, теперь от нас отделенные целым столетием. И при этом трудно сказать, что кто-то из поэтов более нового времени так полно охватил жизнь. Обычно – и это типично для XX века – поэты уходят в одну только область и стараются жить в очень большой степени в ими созданном, отчасти искусственном, отчасти стилизованном под прошлое мире. Верхарн был не таким, Верхарн был совсем другим. Он говорил о настоящем, его не приукрашая, но и не рисуя его в одних только мрачных красках.

Почему я заговорил сегодня об этом поэте? Потому что, наверное, никто из писателей начала века так много не говорит о Церкви, о богослужении, о колокольном звоне, о духовенстве, о верующем человеке, как это делает Верхарн. Но если приглядеться к его стихам, то верующие у него – это люди, принадлежащие к уходящему миру.

Церковное искусство тоже досталось нам от прошлого, но не только оно принадлежит прошлому. Оно уходит в прошлое вместе со старыми статуями и фресками, осыпается позолота со шпилей деревенских храмов, а вместе с этой позолотой в небытие уходит и то, чтó эти храмы наполняет – молитва. Так рассуждает поэт, погибший случайно – попавший под поезд в годы Первой мировой войны.

Да, даже он считал, что христианство уходит в прошлое. Надо сказать, что так считал не только он, так считали и очень многие иерархи и богословы, включая наших, отечественных. Потому что в Церкви – это касается и православия, это касается и католичества, это касается и протестантских исповеданий – с каждым годом становилось всё меньше и меньше людей. Прежде всего, там почти не осталось молодежи. Да, действительно, такой была ситуация в первой половине XX века. Как это ни парадоксально, она изменилась к лучшему только в годы Второй мировой войны.

Казалось, что христианство умирает. Это было на рубеже XIX и XX веков. Это казалось даже такому тонкому человеку, как Эмиль Верхарн, который бесконечно любил деревенские храмы своей родной Фландрии, любил богослужение, любил язык Церкви, запахи церкви, колокольный звон и церковное пение, который любил церковное искусство, который весь принадлежал этой цивилизации, но, принадлежа к ней, чувствовал ее обреченность, считал ее уходящей. Всё-таки история пошла какими-то другими путями. Давайте попытаемся понять, почему. Я именно для того приглашаю вас сейчас в эфир, чтобы попытаться разобраться в этой проблеме.

Я напоминаю вам, что когда-то мы говорили о том, что еще во времена шекспировского «Гамлета» и «Дон Кихота» Сервантеса, то есть на рубеже XVI и XVII веков, люди начали задумываться о том, что христианский взгляд на мир устаревает. Можно говорить, что именно тогда начался кризис христианского мировоззрения. Прошло три века: XVII, XVIII и XIX. Настал самый страшный – XX век. И вот теперь вдруг этот кризис начал разрешаться. Оказалось, что христианство совсем не умирает, совсем не уходит в прошлое. Оказалось, что вера во Христа, вера в Бога так же сильна в сердцах у людей сегодняшнего дня, как была она сильна в сердцах библейских пророков, как была она сильна в сердцах апостолов и мучеников первых веков христианства.

Я заговорил сегодня об Эмиле Верхарне, потому что это действительно удивительный поэт. Я заговорил сегодня об Эмиле Верхарне, хотя те переводы его стихов на русский язык, которые существуют, меня, честно говоря, не устраивают. Я читал в последние дни Верхарна по-французски, сравнивал французский текст с русскими переводами и видел их несовершенство. Попытаюсь сейчас объяснить, чтó меня не устраивает в русских переводах Эмиля Верхарна.

Сделаны они в основном Георгием Шенгели и Валерием Брюсовым. И тот и другой очень любили Верхарна. И тот и другой считали Верхарна самым большим поэтом XX века. Но они не были христианами, они не были верующими людьми. А Верхарн хотя и говорил об обреченности христианской цивилизации, но верил в Бога и был настоящим христианином, был человеком, если можно так выразиться, церковной цивилизации. И вот эта его очень глубокая церковность была совсем непонятна переводчикам. Именно поэтому, несмотря на декларированную точность и действительно получавшуюся точность, они стихи Эмиля Верхарна начисто убили в своих переводах. И мне очень обидно их читать по-русски.

Я хотел бы провести параллель между тем, чтó Вы говорили о Верхарне, и творчеством Густава Малера, где очень чувствуется такая же катастрофичность. А перевод Верхарна еще и потому труден, что формальное совершенство стиха не дает переводить.

Спасибо Вам за оба замечания, они чрезвычайно ценны. Но, во-первых, не один Верхарн был таким блестящим мастером формы. Данте тоже мастер формы, но, тем не менее, для Лозинского оказалось возможным создать русскую «Божественную комедию». И многие другие поэты, в том числе французские, блестяще переводимы на русский язык, хотя по форме они не менее сложны, чем Верхарн. И тот же Бодлер, бесконечно трудный по форме, всё-таки переведен и читается по-русски, а вот Верхарн по-русски не читается. У меня сейчас лежат на моем столе две книги: одна французская, другая русская. Честно говоря, мне не хочется открывать русскую книгу, хотя я понимаю, что это надо сделать. Мне представляется, что переводчики потому не смогли нам дать русского Верхарна, что они принадлежали уже не христианской цивилизации, они уже не были христианами. В то время как Верхарн (повторяю, он умер в 1916 году), считая, что его цивилизация обречена, тем не менее к ней принадлежал.

Что же касается Густава Малера, то это сравнение действительно по-настоящему серьезное, очень глубокое и важное. Малер так же чувствовал трагичность эпохи, так же передал XX век в своей музыке во всех аспектах жизни, не ограничился чем-то одним, не поддался соблазну стилизации, это верно. И тоже, пожалуй, считал ту культуру, ту цивилизацию, в целом тот мир, к которому он принадлежит, уходящим. Мы не можем с вами судить художников за то, что они придерживались этой точки зрения. Я сейчас вспоминаю шестидесятые-семидесятые годы и могу сказать, что тогда в большинстве своем люди считали прошлое уходящим, культуру и цивилизацию XIX века – умирающими. Помню, как один литературный критик написал в ненапечатанной, конечно, статье на рубеже шестидесятых и семидесятых годов, что русская поэзия окончательно умерла: раз умерла Ахматова, раз умер Пастернак, значит, больше нет русской поэзии. Даже в шестидесятые-семидесятые годы у многих из нас была именно эта точка зрения.

Вы не можете прокомментировать строчки Владимира Маяковского: «Сегодня на Верхарна обиделись небеса. Думает небо – дай зашибу его! Господи, кому теперь писать? Неужели Шебуеву?»

Знаете, почему так писал Маяковский – о том, что небеса обиделись на Верхарна? Может быть, потому, что небо в стихах Верхарна то застлано тучами, то загажено дымом заводских труб. Это ведь один из постоянных образов в поэзии Верхарна – небо, загаженное трубами. Когда мне было шестнадцать-семнадцать лет, я вообще не мог читать эти стихи, потому что мне казалось, что XX век заслуживает не того, чтобы о нем говорить в стихах, а того, чтобы о нем не думать, того, чтобы жить, его не замечая. Так считал я, так считали очень многие люди в те времена. А вот Верхарн так не считал. Мы считали нужным не замечать XX век, делать вид, что он к нам не относится, а Эмиль Верхарн честно говорил о том, что жить вне XX века невозможно.

До революции была сильная Московская патриархия. Почему так произошло, что после революции пошло деление и появилась Зарубежная Церковь? И в данный момент, например, после распада Союза раскол Украинской Церкви и появление Киевского патриархата…

Давайте остановимся на чем-то одном и давайте не будем выходить за пределы сегодняшней темы. Во-первых, до революции не было патриархии, потому что после смерти патриарха Адриана при Петре I не был выбран новый первоиерарх Российской Православной Церкви, и она стала управляться Синодом, стала государственным ведомством. Во-вторых, к моменту революции в начале 1917 года Церковь совсем не была сильной. Об этом больно говорить, но это действительно так. В Церковь не так много людей приходило. Это были в основном пожилые и даже старые люди, и, действительно, в предреволюционную эпоху очень многим и на Руси казалось, что Церковь умирает и православие умирает. Верхарн в своей Бельгии наблюдал за умирающим, как ему казалось, католичеством, за той умирающей верой, за умирающей Церковью и умирающей цивилизацией, к которой он сам принадлежал. И на Руси православные люди тоже считали себя принадлежащими к уходящей цивилизации. И когда Павел Корин назвал свою знаменитую картину «Русь уходящая», то он имел в виду именно это. Речь шла не о том, что новая власть насильно закрывает церкви, насильно дехристианизирует Россию. Речь шла немножко о другом – о том, что именно потому возможна новая власть, что Россия перестает быть христианской.

Мне случалось слышать высказывание, что на Вашем канале и в «Русской мысли» принято говорить, что христианство началось с матери Марии (Скобцовой). Но я уверена, что Вы не пытаетесь доказать, что в христианстве не было подвижников до матери Марии, а речь идет о том, что с ней связано новое восприятие христианства, которое как раз в ее подвиге ясно прослеживается.

Конечно же, христианство не могло начаться с матери Марии (Скобцовой), потому что мать Мария жила в XX веке, мать Мария – человек нашего времени, а христианству уже две тысячи лет. Наверное, Вы хотели сказать другое. Во всяком случае, я скажу, чтó я бы хотел сказать и чтó говорил Александр Кырлежев в своей последней статье о матери Марии. С ее подвига началось возрождение православия, с ее подвига стало ясно, что православная вера сегодня та же, что была во времена апостольские. Вот, наверное, о чем хотели сказать Вы, вот о чем говорю я. В начале XX века – и это, кстати говоря, очень хорошо чувствуется в стихах Елизаветы Юрьевны Пиленко, когда она еще не стала матерью Марией – православие казалось прекрасным, благоуханным, но уходящим. Точно так же, как Эмилю Верхарну католичество казалось благоуханным и прекрасным, но обреченным.

Вот этот послушнúк, укрытый в темной ризе,

Таит в себе любовь Франциска из Ассизи.

Покорный, набожный и преданный труду,

Он монастырские хранит цветы в саду.

Простой, – он любит их всей нежною душою,

Ласкает пальцы он их огненной листвою;

Цветы льют аромат и в жизнь его и в сны,

Он любит ради них и солнца, и луны

Сиянья чистые, и золотые звёзды,

Что в синеве густой свисают точно грозды.

Он плачет как дитя над молвью старых дней,

Что дьявола пята мнет лилии полей,

Что в беспредельности, почти неуловимы,

Среди прозрачностей витают серафимы,

Что сердцем чистые вдоль розовых дорог

Идут с маслинами и пальмами в чертог,

Где смерть приветлива и нежностью объята

К тем, кто надежд своих к ногам ей бросил злато.

Вот май; надел восток текучий ореол,

Туман жемчужных утр переполняет дол,

И даль перловая плывет, полна дрожаний,

В просторах плески крыл и трепеты сияний, —

Он дышит радостью и счастием как встарь,

Сам украшает он торжественный алтарь

В честь нежной, ласковой, благословенной Девы,

Что у него берет цветы, любовь, напевы.

Он грезит об одном: лишь обожать Ее,

Ей посвятить совсем всё существо свое,

Ту розу белую, столь чистую в просторе,

Что, кажется, она видала только зори,

Ту розу, что, когда придет последний час,

Взлетит в сады небес и скроется из глаз,

Расставшись с жизнию своей уединенной,

Не кинув лепестка в сады земли смущенной,

И аромат ее, земной покинув прах,

Прольется надолго в прельщенных небесах.[222]

Вот Церковь глазами Эмиля Верхарна. Она живет «молвью старых дней». Монах, такой чистый, радостный и прекрасный, «дышит радостью и счастием, как встарь». Он живет в своем маленьком мире, как будто XIII век еще не кончился. Вот она – логика начала XX века, вот оно – отношение, подчеркиваю, верующего и чистого человека к христианству на рубеже двух веков: девятнадцатого и двадцатого. И такие же, в общем, стихи (с поправкой на то, что она была русской и православной, а не фламандцем и католиком, как Верхарн) писала будущая мать Мария (Скобцова) – Елизавета Юрьевна Пиленко.

И вот в какой-то момент всё изменилось. И, наверное, можно сказать, почему подвижники XX века сумели загореться той же верой, какой горели апостолы, почему всё-таки это возрождение веры началось. Потому что в эпоху с XVII по рубеж XIX и XX веков людям в большинстве своем казалось, что в христианстве главное – обряд, в христианстве главное – богослужебный язык и стиль, церковные напевы – всё то, что так хорошо изображено в этих стихах о францисканском монахе у Верхарна, которые я только что прочитал. Евангелие, сама весть Христова уходили куда-то на второй план. Не только у нас, православных, не только у католиков, но даже у протестантов церковная жизнь была в какой-то степени независима от Евангелия: Евангелие существовало само по себе, христиане жили своей, не вполне связанной с Евангелием жизнью. А в XX веке была обнаружена именно евангельская природа христианства.

Меня в свое время очень смутила Ваша концепция слабости Бога, которая не была понята, по Вашему утверждению, в Средневековье, а была понята в XX веке, в частности, отцом Сергием Булгаковым и матерью Марией (Скобцовой). Я не совсем понял, что Вы тогда хотели сказать.

Мне кажется, что Ваш звонок как раз сегодня очень к месту, потому что сегодняшний наш разговор продолжает тот, незаконченный. Человек XVI, XVII и XVIII веков, человек XIX века или хотел видеть в Боге того, Кто может в этой жизни всё изменить вне зависимости от нас, или просто не хотел видеть Его присутствия. Человек тех эпох рассуждал примерно так: если Бог этого не может, значит, Он бессилен – или Его нет вообще в мире. Мы теперь с вами рассуждаем совсем по-другому. Мы видим, что Бог присутствует в мире, более того, царствует в мире, но совсем не так, как царствует в мире земной царь: пусть византийский император, пусть император русский, пусть правитель, который не является ни царем, ни королем, а называется президентом, премьер-министром или диктатором, но такой правитель может всё. Бог почему-то не может сделать того, чего мы от Него ждем. Вот эта слабость Бога, Который не может быть Богом по нашему сценарию, Который не может как Бог принимать те решения, которых мы от Него ждем, – вот что отпугнуло от Бога людей когда-то еще очень давно. Поэтому многие прекрасные, чистые, верующие люди рассуждали именно так: Бог должен сделать то, что я считаю нужным. Если Он этого не делает, то либо Он бессилен, либо Его вовсе нет. В XX веке отец Сергий Булгаков был одним из первых богословов, кто понял, что эта точка зрения ложная. Царство Божие – действительно царство, но не от мира сего, оно какое-то другое.

Мне кажется, что мы с вами сегодня только к самому концу подошли к разрешению этой темы, поэтому придется о ней говорить еще и еще. Но ведь в начале XX века в самом деле казалось, что христианство умирает, а к концу века оказалось, что та вера, которой горели сердца апостолов, горит и в наших сердцах сегодня. «Не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге и когда изъяснял нам Писание?»[223] Давайте на этих евангельских словах и закончим нашу сегодняшнюю беседу.

1 июля 1998 года

Мне бы хотелось сегодня поговорить об Эмиле Верхарне. О поэте, который на рубеже XIX и XX веков впервые заговорил о городе с его заводами, дымом и гарью, со всем его ужасом и бедами, – заговорил не на страницах газет, не в публицистических статьях, а в стихах. Заговорил об этом так, что был услышан.

Мерцанье алых фонарей

Средь мачт и рей

Слепит ночную темноту.

Они пылают даже днем

Пурпурно-золотым огнем,

Зато у солнца кляп во рту,

И в полдень лик его незрим

Сквозь гарь и дым.

Река из нефти и смолы

Бьет в камень берегов, грызет мостов углы;

Сирены в ужасе ревут среди тумана;

Сигнальные огни на кораблях горят,

Вонзая свой зеленый взгляд

В просторы океана.

Сотрясая перрон, за фургоном проходит фургон,

Тачек визг – словно петель несмазанных стон;

Комья мрака, с железных сорвавшись лебедок,

Исчезают в подвалах, что пышут огнем,

А мосты разводные застыли торчком,

Словно виселицы, между мачтами лодок.

И огромные медные буквы, вместившие весь окоем,

Напролом

Продираясь сквозь стены, карнизы и крыши,

Как на приступ, стремятся всё выше.

А там, внизу, стучат колеса,

И поезда, один другого тяжелей,

Летят к вокзалам, чьи фронтоны остроносы,

Как ростры золотых недвижных кораблей.

Там рельсы вглубь земли, под спуд,

Нырнут – и снова тут как тут:

Свиваются в слепящий жгут,

И блеск их лют.

То исполинский город-спрут.[224]

Однако этой темой огромного современного города не исчерпывается круг проблем, о которых заговорил Верхарн. Если мы возьмем первые две его книги, то окажется, что в них перед нами рисуется совсем другой мир. Первая книга его стихов называется «Фламандки» – «стихи с запахом скотного двора», сказал кто-то из читателей в то самое время, когда книга появилась. Корова, свиньи, выпечка хлеба – вот они, основные темы этого небольшого сборника.

Воскресенье. Крестьянки пекут хлеб…

Жар крепнет: уголья уже алеют яро,

И девки, на доску кладя за парой пару,

Под купола печей сажают хлеб крутой.

И пламя быстрое из каменного зева

Как стая красных псов взвивается от гнева,

Стараясь им лицо куснуть своей струей.[225]

Это «Выпечка хлеба». А дальше перед нашими глазами предстает grande chambre, большая комната в сельском доме,

Где путник находил и отдых и обед,

Где родились сыны, где умер старый дед

И к ложу смертному родных склонялись лица.[226]

В этих стихах мы прикасаемся к тем буфетам, к тем комодам, в которых крестьяне прятали свои вещи. Мы проходим мимо их амбаров, заглядываем в кухню, заходим на задний двор, где доят коров, в сарай, где хранятся остатки старых телег и еще какой-то хлам, быть может, старая мебель… Мы заглядываем на ферму, мы попадаем в хлев, мы видим раскормленных свиней, которые копаются в грязи и хрюкают. Вот он, мир, который рисует Верхарн в первом своем сборнике. Мир, который еще пока существует, но всё больше и больше уступает место городу.

Второй сборник стихов Верхарна называется «Монахи». Поэт был знаком с жизнью монастыря с детства. Его отец, Гюстав Верхарн, каждый месяц совершал паломничество в бернардинский монастырь в Борнкхеме (это неподалеку от Сент-Амана) и брал туда с собой сына. Отшельники, которые жили в этом монастыре, запомнились будущему поэту, который потом, уже став взрослым, провел в монастыре двадцать один день, не покидая его ни на минуту, полностью разделив жизнь монахов. Эти монахи думали, что он хочет постричься, и, быть может, действительно поэт собирался пойти путем отшельника. Потому что, когда читаешь его второй сборник «Монахи», поражаешься, до какой степени дорогá жизнь монастыря, до какой степени близок и понятен монашеский путь молодому еще тогда поэту.

Мы говорим с вами сегодня о творчестве Эмиля Верхарна, и я обращаю ваше внимание на то, что во втором сборнике своих стихов, написанном под влиянием, с одной стороны, детских впечатлений; с другой стороны, после своего добровольного ухода в монастырь (пусть короткого, но очень глубоко пережитого) поэт дает нам, своим читателям, возможность прикоснуться к реальности жизни отшельника.

Витрáжи, где дрожит зари святое пламя;

Сосуды чистоты; живые зеркала,

Где отражаются хрустальными водами

И берег благости, и доброты крыла.[227]

Доброта – это ключевое слово во всех стихах Эмиля Верхарна, которые посвящены Богу, которые посвящены духовной жизни, христианству, католичеству, монастырю… доброта. Вот она, главная черта, сопутствующая вере. Вот оно – то, без чего невозможно христианство. Иногда эти стихи звучат, как колокольный звон, слышный откуда-то издалёка:

…И лишь один плывет

В сияньи запада в безмолвный небосвод

Вечерний колокол, раскатом повторенным.

<…>

И скорбных голосов воздушные сплетенья

Такой тоской полны, что вдруг, заслыша их,

И птица стала петь среди ветвей густых

Чуть слышным голосом, исполненным томленья;

Что нивы зыбкие, заслыша тот же стон,

Затихли, и леса задумчиво склонились

И смотрят, как вдали дороги заструились

Вияся по лугам, туда – в вечерний звон.[228]

Так слышен над миром вечерний Angelus – именно этим латинским словом кончается это стихотворение. Напоминаю, что Angelus – это трижды в день читаемая молитва «Богородице Дево, радуйся», Ave Maria, сопровождаемая стихами из Священного Писания. Первый стих, с которого начинается этот маленький чин – Angelus Domini nuntiavit Mariae et concepit de Spiritu Sancto, «Ангел Божий возвестил Марии, и зачала от Духа Святаго». Отсюда и колокольный звон, который три раза в день призывает оставить хотя бы на минуту все дела и застыть в молитве, тоже называется Angelus. Да, Angelus – одно из ключевых слов в поэзии Верхарна и в сборнике, который называется «Монахи», и потом в течение всей его жизни.

Мир «Фламандок» с амбарами, сараями, свинарником и запахом свежевыпеченного хлеба – это мир, который уходит, его больше не будет. Мир монастырей с его колокольным звоном, с садами, в которых заботливые монахи выращивают плодовые деревья и удивительной красоты цветы, – это тоже мир, который всё больше и больше вытесняется куда-то на окраину жизни. Город-спрут заполняет собою всё.

Tentaculaire – таким французским словом называет Эмиль Верхарн город, от слова «щупальца» оно происходит. Это значит, что город распространяет на весь мир свои щупальца: город с рекламой, с трамваями и метро, город, в котором всё гремит, трясется, наполняется смрадом. Мир изменяется. Мир мало-помалу становится страшным:

Где золотилась рожь, маховики стучат.

По крыше церкви дым драконом вьется черным,

Мы движемся вперед, и солнечный закат

Уже не кажется причастьем чудотворным.[229]

Так говорит об этом изменении жизни, об этом новом мире Верхарн в одном из своих стихотворений. «И солнечный закат… et le soleil couchant N’est plus l’hostie en or divin». И солнце заходящее – оно уже не похоже на золотую гостию, которая застыла над миром. Гостия – это по-латински тот хлеб, на котором совершается таинство Евхаристии, хлеб литургии. Как хлеб Причастия сияло некогда над миром солнце, а теперь это сияние уже не видно, уже непонятно, незаметно и, быть может, его вообще уже больше нет. «Огромною преступною рукой машины исполинской и проклятой хлеба евангельские смяты». Les pains évangéliques – такие нивы, какие описаны в Евангелии: они еще вчера колыхались, они еще вчера благоухали. Сегодня же эту равнину съедает город-спрут. Как жить? Как не погибнуть? Как не сойти с ума? В этом мире не выжить, говорит Верхарн.

В борьбе всех против всех вовек душе моей

Не выжить! Мне конец! Стальным здесь пашут плугом,

Чтоб, сея золото, снять урожай гиней

На жарких нивах бирж. Ты треснута, надбита,

Душа моя! Твой гнев не удержать в груди!

Душа моя! душа, сошедшая с орбиты,

В негодовании палящем пропади![230]

Есть ли выход вообще? Есть ли выход из этого мира? Этот вопрос всё чаще и чаще задает себе Верхарн и, кажется, находит этот выход. Им оказывается наука. Одно за другим поэт посвящает свои стихи науке.

<…>

То строится науки зданье,

Стремящейся сквозь факты в даль познанья.

Вооруженный взгляд, не знающий преград,

Идет в глубины – к атомам, к светилам…

<…>

Здесь каждый действует с упорством смелым

В потоке общих дум, удач и неудач,

Один лишь узелок развязывая в целом,

Составленном из тысячи задач.

Все ищут, к истине вплотную все подходят.

Все правы – но единственный находит.[231]

Наука – кажется сегодня поэту – это то, что может спасти мир от разрушения. Неожиданно ключевыми словами его поэзии становятся такие, как science (наука), pensée (мысль) или les idées (идеи). Идеи оказываются животворны. Viviantes les idées! – восклицает поэт: животворные, животворящие идеи, они преобразуют мир. Мир, судьбу которого может спасти только l’avenir (будущее). В это будущее ведет своего читателя Верхарн, хотя, в общем, остается абсолютно непонятным: а что именно ждет человека в будущем и почему его спасет наука? Стихи эти с их наивной верой в прогресс, с их наивной надеждой на будущее и на науку, которая выведет человечество из тупика, – стихи эти сегодня кажутся очень несерьезными, с точки зрения их содержания. С автором (с его взглядами, я имею в виду) абсолютно невозможно согласиться.

Но когда эти стихи читаешь и в них вчитываешься, вдруг понимаешь, до какой степени они прекрасны. И тогда останавливаешься и задумываешься: а чем же именно они так хороши? Что же именно в них привлекает? И оказывается, что это мир, солнце, небо, это безбрежная высота, которую видит поэт и в которую он зовет своего читателя. Это свет, льющийся, сияющий, всё пронизывающий и всё собой наполняющий. Это деревня, цветы, луга, леса. Это, повторяю, мир, в котором везде присутствует Бог. Это тот Angelus, вечерний Angelus, который несется над полями несмотря ни на что: несмотря на то, что города всё больше захватывают пространство, несмотря на то, что всё больше поднимается дыма из заводских труб и всё тяжелее и тяжелее гремят составы по железным дорогам. Несмотря на это всё мир остается прекрасным. И колокол так же звенит и так же зовет к молитве человека. Тот мир, который с такой любовью был нарисован Верхарном в первых книгах его стихов, мир, казалось бы, уходящий, уничтожить невозможно. Он продолжает жить, быть может, не всегда поблизости от нас, а иногда только в глубинах нашей памяти. Но именно в нем, именно благодаря ему человек обретает себя.

На закате дней поэт, безвременно и случайно погибший под колесами поезда, возвращается к тем ориентирам, с которых начал. Angelus, вечерний звон колокола; поле, благоухающее спелой пшеницей; коровы, возвращающиеся домой; запах свежего хлеба, и снова Angelus…

Поэт погиб, раздавленный тем самым городом-спрутом, о котором он так много размышлял и с которым он находился в таких трудных отношениях, с одной стороны, понимая, что за этим городом будущее, с другой стороны, не желая этого будущего. Верхарн как мыслитель, Верхарн как философ со своею почти детской в ее наивности верой в прогресс сегодня кажется уже очень несовременным. Но Верхарн-поэт, так удивительно чувствовавший мир, так поразительно изобразивший его красоту, продолжает жить. И он как раз (не мыслитель, а именно поэт) выводит нас из тех тупиков, в которых порой оказываемся и мы на пороге уже не XX, а XXI века.

Я напоминаю вам, что сегодня мы говорим о поэзии Эмиля Верхарна, бельгийского поэта, работавшего на рубеже XIX и XX веков; человека, который в начале века казался самым современным из поэтов; человека, который еще во время своего учения в Лёвенском университете поразил современников тем, что заговорил по-новому, абсолютно по-новому в своих стихах. «Коровница», «Lavacheure» – это стихотворение появилось в 1878 году, и именно оно привело к скандалу. Потому что запах скотного двора почудился в нем читателям. Я напоминаю вам, что Верхарн в первых своих стихах смутил читателя тематикой (я имею в виду «Фламандок»), а потом поразил, особенно русского читателя, темой города.

Значит, всё-таки Верхарн не справился с задачей?

Почему не справился? Мы с вами не можем, как мне кажется, говорить о таких больших поэтах, о больших художниках, мыслителях или ученых «он справился» или «не справился». Давайте не будем превращать наш эфир в школьный урок, во время которого учитель выставляет оценки: одному ставит «пятерку», другому «четверку», третьему «тройку с минусом», – и не будем ставить оценки ни Верхарну, ни Микеланджело, ни Леонардо да Винчи, ни отцу Павлу Флоренскому, ни кому другому.

Изумительная передача, отец Георгий, спасибо Вам огромное. Я хоть и германист, но слышала только имя Верхарна и ничего абсолютно о нем не знала.

Спасибо Вам. Я хочу напомнить нашим слушателям, что на немецком языке Стефан Цвейг написал замечательную книгу об Эмиле Верхарне[232]. Этот писатель дружил с Верхарном, бывал у него в гостях. Во время войны, оказавшись в стране, которая воевала с Бельгией, Цвейг узнал о смерти своего друга, написал это удивительное надгробное рыдание в прозе, маленькую биографию Верхарна. Найдите эту книгу и прочитайте ее непременно.

Простите, отец Георгий, но Вы не дослушали мой вопрос. Ведь у Есенина, в принципе, та же самая коллизия происходит, но он понимает, что надо справляться с ситуацией, может или не может он ставить эту задачу – он как раз размышляет об этом, а у Верхарна этого мотива даже нет – размышлять об этом или не размышлять. Он как бы приспосабливается к новой среде…

Я не понимаю, почему нет, как Вам кажется, у Верхарна мотива мысли. Как раз меня, например, отпугивает от многих стихов Эмиля Верхарна то, что он слишком уж жестко пытается утвердить диктатуру мысли в нашей жизни. Эта вера в прогресс, вера в будущее и науку, которой во многом жил поэт, как раз была на одном из этапов его творчества ответом на вызов времени. Но, как я вам уже говорил, в конце концов через этот поверхностный ответ на вызовы времени прорывается ответ другой, более важный и значительно более серьезный: тот мир, который уходит, тот мир, который пожирает город-спрут, должен быть сохранен в глубинах нашего «Я». И тогда из глубины сердца он начнет работать на нас и на будущее, и мы не погибнем и не будем раздавлены, если Angelus будет раздаваться не только с сельской колокольни, но и из глубины сердца каждого человека.

Стоит ли всё сохранять в себе, что было в прошлом? Может, идти вперед, не оглядываясь на какие-то вещи? Что говорит об этом данный поэт?

Трудно сказать, чтó об этом говорит поэт. Мне кажется, что его стихи, прежде всего «Фламандки» и «Монахи», говорят очень о многом. Я могу с Вами поделиться только своим опытом. Мне кажется, что приобретенное нами в детстве, тот мир, в котором мы выросли, всегда очень важен для нашего будущего. Мне вспоминается в связи с этим восклицание Николая Гумилёва: «Солнце, сожги настоящее ради грядущего, но помилуй прошедшее!» Прошлое важно не само по себе, не как предмет изучения, не как предмет любования, но именно ради будущего. Нам важно не прошлое как таковое, а именно тот опыт, который был накоплен в прошлом. Вот этот опыт очень важно унести в будущее в заплечном мешке.

Вообще, рубеж XIX и XX веков – это действительно какой-то перелом. Потому что в это время по всей Европе растут огромные заводы, в это время опутывает мир всё больше и больше сеть железных дорог, появляются автомобили, воздвигаются многоэтажные и многоквартирные дома. Мир меняется, мир становится другим. В десятки раз увеличиваются тиражи газет, книги печатаются тоже уже совсем другими тиражами. И человечество вдруг оказывается в новых условиях. Сегодня и мы тоже очень быстро переходим в новые условия, и вот здесь, в ситуации стремительно развивающегося прогресса очень важно сохранить самого себя. Мне представляется, что поэзия Верхарна помогает сделать это.

Я очень рад, что Вы подняли эту замечательную тему. Я бы определил ее как протест против урбанизации и унификации. «О, эти города, напитанные ядом гнилого золота! О каменные вопли, взлеты и жесты дыма…» [233] Я думаю, что это именно нас и привлекает в Верхарне – протест против унификации и урбанизации.

Спасибо Вам. Я бы только всё-таки не называл тему Верхарна словом «протест» – это что-то другое, несравненно более глубокое, чем простой протест. Я бы сказал, что в творчестве Верхарна мы сталкиваемся с поисками дороги, с поиском выхода из того мира, в котором человек оказывается не по своей воле.

Мы с вами тоже живем в очень быстро изменяющемся мире. Тот уровень технического развития, который описывался только в фантастических романах какие-нибудь двадцать или тридцать лет назад, сегодня уже становится чем-то абсолютно естественным и реальным. И если еще недавно какой-то невероятной новинкой и чудом техники казался факс, то сегодня мы уже живем в эпоху электронной почты и интернета и прекрасно понимаем, что по электронной почте можно послать не только текст, но и рисунок, и рукопись. Человечество – и мы с вами в частности – оказывается не готовым к тому стремительному изменению реальной ситуации, в которой мы живем.

И возникает вопрос – тот вопрос, который поставил и предельно четко сформулировал Верхарн: как сохранить самого себя в этих очень непростых условиях? Сохранить себя можно только одним способом: не уходя от главного, сохраняя в сердце главное. Это главное, как мне представляется, в поэзии Верхарна обозначено словом Angelus. Напоминаю, что Angelus – это молитва «Богородице Дево, радуйся», Ave Maria в латинской традиции. В общем, конечно, от того, что в Бельгии крестьяне читали эту молитву на латыни, а мы с вами ее читаем по-славянски, ничего не меняется. Есть среди стихотворений Верхарна одно, довольно позднее, где он описывает паломника, который идет к Божьей Матери в Монтегю. (Кстати говоря, паломничество в Монтегю в студенческие годы совершила Ирина Михайловна Поснова, главный редактор издательства «Жизнь с Богом», главный редактор той брюссельской Библии, которой мы с вами все пользуемся.) И вот на дороге в Монтегю, на дороге, которая ведет к Матери Божьей, человек обретает самого себя, вновь становится самим собой, человек находит выход из тех тупиков, в которые загоняет его жизнь. На той дороге, где он вслушивается в вечерний Angelus.

Я напоминаю вам, что мы работаем в прямом эфире. Наша сегодняшняя беседа посвящена творчеству и духовным исканиям Эмиля Верхарна, великого бельгийского поэта рубежа XIX и XX веков, поэта, который теперь уже переведен на все языки мира, хотя писал он по-французски. Интересно, что именно в это время маленькая Бельгия становится одним из литературных центров Европы. Здесь живет Верхарн, здесь трудятся Морис Метерлинк, Жорж Роденбах, Шарль Ван Лерберг и многие другие писатели и поэты, которые потом войдут в историю мировой литературы. Очень маленькая, незаметная на карте Бельгия становится на рубеже XIX и XX веков литературной столицей мира.

Я боялась, что из-за звонков радиослушателей Вы не успеете сказать самое главное, то, что Вы успели сказать буквально минуту назад. Спасибо Вам. Хорошая передача.

Спасибо Вам за Вашу реплику. Я думаю, что всё-таки наши радиослушатели не мешают нам, а, наоборот, помогают осознать некоторые вещи. И я очень держусь за прямой эфир, хотя иногда в прямом эфире бывает работать очень трудно.

Верхарн – это поэт, который почти не писал стихов на ландшафтные темы, стихов о природе. Вместе с тем он остро ее чувствовал и острейшим образом переживал ее красоту. Это еще одна тема, о которой необходимо сказать. Повторяю, что, очень редко произнося слово «Бог», он потрясающе чувствовал Божье присутствие в этом мире, в том мире, который окружает нас с вами.

О лирической поэзии и о поэте

28 ноября 1997 года

Мне хотелось бы сегодня поразмышлять с вами о поэзии и о поэте.

Что такое лирическая поэзия и каково место поэта: в жизни, в мире, среди нас, в его поэзии; может быть даже, в первую очередь – каково место поэта в его поэзии. Дело ведь в том, что, наверное, тем и отличается поэт-лирик от певца, который создает или сохраняет в своей памяти эпическую поэму, что поэт говорит от себя, что в лирической поэзии всегда и везде ключевым словом будет слово «я».

А в эпосе личность певца как бы и не присутствует вовсе.

Поэтому можно сказать, наверное, что первым европейским поэтом еще до Гомера был Одиссей, главный герой второй из гомеровских поэм. Почему? Да потому, что Одиссей во многих местах поэмы сам рассказывает о своих странствиях. И рассказывает он совсем не так, как рассказал бы о его странствиях кто-то другой. Прежде всего, Одиссей не стесняется того, рассказать о чем постеснялся бы поэт, говоря от третьего лица. Поэт-лирик вообще очень часто рассказывает о себе какие-то неприглядные вещи, о которых в прозе не говорят. Ну, например, Архилох, один из древнейших и самых знаменитых греческих поэтов-лириков, рассказывает, как он бросил свой щит на поле брани и убежал, чтобы спасти себе жизнь. В своей элегии он говорит: «Ну и что же, что носит мой щит теперь кто-то другой? Я избежал смерти. А что касается щита, то могу добыть себе с легкостью новый»[234].

Архилох рассказывает здесь о том, о чем, казалось бы, надо помолчать: о своей трусости и о своем предательстве. Правда, он сражался в наемном войске, он защищал не свой родной город, поэтому предательство это не так уж серьезно. Он не отдал врагам на разграбление свой город или свое селение. Нет, он всего лишь лишился того жалования, которое бы мог получить, если бы остался на поле битвы до конца. Но, тем не менее, если мы вспомним, что такое Греция в VII веке до новой эры, то нам очень трудно будет представить себе, что человек вот так, открыто всем своим читателям рассказывает о таком позорном событии в его жизни:

«Я бросил щит на поле битвы, в то время как все остальные сражались, и убежал. Но зато я жив, а из них многие погибли». Итак, в прозе это было бы невозможно, а в стихах об этом рассказывается.

Еще один поэт, Анакреонт, повторяет эту историю, рассказывает, что и с ним однажды случилось то же самое, и он тоже однажды позорно сбежал с поля битвы. Если мы возьмем другого древнего поэта, Горация, то увидим, что он тоже постоянно рассказывает о себе что-то неприглядное. Это было в древности, но то же самое мы обнаружим и у поэтов современных. Что касается поэтов римских, римской элегии, то вообще это чрезвычайно показательный пример того, как поэты говорят о себе неприглядные вещи.

Так, например, Овидий постоянно рассказывает о своих любовных отношениях с чужими женами. «Что, – может спросить читатель стихов Овидия, – такое поведение одобрялось в Риме? Это было принято – так поступать, как поступал Овидий и его героини? Это соответствовало нормам общественной морали?» Нет. Разумеется, нет и тысячу раз нет!

И, наверное, когда Овидий был отправлен из Рима в далекую ссылку, пусть не основной причиной его изгнания, но одной из причин этого приказа Августа – уехать из Рима навсегда – были его стихи, которые действительно, с точки зрения общественной морали того времени, казались абсолютно неуместными, неприличными и шокирующими.

Поэт рассказывает о себе – не о том человеке, каким он должен быть согласно рекомендациям общества, а о том, каков он есть, и, может быть, иногда о том, каким он не должен быть. И в этом смысле поэзия по самой своей природе антиобщественна. Потому что настоящий поэт не рисует нам портрет идеального героя – это задача эпоса или оратора, который в своей речи призывает слушателей быть такими, какими бы их хотело видеть общество. Нет. Поэт рисует себя, может быть, даже чуть-чуть более плохим, чем он есть на самом деле. И именно поэтому Платон в своем знаменитом диалоге «Государство» изгоняет из государства поэтов. Платон считает, что в идеальном государстве места для поэтов нет, потому что поэты и их творчество провоцируют людей на дурное, разжигают в людях дурные страсти. Конечно, это не совсем так. Но и нельзя сказать, что Платон совсем неправ.

Действительно, настоящий поэт просто не стесняется говорить о том, чтó у него внутри. И в этом смысле поэзия сродни исповеди. На исповеди ведь человек говорит не о том, какой он хороший, а о том, что в нем плохого, о том, где болит. И как на исповеди абсолютно неуместна ложь или попытка приукрасить действительность или самого себя, так абсолютно неуместна эта ложь и в стихах. Она их сразу делает нечитаемыми. Стихи, в которых поэт лжет, отторгаются читателем, они не воспринимаются нами. Поэтому как на исповеди, так и в стихах человек говорит о боли, об отчаянии, о тоске.

Тема тоски удивительно глубоко раскрыта во французской поэзии Шарлем Бодлером, у нас – Николаем Платоновичем Огарёвым. Нет, Бодлер говорит не только о тоске. Он говорит о своем наркотическом бреде, как делал это Артюр Рембо. А иногда его поэзия превращается в пьяное бормотание, как это было у Поля Верлена. Поэт часто говорит о любви. И в сфере любовной поэзии тоже очень часто встречаются стихи, шокирующие читателя, стихи, которые кажутся читателю неуместными, слишком личными. У того же Бодлера очень много таких стихов.

Действительно, если поглядеть на любовные стихи глазами зрителя, то мы увидим, что они зачастую очень похожи на то, чтó влюбленные говорят друг другу наедине. И, наверное, Сталин, которого, конечно, нельзя назвать великим литературным критиком, по-своему был прав, когда сказал о книге стихов Константина Симонова, что ее нужно было издать всего лишь в двух экземплярах: для Симонова и для Валентины Серовой. Резко, почти так же резко, как Платон, сказал Сталин, но в чем-то он был прав. В поэзии, когда поэт касается любви, появляется такая личная нота, что, казалось бы, присутствие читателя здесь неуместно. И – продолжу я – только тогда поэзия становится настоящей, когда читателю кажется, что он присутствует здесь, хотя… лучше бы его здесь не было. Тогда это поэзия. А если мы просто читаем строфу за строфой и у нас не создается этого ощущения, значит, это еще пока не поэзия, а просто стихи.

Но всё-таки есть что-то, отличающее поэзию от шепота влюбленных. Что же отличает поэзию от простого разговора двух влюбленных, от того, чтó в электричке вам говорит подвыпивший сосед?.. Ведь чем-то отличаются слова этого человека в электричке от стихов Поля Верлена? Ясно чем: мастерством, искусством – вот чем отличается поэтическая речь от простого интимного разговора.

Искусство, τέχνη по-гречески, ars по-латыни. В Италии я, несколько раз проезжая по одной из автострад, видел надпись, сделанную над дорогой, достаточно высоко. На несущей части моста было написано огромными буквами – так, что надпись начиналась слева и кончалась с правого края этого моста: «Я люблю тебя, Антонелла». Для того чтобы сделать эту надпись над дорогой с большим движением, над дорогой, которая с двух сторон огорожена колючей проволокой, туда надо было как-то забраться. Значит, наверное, ночью надо было подъехать сюда с подъемным краном или с какой-то машиной, у которой есть башня, с которой можно было стоя сделать эту надпись. Причем буквы очень большие, так что пришлось писать в течение достаточно долгого времени. Надпись начинается на одной полосе, а продолжается и кончается на другой полосе. Надо было, наверное, сначала с одной стороны подъехать для того, чтобы сделать первую половину надписи, потом – с другой, потому что правая и левая полосы отделены достаточно высоким барьером.

Итак, это тоже искусство – надпись, сделанная над автострадой, надпись, гласящая: «Я люблю тебя, Антонелла». И, честно говоря, с моей точки зрения, эта надпись уже представляет собой поэтическое произведение. Именно потому, что в нее вложено очень много искусства. Пусть не того искусства, которым нас поражают поэты, древние и новые, французские и греческие, русские и римские – но всё равно искусства. А искусство дает возможность абсолютно по-новому увидеть факт. Самый простой факт, оказавшийся в сфере искусства, начинает восприниматься нами по-другому. И думается мне, что не один из тех, кто проезжал по этой дороге, обратил на эту надпись внимание, и о чем-то задумался, и, быть может, на что-то стал смотреть по-другому. Не знаю, во всяком случае, эта надпись над автострадой – уже событие, и воспринимается она совсем не так, как бы она воспринималась, если бы была сделана просто на заборе или на стене дома.

Там, где искусство, присутствует катарсис, как говорил Аристотель, – очищение. Незадолго до смерти Виктор Гюго написал критическую статью о Горации, вошедшую в посмертный сборник «Post scriptum»; в ней есть такие слова: «Этот трус сделает вас храбрее. Этот распутник сделает вас чище и нравственнее, ибо, когда вы начнете читать его стихи, между вами и поэтом появится нечто, какое-то облако. Это облако есть поэзия, поэтическое преображение мира».

Если это настоящая поэзия, если поэт откровенен, если он не лжет, а говорит от всего сердца, и если он действительно мастер, – то с ее вхождением в реальность всегда связано поэтическое преображение мира. Мы читаем стихи – и становимся другими, и начинаем видеть мир другими глазами. Сколько людей рассказывали о том, как изменила их отношение к природе поэзия Фета! Сколько людей рассказывали о том, как изменила их отношение к жизни поэзия Пушкина! Можно называть разные имена, можно приводить разные примеры. Скольких людей своими печальными стихами сделала смелее Анна Ахматова! И Гораций – думается мне, что всё-таки прав Виктор Гюго, – очень многих своими стихами сделал смелее, хотя сам честно признался в своей трусости.

Итак, искусство, мастерство поэта – это нечто такое, что наделяет его слово особой силой, превращает обычный текст в зеркало, в котором мы и самих себя можем разглядеть, и мир увидеть лучше, если поэт действительно мастер.

Какое у Вас осталось впечатление от Лотреамона? Потому что для большинства людей этот автор просто сгусток мерзости. Как пробиться через этот первый пласт и увидеть за этим кажущимся великую боль и страдание?

Мне кажется, что та мерзость, о которой говорит поэт в своих стихах, всё-таки в той или иной форме всегда есть и в нас. И катарсис происходит, именно когда вчитываешься в такие стихи. Потому что, проходя от строчки к строчке, со страницы на страницу, словно через болото, понимаешь, что это болото, которое засасывает не только автора, но и нас с вами тоже засасывает. И часто бывает так, что поэт, сам погибая, выводит из этой трясины своего читателя. В этом смысле совершенно удивителен образ Вергилия у Данте в «Божественной комедии». Вергилий выступает в качестве проводника, проводит Данте по кругам ада и выводит его в конце концов к свету. Так же и любой другой поэт проводит своего читателя по кругам собственного ада. И в большинстве случаев всё-таки выводит к свету, хотя сам зачастую не добирается до конца, остается где-то на полпути.

Перед началом Рождественского поста я попросила двух своих внучек написать свой рассказ, посвященный Рождеству. И открылось что-то сокровенное. Они рассказывают мне свои сны, но такого откровения, как в этих рассказах, раньше не было. Оказывается, дети видят духовные сны: они видят и Христа, и Богородицу, и настолько всё это необыкновенно. Правильно ли то, что я вывела их на такое откровение?

Я не уверен, что мы должны просить наших детей и внуков рассказывать о своих снах, но я абсолютно уверен, что просить их писать стихи, или дневники, или очерки в прозе абсолютно необходимо. Потому что, воспользовавшись художественным словом, воспользовавшись поэтическим языком, человек может рассказать что-то такое, что никогда не сумеет рассказать в нелитературной форме. Раньше, когда детям непременно полагалось писать стихи, непременно полагалось сочинять какие-то рассказы в качестве подарка своим старшим к Рождеству или к Пасхе, в этом было очень много мудрости. Ведь в творчестве человек всегда раскрывается особым образом, и творчество всегда дает возможность человеку и в самом себе даже увидеть что-то, чего он прежде не видел. Поэтому я и говорю, что поэзия сродни исповеди. В поэтическом творчестве присутствует что-то такое, что больше нигде, может быть, в жизни не проявляется: только в нашей исповеди и в творчестве.

Я хотел бы вернуться к теме Возрождения. Мне кажется, что нельзя говорить, что в эпоху Возрождения возникло новое представление о человеке, отличное от средневекового. Скорее, сместились акценты. Мироощущение возрожденческого человека не чувствует своей греховности и оправдывает любые свои проявления ради самовыражения. Есть легенда о Микеланджело, о том, что он убил человека, которого распял для того, чтобы сделать скульптуру Христа. Мне кажется, что эта легенда, по крайней мере, передает дух Возрождения и последующего развития европейской цивилизации.

Да, я понял Вашу реплику. Что касается Микеланджело, то это всё-таки легенда. Что касается Возрождения, то, Вы знаете, ведь нельзя же этот огромный период в истории человечества представлять себе как одну поведенческую модель. Во все эпохи живут самые разные люди, и современниками оказываются очень часто великие святые и страшные грешники. Настоящие злодеи, которые входят в историю как страшное предупреждение для будущих поколений, – и те люди, до которых нам хочется расти и которым нам хочется подражать. Так бывает всегда. Если мы с вами возьмем XX век, то тоже увидим, что, с одной стороны – это век великих подвижников и мучеников, людей удивительной чистоты и внутренней красоты, а с другой стороны – это век великих злодеев. Так вот, спрашивается: как войдет XX век в историю? Как век святых, которых можно с легкостью перечислить: как век патриарха Тихона и святой Елизаветы, как век Матери Терезы и Шарля де Фуко, как век новомучеников Соловков и ГУЛАГа и Максимилиана Кольбе – или как век Гитлера и Муссолини, Сталина и Берии и многих, многих других? Можно нарисовать один портрет XX века и можно нарисовать совсем другой портрет XX века.

То же касается и эпохи Возрождения. Есть Возрождение, которое изображено в книге у Алексея Федоровича Лосева, в главе «Обратная сторона титанизма», но есть и Возрождение великих святых и замечательных художников, подвижников, богословов, людей удивительной чистоты. Поэтому давайте не связывать с Возрождением одно только явление, один только тип поведения. Это абсолютно недопустимо. В каждую эпоху в истории человечества бывает всё. Я бы не сказал, что Возрождение оправдывает все проявления человеческого. Нет, Возрождение – это всё-таки и эпоха огромного духовного роста. Но давайте не будем сегодня говорить об этом слишком подробно. Я когда-нибудь посвящу специально разговор этой теме.

Вы правильно говорите, что поэт – преобразователь действительности. Но я бы сказал, что поэзия не делает человека лучше, более того, и культура не делает человека лучше. Для примера: в Югославии есть город Мостар, там был уничтожен тысячелетний мост, памятник архитектуры. Так вот, приказ о его уничтожении подписал человек, который сам был поэтом, печатался и в свое время возглавлял кафедру искусствоведения.

Последний пример очень ярок и очень страшен. И, как это ни парадоксально, но думается мне, что простой человек никогда бы не отдал такого приказа, что как раз такого рода приказы отдают интеллигенты. Человек, который относится к искусству, к истории, к поэзии, к архитектуре как профессионал, может профессионально принять решение о том, что «этот объект» надо уничтожить. Надо сказать, что у нас в России, в Советском Союзе тоже решение об уничтожении памятников прошлого принимали зачастую не самые бескультурные люди. Да, нам бы хотелось сказать, что их принимали самые безграмотные из наших правителей. Нет, увы, это не совсем так. И тут, думается мне, надо вспомнить об одном слове, которое я уже сегодня произносил. О слове «честность». В искусстве очень важна честность. И когда ее не хватает, тогда мастер может стать удивительно безнравственным, тогда мастер может стать разрушителем, тогда мастер может оказаться безжалостным по отношению ко всему, что создано другими. Потому что, утратив честность, он начинает считать, что сам он может создать что-то не хуже, поэтому ему не жаль творчества другого. Значит, честность, целомудрие должны непременно присутствовать в наших взаимоотношениях с миром. Мы очень узко понимаем слово «целомудрие», исключительно в сексуальной сфере его применяем. Задача заключается в том, чтобы распространить целомудрие на все сферы жизни. И в отношении к искусству мы тоже должны быть целомудренны.

Как бы Вы прокомментировали известное положение, что у хороших поэтов стихи рождаются без труда, что им «диктует муза», как говорила Ахматова?

Если обратиться к архивам поэтов, то мы увидим, что одни стихотворения возникают очень просто и действительно рождаются сами собой, а над другими поэты работают долго и упорно, с множеством черновиков. Достаточно хорошо изданы в настоящее время черновики Пушкина. И из этих материалов мы видим, как упорно работал Пушкин над своими стихами. И если Вы вспомните его эпиграмму, написанную на окончание «Евгения Онегина» – «Миг вожделенный настал, окончен мой труд многолетний», – то там Пушкин сравнивает себя с подённым работником, подчеркивает, что он так же трудился над своим романом, как трудится подённый работник на поле или где-то еще, где приходится ему трудиться до седьмого пота. Поэтому очень по-разному рождаются стихи. Римляне говорили, что написанные стихи надо отложить и спрятать на девять лет, чтобы они девять лет полежали в полной неизвестности; потом поэт должен к ним вернуться, перечитать их и переделать. И, наверное, для кого-то этот принцип важен, а у кого-то очень легко рождаются стихи, так что тут единого пути нет. И нельзя сказать, что если поэт работает мгновенно и пишет без черновиков, он настоящий мастер, а если работает с трудом и с десятками черновых вариантов, значит, это какой-то ремесленник, стихи которого не имеют права на жизнь. Нет, всё на самом деле гораздо сложнее. Но подчеркиваю, что поэтическое творчество касается тех струн души, о которых мы часто забываем, тех струн души, до которых мы очень часто не добираемся. И в этом смысле поэтическое творчество действительно сравнимо только с исповедью.

Недавно я побывала на выставке «Незабываемая Россия глазами британцев» и там увидела портрет Воронцова, о котором Пушкин сказал в своей эпиграмме, что он полуподлец и что «будет полным наконец». Но, судя по его лицу и по рассказам экскурсовода, это был благороднейший человек. И вдруг такая эпиграмма! Где же тут честность?

Он не только был благородным человеком, но еще, кроме всего прочего, во время южной ссылки Александра Сергеевича Пушкина он его всячески оберегал, защищал и не давал в обиду. Но он был представителем власти, той власти, которая Пушкина обидела, наказала, отправила в ссылку. И отсюда между Воронцовым и Пушкиным возник чисто человеческий конфликт, в котором Воронцов был на очень высоком уровне, он очень стойко выдерживал эту ненависть Пушкина, а Пушкин, увы, бушевал и писал всякие полные злобы эпиграммы. Но он был откровенен в этих эпиграммах, потому что он как раз о той своей злобе, которая внутри него бушевала, в них рассказывал. Может быть, кому-то сравнение этих эпиграмм с действительностью и поможет выйти из тупика. Если мы с вами будем Пушкина идолизировать, превращать в этакого античного бога поэзии, то нам будет очень неприятно читать в его сочинениях эту эпиграмму. И мы тогда либо вычеркнем эпиграмму из собрания сочинений, либо попытаемся представлять себе Воронцова не таким, каким он был, а таким, каким он казался Пушкину в ту минуту, когда эпиграмма была написана. Но это нам не поможет. А вот если мы с вами вдумаемся в то, каким был Воронцов, вчитаемся в эпиграмму и поймем, как бушевало всё внутри у Пушкина, когда он ее писал, то нам это поможет выйти из каких-то личных тупиков, которые возникают в наших личных отношениях с самыми разными людьми. И вот тут и произойдет чудо, которое совершается благодаря присутствию поэзии в нашей жизни, – когда Пушкин своей ошибкой, своим падением (потому что действительно эта эпиграмма – и ошибка, и падение) вылечит нас и, быть может, вытащит нас из тупика нашей с вами ненависти.

Зачастую художники становятся жертвами собственных страстей, но они выводят целые поколения на светлый путь, но, с другой стороны, часто это заканчивается очень печально. Как Вы к этому относитесь?

Те три поэта, о которых мы сегодня упоминали: Шарль Бодлер, Лотреамон и Артюр Рембо, – как раз стали жертвами своих страстей, жертвами своего темперамента, своей злобы, ненависти, отчаяния. Не надо сознательно идти путем жертвы такого рода. Мне кажется, что от художника, от поэта и композитора требуется не выбрать жертвенный путь для себя, потому что избранный нами такой путь всегда заводит в тупик. Для художников (в самом широком смысле, и для поэтов в первую очередь) требуется другое: работать и в своей ежедневной работе уподобиться крестьянину, который ежедневно пашет поле, засеивает его, обрабатывает. И мне кажется, что то сравнение с тяжелым трудом подёнщика, которое есть у Пушкина, для всех людей творчества – это очень мудрый, очень нужный и важный совет.

Сегодня мы с вами говорили о поэтическом творчестве, о природе поэзии, об основных вопросах, связанных с творчеством поэта. Тема эта неисчерпаема. К ней, наверное, нужно возвращаться и возвращаться, потому что с ее раскрытием связана проблема тайников души, проблема глубин нашего «Я», в которые необходимо заглянуть.

Приложение

Послесловие к книге Рене Менара «Мифы в искусстве старом и новом»

«Барбизонцы»

Автор этой книги, вышедшей в оригинале в 1878 году, Рене Жозеф Менар (1827–1887), не был ни историком, ни филологом-классиком, ни теоретиком искусства. Он был художником, учеником Теодора Руссо и Констана Труайона, пейзажистов, называемых обычно «барбизонцами», поскольку жили они и работали в деревне Барбизон. Здесь не было ни церкви, ни кладбища, ни почты, только природа, крестьяне, трудившиеся от зари до зари, их маленькие хижины в чаще леса, коровы, овцы, козы да пастушеские собаки.

Теодор Руссо (1812–1867) писал исключительно пейзажи. «Мерцающая поверхность болота, густо заросшего блестящей влажной травой и усеянного световыми бликами, корявый старый ствол, мшистая кровля хижины – словом, небольшой уголок природы превращается в его влюбленных глазах в полноценную и законченную картину», – так отзывается о полотнах этого художника известный французский поэт и критик Шарль Бодлер. Природа и только природа! «Пронизанные светом испарения искрятся и колеблются, смазывая контуры людей и животных»; последние, судя по всему, волновали Руссо в значительно меньшей степени. «Я люблю, – говорил живописец о себе, – музыку естественную… которая передает могучее дыхание ветра, шелест листьев, полную мелодиями, подобно воздуху, насыщенному светом и солнцем». Заканчивая картину, Руссо восклицает: «Вот теперь мой лес говорит!» И это действительно так.

Солнце нижет лучами в отвес,

И дрожат испарений струи

У окраины ярких небес;

Распахни мне объятья твои,

Густолистый, развесистый лес![235]

Эти строки воскресают в памяти отнюдь не случайно: живописи Т.Руссо очень созвучна поэзия его русского современника Афанасия Фета.

В отличие от Т.Руссо, предпочитавшего музыку ветра и шелестящей листвы, Констан Труайон (1810–1865) непременно вводил в свои «барбизонские» пейзажи животных: на его картинах мычат коровы, раздается блеяние овец и лай собак, крестьянская жизнь кипит. Художник воспринимает ее идиллически – всё в ней прекрасно и достойно восхищения. Глядя на его картины, невольно вспоминаешь знаменитый роман Лонга о любви двух пастушков – Дафниса и Хлои. Этот античный сюжет послужил источником вдохновения для многих поколений живописцев и поэтов. Сколь чудные строки вышли, например, из-под пера Николая Гумилёва:

Вот идут по аллее, так странно нежны,

Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.[236]

В те годы, когда Р.Менар еще не почувствовал себя писателем, в его пейзажах уже чувствовался интерес к античности.

Новые язычники

Мифологией Р.Менар стал заниматься под влиянием своего старшего брата Луи. Луи Николя Менар (1822–1901) начал свою карьеру как ученый-химик. И хотя некоторые из его открытий были по-настоящему новым словом в науке, химию он тем не менее быстро оставил. Менара привлекала античность. В 1843 году под псевдонимом Л. де Сенвиль он выпустил книгу переводов и подражаний греческим поэтам, но затем с головой окунулся в политику. Последовательный демократ, он активно участвует в революции 1848 года, позже эмигрирует, живет в Брюсселе и Лондоне, где публикует в журналах серию статей о театре. С 1852 года Л.Менар снова в Париже. Здесь он поддерживает тесные дружеские отношения с ярчайшими поэтами эпохи – Ш.Бодлером, Ш.Леконтом де Лилем и Т. де Банвилем. Друг поэтов, Луи сам пишет стихи: в 1855 году выходит его поэтический сборник. Но и поэзия не стала для старшего Менара делом жизни – он уходит в науку и в 1860 году получает докторскую степень в Сорбонне как специалист по истории античной религии и философии. В 1863 году выходит его книга «Политеизм у греков», затем еще несколько книг по истории древних культур. Не ограничиваясь античностью, он занимается историей древнего Востока, пробует свои силы и как библеист. Затем – новый виток в его судьбе. Луи Менар поселяется в Барбизоне и в течение десяти лет занимается почти исключительно живописью. Среди его картин есть, как считают критики, неплохие, но настоящим художником он всё же не стал, так как серьезно живописи никогда не учился, хотя и увлекался ею под влиянием младшего брата. С Рене его связывали не только родственные узы, но и совместная работа. В период с 1866 по 1872 год они вдвоем выпускают несколько книг по истории изобразительного искусства. В 1876 году выходит новая книга Л.Менара – «Мечтания языческого мистика». В ней стихи соседствуют с размышлениями и этюдами в прозе, философскими диалогами. Язычество древних греков – вот главное богатство человечества, так считает Луи Менар, возвратившийся в последние годы своей жизни к переводу древнегреческих писателей.

Вместе со знаменитым Ш.Леконтом де Лилем (1818–1894) Л. Менара можно считать теоретиком нового язычества (неопаганизма). Оба они ненавидят христианство, одевшее в монашескую сутану мир, который во времена древних греков был ярким, красочным и полным жизненных соков. Боги древнегреческого Олимпа юны, прекрасны и жизнерадостны. Культ Аполлона, Венеры, Пана – это солнце и журчанье ручья, яркие цветы и смех сильных, загорелых юношей и девушек, купающихся в холодных водах горной речки. Но вот приходит Христос… И тут оказывается, что мир полон нищих, больных и слепых, вдов, сирот и бездомных. Это из-за Него люди не могут больше бездумно восхищаться великолепием бытия и воспевать солнце и красоту. Это из-за Него опустели и лежат ныне в развалинах храмы древней Эллады. Это из-за Него люди перестали поклоняться прекрасной Венере и ветреной Гебе. В основе антихристианства Луи Менара лежит, таким образом, обида за античное искусство, оказавшееся отвергнутым, за порицаемый христианством культ тела и разбитые статуи богов. Ме-нар, как впоследствии и Фридрих Ницше, утверждает, что христианство погубило жатву античной культуры. Однако в отличие от суровой логики Ницше, обвинявшего Иисуса в том, что тот обратил внимание мира на нищих, слепых и убогих, в то время как они этого внимания не заслуживают, позиция Менара в высшей степени наивна и непоследовательна: до Христа все были здоровыми, зрячими и сильными, радовались жизни и загорали под южным солнцем Эллады; с Его приходом в мир вошли нищета, болезни и изнурительный труд за кусок хлеба. Впрочем, Менар был не одинок; подобные взгляды разделяли многие из его современников. Полному больных и нищих христианскому миру они противопоставляли мир языческий – здоровый, юный, прекрасный, полный жизни и силы, мир героев античной мифологии, запечатленный в статуях работы Мирона, Фидия и Поликлета. Не без влияния Л.Менара обратили свои взоры к античности поэты Т.Готье, Х.-М.Эредиа и многие другие.

Наивность приведенных рассуждений совершенно очевидна, ибо слепые и нищие были всегда, да и античные авторы о них рассказывали немало. Библия, а потом Иисус заставили человека увидеть их и призвали людей «призирать на нища и убога», как говорит автор 40-го псалма, то есть помогать им. Всё это очевидно для нас, но не для Менара и его единомышленников, которым казалось: стоит ниспровергнуть христианство, разрушить церкви, отказавшись от евангельской веры и морали, восстановить поклонение античным героям, и… вернется «золотой век», исчезнут нищета и болезни, все станут здоровыми и счастливыми. Вот почему обращается к античности Луи Менар, революционер-радикал и поэт, стихи которого, призывавшие рабочих к кровавой расправе над буржуазией, печатал в своей «Новой Рейнской газете» Карл Маркс.

Леконт де Лиль и Луи Менар зовут своих читателей молиться греческим богам и сами склоняются в молитве перед античными статуями. «Мы свободны, ибо Венера – наша богиня, а она властвует над Вселенной». Примерно так восклицают ниспровергатели христианства. Но что будет, «когда наступит для вас день раскаяния, день бессилия, день агонии?.. неужели мраморные статуи обратятся в преданных сиделок?» – спрашивает у новообращенных язычников Шарль Бодлер. Великий поэт, на собственном опыте познавший, что такое «бездна греховная», человек, которого никак нельзя назвать ханжой или святошей (мало кто еще говорил так же откровенно о пороках и так поэтизировал их), будучи, казалось, как никто другой далеким от христианства, он одним из первых указал на ущербность нового язычества, заводящего своего адепта в психологический тупик. Это религия лишь для сильных, здоровых и счастливых. Это религия для безжалостных, ибо античные боги не знают сострадания. Кроме того, продолжает Бодлер, «неприятие христианских и философских достижений человечества равно самоубийству, отказу от возможностей и средств для совершенствования». Если следовать по языческому пути, то «мир будет явлен вам только в его материальной форме, а движущие им тайные пружины долго будут от вас сокрыты». Рене Менар, без сомнения, читавший Бодлера, в своей книге старается смягчить крайности проповедовавшегося его братом неопаганизма.

Не следует забывать о словах Ш.Бодлера и нам. Относясь к античным мифам с любовью и интересом, следует, однако, помнить, что в них нашла отражение жизнь той эпохи, когда еще не вполне сложились наши представления о нравственности, совести, добре и зле. Поэтому не стоит удивляться безнравственному поведению богов древнего Олимпа, которые мстят, крадут и обманывают. Причем обманывают не только людей, но и друг друга…

Рене Менар и Леконт де Лиль

Рене Менар, в отличие от своего брата, не был социальным мыслителем и на всё глядел глазами художника. «Барбизонец», поэт пейзажа, он не мог не обратить внимания на стихи Ш.Леконта де Лиля, одного из ближайших друзей брата, и прежде всего – на его вышедшие в 1852 году «Античные стихотворения». В них описываются мать Диониса Тиона, Елена, кентавр Несс и Деянира, Пан, Венера Милосская, Эолиды, заблудившийся в горах мальчик Гилас и похитившие его нимфы – всё это будущие герои книги Р.Менара. Но дело не только в этом. Почти каждое свое стихотворение Леконт де Лиль начинает с пейзажной зарисовки в духе художников-«барбизонцев». «В час, когда птица дремлет в густой листве и спит всё, боги и герои…» – говорит он во вступлении к своей миниатюре о Гиласе. Стихотворение «Источник» начинается с рассказа о том, как «сверкает вода в немом лесу, похитившем ее у полуденного зноя… Сгибается тростник, а вокруг растут гиацинты и фиалки… Ни козы, которые объедают горькие ракиты на склонах ближних холмов, ни пастухи, играющие на божественных флейтах, не мутят воду прозрачного источника… а черные дубы, столь любимые верными пчелами, оберегают его покой… голуби спят в густой листве, спрятав головки под крыло». (Если не знать, что это начало стихотворения Леконта де Лиля, то можно вполне принять его за описание одной из картин Рене Менара.) Дальше ситуация меняется: из кустов появляется фавн и пытается напасть на спящую наяду; испуганная красавица просыпается и исчезает – на фоне «барбизонского» пейзажа разыгрывается мифологическая сцена из «Метаморфоз» Овидия, цитировать которого так любит Р.Менар. Вот как Леконт де Лиль изображает свою героиню: кожа ее сверкает, как снег, у нее белые руки и округлые плечи, ее длинные волосы струятся по серебристому песку. Поэт описывает наяду, пока она спит, неподвижная, как статуя, и описывает ее словно статую (это вообще типично для «Античных стихотворений»). Пейзаж, мифология и описание «статуй» – вот три составляющие в поэзии Леконта де Лиля, поэта, который называл свои стихи «научными» и постоянно подчеркивал, что «искусство и наука, в течение долгого времени разлученные друг с другом, должны наконец соединиться в единое целое благодаря объединяющим усилиям разума». Искусство приближается к науке, наука сливается с искусством.

Здесь лишь один шаг до книги Р.Менара. Думается, что наряду с влиянием брата поэзия Леконта де Лиля была той силой, которая превратила художника-«барбизонца» в писателя-искусствоведа.

Художники, скульпторы, поэты

Рене Менар был не менее плодовитым автором, чем его брат. Кроме «Мифов в искусстве» ему принадлежат огромная (тысяча страниц) книга по художественной географии «Мир глазами художника» (Париж, 1881), ряд исследований по нумизматике и, главное, путеводитель по парижским музеям (прежде всего – по Лувру) «Художественные достопримечательности Парижа». Просто и непринужденно, словно беседуя со своим читателем, рассказывает Менар о жизни художников, особенностях их мастерства, о сюжетах, ими изображаемых. Читать его книги легко и интересно.

Разумеется, максимум внимания Р.Менар уделяет французскому искусству. Он описывает статуи Жана Гужона (1515–1572), Фр. Жирардона (1628–1715), известного нам лишь по надгробию кардинала Ришелье в Сорбонне, Пьера Лепотра (1659–1744), работы которого украшают сад Тюильри, и других, как правило, малоизвестных нам мастеров. Говоря о художниках, он опирается главным образом на картины из коллекции Лувра. Это Ф.-Э.Пико (1786–1868), Франсуа Жерар (1770–1836), творчество которого Р.Менар оценивает чрезвычайно высоко, и другие. Говоря о Венере, он описывает среди прочих картины таких почти неизвестных нам художников, как Пьер-Поль Прю-дон (его, правда, называли в свое время «французским Корреджо») и Адольф Бугро, но ни словом не упоминает «Рождение Венеры» Сандро Боттичелли и «Венеру перед зеркалом» Диего Веласкеса.

Р.Менар часто ссылается на работы Джона Флаксмана (1755–1826), английского скульптора, художника и историка искусства, бывшего долгое время профессором истории скульптуры в Лондонской академии художеств. Флаксман прославился тем, что оставил несколько серий контурных рисунков к «Илиаде», «Одиссее» и трагедиям Эсхила. Его иллюстрации к гомеровским поэмам неоднократно воспроизводились в русских изданиях.

Греческих богов и богинь Р.Менар чаще всего называет римскими именами. Так, Афродита именуется Венерой, Зевс – Юпитером, Гера – Юноной (в XIX веке это было свойственно практически всем французским писателям). Цитаты из античных произведений даются им в прозаических переводах. Это не всегда удачно, так как лишенные своего ритма стихи, как правило, бледнеют и поэтому плохо воспринимаются читателем. Вместе с тем в ряде случаев прозаический перевод просто необходим, ибо он много точнее, чем стихотворный текст, передает оригинал. Держа в руках книгу Р.Менара, читателю хорошо было бы вооружиться современным изданием «Метаморфоз» Овидия в переводе С.В.Шервинского, дабы самому сравнить цитаты. Такая работа была бы в высшей степени полезна для каждого. Для сравнения приведем стихотворный перевод знаменитых строк из трагедии Луция Аннея Сенеки «Медея», сделанный С.М.Соловьёвым. У Р.Менара перевод этого фрагмента дан в прозе[237].

Над ширью морскою Тифий дерзнул

Развернуть паруса и новый закон

Предписать ветрам…

И морю удары терпеть приказал.

И к прежним страхам прибавился страх

Пред пучиной морской…

Промчатся года, и чрез много веков

Океан разрешит оковы вещей,

И огромная явится взорам земля,

И новый Тефида откроет свет,

И Фула не будет пределом земли…

Несколько слов о переводе

Перевод книги Р.Менара был выпущен анонимно. К сожалению, как и большинство других (за редким исключением) переводов, делавшихся в XIX – начале XX века, он оставляет желать лучшего.

Переводчик весьма непоследовательно передает имена собственные. Так, царь Ээт называется Айэтом, Гигиея – Гигеей, жена Геракла Деянира – Дайянейрой, а Пирифой – Пейрифоем. Возлюбленная Пана Сиринга в книге – Сиринкс. Такая передача имен хотя и соответствует их греческому правописанию, однако не принята в русском языке (так, например, драматурга Эсхила никто не называет Айсхилом). Позднеантичный поэт Нонн из Панополя, известный как автор огромной поэмы о Дионисе и переложения в гексаметрах Евангелия от Иоанна, в книге Р.Менара – Нонос. В то же время пес Аида Кербер здесь именуется по-латински Цербером, кентавры – центаврами, а Одиссей – Улиссом. Артемида однажды названа Артемизой (от франц. Artemis), а скульптор Поликлет – Поликлитом; наконец, богиня Илифия названа здесь Елифией. Непривычен для современного читателя и вид имен египетских богов: Гор у Р.Менара – Горус, Хатор – Гатор, Нейт – Нептиса, а Сохмет – Сехет.

Гермес в переводе оказывается изобретателем не лиры, а лютни. Гомеровские гимны называются «гомерическими», хотя по-русски слово «гомерический» употребляется лишь в одном случае – в словосочетании «гомерический хохот». Сад Тюильри в Париже назван переводчиком «Тюльерийским садом».

Перечисленные здесь ошибки и недочеты перевода, конечно же, книгу не украшают, впрочем, вдумчивый читатель, как нам кажется, вполне сможет преодолеть такого рода рифы. Хуже другое. Переводчик сделал в тексте немало сокращений, причем, как правило, именно в тех местах, где Р.Менар оригинален, то есть в описаниях скульптур и картин мастеров Нового времени. Так, например, в русском издании говорится: «Из новейших художников группа Ж.Пилона считается шедевром; его Грации покрыты длинными туниками, но позы их совершенно не согласуются с традициями греческого искусства». Сравним это место с оригиналом: «Среди произведений Нового времени выделяется группа Жермена Пилона в Лувре, где Грации изображены одетыми. Объясняется это тем, что они здесь отождествляются с христианскими добродетелями (Верой, Надеждой и Любовью. – Г.Ч.), но, по мысли художника, это, без сомнения, Грации, хотя стоят они спина к спине, как их никогда не изображали в античности. На голове у них урна, в которой должны были покоиться сердца короля Генриха II и его супруги».

В книге немало опечаток. Так, Гилас назван Гилласом, остров Фула называется Фуллой, а брат Зета Калаид – Киландом, Гиппокрена фигурирует с одним «п» и, наконец, ладья солнечного бога Амона называется «бадьей».

Эти и некоторые другие недочеты русского издания книги читатель должен иметь в виду.

Что такое миф?

Как воспринимал мир грек той эпохи, которая описана в поэмах Гомера, и в предшествующие ей времена? Камень, упавший с неба, то есть метеорит, и просто лежащий на дороге камень, всякое дерево, ручей, источник, скала над источником, ветер, поднимающий бурю на море или вырывающий с корнем вековые дубы, – всё это для него было одушевлено и полно силы. Причем в сравнении с силой ветра, реки или камня, который может быть сдвинут с места лишь усилиями нескольких взрослых мужчин, физическая слабость человека обнаруживалась особенно отчетливо. Итак, в природе всё одушевлено, всё живет своей жизнью: звезды смотрят на землю, дождь оплодотворяет ее, а земля, в свою очередь, рождает травы и цветы. Но этого мало: всё в природе персонифицировано, то есть обладает человеческим лицом: у ручья или источника есть голос, у одного – глухой, у другого – звонкий; у дерева есть стройный девичий стан (не случайно Одиссей, увидев на острове феаков царевну Навсикаю, сравнивает ее с юной и стройно-высокою пальмой), есть руки-ветви и зеленые кудри. В жилах у деревьев, как и у людей, течет кровь – древесный сок, выступающий на обломанной ветке; дерево, когда его рубят, стонет, следовательно, просит пощады. Как и люди, деревья умирают, хотя жизнь их исчисляется столетиями, а иногда они доживают до тысячи лет. Известно, что маслину сажает дед, ухаживает за ней его сын, и лишь внук начинает собирать плоды. Разумеется, в сравнении с такой жизнью та, которую влачат люди, кажется лишь прозябанием жалких существ, подобных кишащим в плесени пещер муравьям, как говорит Прометей в знаменитой эсхиловской драме. Деревья, ручьи, ветер во всех отношениях превосходят людей, они – боги.

Позже, в начале VI века до н. э., философ Фалес воскликнет: «Всё полно богов!» Боги эти окружают человека повсюду и поэтому, естественно, становятся главными героями тех «слов» (миф – по-гречески «слово»), которые слагаются людьми. Вопрос о том, существует ли Зевс в действительности, в эту эпоху не возникает и, более того, возникнуть не может, как не встает вопрос о существовании неба, молнии, грома. Ведь это и есть Зевс! Точно так же как Посейдон, с точки зрения грека, жившего на рубеже второго и первого тысячелетий до н. э., вовсе не покровитель моря, а само бушующее море. Гефест – не бог огня, а тот самый огонь, что горит в очаге. Выражение «жарить на Гефесте» встречается у Гомера вовсе не случайно. Вспомним соответствующие строки «Илиады», повествующие о том, как греки приносят в жертву теленка:

Выю загнули тельцу и заклали, и жир обнажили,

Бедра немедля отсекли, обрезанным жиром покрыли

Вдвое кругом и на них распростерли части сырые.

Все сожигали они на сухих безлиственных ветвях

И, утробу пронзив, над пылавшим Гефестом вращали.

Внешне миф напоминает сказку, и мы зачастую путаем их сегодня, полагая, что у греков были мифы, у русских – сказки, в сущности, мол, одно и то же. Однако это далеко не так. Сказка вполне сознательно придумывается, причем как рассказчик, так и слушатель прекрасно понимают, что она выдумана, и «верят» ей, по выражению А.А.Тахо-Годи, известной исследовательницы греческой мифологии, «условно, в рамках своеобразной игры». Другое дело – миф, он так же реален, как реальна сама жизнь; в нем, с точки зрения грека древнейшего времени, ничего не придумано, а лишь обнажено и выражено в слове то, что существует на самом деле. Вот что об этом писал знаменитый русский философ А.Ф.Лосев: «Когда поэты говорят, что солнце поднимается и опускается, что утренняя и вечерняя заря есть какое-то горение, пламя, пожар и т. д., до тех пор им достаточно употребляемых метафор или символов. Но когда древний грек думал, что солнце есть определенного рода живое существо, а именно бог Гелиос, который на своей огненной колеснице поднимается на востоке, царит в зените, опускается на западе и ночью совершает свое тоже круговое движение под землей, с тем чтобы на другой день опять появиться на востоке, то это была уже не аллегория, не метафора и не просто символ, но то, что мы сейчас должны назвать особым термином, а именно это был миф»[238].

Откуда мы черпаем сведения о мифах

Мифы в том виде, в котором их знали греки (а им они были известны в устной форме), до нас не дошли. Не дошли по двум причинам: во-первых, письменности в Греции вплоть до VIII века до н. э. не было; во-вторых, и много позднее у греков не возникало необходимости записывать мифы, так как их знал каждый (казалось, что забыться они вообще не могут). Такова особенность древних культур (а быть может, культуры вообще), что записывается, фиксируется обычно лишь то, чему угрожает опасность забвения. Сохранились, таким образом, не мифы, а литературные произведения античных писателей и поэтов, написанные на мифологические сюжеты. Излагая греческую мифологию, современный исследователь вынужден по крупицам собирать материал, рассеянный в бесконечном числе эпических (Гомер и Гесиод), лирических (Алкей и Сапфо), драматургических (Эсхил, Софокл и Еврипид), исторических (Геродот и Фукидид), географических (Страбон) сочинений. Ценные сведения содержатся в стихах римских поэтов, особенно у Вергилия и Овидия, а также у христианских писателей первых веков н. э., которые приводили немало фактов из области мифологии, дабы показать несостоятельность язычества. Наконец, в то время, когда античная цивилизация уже уходила в прошлое и угроза забвения мифов стала вполне реальной, появились систематические руководства по мифологии. Таковы «Мифологическая библиотека», приписываемая Аполлодору из Афин, басни Гигина, «Историческая библиотека» Диодора Сицилийского (одну из книг своего огромного труда этот историк посвятил исключительно мифологии). Большой интерес представляют так называемые «Ватиканские мифографы» – сборник мифов, относящийся к VII веку н. э. (рукопись сборника была обнаружена в библиотеке Ватикана – отсюда и его название).

Р.Менар не был профессиональным ученым и поэтому далеко не всегда ссылается на античные источники, из которых почерпнуты те или иные сведения. При этом из греческих поэтов он любит цитировать Гомера, Гесиода, Софокла и Еврипида, из римских – Вергилия и Овидия, упоминает Плутарха, а также «Описание Эллады» Павсания и «Естественную историю» Плиния. Труды двух последних авторов – неоценимый источник по истории изобразительного искусства Греции и Рима. Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) на латинском языке и Павсаний (II век н. э.) на греческом языке собрали огромный материал о том, где, в каком городе, храме, портике находилась статуя или картина такого-то мастера, чем отличалось его творчество по сравнению с работами его предшественников или современников, чтó именно более всего поражало зрителя в этом шедевре и т. п. Так, например, благодаря описанию Павсания удалось установить, что статуя Гермеса, найденная в 1877 году во время раскопок в Олимпии, является подлинной работой Праксителя. Эта скульптура – единственный мраморный оригинал, дошедший до нас от великих мастеров греческой классики: Мирона, Фидия, Поликлета, Праксителя, Скопаса; остальные приписываемые им статуи сохранились лишь в римских копиях. Гермес Праксителя прекрасен, но Менар о нем не упоминает, хотя в 1878 году, когда книга выходила в свет, слава об этой скульптуре гремела по всему миру.

Миф о Медее

Разумеется, античный писатель не ставил целью лишь пересказ мифа, он использовал мифологический сюжет, как правило, для того, чтобы поведать своему читателю или слушателю о времени и о себе. По этой причине миф, рассказанный одним писателем, в изложении другого автора часто изменяется до неузнаваемости. Возьмем в качестве примера широко известный миф о Медее, аргонавтах и золотом руне. Его пересказывают многие античные авторы: Пиндар (522–446), Еврипид (485–406) в трагедии «Медея», Аполлоний Родосский (III век до н. э.) в поэме «Аргонавтика», римский поэт Валерий Флакк (вторая половина I века) и неизвестный автор, живший в IV веке, поэму которого, написанную от имени мифического певца Орфея, называют обычно орфической «Аргонавтикой». У Пиндара Ясон выступает как светлый эпический герой, а Медея – как «божественная пророчица»; о том, что она убила собственных детей, он не упоминает и, похоже, вообще не знает об этом. Ясон Еврипида – человек лживый, вызывающий чувство омерзения, Медея – роковая женщина, которую душат ревность и жажда мщения. Вероятно, именно Еврипид первым ввел в эту историю рассказ об убийстве детей. У Аполлония Ясон изображен бледным и бесстрастным, за золотым руном он отправляется лишь потому, что это необходимо, и с самого начала похода думает о возвращении домой; Медея в поэме Аполлония – юная, нежная девушка, переживающая свою первую любовь. В поэме Валерия Флакка Ясон предстает перед читателем храбрым и надменным воином, смелым завоевателем; выше всего на свете он ценит славу и честь, поэтому сознательно идет на любое рискованное предприятие, одним словом, это – типичный римлянин; под стать ему и Медея: гордая и вспыльчивая, она очень напоминает Кинфию, подругу римского поэта Проперция и героиню его элегий. Наконец, в орфической «Аргонавтике» Ясон и Медея предстают покорною судьбе четою влюбленных; в этой поэме аргонавтов спасает не колдовство Медеи и не мужество Ясона, а Орфей, его мудрость и всесильное искусство певца. Образы Ясона и Медеи принадлежат, таким образом, в произведениях каждого из пяти поэтов не столько мифу, сколько той эпохе, в которой жил и творил тот или иной автор.

Миф глазами ученого

Одно дело – пересказать читателю содержание трагедии Софокла или Еврипида, поэмы Гомера, Аполлония или Вергилия; совсем другое – попытаться воссоздать древний миф. Задача исследователя состоит в сопоставлении всех деталей, содержащихся в разных источниках, с тем чтобы выявить на основе сравнительно-исторического анализа наиболее древний пласт мифа. При этом следует иметь в виду, что древнейшие детали мифа далеко не всегда содержатся в древнейших текстах. Напротив, поэты-лирики (VII–VI века до н. э.) и трагики (V век до н. э.), как правило, используют миф, сюжет которого их читатель, а вернее, слушатель и без того прекрасно знает; они стремятся рассказать о времени, в котором живут, тогда как более поздние авторы (писатели эпохи эллинизма и первых веков христианства), как это ни удивительно, нередко доносят до нас древнейшие черты многих мифов. Этот парадокс имеет свое объяснение.

В III–II веках до н. э., когда центром греческой (эллинистической) культуры стала знаменитая Александрия в устье Нила, греки, жившие в Египте, вдали от исторической родины, начинают испытывать острый интерес к своему далекому прошлому – возможно, это был единственный способ остаться греком вне Греции, ведь большинство александрийских греков никогда не бывало на Балканах. Сохранение памяти о земле своих предков и о мельчайших деталях их истории, языка, традиций, древних ритуалов и верований становится главной задачей для ряда писателей этого времени, таких, как, скажем, Каллимах.

Писатели-христиане (Климент Александрийский, Арнобий, Тертуллиан и другие) собрали весьма интересный материал; их цель очевидна: показать нелепость древних верований и при этом найти как можно больше свидетельств о всякого рода мерзостях и грязи, которыми, по их мнению, изобиловали мифы. Действительно, фактов каннибализма, человеческих жертвоприношений, всевозможных кровавых ритуалов в мифах встречается немало. Это и понятно, ведь в мифологии отразился взгляд на мир древнейшего человека, вчерашнего дикаря. Античные авторы стремились по мере возможности облагородить мифы, приблизить их к мировоззрению своего времени, христианские писатели, напротив, акцентируют внимание на отталкивающих деталях; при этом вымысел вовсе не входит в планы Климента и авторов его круга; их современники знали мифологию и могли в этом случае достаточно легко уличить проповедников нового учения во лжи – последнее было бы лучшим аргументом в полемике против христиан.

Так, например, благодаря Клименту Александрийскому и Арнобию мы можем реконструировать миф о Пигмалионе. Из «Метаморфоз» Овидия известно, что художник Пигмалион изваял статую прекрасной девушки и сам влюбился в свое создание. Он обратился с молитвой к Афродите, главной богине на Кипре, умоляя ее оживить статую, что и было исполнено. Ожившая девушка стала женой Пигмалиона. Из стихов Овидия нашему современнику нетрудно сделать собственный вывод: такова сила любви, что и в мертвый камень она может вдохнуть жизнь! Но что же имелось в виду в древнейшем мифе? Вот как рассказан он у Климента: Пигмалион был царем на Кипре; словно живую женщину, он полюбил древнюю и весьма почитаемую на острове статую богини Афродиты. Статуя, согласно этому варианту мифа, конечно же, не ожила и не стала настоящей женой Пигмалиона. Оба автора (и Климент, и Арнобий) подчеркивают, что это была не просто прекрасная статуя, но именно статуя Афродиты, главной богини острова, причем статуя древняя и весьма почитаемая. Благодаря этой информации исследователю сразу становится ясно, что речь здесь идет о так называемом священном браке – ритуале, суть которого состояла в символическом супружестве царя с богиней, считавшейся подлинной царицей в той или иной стране. На Кипре, разумеется, такой богиней была Афродита.

Миф о Пигмалионе, без сомнения, родился из описанного выше ритуала. Но далеко не все мифы имеют такое историческое ядро. Размышляя об их происхождении, важно иметь в виду, что в мифологии находит отражение то вúдение мира, которое некогда, в «догомеровские» времена, было присуще грекам. Осваивая окружающий мир, человек выражал в мифе то, из чего потом возникнут религия и философия, наука и право, а также и практическая мораль. Причем считать миф синтезом названных элементов было бы неправильно, так как в ту эпоху, когда он возник, ни науки, ни права еще не было. Зачатки философии, науки, права присутствовали в древнейшем мифе в неотделимом друг от друга виде. Так, Икар погиб, как известно, взлетев слишком высоко в небо (миф об Икаре пересказан у Овидия в «Метаморфозах»). Но почему погиб несчастный сын Дедала? Оттого, что не послушался своего отца, или, быть может, он оказался слишком близко от раскаленного солнца? На этот вопрос миф ответа не дает, ибо, что такое практическая мораль («слушайся отца»), а равным образом и что такое натурфилософия, согласно которой солнце – раскаленная глыба (так будет учить в V веке до н. э. афинский философ Анаксагор), он еще не знает. Более того, когда человек противопоставит одно другому, выделив тезис «слушайся отца» как моральный принцип, и начнет задумываться над тем, что такое солнце, вне связи с падением Икара, в это самое время миф как нечто живое умрет и превратится в сюжет для литературного произведения.

Древнейшие пласты в мифологии

Древний человек, испытывая естественный страх перед природой, воспринимал ее как нечто дисгармоничное и чудовищное, сама Земля казалась ему великаншей и матерью чудовищ; именно она порождает их и вскармливает. Так, детьми Земли (Геи) были круглоглазые исполины, так называемые циклопы, «несказанно ужасные», по словам Гесиода, сторукие и пятидесятиголовые Котт, Бриарей и Гиес.

Многие из чудовищ, рожденные воображением древнего грека, обладают смешанной природой человека и зверя; таковы кентавры (человек и конь), Эхидна (человек и змея) и Сфинкс (человеческое лицо и грудь, крылья грифона и туловище льва).

Каково происхождение этих чудовищ? Исследователи полагают, что такого рода образы возникли в человеческом сознании в ту эпоху, когда наши предки были еще не в состоянии противопоставить себя природе, не осознавали, что можно не просто собирать выросшие на земле плоды, но воздействовать на мир, их окружающий: строить жилища, плотины, возделывать почву. Мысля себя частью природы и не видя существенной разницы между собой и зверем, человек с легкостью допускал такое явление, как оборотничество, то есть превращение человека в зверя или птицу, в реку или дерево. Так возникли мифы о превращениях; позже они легли в основу «Метаморфоз» римского поэта Публия Овидия На-зона, который использовал их структуру как чисто литературный прием.

Сам Зевс превращается то в быка (похищение Европы), то в лебедя (история Леды, матери Диоскуров и Елены), он же превращает Ио в корову. Всё это происходит совсем не по прихоти поэта, которому хочется нарисовать для читателя забавную картинку. Мы имеем здесь дело с весьма архаичными мифами. Лишь столетия спустя после своего возникновения они превратились в такие изящные поэтические произведения, как «Европа» Мосха (II век до н. э.).

Как и египетские боги, в основе почитания которых почти всегда лежал культ того или иного животного (Тот – павиан, Сохмет – львица, Гор – сокол, Себек – крокодил, Баст – кошка и т. д.), греческие боги тоже имеют зооморфное прошлое. Так, культ Аполлона связан с почитанием волка. Как рассказывает миф, его мать Латона, будучи беременной, скиталась по земле в образе волчицы; не случайно в святилище Аполлона в Дельфах находилась весьма почитаемая статуя волка. Афину Гомер называет «совоокой», а Геру – «волоокой», таким образом, культ этих богинь развивается из почитания совы и коровы; с Зевсом тесно связан культ орла, с Посейдоном – коня, и таких примеров более чем достаточно.

Переосмысление мифов в эпоху героики

Проходят века. И вот появляются мифы о том, как Зевс сражается с гигантами, Аполлон убивает змея Пифона, Гермес – стоглазого Аргуса. Вслед за богами освободителями Земли от чудовищ становятся смертные дети богов – Персей, Геракл, Беллерофонт, а затем и люди, например Эдип. Персей убивает сначала Горгону Медузу, а потом морское чудовище, в жертву которому была назначена Андромеда, будущая жена Персея. Геракл побеждает Немейского льва, Лернейскую гидру, Стимфалийских птиц… – двенадцать его подвигов известны всем, хотя первоначально греческие писатели говорили просто о подвигах Геракла, не называя их числа. Тесей начинает с того, что одолевает исполина Синиса, Кроммионскую свинью и Прокруста, а Беллерофонт – огнедышащую Химеру, представлявшую собой спереди – льва, в середине – козу, а сзади – змею. Наконец, Эдип разгадывает загадку Сфинкса (вернее, Сфинги, так как существо это было женского пола; Р.Менар ошибочно превращает ее в сына Эхидны и Тифона), после чего чудовище погибает.

Р.Менар полагает, что «греческий мифологический Сфинкс есть воспоминание о египетском Сфинксе». Это не так. Миф о Сфинксе (от греч. σφίγγω – сжимать, сдавливать), крылатой полудеве-полульвице, возник скорее всего в Малой Азии и затем укоренился в греческой мифологии в сказаниях Фиванского цикла, где речь шла о царе Эдипе. Из этих сказаний сама Сфинга и ее внешний вид (дева и львица) были знакомы каждому греку, поэтому, когда они, впервые попав в Египет, а было это в V веке до н. э. (времена «отца истории» Геродота) или даже раньше, увидели статуи с телом льва и головою человека, то сразу же вспомнили о мифологической Сфинге и по-гречески назвали эти статуи сфинксами. По-египетски, разумеется, их так никто не называл.

Замечательная у загадки Сфинкса разгадка – человек. Человек, который побеждает чудовищ! Пожалуй, это ключ не только к загадке сфинксов, но и ко всей греческой культуре, ибо действительно главным действующим лицом ее становится человек. Вот истоки греческой культуры, которая сначала (Мирон и Поликлет) была занята главным образом воспроизведением идеальных пропорций человеческого тела, его мускулатуры, то есть внешней красоты, но позднее нашла средства для передачи психологии, настроения своих героев (Фидий и, в еще большей степени, Пракситель и Лисипп).

Вот истоки мудрости Сократа, который, по словам Цицерона, «свел философию с неба и поселил ее в города, а главное, ввел в дома и заставил размышлять о жизни и нравах», то есть сделал человека главным объектом своей философии.

От Аполлона четырехрукого до Аполлона Бельведерского

Для нас Аполлон – бог света и красоты, победитель змея Пифона и предводитель Муз, кифаред – то есть бог искусства, великолепно играющий на своей кифаре. Кто не помнит статуи Аполлона Бельведерского! Копии, снятые с хранящейся в Ватиканском музее знаменитой статуи, украшают чуть ли не все оперные театры и огромное число музеев. Вечную весну, обаятельную мужественность, красоту юности, нежность и гордость – вот что, по мнению знаменитого историка искусств И.Винкельмана (1717–1768), олицетворяет этот юный бог. Но греку эпохи «Илиады» и «Одиссеи» Аполлон казался совсем другим. Это был бог-убийца, «ночи подобный», жестокий и безжалостный «друг нечестивцев, всегда вероломный» – так говорится у Гомера. Само имя Аполлон, негреческое по своему происхождению и поэтому для грека непонятное, ассоциировалось с греческим глаголом ἀπόλλυμι, что означает «губить», и это в еще большей степени делало Аполлона богом-губителем. Да и внешне он представлялся совсем не таким, как изобразит его потом Леохар, автор Аполлона Бельведерского. Вот что сообщает на этот счет спартанский историк Сосибий (IV век до н. э.): «Никакой Аполлон не является истиннее того, которого лакедемоняне соорудили с четырьмя руками и четырьмя ушами, поскольку таким он явился для тех, кто сражался при Амиклах».

Древнейшие пласты в мифологии, как правило, заслонены от нас и литературой, возникшей позднее на базе мифов, и памятниками греческой пластики (работы Фидия, Праксителя и других мастеров). Тем не менее, занимаясь античной культурой, мы должны помнить, что между временем Гомера и эпохой поздней античности лежит дистанция в полторы тысячи лет. За эти пятнадцать столетий неоднократно менялись религиозные представления, равно как и представления о красоте, нравственности; менялись представления о жизни, рождались и умирали философские системы. Вот почему каждый Аполлон интересен по-своему. Четырехрукий бог-губитель принадлежит далекой архаике (X–IX века до н. э.). Аполлон из гомеровского гимна, победитель Пифона, который бряцает на кифаре,

Дивно, высоко шагая. Вокруг него блещет сиянье,

Быстрые ноги мелькают, и пышные вьются одежды, —

это современник мраморных храмов, например, Геры в Олимпии или Аполлона в Коринфе. Боги, изваянные Фидием, – свидетели эпохи Перикла, ровесники строительных работ на афинском Акрополе и трагедий Софокла. Дух того времени прекрасно запечатлен в Софокловой «Антигоне»:

Много в природе дивных сил,

Но сильней человека – нет.

Он под вьюги мятежный вой

Смело за море держит путь…

И беззаботных стаи птиц,

И породы зверей лесных,

И подводное племя рыб

Власти он подчинил своей…[239]

Наконец, Аполлон Бельведерский. И Винкельман, и большинство поэтов и писателей XIX века (в их числе Р.Менар) восхищаются этой статуей и считают ее едва ли не вершиной того, что оставила для нас античная культура. Нам, людям XX столетия, однако, кажется, что в Аполлоне Лeoxapa слишком много «элегантной манерности и показной парадности… которая, – как пишет А.Ф.Лосев, – заставляет нас видеть в нем не классику, а классицизм»[240]. Это естественно, ибо в IV веке до н. э., когда работал Леохар, каждый грек уже остро чувствовал, что эпоха расцвета для Эллады осталась позади. Искусство по этой причине питалось не чувствами дня сегодняшнего, как то было при Фидии, а, напротив, пыталось законсервировать идеалы того ушедшего времени, когда «Эллада рождала героев» (подразумевается именно эпоха Фидия). Поэтому Аполлон Бельведерский выглядит не столько живым цветком, сколько засушенным экспонатом из гербария. Зачастую такое же впечатление остается и от стихов, написанных поэтами IV века до н. э., сегодняшнему читателю почти неизвестных, причем именно по этой причине.

Мифы у позднеантичных авторов

Выше уже говорилось о том, что в эпоху эллинизма (III–II века до н. э.) жившие в Александрии греки, поэт Каллимах (прибл. 300–240 гг.) и многочисленные ученые из Александрийского Мусейона, стремились как можно точнее воспроизвести в своих сочинениях сведения о далеком прошлом Эллады. Каллимах был вынужден даже прилагать к своим написанным на мифологические темы стихам обширные примечания и словарь устаревших слов, значение которых было непонятно читателю. Огромное внимание мифам, их необычным и малоизвестным вариантам уделяли также поэты и ученые, работавшие в Пергаме и Антиохии – малоазийских центрах науки и культуры, соперничавших с Александрией. Среди них непременно должен быть упомянут Полемон из Илиона (III век до н. э.): его многочисленные, но дошедшие до нас лишь в отрывках труды (периэгезы) напоминали современные путеводители[241]. Полемон рассказывал в них о достопримечательностях, находившихся в разных областях Эллады; причем, описывая храм, статую или картину, он всегда сообщал о мифах, легендах и ритуалах, связанных с описываемым объектом. Для Полемона и его современников представляют значительный интерес вещи, унаследованные от прошлого: оружие, разнообразные сосуды (амфоры, гидрии, килики, пифосы), музыкальные инструменты, украшения, ювелирные изделия, одежда и мебель. С точки зрения писателей поздней античности, без этих немых свидетелей минувшего вообще невозможно восстановить прошлое, в том числе и мифологическое. Вот почему эллинистические авторы постоянно подчеркивают, что Аполлон изобрел кифару, а Гермес – лиру, участник Троянской войны Пала-мед был первым, кто придумал игру в кости, и т. п.

Следует отметить также серьезные сдвиги, происшедшие в сфере общественного сознания: культура эллинистической эпохи как бы перемещается с площади во дворик частного дома. Мир, в котором центральное место принадлежало агоре, народному собранию, интересам полиса, уходит в безвозвратное прошлое. На смену ему приходят иной мир, иные ценности… Человек эллинистической эпохи открывает для себя особенную прелесть домашней обстановки, воспитания детей, дружеских связей; писатель начинает воспевать в своем творчестве маленький, уютный мир, ничего общего не имеющий с шумом агоры. Простые жанровые сценки, элементарные житейские ситуации, дети с их интересами, играми и забавами – всё это наполняется новым смыслом и играет важную роль, чего никогда не было раньше. Появляются рассказы о том, как нимфы на Крите воспитывали Зевса, о детстве Геракла, о кентавре Хироне – мудром воспитателе Ахилла… Художник этой эпохи, избрав тот или иной мифологический сюжет, непременно изобразит на своей картине не только древних героев, но и те предметы, что их окружают. Поэт, воспроизводя в стихах картину художника (как правило, именно этим путем идут многие авторы III века до н. э. и более позднего времени; типичный пример – Овидий и его «Метаморфозы»), тоже обязательно расскажет обо всех этих предметах. Такова поэтика эллинистической литературы, в совершенстве освоенная учениками александрийских поэтов – римскими авторами. Так, например, Полемон, описывая картину художника Гиппея, посвященную свадьбе Пирифоя и Гипподамии, рассказывает, что на ней изображены чаши и сосуды, а также большой светильник, причем видно, подчеркивает Полемон, как в нем поблескивает пламя. Свадьба эта, как известно, закончилась страшной битвой между ее участниками – лапифами, из племени которых происходила Гипподамия, и кентаврами, родственниками Пирифоя. Описывая эту битву, Овидий рассказывает, как превращались в оружие чаши (как раз те, о каких упоминал Полемон, говоря о картине из храма Тесея в Афинах), сообщает, как один из кентавров «тяжкий светильник схватил, где блистал огонь разноцветный» (без сомнения, именно тот – с картины Гиппея, о которой мы знаем благодаря Полемону; сама картина, увы, до нас не дошла). Чисто зрительные, навеянные живописью образы встречаются в поэме Овидия на каждой странице; поэт рассказывает, в какой позе стоит герой, как он одет, как причесаны волосы богини и т. п. Картины античных мастеров, к сожалению, в большинстве своем не сохранились, зато художники Нового времени, заметившие, разумеется, сколь много полезной для живописца информации содержится в стихах у Овидия, широко использовали его сюжеты. Не случайно поэтому многие мифы Р.Менар излагает именно по Овидию.

Что читать по мифологии?

Книг о греческой мифологии – бездна. О том, что такое миф как явление в истории мировой культуры, лучше всего говорят М.И.Стеблин-Каменский в небольшой книжке «Миф» (Л., 1976) и Е.М.Мелетинский в своей «Поэтике мифа» (М., 1976). Именно по этим исследованиям лучше всего составить себе представление о современном состоянии науки. Целый ряд трудов посвятил греческой мифологии А.Ф.Лосев – замечательный русский философ, филолог и историк мировой культуры. В книге «Античная мифология в ее историческом развитии» (М., 1957) он дает анализ мифов о Зевсе и Аполлоне. Кроме того, в этой книге им собраны многочисленные тексты античных авторов, сопоставление которых поможет вдумчивому читателю научиться самостоятельно находить в рассказе каждого из них материал, относящийся собственно к мифу (то есть к его древнейшей основе), и отделять его от позднейших наслоений. Этот труд является серьезнейшим научным исследованием и в то же время читается необыкновенно увлекательно. А.Ф.Лосевым написано по мифологии множество статей для различного рода энциклопедий (философской, литературной, «Мифы народов мира»). Прекрасная книга «Греческая мифология» принадлежит перу А.А.Тахо-Годи – ученицы, друга и жены А.Ф.Лосева, которая многие годы читала лекции по мифологии в Московском государственном университете (ее книга представляет собой изложение этих лекций). Нельзя пройти мимо «Мифологического словаря» (М., 1990) под редакцией Е.М.Мелетинского.

В сравнении с названными книгами, отвечающими нынешнему уровню развития науки, книга Рене Менара, а также неоднократно переиздававшиеся «Легенды и мифы Древней Греции» Н.А.Куна, без сомнения, покажутся во многом наивными, а отчасти и просто устаревшими. Было бы глупо и бессмысленно утверждать, что книга, написанная сто с лишним лет назад, ни в чем не устарела. Так стоило ли в таком случае переиздавать «Мифы в искусстве старом и новом»? Вероятно, да. Во-первых, у нас пока чрезвычайно мало литературы для первого знакомства с мифологией, во-вторых, Р.Менар, который, как помнит читатель, не был ни историком, ни филологом, ни профессиональным искусствоведом, говорит о мифологии не как ученый – и в этом есть своя прелесть. Обратившись к его книге, мы погружаемся в атмосферу музея, бродим вместе с автором по Лувру, разглядываем статуи античных ваятелей и полотна живописцев Нового времени (в основном – французских), вспоминаем мифологические сюжеты, послужившие источником вдохновения для мастеров старого и нового искусства. Такого рода «прогулки» порождают, как правило, много новых вопросов; возникает желание непременно обратиться к современной литературе, серьезным трудам, написанным учеными-специалистами.

Публикуется по: Чистяков Г. О мифологии, авторе этой книги и ее вдохновителях // Рене Менар. Мифы в искусстве старом и новом. М., 1992. С. 257–273.

Никколо Макиавелли

Слово увещательное к покаянию

«Слово увещательное к покаянию», или «Esortazione alla penitenza», на русский язык никогда не переводилось, но и по-итальянски оно впервые было опубликовано очень поздно, через 250 лет после смерти Макиавелли, – в Собрании его сочинений, вышедшем во Флоренции в 1782–1783 годах. Тут оно было напечатано под заголовком «Discorso morale» («Нравственное рассуждение»). Современное название взято из комментария Джулиано Риччи, внука Макиавелли (сына его младшей дочери Баччины) и собирателя его текстов. Об «Esortazione…», автографом которого он владел, Джулиано пишет следующим образом: «Всякому, кто имеет какое-то представление об обычаях и жизни во Флоренции, известно, насколько распространены здесь общества или братства мирян, которые, собираясь в разных часовнях, устроенных по городу, чтобы петь вечерню, совершать утреню, вместе готовиться к исповеди и к каким-то добрым делам, встречаются в определенное время, а более всего во время Великого поста. Тогда какой-либо из братьев в проповеди призывает остальных к покаянию и к другим добрым делам. Поскольку наш Макиавелли был одним из таких собратьев, на него как на человека весьма ученого, благочестивого и верующего неоднократно возлагалась ответственность произносить в одно из воскресений Великого поста какое-либо увещательное к покаянию слово, именно так он составил и это».

Знаменитый итальянский историк Паскуале Виллари в своей классической трехтомной монографии «Макиавелли и его время» (Милан, 1895–1897), исходя из этого свидетельства Джулиано Риччи, замечает, что Макиавелли написал «Esortazione…», чтобы прочитать его в одном из тех религиозных братств, что существовали в те времена во Флоренции, вложив в него под покровом религиозной слащавости скрытую иронию (Vol. II. Р. 414). При этом он относит этот текст к числу тех сочинений Макиавелли, что имеют малое или никакого значения. Ничего, кроме шутливой болтовни, не увидел в этом сочинении и Бенедетто Кроче («Conversationi critiche». Serie IV. Bari, 1951. Р. 16).

Иначе оценивает «Esortazione…» Роберто Ридольфи в книге «Vita di Niccolo Machiavelli» (Roma, 1954), выдержавшей к настоящему времени семь изданий. С его точки зрения, этот текст, написанный Макиавелли в конце жизни (хотя вообще единого мнения по поводу того, когда «Слово увещательное…» было написано, у специалистов нет до сих пор), говорит о том, что Макиавелли не были чужды серьезные размышления о Боге. «Esortazione…» – не шутка, а pie e tristi pagine, то есть «благочестивые и печальные страницы», текст, в котором автор приносит читателю и свое собственное покаяние, почти завещание Макиавелли.

Есть все основания, чтобы согласиться с Р.Ридольфи, поскольку антиклерикалы П.Виллари и Б.Кроче, цель которых заключалась в том, чтобы увидеть в Макиавелли не только антиклерикала, но просто безбожника, не привели никаких доказательств в обоснование своего тезиса и, в сущности, повторили тезис тех многочисленных католических авторов былых времен, которым автор «Государя» казался страшным врагом христианства и чуть ли не дьяволом во плоти. И это понятно. Макиавелли – безжалостный критик духовенства, в духе Боккаччо и его «Декамерона» не устающий напоминать своим читателям о том, что «первое, за что мы должны благодарить Церковь и попов, это то, что итальянцы потеряли всякое уважение к религии и стали дурными».

Однако нельзя не вспомнить и о том, что в тех самых «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия», откуда взято процитированное в предыдущей фразе утверждение, есть и такие слова о «нашей религии», то есть о христианской вере: «Она бы погибла, если бы святой Франциск и святой Доминик не возвратили ее к ее началу. Но они своей нищетой и примером жизни во Христе восстановили ее в сердце людей, где она уже почти совершенно угасла. И такой силой обладали их новые установления, что до сих пор, несмотря на нечестность прелатов и глав нашей религии, она, тем не менее, существует» (III, 1). Тому, кто хорошо помнит «Божественную комедию», сразу вспомнится, что Данте за два века до Макиавелли то и дело возвращался именно к этой теме. Это Данте говорит о том, что Прекрасная дама по имени Poverta, то есть Нищета, после того как Христос умер на Кресте, millecent’anni e più («тысячу и сто с лишним лет»), ибо Франциск родился в 1181 году, ждала без всякой надежды того, кто вновь станет ее возлюбленным. Им оказался сын Пьетро Бернардоне из Ассизи – Франциск.

Поэтому имеет смысл обратить особое внимание на основной тезис «Слова увещательного…», заключающийся в том, что покаяние – это не просто сокрушение по поводу своего греха, но активное его преодоление. «Но разве… обуздаем мы страсть к лихоимству, подлости и обманам, что совершаются нами против ближнего, если не посредством милостыни, уважительного отношения к нему и добрых дел?!» – восклицает Макиавелли. Эти слова заставляют вспомнить, что в «Государе» он говорит о том, что, указывая Своими знамениями людям дорогу, «Бог не всё исполняет Сам, дабы не лишить нас свободной воли» (гл. 26). Не об этом ли через четыреста лет после Макиавелли заговорит митрополит Сурожский Антоний, когда скажет, что важно помнить о том, что не только человек верит в Бога, но и Бог верит в человека?

De profundis clamavi ad te, Domine; Domine, exaudi vocem meam[242]. Начиная сегодня вечером, досточтимые отцы и братья-старейшины, говорить о милосердной сущности любви, я, повинуясь моим старейшинам, намерен уведомить о некоторых вещах, касающихся покаяния. Мне показалось, что разумно начать мое увещание словами глашатая Святого Духа[243] – пророка Давида, и пускай все те, кто, подобно ему, согрешили, благодаря его словам надеются на возможность снискать у всевышнего и всемилостивейшего Бога милосердие. Пусть, осознавая, что могут получить прощение, а затем получив его от Бога, они исполнятся страха, ибо из этого примера можно разглядеть в одном человеке и великий грех, и великое покаяние, и, конечно, можно увидеть в Боге великую Его щедрость, с которою Он прощает.

И, тем не менее, пусть скажут они словами пророка: «О Господи, я, утопая в глубинах греха, взываю к Тебе голосом, полным смирения и слёз, прося Твоего, Господи, милосердия, и умоляю Тебя, чтобы Ты был милостив ради Твоей безграничной благости и простил бы меня»[244]. И хотя никто не должен отчаиваться в возможности получить прощение, пусть, однако, с глазами, полными слёз, с сокрушенным сердцем и скорбным голосом он просит Его об этом.

О неизмеримое сострадание Божие! О бесконечная Его благость![245] Понял всевышний Бог, как человеку легко впасть в грех, и увидел, что если бы Он был непреклонен в суровости своего отмщения, то было бы невозможно, чтобы спасся хотя бы один человек; вот почему Он смог даровать человеческой немощи столь милосердное противоядие, предупредив человеческий род, что не сам грех, но упорствование в грехе может сделать Его неумолимым.

Поэтому и открыл Бог человеку дорогу покаяния, ступив на которую, тот, при том что он уже «утратил правый путь»[246], сможет, тем не менее, идя по ней, подняться до Неба. Вот почему покаяние – это единственное средство преодолеть все грехи, все преступления людей, которые, хотя они многочисленны и сплетаются в многочисленные и разнообразные формы, можно в целом, однако, разделить на две группы: одну составят те, что делают нас неблагодарными по отношению к Богу, а другую – делающие нас врагами своему ближнему.

Однако чтобы осознать нашу неблагодарность, следует подумать о том, каковы те благодеяния, что мы получили от Бога. Подумайте поэтому о том, что все вещи, которые сделаны и сотворены, сделаны и сотворены во благо человеку. Вы видите, во-первых, огромное пространство земли. Не позволил Бог, чтобы вся она была покрыта водами, но часть ее оставил открытой для пользы человека. Затем сделал Он так, что на ней родились столь многие животные, столь многие растения и травы и вообще появились на ней всякие вещи человеку во благо. И захотел, чтобы не только земля доставляла ему блага для жизни, но еще и водам приказал, чтобы они вскормили бесчисленное число животных для него в пищу.

Теперь же, оторвав взгляд от всего земного, поднимем очи к небу. Поразмышляем о красоте тех вещей, что мы там видим, которые частью Он создал для нашей пользы, а частью – чтобы мы, познавая их сияние и удивительное дело, ими совершаемое, ощущали бы в себе жажду и желание овладеть тем, что от нас сокрыто. Разве не видите вы, как упорно трудится солнце[247], чтобы отдать нам часть своего света и дать возможность жить благодаря его силе, и что Богом всё это сотворено для нас? И вообще всё сотворено ради чести и блага человека, а человек один сотворен для блага и чести Бога. Ему даровал Бог способность говорить, чтобы тот мог хвалить Его. Ему дал Он лицо, обращенное не в землю, как у прочих животных, но обращенное к небу, дабы человек мог видеть его постоянно[248]. Ему дал Он руки, чтобы тот мог сооружать храмы и приносить жертвы в Его честь, дал разум и интеллект – чтобы он мог созерцать и познавать величие Божие.

Но посмотрите теперь, с какою неблагодарностью восстает человек против такого Благотворителя и какого наказания заслуживает, когда извращает употребление всех этих даров и обращает их во зло. Язык, что создан восхвалять Бога[249], Его поносит, а уста, предназначенные утолять голод, становятся клоакой и дорогой для удовлетворения обжорства и желудка изысканными и излишними яствами и размышления о Боге обращают в размышления о мире. То самое чувство голода, что дано нам, чтобы сохранить жизнь человеческому роду, превращается в сластолюбие и во многие другие формы сладострастия. И вот человек, посредством этих грубых устремлений, из разумного животного претворяется в животное грубое. И поэтому, проявляя такую неблагодарность и восставая против Бога, становится человек из ангела дьяволом, из господина рабом, из человека зверем.

Невозможно не быть врагами ближнего тем, кто неблагодарны по отношению к Богу. Врагами ближнего становятся, когда пренебрегают любовью. Она, отцы мои и братья, есть та единственная добродетель, что приводит наши души к Небу. Она та, что одна может больше, чем все другие добродетели человеческие, она та, о которой Церковь так определенно говорит: тот, кто любви не имеет, не имеет ничего. Это о ней говорит святой Павел: Si linguis non solum hominum, sed angelorum loquar, caritatem autem non habeam, factus sum sicut aes sonans[250] («Если бы я говорил всеми языками людей и ангелов, но не имел бы любви, я поистине как звук бесплодный»). На ней утверждается вера Христова. Не может быть полон любви тот, кто не будет полон религиозного чувства, вот почему любовь терпелива, милосердна, не завидует, не превозносится, не гордится, не ищет пользы для себя, не раздражается, не мыслит зла и не радуется ему, не наслаждается пустым, всё переносит, всему верит, на всё надеется[251].

О божественная добродетель! Как счастливы те, кто обладают тобою! Она – это и есть та самая небесная одежда[252], в которую должны мы облачиться, если хотим быть допущены на небесный брак нашего полководца Христа Иисуса в Царстве Небесном! Она – это и есть та одежда, не облаченный в которую будет изгнан с брачного пира и брошен в огонь вечный! Поэтому всякий, кто пренебрегает ею, непременно становится врагом своему ближнему: он не придет к нему на помощь, не поддержит его в нужде, не утешит в несчастье, не научит того, кто не знает, не даст совета тому, кто ошибается, не поможет добрым, не накажет дурных.

Все эти обиды, что мы наносим ближнему, велики, а неблагодарность, направленная против Бога, – велика всего более; но, поскольку мы впадаем часто в два эти порока[253], Бог, наш милосердный Создатель, нам показывает путь, чтобы подняться, и путь этот и есть покаяние. Силу его Он показал нам делом и словами: словами, когда заповедал святому Петру, чтобы он прощал человеку, который попросит у него прощения, «семьдесят раз на семь»[254] в течение дня, делом же – когда простил Давиду прелюбодеяние и убийство[255], а святому Петру – его беззаконие, когда он отрекся от Него не один только раз, но целых три[256]. Какой поэтому грех не отпустит Бог вам, братья мои, если только вы по-настоящему прибегнете к покаянию, – ведь отпустил Он им их грехи.

И не только отпустил, но и почтил их в числе первых избранных на Небе – только потому, что Давид, распростершись на земле[257], полный скорби и слёз, восклицал: Miserere mei, Deus[258], только потому, что святой Петр flevit amare[259] и всегда потом «плакал горько» о своем грехе. Оплакал свой грех и Давид, и заслужили и тот и другой прощение.

Но в том дело, что недостаточно просто раскаиваться и плакать, а нужно быть готовыми к делам, которые были бы противоположны греху, чтобы иметь силы не грешить больше и преодолеть в себе причины зла. Для этого следует подражать святым Франциску и Иерониму[260]; чтобы обуздать плоть и придать ей способность сопротивляться дурным намерениям, один из них нашел убежище среди колючек, а другой камнем раздирал себе кожу на груди. Но разве и при помощи таких камней или таких колючек обуздаем мы страсть к лихоимству, подлости и обманам, что совершаются нами против ближнего, если не пойдем путем милостыни, уважительного отношения к нему и добрых дел?!

А мы одурманиваемся похотью, вовлекаемся в ошибки и запутываемся в силках греха. Мы оказываемся в лапах у дьявола, откуда нам необходимо вырваться, вернуться поспешно на путь покаяния и, возопив вместе с Давидом Miserere mei, Deus и «заплакав горько» вместе со святым Петром, всех сделанных нами ошибок устыдиться,

Раскаявшись и осознав в итоге,

Что все соблазны мира сна короче…[261]

Примечания

1

Перевод С.В.Шервинского. В этом и следующем разделах примечания редактора.

2

Цит. по: Стаций. Фиваида / Пер. Ю.А.Шичалина. М., 1991.

3

Чистилище. XXII, 67–91. Здесь и далее тексты «Божественной комедии» приводятся в переводах М.Л.Лозинского; имя автора в ссылках опускается.

4

Здесь и далее в этом и следующем разделах курсивом выделены вопросы радиослушателей. Большинство вопросов приводится в сокращении.

5

См.: 1 Кор 3: 13–15.

6

Рай. XXIX, 97–114.

7

Евр 4: 12.

8

Рай. XXIV, 97–101.

9

Рай. XXIV, 103–104.

10

Рай. XXIV, 106–108.

11

Рай. XXIV, 109–110.

12

Рай. I, 1–13.

13

Рай. XXXIII, 97–105.

14

Рай. XIX, 70–78.

15

Блок А. Стихотворение «Равенна» (1909).

16

«Свет Христов просвещает всех!» – возглас священника во время православной литургии Преждеосвященных Даров в период Великого Поста.

17

Вот что пишет об отношении В.Ф.Шишмарёва к переводу «Божественной комедии» М.Л.Лозинского Игнатий Ивановский в «Странностях перевода»: «Лозинский сделал свое дело превосходно, но если стихия возвышенной поэзии обрела в переводе полный голос, то стихия народности, высокая простота подлинника оказалась приглушенной. А именно в равновесии этих двух стихий и заключается стилистический феномен “Божественной комедии”. Шишмарёв сказал это в вечерней беседе за чашкой чая художнику Василию Адриановичу Власову, своему зятю, а Василий Адрианович пересказал мне» (Зарубежные записки. 2005. № 4).

18

Ад. III, 9.

19

Федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях» был принят Государственной Думой 19 сентября 1997 года.

20

Этими словами заканчивается «Новая жизнь». Цит. по: Данте Алигьери. Божественная комедия. Новая жизнь. Стихотворения, написанные в изгнании. Пир. М., 1998. С. 530.

21

Там же. С. 529.

22

Там же.

23

Пс 113: 1–2.

24

Данте Алигьери. Письмо XIII: К Кан Гранде делла Скала // Малые произведения / Пер. И.Н.Голенищева-Кутузова и Е.М.Солоновича. М., 1968. С. 387.

25

Рай. XXXIII, 145. Этими словами оканчивается «Божественная комедия».

26

Рай. XXXIII, 1–12.

27

Чистилище. XXX, 130–138.

28

Пс 113.

29

Марк Туллий Цицерон. Речь против Гая Вереса. II, 5 (LXIII, 163).

30

Чистилище. XII, 106–114.

31

Чистилище. XV, 37–40.

32

Чистилище. XVII, 64–69.

33

Чистилище. XIX, 43–48.

34

Чистилище. XIX, 49–51.

35

Чистилище. XXII, 1–3.

36

Чистилище. XXII, 4–6.

37

Чистилище. XXII, 7–9.

38

Чистилище. XXVII, 5–9.

39

Чистилище. XI, 1–22.

40

Чистилище. IX, 139–145.

41

Чистилище. X, 34–45.

42

Чистилище. V, 67–72.

43

Чистилище. VI, 28–30.

44

Вергилий. Энеида. VI, 376.

45

Чистилище. VI, 29–39.

46

Чистилище. XIX, 133–138.

47

Цит. по: Мережковский Д.С. Данте. Томск, 1997. С. 6.

48

Мережковский Д.С. Данте. Томск, 1997. С. 8.

49

Ад. II, 85–90.

50

Ад. XI, 22–24.

51

Ад. XXXIII, 118–126.

52

Ад. XXXIII, 136–141.

53

Ад. XXXII, 52–54.

54

Ад. XXXIII, 46–51.

55

Ад. XXXIII, 74–75.

56

Цит. по: Мережковский Д.С. Данте. Томск, 1997. С. 27. Упоминаемый биограф – Франческо да Бути (1324–1406).

57

«Для Чайковского не было религии воскресения – он знал только смерть, ее боялся, но со страстным любопытством в нее всматривался всю жизнь и при этом сопоставлял: любовь и смерть». Цит. по: Глебов И. Чайковский: Опыт характеристики. Пг., 1922. С. 23.

58

Мф 25: 45–46.

59

Мф 25: 41.

60

Мережковский Д.С. Данте. Томск, 1997. С. 130–131. Мережковский ссылается на книгу Джованни Боккаччо «Жизнь Данте».

61

Данте. Божественная комедия / Пер. с итал. и рис. В.Лемпорта. М., 1997.

62

Данте. Божественная комедия / Пер. с итал. и рис. В.Лемпорта. М., 1997. С. 31.

63

Ад. X, 1–3.

64

Данте. Божественная комедия / Пер. с итал. и рис. В.Лемпорта. М., 1997. С. 51.

65

Данте. Божественная комедия / Пер. с итал. и рис. В.Лемпорта. М., 1997. С. 52.

66

Sanctis Fr. Storia della letteratura italiana. Firenze, 1965. P. 178.

67

См. Беседу пятую, 29 июля 1997 года.

68

Ад. IV, 34–40.

69

Рай. XIX, 70–78.

70

Рай. XIX, 103–108.

71

Мф 7: 21.

72

Рай. XX, 118–126.

73

Рай. XX, 113–117.

74

Рай. XX, 133–135.

75

Мф 20: 15.

76

Ад. IV, 46–63.

77

Пир. IV, 5. Перевод А.Г.Габричевского. Цит. по: Данте Алигьери. Божественная комедия. Новая жизнь. Стихотворения, написанные в изгнании. Пир. М., 1998. С. 682–683. Здесь и далее трактат «Пир» цитируется по этому изданию.

78

Рай. XX, 133–135.

79

Ср. Лк 12: 47–48.

80

Ср. Мф 20: 15.

81

Рим 2: 12.

82

См.: Рим 2: 15.

83

См.: Чистяков Г. С Евангелием в руках. М., 2015. С. 136–143.

84

«Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который / Долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою, / Многих людей города посетил и обычаи видел». Это начальные строки «Одиссеи». Цит. по: Гомер. Одиссея / Пер. В.В.Вересаева. М., 1953. С. 3.

85

Ад. XXVI, 90–142.

86

О. Георгий переводит с итальянского первые строки, с которых начинается трактат Данте «Пир». В опубликованном на рус. яз. переводе А.Г.Габричевского это место выглядит так: «…Все люди от природы стремятся к познанию. Причина этому та, что каждое творение, движимое предначертанием своей первоначальной природы, имеет склонность к собственному совершенству; и так как познание есть высшее совершенство нашей души и в нем заключено наше высшее блаженство, все мы от природы стремимся к нему» (Данте Алигьери. Божественная комедия. Новая жизнь. Стихотворения, написанные в изгнании. Пир. М., 1998. С. 563).

87

См.: 1 Петр 3: 4.

88

Пир. IV, 7. Данте Алигьери. Божественная комедия. Новая жизнь. Стихотворения, написанные в изгнании. Пир. М., 1998. С. 689–690.

89

Там же. С. 690.

90

Гомер. Одиссея. XI, 472–476. Здесь и далее «Одиссея» Гомера цитируется в переводе В.А.Жуковского.

91

Там же. 481–482.

92

Там же. 485–486.

93

Там же. 488–491.

94

Вергилий. Энеида. VI, 739–742. Здесь и далее цитаты из «Энеиды» Вергилия приводятся в переводе В.Я.Брюсова и С.М.Соловьёва.

95

Там же. 608–620.

96

Вергилий. Энеида. VI, 660–669.

97

Там же. 385–391.

98

Лк 16: 23–24.

99

См.: Григорий Двоеслов. Собеседования: О жизни италийских отцов и о бессмертии души. Глава 36.

100

Цит. по: Ярхо Б.И. Из книги «Средневековые латинские видения» // Восток – Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1989. Вып. 4. С. 44–45.

101

Там же. С. 45.

102

Цит. по: Ярхо Б.И. Из книги «Средневековые латинские видения» // Восток – Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1989. Вып. 4.

103

Вергилий. Энеида. VI, 618–620.

104

Лк 16: 27–28.

105

Ад. II, 61–69.

106

«Ибо, как после грехопадения рода человеческого речь каждого человека стала начинаться с “увы”, так, разумеется, появившийся до этого [человек] начал с радости; а так как никакой радости нет вне Бога, то вся она в Боге и Сам Бог есть всецело радость» (Данте Алигьери. О народном красноречии. I, 4. Пер. Ф.А.Петровского).

107

Там же.

108

Лк 2: 10.

109

Пир. IV, 28.

110

Пир. IV, 13.

111

Пир. III, 8.

112

Пир. III, 8.

113

Чистилище. XI, 1–21.

114

3 Цар 8: 27.

115

1 Фес 1: 2.

116

Прем 7: 25.

117

Рай. III, 85.

118

Ин 14: 27.

119

См.: «Отцы пустынники и жены непорочны…» (1836).

120

Пир. IV, 25.

121

Пир. IV, 25.

122

Пир. IV, 26.

123

Пир. IV, 27.

124

Ад. V, 40–41.

125

Ад. V, 46–47.

126

Ад. V, 82–84.

127

Рай. XXIII, 1–9.

128

Рай. XIX, 91–92.

129

Рай. XX, 73–75.

130

Ад. XXII, 19–21.

131

Ад. XXIII, 38–42.

132

Ад. XXVI, 25–30.

133

Рай. XXV, 64–66.

134

Рай. XXIII, 121–123.

135

Чистилище. XXXI, 64–66.

136

Рай. XIV, 19–21.

137

Ад. XXIV, 7–15.

138

Одиссея. XXI, 5–12; 42–49; 52–55. Здесь и далее тексты «Одиссеи» приводятся в переводах В.А.Жуковского; имя автора в ссылках опускается.

139

Одиссея. XXIII, 189–204.

140

Илиада. ХХIII, 743.

141

Одиссея. XIX, 386–388.

142

Одиссея. VIII, 403–407.

143

Одиссея. V, 243–261.

144

3 Цар 10: 16–20.

145

Одиссея. XIX, 55–58.

146

3 Цар 5: 17–18.

147

Пс 103: 23.

148

Следует: «Герои были до Атрида, но древность скрыла их от нас». Эти строки из четвертой оды Горация Ломоносов поместил, в своем вольном переводе, в работе «Предисловие о пользе книг церьковных в российском языке» (1758).

149

Одиссея. I, 187–188.

150

Одиссея. XXIV, 226–227.

151

Одиссея. XXIV, 241–247.

152

Одиссея. VI, 58–59.

153

Одиссея. VI, 60–65.

154

Одиссея. XIV, 524–533.

155

Одиссея. II, 55–58.

156

Одиссея. XVI, 48–53.

157

Одиссея. XIII, 28–34.

158

Одиссея. VIII, 123–124.

159

Диссертация на тему «Поэтические тропы Гомера и их социальный смысл» была защищена А.А.Тахо-Годи в Московском университете в 1949 году.

160

См.: Тахо-Годи А.А. Структура поэтических тропов в «Илиаде» Гомера // Вопросы античной литературы и классической филологии. М., 1966. С. 45–59.

161

См.: 2 Фес. 3: 8.

162

Одиссея. I, 4–5.

163

Одиссея. I, 57.

164

Одиссея. XIII, 291–295. Перевод В.В.Вересаева.

165

Песнь Песней 7: 8.

166

Одиссея. V, 269–278.

167

Из оды Горация «Exegi monumentum».

168

См. стихотворение Бодлера «Падаль».

169

Быт 2: 19–20.

170

Пс 23: 1.

171

Пс 92: 1.

172

«Баллада о прокуренном вагоне» (1932).

173

Софокл. Антигона. Первый стасим, 335–350. Перевод Д.С.Мережковского.

174

1 Кор 15: 32.

175

Некоторые фрагменты текста беседы были введены автором в статью «Платон против поэзии»; см.: Русская мысль. 1998. № 4237 (17–23 сентября). С. 13. Впоследствии статья вошла в книгу «На путях к Богу Живому» (М., 1999).

176

Фрагменты радиобеседы, относящиеся к личности и творчеству переводчика «Энеиды» С.А.Ошерова, вошли в статью «Дверь к Вергилию»; см.: Русская мысль. 1998. № 4220 (30 апреля – 6 мая). С. 15. Впоследствии статья вошла в книгу «На путях к Богу Живому» (М., 1999).

177

Вергилий. Буколики. Эклога IV, 21–24. Перевод С.В.Шервинского.

178

Вергилий. Энеида. VI, 847–852. Здесь и далее поэма цитируется в переводе С.А.Ошерова.

179

Энеида. II, 3–8.

180

Энеида. I, 102–103.

181

Энеида. II, 9.

182

Энеида. II, 40–47.

183

Энеида. II, 52–53.

184

Энеида. II, 212–222.

185

Энеида. X, 486–489.

186

Энеида. X, 500–509.

187

Строка из «Оды к Левконое» Горация.

188

«И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое, и лист которого не вянет» (Пс 1: 3).

189

«Река времен в своем стремленьи / Уносит все дела людей / И топит в пропасти забвенья / Народы, царства и царей» – начало последнего (неоконченного) стихотворения Г.Р.Державина.

190

См.: Чистяков Г.П. Беседы о литературе: Восток. М.; СПб., 2018. В печати.

191

Текст беседы был переработан автором в статью; см.: Чистяков Г. «Щит лопнул, разлетелся на куски…» Тема смерти в античности и Средневековье // Русская мысль. 1998. № 4210 (19–25 февраля). С. 20. Впоследствии статья вошла в книгу «На путях к Богу Живому» (М., 1999).

192

Ин 19: 34.

193

Илиада. XIII, 373.

194

Илиада. XXII, 94.

195

Мф 18: 3.

196

1 Кор 2: 2.

197

Начало беседы в записи отсутствует.

198

См.: Эразм Роттердамский. Похвала глупости / Пер. с лат. П.К.Губера под ред. С.П. Маркиша. Илл. Ганса Гольбейна младшего. М., 1960.

199

Пс 92: 1.

200

Ад. XII, 34–45. Здесь и далее песнь приводится в переводе М.Л.Лозинского.

201

Ад. IV, 52–61.

202

2 Кор 12: 9.

203

Имеется в виду ответ математика и астронома П.-С.Лапласа на вопрос Наполеона о Боге.

204

Строки из стихотворения «Театр».

205

Ин 18: 36.

206

Мать Мария. Типы религиозной жизни // Вестник русского христианского движения. [Париж; Нью-Йорк; Москва.] 1997. № 2–3 (176). С. 5–50. Статья была написана в 1937 году.

207

2 Кор 4: 8.

208

Ин 1: 18.

209

Исх 33: 18–23.

210

Пс 41: 4.

211

Кол 2: 9.

212

Стихотворение Генриха Гейне «Мир» (1825–1826). Перевод П.М.Карпа.

213

В оригинале стихотворение называется «Frieden», то есть «Мир», «Покой».

214

Аббатство в Сен-Дени, пригороде Парижа, главный монастырь средневековой Франции.

215

Стихотворение А.С.Пушкина «Мирская власть» (1836).

216

«У каждого есть своя химера», из сборника «Маленькие стихотворения в прозе» (изд. 1869). Перевод Л.Л.Кобылинского (Эллиса).

217

«Падаль», из книги «Цветы зла» (1857). Перевод В.В.Левика.

218

«Мятежный», из книги «Цветы зла». Перевод Л.Л.Кобылинского (Эллиса).

219

«La mer est plus belle…», из сборника «Мудрость» (1880).

220

«После Вечерни», из сборника «Сокровенные обедни» (1892). Перевод В.Я.Брюсова.

221

«Il pleure dans mon coeur», из сборника «Романсы без слов» (1874).

222

«Монах простой», из книги «Монахи» (1886). Перевод Г.А.Шенгели.

223

Лк 24: 32.

224

«Город», из книги «Призрачные деревни» (1894). Перевод Ю.Н.Стефанова.

225

«Хлебопечение», из книги «Фламандки» (1883). Перевод Г.А.Шенгели.

226

«Светлица», из книги «Фламандки» (1883). Перевод Г.А.Шенгели.

227

«Монахи», из одноименной книги (1886). Перевод Г.А.Шенгели.

228

«Молитвенный вечер», из книги «Монахи» (1886). Перевод Г.А.Шенгели.

229

«К будущему», из книги «Города-спруты» (1896). Перевод Б.К.Лившица.

230

«Города», из книги «Черные факелы» (1891). Перевод Ю.М.Денисова.

231

«Искания», из книги «Города-спруты» (1896). Перевод Ю.М.Александрова.

232

См.: Стефан Цвейг. Воспоминания о Эмиле Верхарне.

233

Первые строки стихотворения «Города», из книги «Буйные силы» (1902). Перевод М.А. Волошина.

234

Носит теперь горделиво саиец мой щит безупречный: Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах. Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает Щит мой! Не хуже ничуть новый могу я добыть. (Перевод В.В.Вересаева.)

235

Первая строфа стихотворения «Солнце нижет лучами в отвес…» (1863).

236

Последние строки стихотворения «Современность» (1911).

237

«Тифей дерзнул первым развернуть паруса над необозримой поверхностью моря, он осмелился дать новые законы ветрам, он победил море и прибавил ко всем опасностям нашей жизни еще опасности этой страшной стихии… Придет время в последующие века, когда океан расширит земной шар на всём своем протяжении, а новый Тифей откроет нам Новый Свет, и Фулла перестанет быть для нас концом вселенной».

238

Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. М., 1982. С. 444.

239

Перевод Ф.Ф.Зелинского.

240

Лосев А.Ф. О специфике эстетического отношения античности к искусству // Эстетика и жизнь. Вып. 3. М., 1974. С. 419.

241

См.: Полемон Периэгет. Фрагменты. Перевод Г.П.Чистякова // Чистяков Г. Труды по античной истории. Изд. 2-е, испр. М., 2016. С. 170–188.

242

В начале своего «Слова…» Макиавелли цитирует по-латыни первый стих псалма 129 «Из глубины воззвал я к Тебе, Господи; Господи, услыши голос мой» как достаточно широко известный каждому его современнику, ибо этот псалом входил в число регулярно читавшихся мирянами в качестве келейной молитвы «Семи покаянных псалмов» и вообще широко использовался во время богослужения.

243

Макиавелли называет Давида lettore dello Spirito Santo, имея в виду, что пророки были не авторами библейских текстов, но записывали их Deo dictante, то есть «под диктовку Бога» и поэтому, в сущности, только впервые оглашали библейское слово вслух, таким образом передавая его людям.

244

Здесь по-итальянски Макиавелли дает своего рода «сплав» из самых разных стихов Псалтыри, как бы суммируя, чтó может сказать каждый во время покаянной молитвы.

245

Неточная цитата из апостола Павла (Рим 11: 33).

246

Цитата из начала «Божественной комедии» Данте ché la diritta via era smarrita («Ад» I, 3). В переводе Михаила Лозинского – «утратив правый путь во тьме долины».

247

Макиавелли использует образ из знаменитого гимна о брате Солнце святого Франциска: «Восхваляем Тебя, мой Господи, со всем Твоим творением / Начиная с господина брата Солнца, кто день есть и которым освещаешь Ты нас. / И сам он прекрасен и, лучась с велим сиянием, от Тебя, Всевышний, приносит знаки».

248

Здесь, безусловно, цитируется Овидий, хотя этот образ из начала «Метаморфоз», навеянный размышлениями Аристотеля, использовал еще в IV веке святой Василий Великий. У Овидия: «И между тем как, скло-нясь, остальные животные в землю / Смотрят, высокое дал он лицо человеку и прямо / В небо глядеть повелел, подымая к созвездиям очи» («Метаморфозы» I, 83–85).

249

Неточная цитата из Нового Завета (Соборное послание Иакова 3: 9–10).

250

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая» (лат.) (1 Кор 13: 1).

251

Итальянская цитата из продолжения только что процитированного Макиавелли на латыни текста (1 Кор 13: 4–7), переведенная с латыни вполне точно и почти дословно.

252

Одежда брачная. Образ из Евангелия от Матфея (22: 11–12).

253

Два порока, о которых говорится в «Слове…», – отсутствие любви к Богу и к человеку. Макиавелли имеет в виду слова Иисуса о том, что «“возлюби Господа Бога твоего”… сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: “возлюби ближнего твоего, как самого себя”» (Мф 22: 37–39).

254

Макиавелли вспоминает то место из Евангелия от Матфея (18: 22), где Иисус на вопрос Петра, следует ли прощать до семи раз, говорит: «Не говорю тебе: “до семи”, но до седмижды семидесяти раз».

255

Говоря о прелюбодеянии и убийстве, Макиавелли напоминает читателям, что царь Давид, чтобы сделать своей наложницей Вирсавию, отправил на верную смерть ее мужа Урию.

256

Имеется в виду троекратное отречение Петра в ту ночь, когда Иисус был взят под стражу. К этому моменту евангельской истории Макиавелли возвращается несколько раз.

257

Возможно, цитата из Микеланджело: prostrato in terra mi lamento e piango (Rime, 2) – «лишь я, простертый на земле пластом, рыдаю».

258

«Помилуй меня, Боже» (лат.). Первые слова 50-го псалма: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей».

259

«Плакася горько» (лат.). Слова Евангелия от Матфея (26: 74–75), заключающие рассказ об отречении Петра: «И вдруг запел петух. И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И, вышед вон, плакал горько».

260

Франциск Ассизский (1181–1226), как рассказывается в его «Цветочках» (гл. 7), однажды провел весь Великий пост с самой Пепельной среды на острове (Isola Maggiore) посреди Тразименского озера и, «поскольку там не было никакого жилища, где он мог найти приют, он вошел в очень густые заросли, что были образованы кустами терновника и другими наподобие хижинки… и в таком-то месте стал на молитву… и там простоял весь сорокадневный пост». Блаженный Иероним Стридонский (347–420) в одном из писем к своей духовной дочери Евстохии (22: 6–7) описывает, как умерщвлял он свою плоть и боролся с огнем страсти, что бушевал в человеке, уже как бы заранее умершем: «Называется блаженным лишь тот, кто при самом начале страстных помыслов поражает их и разбивает о камень… бледнело мое лицо от поста, а мысль кипела страстными желаниями… я помню, как я часто день и ночь взывал к Богу и не переставал бить себя в грудь до тех пор, пока по гласу Господнему не устанавливалась тишина».

261

Макиавелли заканчивает свою проповедь, цитируя две последние строки из первого и самого известного сонета Франческо Петрарки из его «Книги песен» («Canzoniere»), начинающегося словами Voi ch’ascoltate in rime sparse il suono… – «Вы, внемлющие в звуках строф моих…» Последние строки «Слова…» напоминают эпилог «Государя», который Макиавелли тоже заканчивает цитатой из Петрарки. Публикуется по: Никколо Макиавелли. Esortazione alla penitenza: Слово увещательное к покаянию / Пер. с итал. и коммент. Г.П.Чистякова // Вестник Европы. 2001. № 2. С. 161–165.

Content

Георгий Чистяков
Беседы о литературе: Запад

От составителей

Странствие в Чудесное

Римские заметки All’ombra di Roma

Римские каникулы

На Палатинском холме

Santa Maria Maggiore

Scala Santa и Латеран

Слова для музыки

Пантеон

В тени Святого Петра

Шкафы на улице

«Римские элегии». Гёте в Риме

Акварели

У Тассо в Sant Onofrio

Путешествие души Памяти Мераба Мамардашвили

Io coll’arco. Michelangelo

Fidem rectumque, или «верность справедливости»

Беседы о Данте

Беседа первая 25 июня 1997 года

Беседа вторая 18 июля 1997 года

Беседа третья 22 июля 1997 года

Беседа четвертая 25 июля 1997 года

Беседа пятая 29 июля 1997 года

Беседа шестая 31 июля 1997 года

Беседа седьмая 1 августа 1997 года

Беседа восьмая 12 декабря 1997 года

Беседа девятая 16 декабря 1997 года

Беседа десятая 19 декабря 1997 года

Беседа одиннадцатая 28 января 1998 года

Беседы о европейской литературе

Поэзия Гомера 6 декабря 1997 года

11 декабря 1997 года

Древнегреческая трагедия 26 декабря 1997 года

Диалоги Платона 19 февраля 1998 года

«Энеида» Вергилия 29 апреля 1998 года

Марк Аврелий: «К самому себе» 9 июля 1998 года

Средневековая поэзия 17 февраля 1998 года

Франческо Петрарка 15 января 1998 года

Эразм Роттердамский: «Разговоры запросто» 11 июля 1997 года

Гамлет и Дон Кихот 29 января 1998 года

10 февраля 1998 года

Блез Паскаль

Стендаль: «Прогулки по Риму» 4 июня 1998 года

Гейне: «Северное море» 12 марта 1998 года

Чарльз Диккенс: Путешествие в Рим 2 февраля 2000 года

Шарль Бодлер 30 апреля 1998 года

Поль Верлен 24 июня 1998 года

Эмиль Верхарн 10 марта 1998 года

1 июля 1998 года

О лирической поэзии и о поэте 28 ноября 1997 года

Приложение

Послесловие к книге Рене Менара «Мифы в искусстве старом и новом»

Никколо Макиавелли Слово увещательное к покаянию

Примечания