Сергей Николаевич Плохий

Забытые бастарды Восточного фронта. Американские летчики в СССР и распад антигитлеровской коалиции

© Serhii Plokhy, 2019. All rights reserved

© В. Измайлов, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

Издательство CORPUS ®

Предисловие

В 1950 году Уинстон Черчилль назвал третий том своих воспоминаний “Великий союз”. Это наименование он позаимствовал из истории – так назывался альянс Англии, Шотландии и европейских держав против Франции в конце XVII – начале XVIII веков: результатом слаженных действий союзников Англия возвысилась, Франция ослабела. Великий союз ХХ столетия, как и его предшественник, привел к потрясающим успехам в достижении ближайших целей. Американцы помогли Великобритании и СССР через программу ленд-лиза, в июне 1944 года в Европе открылся второй фронт, в августе 1945 года Советский Союз объявил войну Японии – вот три ярчайших достижения союзников. Встречи Рузвельта, Сталина и Черчилля – Большой тройки, как их прозвала пресса, – в Тегеране (1943) и Ялте (1945) внушили уверенность в единстве союзников в годы войны, привели к поражению стран Оси и помогли создать новый международный порядок и институцию, ставшую его воплощением, – Организацию объединенных наций, самую долговечную координирующую организацию в мировой истории.

Но важнее, чем военный успех второго Великого союза, было ожидание того, что он продолжится в послевоенной эпохе, и оттого еще большим разочарованием стал его крах несколько лет спустя. К 1948 году мир, в сущности, разделился на два лагеря: к одному принадлежали Соединенные Штаты Америки и Великобритания, к другому – Советский Союз и его восточноевропейские сателлиты. Еще через год возникла Организация Североатлантического договора (НАТО) – военный альянс западных держав, а вслед за ней, в 1955 году, – Организация Варшавского договора, союз коммунистических режимов Восточной Европы под предводительством СССР. Мир столкнулся не просто с угрозой новой войны, а с перспективой ядерного уничтожения. Великий союз завершился великим провалом, олицетворением которого, по меткому выражению того же Черчилля, стал железный занавес, разделивший послевоенную Европу пополам.

Что же пошло не так? – вопрошал весь мир. Кто в ответе за начало холодной войны? Одни винили Сталина – говорили, что он хочет расчленить Иран, захватить черноморские проливы, насадить коммунизм в Восточной Европе… Другие возражали: нет, виновата Америка – это она сместила равновесие сил в мире, когда в августе 1945 года изготовила атомную бомбу и отказалась делиться новой технологией с Советским Союзом. Сталину ничего другого не оставалось, кроме как бросить еще больше сил на воплощение геостратегических планов военных лет. В этой книге мы не станем никого винить: мы пойдем по другому пути и раскроем истоки конфликтов и кошмаров холодной войны, восходящие к истории Великого союза. Мой главный аргумент довольно прост: он был обречен из-за внутреннего конфликта между культурами и политическими традициями СССР и США и начал распадаться не после Второй мировой войны, а еще до ее завершения.

Это история распада изнутри, и в ее фокусе – единственное место, где советские и американские солдаты жили и сражались плечом к плечу, – три базы американских ВВС, устроенные в апреле 1944 года на территории Полтавской области, бывшей тогда частью СССР. На этих базах приземлялись американские бомбардировщики, вылетавшие на задания с аэродромов в Великобритании и Италии и на обратном пути устраивавшие повторные бомбардировки. В последний год войны в Европе американцы тесно сотрудничали с Советским Союзом, и полтавские базы нельзя назвать незначительными или малозаметными: в операциях, связанных с челночными бомбардировками, принимали участие тысячи летчиков, авиационных механиков и рядовых. Более того, десятки тысяч советских граждан могли встречаться с американскими летчиками и иногда вступали с ними в очень близкие отношения. Так что история эта прежде всего повествует о людях: их жизни, чувствах, восприятии мира…

Об истории авиабаз на Украине в 1944–1945 годах написано немало. С американской стороны сохранилось множество источников, доступных в архивах и библиотеках США. Прежде всего – четыре подробных, более-менее современных описываемым событиям официальных отчета об операции “Фрэнтик”[1], как командующие Стратегическими ВВС США в Европе назвали серию американских челночных бомбардировок, проходивших в разное время. Архивы американского Агентства исторических исследований ВВС (база ВВС “Максвелл”, Алабама), документальная коллекция Военной миссии США в Москве (Национальное управление архивов и документации, Мэриленд), архив Аверелла Гарримана в Библиотеке конгресса, а также бумаги президента Рузвельта в Президентской библиотеке и музее в нью-йоркском Гайд-Парке – вот изобильные источники сведений и для моего повествования, и для рассказов тех, кто писал о базах прежде^1.

Предлагаемое вашему вниманию исследование отличает то, что в работе были использованы ранее недоступные источники – это документы КГБ и его предшественников, в которых отражена деятельность советской военной контрразведки и госбезопасности, следивших за американцами и их контактами с военнослужащими ВВС РККА и мест ным населением. Документы охватывают период от открытия баз до середины 1950-х годов, начала холодной войны, и отражают возраставшее с каждым годом напряжение. Революция достоинства на Украине (2013–2014) привела, помимо прочего, к архивной революции: впервые в истории раскрылись хранилища бывшего КГБ и с документов времен Второй мировой войны, унаследованных от военной контрразведки, сняли гриф секретности. Рапорты разведчиков, служебные записки их начальников, донесения тех, кто “шпионил за шпионами”, – более 20 пухлых томов теперь доступны исследователям и широкой публике. Как и подозревали американцы, советская сторона неусыпно следила за союзниками, фиксируя не только действия, но и убеждения последних.

С невероятными ясностью и точностью, несвойственными другим источникам, документы КГБ описывают отношение советской стороны к американским военным: как развивалось взаимодействие советских и американских солдат на полтавских базах и как со временем преобразилось мнение гостей о принимающей стороне. Американские военные хроники и рапорты советской контрразведки – своеобразный тандем, создающий прочный фундамент для понимания той роли, которую играли политика, идеология и культура в формировании отношений союзников в годы войны. Благодаря ему не остается сомнений, что отношения ухудшались не только из-за исчезновения общего врага или из-за идеологической несовместимости и не оттого, что по мере приближения окончания войны переменились советские и американские геополитические расчеты. Не менее важны впечатления американских военных, служивших на авиабазах: даже изначально самые просоветски настроенные американцы стали непримиримыми противниками коммунистического режима. Конфликт глубоко различных мировоззрений и ценностей рядовых участников советско-американских контактов подорвал Великий союз еще до того, как исчезли высшие геополитические причины его существования, – причины, которые этот конфликт предвосхитил и отразил.

С каждым днем становятся все сильнее ветрá новой холодной войны, и нам стоит обратиться к прошлому, увидеть, как Великий союз действовал на американских базах на Украине в 1944–1945 годах, и поучиться у тех, кто всеми силами пытался продлить ему жизнь. Главный урок для будущих поколений – партнерство продолжается, пока необходимо сокрушить общего врага. Но ни взаимного доверия, ни долгих отношений между союзниками не будет никогда, если несовместимы их взгляды на справедливое политическое устройство и, в конечном итоге, – на свободу и тиранию.

Пролог

Теплым майским днем 1958-го – в том самом году, когда разразившийся кризис привел к возведению Берлинской стены, – бригада наружного наблюдения КГБ следила за объектом под кодовым именем Турист. Это был мужчина среднего роста, худощавый, на вид лет тридцати пяти, с чуть вытянутым лицом, в очках и с крупным прямым носом. Субъект был одет в зеленоватую рубашку и темно-серые брюки, слишком узкие по советским стандартам. Следовало ожидать, что это был иностранец.

Турист ехал в советской “Волге”. От съезда с Киевского шоссе на Полтаву в паре десятков километров от города его вели “топтуны”. В Полтаве Турист проявил особый интерес к Корпусному саду, монументу Славы, местному музею и театру. Как любой путешественник, везде делал снимки. Но интерес гостя к самому обыкновенному дому в центре города вызвал подозрения. Мужчина приехал к номеру 28 на Пушкинской улице и постучал в дверь. Никто не ответил. Вошел во внутренний двор, где встретил женщину из соседнего дома, что-то спросил у нее. “Наружке” удалось разобрать лишь одно слово: “Нина”. Женщина указала на одну из дверей со двора. Незнакомец постучал – снова ничего. Сел в машину и уехал. Весь визит в Полтаву занял три часа. Бригада наружного наблюдения заполнила отчет. Они не знали ни кем был Турист, ни зачем он приезжал в город. Знали лишь, что он не нашел того, кого искал^1.

Гостем был 39-летний Франклин Гольцман, бывший радар-механик американских ВВС. Большую часть 1944 года и половину 1945-го он служил на базах ВВС США в Советской Украине. Гольцман, автор книги о советской налоговой системе, посещал Москву и Киев и решил ненадолго заехать в Полтаву, где провел восемь месяцев. Это был памятный период, благодаря которому он определился с будущей профессией – изучением экономики СССР. Он искал Нину Афанасьеву: они впервые встретились в Полтаве в декабре 1944 года, а весной 1945-го она по требованию чекистов прекратила общение с ним. Полтавский отдел КГБ искал ее весь 1958 год и большую часть следующего, 1959-го. Ее нашли на юге Украины, в Николаеве. Расследование показало, что она не вступала в контакт с Гольцманом, и ее оставили в покое^2.

В 1958 году, когда Гольцман второй раз приехал в Советский Союз, война закончилась уже более десяти лет назад, а другая война, холодная, приближалась к апогею. Прежние союзники стали врагами. Гольцман ничего не знал ни о слежке КГБ, ни о подозрениях и до конца своих дней – умер он в сентябре 2002 года – с теплотой вспоминал службу в СССР. У себя дома в Лексингтоне, штат Массачусетс, он хранил фотографии, письма и украинские вышитые скатерти, напоминавшие ему о днях, когда американские и советские бойцы сражались плечом к плечу. Но даже разобравшись в хитросплетениях советской экономики, Гольцман так и не смог объяснить некоторые из своих впечатлений военных лет. И прежде всего он не знал, почему Советы вообще позволили американцам устроить военные базы на своей территории^3.

Часть I. Великий союз

Глава 1. Миссия в Москве

Принимающая делегация прибыла на Центральный аэродром задолго до прилета гостей. Близился вечер 18 октября 1943 года. По ночам уже подмораживало, было холодно даже для Москвы. Вячеслав Молотов, нарком иностранных дел, – коренастый, с квадратной челюстью и маленькими усами, в очках, плотно сидевших на крупном носу, – уже продрог. Замерзали его многочисленные помощники, офицеры и солдаты почетного караула, музыканты духового оркестра… Аэродром был меньше чем в восьми километрах от Кремля, правительственный кортеж мог доехать до него максимум за четверть часа, но Молотов явился рано – не хотел рисковать. Гостями, которых ему предстояло встретить, были госсекретарь США Корделл Халл и британский министр иностранных дел Энтони Иден^1.

Время позволяло, и Молотов с сопровождающими укрылись от холода в здании первого в СССР аэровокзала. Этот аэродром, прозванный в народе Ходынкой, – по названию Ходынского поля, где в мае 1896 года толпа, собравшаяся на празднования по случаю коронации последнего российского императора Николая II, затоптала насмерть более 1 300 человек, – был колыбелью советской авиации. В 1922 году, через пять лет после революции и через год после окончания гражданской войны, с этого аэродрома победители-большевики организовали первый международный перелет в Кёнигсберг и Берлин. Россия и Германия, ставшие по итогам Первой мировой войны мировыми изгоями, смотрели в будущее вместе – и небо не ставило препятствий их сотрудничеству, а напротив, давало возможности для укрепления отношений. В августе 1939 года, 17 лет спустя, Иоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел в правительстве Гитлера, прилетел в Москву тем же путем, чтобы подписать с Молотовым пакт, означавший раздел Европы. С этого пакта и началась Вторая мировая война^2.

Теперь на том же самом аэродроме, где четыре года тому назад приземлился самолет Риббентропа, Молотов ждал прибытия новых друзей. Советский Союз нуждался в помощи Корделла Халла и Энтони Идена, чтобы разгромить былого “товарища” – Германию. Несмотря на все обещания, Гитлер в июне 1941 года вторгся в СССР и к декабрю его войска дошли до Москвы, остановившись в нескольких десятках километров от столичного аэродрома. Но теперь положение было не настолько отчаянным. В декабре 1941 года Красная армия отбросила немцев от Москвы, а в феврале 1943-го, когда в СССР в рамках рузвельтовской программы ленд-лиза хлынула американская помощь, советские войска разбили немцев под Сталинградом. Удача повернулась лицом к русским.

И все же будущая победа была еще далека. В октябре 1943 года Красная армия еще сражалась с немцами в центральной части Украины и готовилась штурмовать гитлеровский Восточный вал – линию обороны на Днепре. Ширина реки во многих местах превышала 700 метров, это было серьезное препятствие. Николай Гоголь писал: “Редкая птица долетит до середины Днепра” – это было художественным преувеличением, но отражало силу и значительность этой водной артерии. Битва за Днепр, которая длилась с августа 1943 года до начала зимы, стоила Красной армии 350 тысяч погибших солдат и офицеров, а общее число потерь составило 1,5 миллиона человек. С такими “победами” в Красной армии скоро закончились бы бойцы. Советскому руководству была нужна помощь американцев.

Молотов летал в Лондон и Вашингтон в мае 1942 года, настаивал на открытии совместного англо-американского фронта в Западной Европе. Рузвельт обещал помочь, англичане тянули. Операция началась в июле 1943-го, но не в Западной Европе, а в Южной. Союзники высадились на Сицилии: план, одобренный англичанами, подразумевал оборону их средиземноморского пути в Индию. К началу сентября бои велись на итальянской земле. Иосифа Сталина это совершенно не устраивало: немцы могли оборонять Апеннинский полуостров, не перебрасывая сил с Восточного фронта. СССР считал, что это не второй фронт. Лишь высадка во Франции могла заставить Гитлера перебросить дивизии с востока, и Советский Союз жаждал, чтобы это произошло как можно скорее. Кроме того, советские вооруженные силы нуждались в ленд-лизе и постоянных поставках оружия, в том числе новейших самолетов, которые могла производить и поставлять только Америка. В СССР надеялись, что Корделл Халл поможет решить обе проблемы^3.

* * *

Наконец Молотов и его свита узрели в небесах совершенное воплощение американской мощи и технологического превосходства: после 16:00, блистая в вечерних лучах осеннего солнца, над Ходынкой появились и зашли на посадку три огромных серебристых Дугласа C-54 “Скаймастер”.

Советский Союз желал получить “скаймастеры” по ленд-лизу, но американцы еще не решались поставлять новейшие самолеты, летавшие менее двух лет. Вашингтону они были нужны для войны в Тихом океане и предстоящего вторжения в Европу. Длина фюзеляжа “скаймастера” превышала 28 метров, размах крыльев – почти 35 метров, четыре двигателя позволяли преодолеть до 6,4 тысяч километров на высоте до 7 тысяч метров на крейсерской скорости свыше 300 километров в час. С экипажем из четырех человек самолет мог принять на борт до 50 бойцов. Изначально самолет проектировался как пассажирский, затем был трансформирован для военных целей. Однако можно было вернуть и изначальное устройство, и тогда “скаймастер” становился летающим штабом для американского руководства и командующих войсками. В январе 1943 года Франклин Рузвельт для полета в Касабланку на встречу с британским премьер-министром Уинстоном Черчиллем выбрал именно президентский C-54. Самолет оберегали как зеницу ока и потому прозвали Священной коровой.

К немалой радости Сталина, западные союзники решили вести войну до окончательного поражения или безоговорочной капитуляции Германии^4. Госсекретарю Халлу и его сопровождающим на долгом пути в Москву требовались все удобства, которые могла предоставить усовершенствованная версия “скаймастера”. Седьмого октября они вылетели из Вашингтона в Пуэрто-Рико, потом на теплоходе дошли до Касабланки, там погрузились в самолеты, перелетевшие через Атлантику без пассажиров, и направились в Алжир, затем в Каир, Тегеран и, наконец, прибыли в Москву. Халлу незадолго до полета исполнилось 72 года, он явно чувствовал себя неважно и никак не был счастливым путешественником. Американцы, опасаясь, что на высоте 2,5 тысячи метров у Халла случится сердечный приступ, включили в делегацию военного врача, который подавал Халлу кислород из баллона – госсекретарь должен был долететь до Москвы живым.

Вторым по важности человеком в команде Халла был новоиспеченный посол США в Москве Аверелл Гарриман. Уроженец Нью-Йорка, высокий, худощавый, Гарриман готовился отметить свой 52-й день рождения, но выглядел намного моложе. Открытое лицо, мужественные черты и широкая улыбка снискали ему популярность у женщин и помогли создать репутацию успешного переговорщика. Как и многие другие в президентской администрации времен войны, некогда Гарриман был бизнесменом, а в администрацию пришел весной 1941 года благодаря Гарри Гопкинсу, другу и правой руке президента. Рузвельт искал человека с опытом предпринимательства, способным вести с Великобританией дела по ленд-лизу. Гарриман съездил в Лондон в качестве специального представителя президента в Европе. Ему доверили многомиллиардную программу, по которой Великобритания получала поставки из США, позволившие ей остаться на плаву во время войны с Германией. В сентябре 1941-го Гарриман летал из Лондона в Москву и договаривался со Сталиным о расширении программы ленд-лиза на Советский Союз, а в октябре 1943-го был назначен послом США в Москве.

Рузвельт желал, чтобы Гарриман, оказавшись в Москве, убедил Сталина в доброй воле Америки, установил тесные отношения в военной сфере накануне открытия второго фронта, а также – что не менее важно – провел переговоры о будущем Восточной Европы, особенно о советских планах по расширению территорий за счет Балтийских государств, Польши и Румынии на основе пакта Молотова – Риббентропа 1939 года. Американский президент ожидал, что СССР умерит амбиции в обмен на будущее сотрудничество с Соединенными Штатами и Великобританией. Взамен Рузвельт был готов на многое: предложить Сталину право на равных вести переговоры с западными державами; предоставить Советскому Союзу доступ к портам на Балтике, закрепив это в международных соглашениях; обеспечить финансовую и техническую поддержку в восстановлении территорий СССР, разоренных войной^5.

Прежде чем покинуть Вашингтон и отправиться сначала в Лондон, а затем в Москву, Гарриман заручился уверениями Рузвельта в том, что он будет осведомлен обо всех аспектах американо-советских отношений, включая военное сотрудничество. Его желание не просто исполнилось – вдобавок он получил право выбрать главу военной миссии. Гарриман предложил двоих кандидатов, и генерал Джордж Маршалл, начальник штаба армии США, согласился отправить в Москву одного из них. Это был 47-летний генерал-майор Джон Рассел Дин, секретарь Объединенного комитета начальников штабов США и Великобритании, человек весьма способный и авторитетный в Вашингтоне. И теперь генерал Дин, для друзей просто Расс, летел в Москву в одном самолете с Гарриманом и Халлом. “Я был полон сил и надежд, уверен и счастлив”, – позже писал Дин о своих чувствах во время перелета. Как и Гарриман, он верил, что сумеет поладить с советскими коллегами. В конце концов, дружба с американцами была и в их интересах! Он был рад оставить свои обязанности в Вашингтоне, возглавить собственную команду и поработать с Гарриманом, которого уважал и которым восхищался^6.

Если Гарриман своей главной задачей в Москве видел обсуждение послевоенного порядка в Европе, то Дин в основном должен был координировать советско-американские усилия, конечной целью которых был разгром Германии. До открытия второго фронта – высадки во Франции – оставались долгие месяцы. Но возможность начать немедленное сотрудничество с Советским Союзом существовала уже сейчас. Перед тем как Гарриман и Дин отправились в Москву, с ними связался генерал Генри Арнолд, командующий ВВС США, имевший в армии прозвище Счастливчик. В то время он занимался организацией совместных с британскими ВВС воздушных бомбардировок Германии и ее европейских союзников: американские летчики вылетали с английских баз, поражали цели на территории противника и возвращались в Великобританию. Арнолд ожидал, что Гарриман и Дин убедят руководство СССР позволить устроить американские авиабазы на советской территории. Тогда бомбардировщики смогли бы залетать гораздо глубже за линию фронта. Они бы поднимались в небо в Великобритании и заходили на посадку в Советском Союзе, а через несколько дней, пополнив боеприпасы, возвращались бы обратно. Таким образом можно было не только уничтожить германские промышленные предприятия в Восточной Европе, но и ослабить позиции немцев на Восточном фронте.

Казалось, от этого выиграют все. “И я, и Гарриман, – вспоминал Дин, – восхитились идеей Арнолда и отправились в Россию, уверенные в том, что чистая логика позволит воплотить в жизнь его план”. Они полагали, что базы на советской стороне Восточного фронта подготовят почву для создания аналогичных на Дальнем Востоке: там американские командующие рассчитывали не только на советские силы, но и на обустройство своих площадок для совершения налетов на крупнейшие из Японских островов. Дин не был человеком из авиации, но как секретарь Объединенного комитета начальников штабов вел немало дел с Арнолдом и Стратегическими ВВС США в Европе, а потому собирался сделать предложение о постройке авиабаз своим приоритетом в Москве. На пути из США в СССР через Ближний Восток он ненадолго остановился в Лондоне, посетил штаб 8-й воздушной армии США, бомбившей германские объекты в Европе, встретился с командованием и принял доклады о результатах стратегических бомбардировок, в том числе получил список объектов, до которых американские летчики могли долететь, если бы имели возможность приземлиться на территории Советского Союза. Задача была ясна, и Дин с нетерпением ждал начала своей московской миссии^7.

Полет “скаймастера” из Тегерана в Москву был своеобразной демонстрацией желания работать вместе. В Тегеране советская сторона придала американскому экипажу радиста и штурмана, чтобы самолет не затерялся в воздушном пространстве России и не был по ошибке принят за вражеский. Но даже несмотря на взаимное желание, возможности совместной работы были весьма ограничены. Дочь посла Гарримана, Кэтлин, сопровождавшая отца, писала своей сестре Мэри: “Вскоре после того как мы отправились в путь, мне передали записку от пилота Халла… В ней говорилось, что в кабине совершенно необходимо мое присутствие”. Пройдя туда, Кэтлин увидела, что американские летчики ругались с советскими: те хотели лететь на большой высоте, а американцы отказывались, поскольку врачи запретили Халлу подниматься выше 2,4 тысяч метров. Проблема, как писала Кэтлин, состояла в том, что “у них не было ни одного общего языка для всех”. Не знала его и Кэтлин, американские пилоты просто поставили ее между собой и советскими коллегами. Присутствие юной девушки успокоило и тех и других.

Кэтлин Гарриман, для друзей и семьи просто Кэти, присоединилась к отцу в Лондоне в мае 1941 года. Сперва она работала в Международной службе новостей (International News Service, INS), а потом в журнале Newsweek. Кэти было 26 лет, она была высокой прекрасно сложенной девушкой, увлекалась верховой ездой. Ее улыбка и очарование привлекали внимание мужчин. В отличие от хворавшего госсекретаря Халла, она предвкушала приключения в Москве. В будущем она выучит русский язык и станет хозяйкой в американском посольстве, сгладит немало конфликтов между советскими и американскими дипломатами и военными чинами, которые в присутствии женщин становились намного сдержаннее. Этот талант она проявила уже во время полета в Москву. “Мы приближались к Сталинграду, к этому времени все напряжение ушло, сложности исчезли, и наша «Сталинградская битва», которую мы вели на языке жестов, завершилась, – писала Кэти сестре. – На подлете к Москве мы все уже были накоротке”8.

Американцы не верили своим глазам, но советский штурман вел “скаймастер” к пункту назначения, ориентируясь по рекам, железнодорожным веткам и трассам. Прежде чем приземлиться на Центральном аэродроме в Москве, они пролетели над Кремлем. “Из окна самолета, – писал позже Джон Дин, – я видел купола кремлевских храмов, перекрашенные в черный ради маскировки, видел сияющие воды Москвы-реки, Красную площадь, собор Василия Блаженного и блестящие штыки почетного караула, ожидавшего внизу, на летном поле: Советский Союз готовился приветствовать Корделла Халла, нашего прославленного госсекретаря”. Cделав круг и нацелившись на взлетно-посадочную полосу, “скаймастер” зашел на посадку. Долгий перелет из Москвы в Вашингтон наконец-то был завершен^9.

* * *

Вячеслав Молотов и его сопровождающие, которые, по свидетельству Дина, “уже посинели от холода, пронизавшего их до мозга костей”, приветствовали американскую делегацию, радуясь тому, что их ожидание наконец-то подошло к концу.

Молотов и Халл обошли строй почетного караула. Оркестр заиграл “Интернационал”, изначально бывший гимном европейских социалистов, а в это время государственный гимн СССР. Его строки не сулили капиталистическому миру ничего хорошего: “Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим…”. Потом оркестр заиграл “Знамя, усыпанное звездами” – гимн США. И слова “Наш девиз неизменен: «Лишь Богом мы живы»” не могли вызвать никакого замешательства – никто не пел гимны, звучала только музыка. Дин счел исполнение американского гимна “превосходным, но слегка непривычным”10.

На взлетно-посадочной полосе присутствовала и британская делегация, возглавляемая министром иностранных дел Энтони Иденом. Британцы прибыли в Москву на переговоры и сейчас ожидали своей очереди приветствовать американцев. Это было торжественное событие. Молотов подошел к микрофону и приветствовал союзников, после него кратко выступили Иден и Халл. Госсекретарь США сказал, что он был “особенно рад посетить Москву, столицу государства, вступившего в союз с моей страной ради общего дела”. Позже в тот же день Халл, Иден и Молотов в сопровождении своих сотрудников встретились в кабинете Молотова в Кремле, чтобы четче определить это общее дело и наилучшие пути его воплощения в жизнь. Они решили выпустить краткое коммюнике, перечислив в нем имена американских и английских деятелей, прибывших в Москву, и советских официальных лиц, встречавших обе делегации на аэродроме, хотя никакие цели визита прессе не сообщались^11.

Были серьезные причины не только для секретности с учетом военного времени, но и для сдержанности в комментариях для публики о возможных исходах визита. Высокопоставленные дипломаты из союзных держав прибыли в Москву на первую конференцию на уровне министерств, посвященную послевоенному мировому порядку. Участники Московского совещания, как впоследствии назвали эту встречу, были амбициозны, но никто не мог предсказать, совпадет ли видение будущего трех союзных сторон. Двенадцать дней, с 19 по 30 октября, три министра иностранных дел обсуждали создание ООН и учреждение Европейской консультативной комиссии, которая должна была заниматься проблемами освобожденных территорий и странами Европы. На повестке дня было уничтожение фашизма в Италии, восстановление суверенитета Австрии, преследование военных преступников. Так начинался долгий процесс поиска общих оснований для послевоенного устройства мира. Впереди ждали трудности, но намерения были самыми возвышенными^12.

Советско-американское сотрудничество вступало в новую эру, и Гарриман и Дин верили, что она будет выдающейся. На встрече с Молотовым 21 октября Гарриман сказал, что прибыл “как друг” – и даже выразил надежду, что когда-нибудь они полетают вместе на его высокоскоростном самолете. Гарриман, во время пребывания в Лондоне сблизившийся с Черчиллем, теперь пытался завести друзей в Москве и, в частности, установить личные отношения с Молотовым. Отец Гарримана был железнодорожным магнатом и мультимиллионером. На Западе пригласить друзей из числа государственных служащих приятно провести свободное время – прийти на званый ужин, покататься верхом, погонять на автомобилях или совершить полет на самолете – было привычным в бизнесе и политике. Тот же подход Гарриман пытался применить и в Москве, предлагая дружбу и ожидая того же в ответ^13.

Вскоре Аверелл и Кэти Гарриман прониклись чувствами и к стране, в которой пребывали, и к ее народу. “Я только теперь начинаю понимать, что те давние русские сообщения с их безличной героикой и огромным числом погибших, пропавших без вести и раненых здесь касаются чего-то очень личного – друзей, семьи… – писала Кэтлин своей сестре Мэри 5 ноября. – В этом смысле, даже если их учат, что государство превыше всего, русские – самые обычные люди, и как ни странно, но государство тоже видит это, поэтому порой устраивается салют по случаю новой победы и укрываются разрушенные бомбами здания”14.

Американская делегация прибыла в Москву, исполненная энтузиазма и решимости вывести советско-американские отношения на новый уровень. Ожидались не только встречи лидеров Великого союза, но и непосредственное сотрудничество американских и советских вооруженных сил. Генерал Дин, которому предстояло решать эту задачу, желал преуспеть как никто другой и верил в то, что может сделать это, прорвавшись через фасад коммунистического государства к скрытой за ним общей человечности.

Глава 2. Сталинский вердикт

Впервые встретив Иосифа Сталина 30 октября 1943 года на банкете, которым завершалась Московская конференция, генерал Дин был поражен, увидев, насколько невысок ростом оказался советский вождь. Его впечатлила серо-стальная седина диктатора, но больше всего – “благожелательное выражение на его очень морщинистом, нездорового цвета лице”. Сталин был в военной форме с погонами маршала Советского Союза: это звание было присвоено ему в марте 1943 года после победы под Сталинградом. Он прогуливался по залу, приветствовал гостей, в том числе членов американской и британской делегаций, которых было человек шестьдесят, “постоянно сутулясь, редко смотря кому-либо в глаза и не говоря ни слова”1.

Тем вечером Дин не только пожал руку маршалу, но и выпил с ним. За банкетным столом, который генерал счел “выше всяких похвал”, заздравные тосты начались с Молотова, поднявшего бокал за британо-американо-советскую дружбу. Дин знал, что это только начало, и приготовился к ночи тяжких возлияний. Сотрудники американского посольства сразу же после прибытия Дина и Гарримана в Москву сообщили им, что единственный способ заслужить уважение советских людей – перепить их. “После тоста трудно схитрить, – писала сестре Кэти Гарриман, посетившая немало таких банкетов. – После речи нужно переворачивать бокал верх дном, и если останутся капли, то это, согласно русскому обычаю, капли несчастья, которое ты желаешь тому, с кем пьешь”.

Ее отец осчастливил своих сотрудников и дал им повод для гордости, когда через несколько дней на роскошном приеме, устроенном Молотовым в честь годовщины Октябрьской революции, превзошел в питии не только советскую принимающую сторону, но и своего британского коллегу, сэра Арчибальда Кларка Керра. Как писала Кэти, Керр “не без труда поднялся сказать тост, хотел опереться рукой о стол, но промахнулся и упал лицом прямо к ногам Молотова, утянув за собой целую груду тарелок и бокалов, с грохотом попадавших на него сверху”. Отец и дочь на следующее утро мучились тяжелейшим похмельем: тосты “до дна” поднимались с водкой, а не с вином. Но в тот вечер соотечественники ими гордились. “Все американцы были очень довольны”, – писала Кэти сестре^2.

Дин, уже испытавший тосты “пей до дна” на первом приеме конференции, знал, что рано или поздно придет его черед говорить тост. Позже он вспоминал, как “ломал голову, гадая, что бы такого умного сказать”. Встав из-за стола, он произнес, что ему оказана честь возглавить военную миссию США в Москве, в ней он видит авангард тех миллионов американцев, которым предстоит присоединиться в войне к своим советским союзникам. Советская сторона, желавшая от конференции лишь одного – обещания открыть второй фронт, пришла в восторг, услышав эти слова американского генерала. А после Дин произвел фурор, подняв тост за тот день, когда авангарды британской и американской армий встретятся с передовыми отрядами Красной армии на улицах Берлина. По иронии судьбы, через нескольких лет встреча в Берлине, которую предсказывал Дин, разделит надвое немецкую столицу, но в то время никто не предвидел проблемы в том, что три державы объединят там свои силы.

Тост имел огромный успех. Все выпили до дна, но потом, к удивлению Дина, остались стоять. Он понял причину, лишь когда сосед толкнул его локтем, и Дин обернулся: рядом с ним стоял Сталин с бокалом в руке. Услышав тост, советский диктатор встал со своего места и обошел стол, пройдя за спинами гостей; его неприметная фигура оказалась вне поля зрения Дина. Они выпили до дна вместе: Дин – водку, а Сталин – скорее всего, привычное красное вино, которое часто разбавлял водой. Напоить гостей и слушать, что они говорят в состоянии крайнего опьянения, – это был старый фокус Сталина, правда, он чаще практиковал его на своих приближенных, нежели на иностранных гостях^3.

* * *

Для Дина конференция закончилась на высокой ноте. Благодаря тосту на банкете, он стал “гвоздем программы”, как писал впоследствии Корделл Халл. Он весьма оптимистично смотрел на прогресс в достижении его главной цели в Москве – получить разрешение разместить на советской территории американские авиабазы.

Дин служил в Вашингтоне, в штаб-квартире Объединенного комитета начальников штабов, и потому прекрасно знал, что воздушные операции, проводимые американцами и англичанами в Европе, шли из рук вон плохо. Поставленная задача одолеть люфтваффе к концу 1943 года и тем самым подготовить высадку во Франции была все так же далека от исполнения. Но уже настала осень 1943 года, а люфтваффе оставалось живее всех живых и из-за их противостояния британским и американским самолетам все дороже обходились бомбардировки целей в Германии. Немецкие системы противовоздушной обороны также никак не удавалось подавить.

В 1943 году Королевские ВВС потеряли 2 700 тяжелых бомбардировщиков сбитыми или поврежденными. Например, бомбардировки Берлина, длившиеся с ноября 1943-го по март 1944-го, привели к потере 1 128 британских самолетов. Сокрушительными были и потери американцев. За вторую неделю октября 1943 года, в том самом месяце, когда Дин прибыл в Москву, 8-я воздушная армия, проводившая операции из Великобритании, потеряла 148 бомбардировщиков. Потери в налете бомбардировочной авиации 14 октября составили 20,7 %, аварийность – 47,4 %. Авианалеты, совершаемые вглубь немецкой территории без сопровождения истребителей, теперь обходились непозволительно дорого, а такие истребители, как P-51 “Мустанг”, не могли долететь до Восточной Европы: их баки не вмещали столько топлива.

Счастливчик Арнолд считал, что решением проблемы с люфтваффе могли стать челночные бомбардировки. Самолеты должны были взлетать с авиабаз в Великобритании и Италии, пролетать над территорией, подконтрольной Германии, но затем не поворачивать назад, так и не долетев до немецких самолетостроительных заводов и аэродромов, расположенных на востоке Германии и в Восточной Европе, а садиться уже за линией фронта с советской стороны. Кроме того что самолеты могли бы добраться до ранее недостижимых объектов, они бы вдобавок рассеяли силы люфтваффе, заставив их сражаться на два фронта. Советский Союз, не имевший серьезной дальней авиации и не досаждавший немцам ничем, кроме наземных операций, также бы выиграл, так как американские бомбардировщики могли бы бомбить цели, указанные советским командованием. Поэтому Арнолд настоятельно просил Дина сделать вопрос о челночных бомбардировках приоритетным в его деятельности в Москве^4.

Дин был рад приступить к исполнению. Но вскоре после начала Московской конференции он понял, что советская сторона желала обсуждать лишь открытие второго фронта. Советские представители ждали подтверждения обещания высадиться в Европе как можно скорее, как пообещал Рузвельт в июне 1942 года в беседе с Молотовым. Дин и генерал-лейтенант сэр Гастингс Лайонел Исмей, главный военный советник Черчилля, изо всех сил убеждали советскую сторону, что второй фронт непременно откроется в 1944 году.

Дин воспользовался положительным эффектом от выступления и поднял вопрос, который волновал его больше всего: обустройство американских авиабаз на территории, подконтрольной Советскому Союзу. Он был готов открыть личный “второй фронт” прямо сейчас^5.

Как вспоминал впоследствии Дин, его обращение в первый же день конференции “прозвучало для советских представителей как гром среди ясного неба”. В ответ Молотов стал тянуть время. Он согласился рассмотреть предложение, которое включало две дополнительных просьбы от генерала Арнолда: установить более качественный обмен метеосводками между военно-воздушными силами США и СССР и улучшить авиасообщение между двумя странами. Молотов пообещал перезвонить Дину и его коллегам позднее. Дин вспоминал, что этот обмен репликами стал его первым уроком того, как вести себя с советскими официальными лицами: “…ни одному официальному лицу в России не разрешено принимать решение по вопросам, в которые вовлечены иностранцы, не посоветовавшись с вышестоящей властью, и обычно этой вышестоящей властью был сам Сталин”6.

* * *

Прошло два дня, прежде чем народный комиссар иностранных дел смог ответить участникам конференции, что советская сторона относится к предложению благосклонно. На самом деле он боялся появления на советской территории американских авиабаз. В русской культуре с опаской относились к иностранному присутствию еще с тех давних пор, как отряды поляков в начале XVII века взяли Москву и разграбили большую часть Московского государства. Впрочем, были и более недавние прецеденты. Советские лидеры помнили события революции и Гражданской войны, когда иностранные войска – в том числе британские, французские и американские – в 1918 году высадились в Мурманске на Баренцевом море, в Одессе на Черном море и в Баку, центре каспийских нефтяных месторождений, а также во Владивостоке. Интервенты поддерживали антибольшевистские силы в России и покинули страну только в 1920 году. Масла в огонь подливало то, что американская интервенция происходила в те годы, когда помощником министра военно-морских сил США был Франклин Делано Рузвельт (1913–1920), а усилия англичан направлял не кто иной, как Уинстон Черчилль, министр вооружений (1917–1919) и военный министр Великобритании (1919–1921).

“Я их всех знал, капиталистов, но Черчилль – самый сильный из них, самый умный. Конечно, он стопроцентный империалист”, – вспоминал Молотов, который в 1918–1920 годах укреплял советскую власть в борьбе с интервентами. Продолжая свои воспоминания об империалистическом поведении Черчилля, Молотов в 1970-х годах рассказывал в интервью писателю Феликсу Чуеву: “Говорит: «Давайте мы установим нашу авиабазу в Мурманске, – вам ведь трудно». – «Да, нам трудно, так давайте вы эти войска отправьте на фронт, а мы уж сами будем охранять». Тут он назад попятился”. Предложение американцев открыть авиабазы на Дальнем Востоке Молотов понимал лишь как стремление Рузвельта захватить землю: “Занять определенные районы Советского Союза. Вместо того чтобы воевать. Оттуда было бы непросто их потом выгнать…”7

Теперь, в октябре 1943 года, Сталину и Молотову пришлось решать, что делать с новой просьбой американцев относительно авиабаз. Красная армия начала форсирование Днепра, и положение Советского Союза стало устойчивее, чем прежде. Советские лидеры ждали от союзников выполнения ряда условий, которые представили на продолжавшейся конференции. Это открытие второго фронта, вступление Турции в войну против Германии для отвлечения немецких дивизий от советского фронта, разрешение Швеции устроить на ее территории советские авиабазы. Они решили оставить вопрос об авиабазах союзников как козырь и добиться от американцев желаемого.

Итак, 21 октября 1943 года, спустя два дня после того, как Дин озвучил свое предложение, Молотов сказал американской делегации, что советское правительство “принципиально одобрило” просьбу об устроении на территории СССР американских авиабаз и предложения насчет авиасообщения и обмена метеосводками. Госсекретарь Халл поблагодарил и, считая что дело улажено, оставил Дина обсуждать детали с коллегами в Генштабе Красной армии. “Конечно же, я ликовал: я и недели не провел в Советском Союзе, а все три главные цели достигнуты! – вспоминал Дин. – Разве могли мной не гордиться в Объединенном комитете начальников штабов?”8

Двадцать шестого октября, в ответ на запрос Дина, ему телеграфировали из Вашингтона конкретные детали, касавшиеся авиабаз: “Мы рассчитываем примерно на десять баз, расположенных таким образом, чтобы тяжелые бомбардировщики могли совершать челночные рейсы и поражать обозначенные цели, вылетая с территории дядюшки Короля [Uncle King – кодовое имя Соединенного Королевства] и Италии, равно как и на обратном пути к дядюшке Королю и в Италию”. Начальники штабов хотели, чтобы Советский Союз обеспечил топливо, боеприпасы, бомбы и жилье, чтобы свести количество авиационного персонала из США (под кодовым именем Uncle Sugar – дядюшка Сахарок) к минимуму. Телеграмма была пространной и подробной. Начальники штабов были настроены серьезно и предполагали, что дело уже началось^9.

Вдохновленный ответом Молотова, Дин тоже целиком погрузился в работу. “Я целыми днями почти не отходил от телефона, а если и отходил, то, вернувшись, немедленно спрашивал, не звонил ли кто-нибудь из [советского] Генштаба уладить детали челночных бомбардировок”, – вспоминал он. Но никто не звонил Дину и не искал его. Именно тогда, как писал впоследствии Дин, он понял, что слова “принципиально одобрено” для советской стороны не значили ровным счетом ничего. Он решил взять дело в свои руки и настоял на том, чтобы его просьбу, а также “принципиальное одобрение” Молотова внесли в окончательный протокол конференции. Молотов отказался, сказав, что предложение на конференции не обсуждалось и занесению в протокол не подлежит. Дин настаивал – не помогло. Советская сторона отказывалась сотрудничать^10.

* * *

Прорыв произошел 29 ноября 1943 года в Тегеране, когда Рузвельт поднял вопрос о создании авиабаз на встрече со Сталиным, а советский диктатор пообещал заняться этим вопросом. Двадцать шестого декабря Молотов вручил Гарриману меморандум, в котором утверждалось, что советское правительство не возражает против предложения американской стороны о создании авиабаз Соединенных Штатов и, следовательно, командование Военно-Воздушных сил Красной армии получит указание начать предварительные консультации с представителями США. Гарриман и Дин проявляли сдержанный оптимизм. “Пусть даже эти соглашения лишь поверхностно касаются наших проектов, представленных советскому правительству, и сейчас они еще на стадии обсуждения, я чувствую, что они свидетельствуют об изменении отношения и откроют двери дальнейшему сотрудничеству”, – телеграфировал Дин в Объединенный комитет начальников штабов 27 декабря^11.

Двери хотя и открывались, но их петли проржавели. В Вашингтоне генерал Арнолд уже потерял надежду когда-нибудь увидеть американские бомбардировщики на советской земле. Через месяц после встречи Гарримана с Молотовым, 29 января, Арнолд переслал Джону Дину телеграмму генерала Карла Эндрю Спаатса, командующего 8-й воздушной армией и Стратегическими ВВС США в Европе (USSTAF), отправленную с английской базы. В ней Спаатс поднимал вопрос о челночных бомбардировках, предлагая начать их со 120 бомбардировщиков. Что более важно, Спаатс писал, что челночные бомбардировки могли начаться без устройства американских авиабаз (американцы явно отошли от прежних позиций), а личный состав можно было направить на существующие советские базы с задачей помогать советскому техническому персоналу. Казалось, Арнолд, переславший телеграмму Дину, все еще желал получить для своих самолетов право приземляться на территории СССР, но на создании баз уже не настаивал^12.

Телеграмма подстегнула Гарримана к действию. Тридцатого января он запросил встречу со Сталиным для рассмотрения вопроса об авиабазах. В тот миг что-то щелкнуло в тайном механизме Кремля, и Гарримана пригласили в кабинет Сталина – обсудить именно те авиабазы, на которые Арнолд уже и не надеялся. Встреча состоялась в 18:00 2 февраля, в присутствии Молотова. Согласно американскому меморандуму беседы, Гарриман начал с того, что сослался на просьбу Рузвельта и продолжил перечислять аргументы в пользу челночных бомбардировок, которые позволили бы союзникам “проникать дальше вглубь Германии”. Выслушав Гарримана, Сталин лично одобрил проект. Он сказал послу, что советское правительство “относится благосклонно” к предложению – явное улучшение по сравнению с формулировками Молотова “принципиально одобрено” и “не возражаем”. Сталин предложил начать операции, поднимая в воздух 150–200 самолетов, указал два аэродрома для приземления самолетов-разведчиков. По его мнению, советская сторона могла бы предоставить три авиабазы для бомбардировщиков в северной части Восточного фронта и еще три – в южной^13.

Гарриман и Дин с трудом верили в реальность происходящего. Спаатс и Арнолд уже потеряли надежду получить авиабазы, а Сталин совершенно внезапно развернулся на 180 градусов и всецело поддержал программу. “Никогда не забуду, как мы ликовали в ту ночь, когда Гарриман, встретившись со Сталиным, зашел ко мне сообщить добрые вести”, – вспоминал впоследствии Дин. Он телеграфировал о новостях в Объединенный комитет начальников штабов. “Сегодня вечером маршал Сталин проинформировал посла о том, что согласился на проект челночной бомбардировки”, – так начиналась телеграмма, а дальше обсуждались детали следующего шага операции, и в том числе предоставление советских въездных виз для офицеров, которых требовалось немедленно направить из Лондона в Москву. Новости произвели в Вашингтоне сенсацию. Генерал Арнолд переслал Дину поздравления от самого Джорджа Маршалла, начальника Штаба армии США. “Нам совершенно очевидно, что поздравлений заслуживает то, как настойчиво и компетентно вы проводили переговоры”, – говорилось в телеграмме. Гарриман, помимо того, получил поздравления из Белого Дома^14.

Никто не мог сказать, что или кто убедил Сталина согласиться на создание баз и преодолеть страх иностранной интервенции. Возможно, он наконец убедился, что американцы всерьез настроены открыть второй фронт, или надеялся подстраховать себя, предложив им то, что они так настойчиво просили. Для американцев в Москве это уже не имело значения. “Кто говорил, что русские не желают сотрудничать? Кто сказал, что мы не можем работать вместе? – писал Дин, вспоминая атмосферу ликования в те дни в Спасо-хаусе, резиденции американского посла в Москве. – От нас нужна была открытость, понимание и упорство, что мы с Авереллом и подтвердили своим примером”. Казалось, оптимизм Дина наконец-то себя оправдал. Америке и Советскому Союзу предстояло работать вместе, и не просто координировать сражения на разных фронтах, но и совместно планировать и совершать операции, чтобы “заставить немца сильнее ощутить удары союзников”, как сказал Сталин Гарриману во время встречи. Будущее вновь казалось лучезарным^15.

Глава 3. Неистовство

Слово свое Сталин сдержал. Три дня спустя Гарриман получил его одобрение на допуск американских солдат на советские базы, а Молотов созвал совещание с участием командующих военно-воздушными силами Красной армии, пригласив на него Гарримана и Дина. Встреча состоялась 5 февраля 1944 года. От советского командования присутствовали маршал авиации Александр Новиков, которого Дин называл “генералом Арнолдом красных ВВС”, и начальник Главного управления формирования и укомплектования ВВС РККА генерал-полковник авиации Алексей Никитин.

Новиков и Никитин, одногодки (оба родились в 1900 году), принадлежали к новому поколению советских авиаторов. Оба получили командные должности в военно-воздушных силах после жестоких поражений Красной армии от люфтваффе в начале войны. В то время, за первые недели операции “Барбаросса”, советская армия потеряла почти половину самолетов: около 4 000 из 9 500. Многие были уничтожены бомбами, не успев даже вступить в бой. Новиков, возглавивший обескровленную авиацию годом позже, при поддержке Никитина реорганизовал ее, а с помощью “аэрокобр”, “дугласов” и других самолетов, поставляемых США в рамках ленд-лиза, превратил ВВС в эффективную военную машину. В Красной армии еще не принимали идей стратегической бомбардировки и не пытались овладеть ее основами, но пилоты советских истребителей и бомбардировщиков блестяще поддерживали наземные операции на линии фронта, где сперва бросили люфтваффе вызов, а к концу 1943 года перехватили господство в небе^1.

Оба командующих советской авиацией, в отличие от их политических начальников-политиков, стремились сотрудничать с американцами. В телеграмме, отправленной той ночью в Вашингтон, Дин давал рекомендации генералам Арнолду и Спаатсу: “Мы договорились, что вашим представителям следует прибыть как можно скорее, им разрешено прилететь прямо из Соединенного Королевства в Москву”. Мяч был на стороне американцев. Настал черед 53-летнего генерал Карла Эндрю Спаатса, который в то время принимал командование Стратегическими ВВС США в Европе: в состав этих сил входили 8-я воздушная армия в Великобритании, которой он командовал прежде, и 15-я воздушная армия в Италии. Обеим предстояло принять участие в челночных бомбардировках, – конечно, если на территории Советского Союза появятся авиабазы. Спаатсу не нужно было ни о чем напоминать. Шестого февраля, на следующий день после встречи Дина с командующими советской авиацией, Спаатс назначил полковника Джона Гриффита руководителем проекта челночных бомбардировок, присвоив самому проекту кодовое название “Бейсбол” – американцы готовились сыграть в любимую игру. Пользуясь этой аналогией, можно сказать, что американцы будут играть и зарабатывать раны (очки), а Советы предоставят спортивные базы^2.

Но нужно было поторопиться, чтобы успеть подготовить базы до высадки союзников в Европе. Это была сложнейшая задача: нужно было разработать план, сформировать новые подразделения ВВС для управления базами, доставки сотен людей и сотен тысяч тонн оборудования, материально-технических средств и боеприпасов вглубь советской территории. Дину и американским летчикам предстояло бежать наперегонки со временем. Пути к базам превращались в гонку с препятствиями, которые создавали Советы. И никто не мог сказать, поспеет ли американская команда вовремя.

* * *

Майор Элберт Лепавски из Чикаго, градостроитель и бывший университетский профессор, назначенный в группу планирования новой операции, с помощью бейсбольной терминологии прекрасно сформулировал общие цели. Всю суть “игры” он сводил к тому, чтобы показать “хозяевам поля” то, как хорошо играет команда “гостей”. Нужно было бросить вызов “хозяевам”, а для этого “гости” должны будут сыграть на всех полях. Лепавски имел в виду, что следовало устроить американские базы не только в западной части СССР, но и на Дальнем Востоке – и использовать их для вторжения на Японские острова.

Но до этого было еще далеко. Ближайшая цель челночных операций состояла в том, чтобы помочь американской авиации разгромить люфтваффе, что было частью подготовки к высадке союзников в Европе. И главными целями стали немецкие аэродромы, авиазаводы и нефтеперегонные заводы, расположенные в Восточной Европе и снабжавшие самолеты дефицитным топливом. Во вторую очередь требовалось отвлечь люфтваффе от Западной Европы, открыв новый фронт на востоке, что было непросто: советская стратегическая авиация еще только зарождалась, а советское командование до сих пор не верило в выгоды стратегических бомбардировок^3.

Казалось, полковник Джон Гриффит, новый командующий челночными бомбардировками, идеально подходил для проекта, связанного с Советским Союзом. Уроженец Сиэтла, он стал летчиком-асом за годы службы в британских экспедиционных войсках во время Первой мировой войны. Служил в Королевском летном корпусе, в разгар большевистской революции и гражданской войны принимал участие в интервенции на Русский Север. В то время он сражался против большевиков – теперь его попросили выступить на их стороне. Если оставить в стороне его политические симпатии и антипатии, Гриффит прежде всего и важнее всего был эффективнейшим военным специалистом. За 10 дней после назначения он привлек свой штаб и разработал подробный план начала челночных бомбардировок. План предусматривал четыре миссии в месяц, в каждой задействовалось 200 американских бомбардировщиков.

К 28 февраля, после недельного перелета через Каир и Тегеран, Гриффит уже был в Москве и обсуждал детали операции с Алексеем Никитиным. Дин, сопроводивший Гриффита в кабинет Никитина, попросил разместить аэродромы ближе к центру линии фронта и как можно дальше на запад: чем меньше пришлось бы лететь бомбардировщикам, взлетавшим в Великобритании и Италии, тем лучше. Но Никитин с большой неохотой рассматривал базы у советской линии фронта, предполагая, что многие из них уже уничтожены. Вместо этого он предложил базы в центре Украины, в южном секторе советского фронта и относительно далеко от передовой^4. Дин не видел никаких вариантов, кроме как согласиться. Он предложил уже завтра осмотреть аэродромы. Согласно американскому меморандуму беседы, Никитин пообещал “попробовать устроить” визит. Это было хорошее начало.

Полковник Гриффит и его команда подготовились к полету. Но на следующий день от Никитина новостей не было. Прошел еще день, и еще. Гриффит мучился ожиданием. Ему дали три недели на подготовку начала челночных бомбардировок. Неделя ушла на то, чтобы добраться до Москвы, еще за семь дней у него была единственная встреча с командующими авиацией Красной армии. Дин пытался успокоить Гриффита и его заместителя, полковника Альфреда Кесслера, приходившего в такое же нетерпение. “Они привыкли иметь дело с англичанами, к которым хоть подход можно было найти, – вспоминал Дин в мемуарах. – Они не могли добраться до русских и выпустить пар, но могли добраться до меня. И я большую часть времени приглаживал им перышки”5.

Прошло более двух недель, прежде чем Гриффит и Кесслер увидели предложенные базы: полет состоялся только 31 марта. Из Москвы они направились на юг, в Центральную Украину. Там, на левом берегу Днепра, на землях бывшей Гетманщины, казацкого государства XVII–XVIII столетий, располагались три старинных казачьих города: Полтава, известная благодаря одноименно битве 1709 года; Миргород, малая родина писателя Николая Гоголя, и Пирятин. Во всех трех городах были аэродромы, построенные до войны; немцы использовали их, захватив эту территорию в 1941–1943 годах. Теперь аэродромы предложили американцам.

В Полтаве немцы повредили или уничтожили все, кроме одного барака. Не осталось “ни водопровода, ни канализации, ни электроснабжения”, как писал Гриффит своему руководству в Англию. Бетонную взлетно-посадочную полосу невозможно было продлить из-за существующих строений, однако было достаточно места для постройки новой из металлических сборно-разборных плит. Железнодорожную ветку, ответвление магистрали, немцы разрушили, но американцы посчитали, что ее можно восстановить. На другой базе, в Миргороде, в восьмидесяти километрах к северо-западу от Полтавы, не уцелело вообще никаких зданий, но благодаря этому полосу можно продлевать в любом направлении. В Пирятине, в восьмидесяти километрах от Миргорода, не было ни построек, ни взлетных полос, и группа, проводившая инспекцию, не смогла даже приземлиться. Американцев ни одна из баз не впечатлила. Гриффит считал, что Советы то ли не могли, то ли не хотели предлагать что-либо еще, а потому приходилось брать что дают^6.

К тому времени как полковник Гриффит посетил аэродромы Полтавы и Миргорода и рекомендовал принять базы, ему оставалось еще лишь несколько дней руководить проектом челночных бомбардировок “Бейсбол”, ныне получившим новое имя – “Фрэнтик”. Военные, давшие операции новое название, представляли панику и бедствия, в которые ввергнут немцев челночные бомбардировки. Также оно в полной мере отражало состояние Гриффита, учитывая постоянные трудности, которые чинила ему принимающая сторона. То и дело случались проволочки с оформлением разрешений на инспектирование аэродромов, доставкой оборудования, получением ответов на простейшие вопросы. Все это сводило его с ума. Кроме того, советская сторона настояла на полном контроле действий американцев. Даже личный самолет Гриффита, Дуглас С-47 “Скайтрэйн”, мог совершать полеты из Тегерана и обратно лишь под управлением пилота из СССР. Власти также хотели, чтобы советские штурманы и радисты сопровождали любой американский самолет, а американским санитарным самолетом по их настоянию даже управлял советский экипаж.

Дин был намерен сохранять мир с советскими командующими почти любой ценой. “Полковник Гриффит полагает, что операции в вышеозначенных условиях будут сильно затруднены и что к подобному положению дел следует привлечь ваше внимание, – телеграфировал Дин в Лондон и Вашингтон. – Впрочем, я не считаю, будто из этого надлежит в настоящий момент видеть важную проблему: скорее в долговременном плане для нас выгоднее попытаться снимать эти ограничения постепенно”. Дин и Гриффит явно не встречались с глазу на глаз, и Гриффит хотел, чтобы о его несогласии с командующим знали вышестоящие лица. Дин, со своей стороны, полагал, что Гриффит, помогавший антибольшевистским силам сражаться с красными во время революции, неправильно все воспринимал и что его необходимо заменить, если успех проекта все еще важен. Гриффиту пришлось уйти: он стал первой жертвой желания Дина и командования ВВС осчастливить Советы и сохранить перспективы для “Фрэнтик”. В начале апреля Дин проинформировал советскую сторону о том, что полковник отозван обратно в США^7.

Восьмого апреля Гриффита сменил полковник Кесслер. Он, как и его командир, сначала был поражен тем, сколь медленно идут переговоры с СССР, но решил отнестись к этому по-другому. В 1943 году Кесслер провел три недели в Советском Союзе в составе американской делегации, которую возглавлял Дональд Нельсон, глава американского Управления военно-промышленного производства. Выпускник академии Вест-Пойнт и Массачусетского технологического института, где получил диплом по авиастроению, Кесслер был впечатлен советским военным производством и вообще Советским Союзом. Поэтому Дину было намного комфортнее работать с ним, а не с Гриффитом: он даже не упомянул имени последнего в своих воспоминаниях о пребывании в Москве^8.

Пятнадцатого апреля 1944 года, после ставших привычными проволочек принимающей стороны, Кесслер, несколько его помощников и почти полторы тонны груза для начала работы были доставлены на советском самолете в Полтаву, и Дин смог наконец-то отпраздновать маленькую победу. В день, когда Кесслер вылетел из Москвы в Полтаву, Дин телеграфировал Спаатсу в Лондон и Арнолду в Вашингтон: “Кесслер и его сотрудники сегодня отправились в Полтаву”. Также он просил как можно скорее повысить Кесслера в звании с полковника до бригадного генерала. Дин, как всегда, спешил: ожидалось, что базы будут готовы до того, как основная часть американского контингента достигнет украинских степей. Войска были уже в пути: четыре эшелона американских военных, более 1 200 авиаторов^9.

Полковники Гриффит и Кесслер, прилетевшие в Москву в феврале 1944 года с горсткой офицеров, составили первый эшелон оперативной группы для операции “Фрэнтик”. Второй и третий эшелоны были многочисленней, но и в них оказались не сотни, а десятки офицеров и солдат, которых могли доставить в Полтаву по воздуху из Тегерана. Четвертый, последний и самый большой, эшелон составили 67 офицеров, четыре уоррент-офицера и 680 военнослужащих рядового и сержантского состава: более половины всего американского контингента в СССР. Они плыли морем, пересекали пустыни, горы и степи – весь путь занял почти два месяца.

* * *

Четвертый эшелон начали формировать в лагере Джефферсон-Холл (59-я база ВВС США) в Стаффордшире, возле городка под названием Стоун между Бирмингемом и Манчестером, в начале марта 1944 года. Авиатехников и наземный персонал набирали из состава 8-й воздушной армии генерала Спаатса, причем не как бойцов существующих подразделений, а в частном порядке, отчего группа получилась разношерстной, не обходилось без разногласий. Впрочем, командиры охотно исключали тех, кого считали нарушителями спокойствия и неподходящими для миссии. Руководители вербовки старались отобрать тех, кто знал свое дело и отличался отменным здоровьем. Неопытных, имевших венерические заболевания (они не были редкостью), грыжи или плохие зубы не допускали^10.

Избранные понятия не имели, куда и зачем их отправят. Пункт назначения предстояло держать в секрете до тех пор, пока они не пересекут границу СССР. Двадцать пятого марта эшелон загрузился в поезд и отправился в Ливерпуль, где американцы поднялись на борт британского военного корабля “Алькантара”. Корабль направился из Ливерпуля вдоль британского побережья в залив Ферт-оф-Клайд, защищенный от Атлантики и немецких подлодок полуостровом Кинтайр. Там “Алькантара” дожидалась, пока прибудут другие корабли и сформируется конвой, идущий в Гибралтар.

Вечером 12 апреля, пройдя вдоль побережья Северной Африки и один раз сбросив глубинные бомбы на предполагаемые немецкие субмарины, судно бросило якорь в египетском Порт-Саиде. Бойцы четвертого эшелона сошли на землю, забрали багаж и груз и переместились в лагерь “Хакстеп” – военную базу союзников в тринадцати километрах от Каира, названную в честь американского капитана Хакстепа, чей самолет разбился в Северной Африке в 1943 году. На базе им предстояло провести две недели: готовиться к оставшейся части пути, который, как им сказали, лежал в Тегеран, – отдыхать и заводить романы с медсестрами из американского Красного Креста. В дневнике одного из солдат отмечено, что командующие “водили всех смотреть на пирамиды, Сфинкса, древние маски и другие остатки древнеегипетской цивилизации”.

Палмер Мира, 22-летний радар– и радиооператор из Висконсина, вспоминал, что забраться на пирамиду было очень непросто: они построены из каменных блоков высотой более метра: на них легко оступиться, и тогда покатишься на сто “ступеней” вниз. Американцы узнали, что несколько дней назад здесь разбился насмерть британский солдат. И все же Мира вспоминал, “как все ликовали, когда наконец добрались до вершины. Оттуда было видно почти всю дельту Нила”11.

В полдень 23 апреля первое из двух отделений четвертого эшелона разместилось в поезде, идущем из Каира в Хайфу. Расстояние в 480 км они преодолели за 36 часов. От Хайфы ехали на грузовиках. Если морская часть пути была опасной, а поездка на поезде – некомфортной, то ехать на грузовиках через пустыни и горы было и некомфортно, и опасно. Пришлось преодолеть примерно 885 км по пересеченной местности от Хайфы до Багдада: это был первый длинный отрезок пути в Тегеран. Кое-где они проезжали меньше двадцати пяти километров за час. “Горные дороги и крутые подъемы не позволяли передвигаться быстрее”, – писал капитан Чарльз Мэннинг, которому поручили вести хронику пути. Но главное – не хватало воды: бойцам, как гласит журнал, “разрешалось набирать воду лишь один раз во время остановки”. Если питьевой воды было мало, то о мытье и речи не шло. Наконец 1 мая они прибыли в Багдад. Всем дали два свободных дня – вымыться и отдохнуть.

Утром 3 мая они снова были в пути. Теперь их везли на грузовиках в Хамадан, расположенный на юго-западе от Тегерана. Путь туда – еще 590 километров почти по бездорожью. Прибыли 5 мая, в полдень. Для 47 рядовых бойцов и 6 офицеров это была последняя точка пути. Советская сторона настаивала на строгом ограничении: 1 200 американцев на полтавских базах, поэтому эти 53 человека оказались лишними. Их переподчинили командованию силами в Персидском заливе, и они так и не поняли, чего лишились. Остальные, примерно 650 человек, по-прежнему не знали, куда идут. Присутствие русскоязычных в их рядах указывало на Советский Союз. Но были и те, кто владел китайским. Почти все думали, что едут усиливать американские войска в Китае и будут строить авиабазы для сражений с японцами.

Только 10 мая офицеры и бойцы четвертого эшелона (рядовых было больше, все чаще их всех – и простых солдат, и авиаторов – называли просто “джи-ай” от английского GI, government issue – принадлежащий казне, казенный) узнали, куда направляются: они вступили на территорию Северного Ирана, бывшую под советским контролем. Кто-то, увидев большую красную звезду, которой Советы обозначили здание на границе своей территории, предположил, что это заправка Texaco. Они не сразу осознали, что попали на территорию, где уже заправляла советская власть. Одиннадцатого мая они вошли в Тебриз, главный город Восточного Азербайджана. Там их уже ждал советский железнодорожный состав. Многострадальные путники помылись, поели и в 20:30 поехали дальше. Многие вспоминали последний отрезок пути как самый приятный. Вагоны были удобными, места хватало, и не было никаких проблем ни с едой, ни с водой^12.

* * *

Расслабился и капитан Мэннинг, до этого заполнявший страницы дневника подробными описаниями пережитых в пути испытаний. За пять дней путешествия от Тебриза до Полтавы новых записей не набралось и на половину страницы. Зато этот период был задокументирован советской стороной – командирами и переводчиками, заполнявшими подробные рапорты для военной контрразведки.

Встретив американцев впервые в жизни, многие советские офицеры были действительно поражены. Они с заметной завистью отмечали хорошую экипировку и снабжение американских солдат: каждый офицер и рядовой нес рюкзак, весивший килограммов тридцать пять, и чемодан, а то и два личных вещей – неслыханная роскошь по советским меркам. Советских военных удивил демократизм в отношениях американских офицеров и солдат. “Внешнюю дисциплину нельзя назвать в полной мере удовлетворительной; воинские приветствия и субординация перед вышестоящими лицами почти незаметны. Американский солдат разговаривает с офицером, держа руки в карманах, с сигаретой в зубах”, – писал изумленный советский командир. Он привык к практике, унаследованной из русской имперской армии, где рядовой при встрече с офицером должен был первым приветствовать его и стоять по стойке смирно. Советские военные были потрясены беспечным отношением американцев к безопасности: путешествуя по незнакомой территории, они не назначали караул, а после прибытия в Полтаву оставили оружие без присмотра!

Но, возможно, больше всего советских военнослужащих удивило, насколько свободно американские гости получали доступ к советским изданиям и выражали свои политические взгляды. “Они читают наши газеты, журналы и другую литературу без ограничений, и им очень интересны бюллетени Советского информбюро”, – писал советский командир, отвечавший за этот отрезок пути. Он получил строгие указания не читать никакой “буржуазной пропаганды”, которую могли предложить американцы, и не позволять этого своим подчиненным. Привыкший к тому контролю чекистов и контрразведки за отношениями с иностранцами, советский командир ожидал того же и от американцев – и был в смятении, видя, что капитан американских ВВС, выступавший координатором, “не имел особого влияния на [своих] офицеров и даже на рядовых”. С точки зрения советского командира, капитан не исполнял свой долг политического “сторожевого пса”.

Советские офицеры полагали, что в идеологическом плане превосходят американцев. По их мнению, гости из капиталистического мира были неспособны узреть свет коммунистической истины. “Политический кругозор одинаково ограничен, как у офицеров, так и у солдат”, – читаем в донесении контрразведке. В словах некоторых американских офицеров и солдат советские военные подмечали признаки расизма. “Южная часть [Америки] настроена против негров и очень плохо [о них] отзывается, – писал в отчете тот же красноармейский офицер. – В беседе подполковник из Юга Америки открыто заявил недовольство по отношению президента Рузвельта, заявив, что если еще раз его выберут, то он будет до конца жизни президентом и даст полную свободу неграм”. Советские коллеги были уверены в том, что только коммунизм может решить все мировые проблемы, в том числе этнические и расовые.

Все советские военнослужащие отмечали, что американцы относились к ним дружелюбно, знали имена советских военачальников, например маршала Георгия Жукова, и были поражены масштабами разрушений, причиненных войной. Доброжелательность по отношению к гражданам СССР внезапно контрастировала с враждебностью по адресу союзников-британцев. В Тебризе, где офицер Красной армии поднял тост за Сталина, Рузвельта и Черчилля, он заметил, что американские коллеги с энтузиазмом выпили за Сталина и Рузвельта, но остались совершенно равнодушны к Черчиллю. “В отношении Англии, сплошь и рядом отмечается недружелюбность, – рапортовал один из советских переводчиков, прикомандированных к эшелону. – Они говорят об Англии в последнюю очередь: Россия, Китай и лишь потом Англия, когда речь идет о союзниках”.

Майор Ральф Данн, командир второго отделения четвертого эшелона, был доволен тем, как принимали американцев советские офицеры и гражданские на железнодорожных станциях. Он сравнил это с тем, как американцев встречали на Ближнем Востоке, где, как писал советский переводчик, общавшийся с Данном, были “случаи кражи и грубости со стороны населения во время поездки по Ирану”.

Сравнение было в пользу СССР. В конце поездки Данн вручил советскому офицеру, отвечавшему за перевозку отделения, подарок – костяной браслет для его жены и благодарственное письмо для передачи командирам. “Все американцы очень хорошо были настроены к нашим офицерам, это выразилось взаимным обменом подарков, – писал в рапорте советский командир эшелона. – После прибытия в Полтаву через каждые полчаса заходили и к нам в купе с сожалением, что так быстро приходится расставаться”13.

Подразделение майора Данна, меньше 400 бойцов (весь четвертый эшелон составлял 680), достигло Полтавы вечером 16 мая 1944 года. Считая вместе с новоприбывшими, теперь на полтавских базах присутствовали 922 американца. Большинство – 416 человек – остались в Полтаве, 243 были отправлены в Миргород и 263 в Пирятин. Операция “Фрэнтик” готовилась вступить в решающую фазу. Американцы сумели добраться до баз на Украине до высадки союзников в Западной Европе, еще оставались шансы, что базы начнут действовать раньше Дня D. Джон Дин мог праздновать свою первую настоящую победу. Он не только сумел преодолеть все препоны, чинимые советской стороной с тех пор, как он впервые высказал идею о базах в октябре 1943 года, он еще и заставил Советы сдержать слово. Цена была высока, ведь пришлось даже снять с должности первого командующего операцией, случались долгие периоды неопределенности и растерянности, но результат был уже видим. И будущее сулило еще больше^14.

Глава 4. Полтава

Еще со времен Тегеранской конференции, с конца ноября 1943 года, Аверелл Гарриман хотел, чтобы полковник Эллиот Рузвельт прилетел в Москву и помог с переговорами по вопросу об американских военных базах. Тогда 43-летний сын президента был командиром 90-й воздушной дивизии, занимавшейся разведывательной аэрофотосъемкой. Это подразделение ВВС США поставляло данные 12-й и 15-й воздушным армиям. 15-я как раз базировалась в Италии, ее самолеты осуществляли бомбардировки Центральной и Юго-Восточной Европы. В Тегеране президент Рузвельт просил Сталина позволить Эллиоту совершить разведывательный полет из Италии над Европой и приземлиться в Советском Союзе. Сталин обещал обсудить этот вопрос с Гарриманом в Москве^1.

Второго февраля 1944 года, как только Сталин дал разрешение на строительство американских баз, Гарриман попросил генерала Дуайта Эйзенхауэра, верховного главнокомандующего войсками союзников в Европе, послать Эллиота Рузвельта в Москву. Имея на своей стороне сына президента, Гарриман надеялся на большую благосклонность не только Молотова, но и Сталина по отношению к просьбам американцев. В Тегеране Сталин демонстрировал полковнику Рузвельту свое особое расположение, оказывал ему всевозможные знаки внимания. Гарриман очень хотел, чтобы Эллиот появился в Москве хотя бы на несколько дней, но тот был занят другими поручениями. В мае 1944 года, когда Эллиот наконец-то разобрался с делами и был готов лететь в Москву, посла США уже не было в советской столице: он уехал на встречи с генералом Эйзенхауэром и премьером Черчиллем в Лондоне и с президентом Рузвельтом в Вашингтоне. И Рузвельту-младшему предстояло нанести визит в Советский Союз в отсутствие того, по чьей инициативе приезд был устроен^2.

Пока Гарримана не было, Дин пытался максимально использовать присутствие Эллиота Рузвельта в Москве и ускорить открытие американских баз на Украине. Как и ожидалось, прибытие Эллиота и правда помогло открыть кремлевские двери. Одиннадцатого мая 1944 года он сопровождал Дина и генерал-майора Фредерика Андерсона, представителя генерала Спаатса, командующего Стратегическими ВВС США в Европе, на встрече с Молотовым, который относился к Эллиоту как “старому знакомому”, – так сам Андерсон описывал прием Спаатсу. Через два дня, 14 мая, Андерсон, Дин и Эллиот Рузвельт полетели на Украину – посетить недавно созданное Восточное командование (Eastern Command, ESCOM), в которое вошли авиабазы в Полтаве, Миргороде и Пирятине. Они увидели, как строятся аэродромы, возведены американские палаточные городки, которые новый командующий, полковник Кесслер, назвал “кусочками Америки”, встретились с советскими командующими, еще раз напомнили, сколь важна операция, и впервые окинули взглядом тот край за сталинской линией фронта, где американским летчикам предстояло сражаться и жить. Картина отрезвляла. Три года войны принесли чудовищные разрушения^3.

* * *

Полковник Альфред Кесслер добился многого еще до прибытия Рузвельта. Через три дня после приземления в Полтаве, 18 апреля, он определил планы реконструкции авиабаз и немедленно приступил к работе, стремясь претворить их в жизнь. Дин, посетивший Полтаву, Миргород и Пирятин с инспекцией, был доволен. В телеграмме, которую он отправил 29 апреля генералам Спаатсу и Арнолду, Дин рассыпался в похвалах, говоря о том, как стараются его люди на Украине. Он не мог “даже найти слов, способных в полной мере выразить то, как прекрасно справляются Кесслер и его штаб. Они живут в неимоверно суровых условиях в регионе, совершенно разрушенном немцами”. Дин был необычайно доволен тем, что “на земле между русскими и американцами царит дух полного взаимопонимания и дружелюбия”. И он всеми силами старался переубедить командующих ВВС, считавших, что базы строятся медленнее, чем ожидалось. “У русских есть очень четкие представления о том, как и что следует делать, – писал он, – и все идет в установленном ими темпе”4.

С советской стороны ответственным за работу был 43-летний Александр Перминов, командующий 169-й Авиабазы особого назначения, отвечавший за все три аэродрома. Перминов, худощавый, с вытянутым лицом, получил звание генерала 4 февраля, всего несколько месяцев назад. Родом с Алтая, он вступил в Коммунистическую партию в 1920 году, а в Красную армию – в 1921-м, в возрасте 20 лет. В июне 1941 года, когда началась война, Перминов был полковником и начальником штаба 14-й Авиационной дивизии в украинском Луцке. В первый день войны дивизия потеряла 46 самолетов, разбитых люфтваффе на земле; всего же за несколько первых дней были уничтожены 82 самолета. Полковник Иван Зыканов, командовавший дивизией и начальник Перминова, был осужден военным трибуналом на десять лет исправительно-трудовых лагерей, хотя срок он не отбывал, и судимость в итоге была снята. Перминов уцелел в кадровой чистке авиации. В феврале 1944 года, одновременно с присвоением звания генерала, его наградили орденом Кутузова – одной из высших советских наград для военачальников высшего эшелона – и назначили командующим советскими аэродромами, предназначенными для американцев^5.

Кесслер, его американский коллега, прежде командовал 13-м ударным бомбардировочным крылом 8-й воздушной армии, которая базировалась в Великобритании под командованием Спаатса и участвовала в бомбардировках Германии и Северной Африки. В Перминове он увидел закаленного в боях авиатора – они могли сработаться. Майор Джеймс Партон, историк 15-й воздушной армии США, посетивший Полтаву в 1944 году, написал о Перминове как об “энергичном, целеустремленном летчике”, который “использовал свой авторитет, чтобы преодолеть бюрократическую волокиту и разрешить бесчисленные повседневные проблемы”. Дин вспоминал: “Кесслер и Перминов сразу же пришлись друг другу по душе и стали хорошей командой”. Готовность командующих советской авиацией действовать в согласии с американскими коллегами, которую Дин заметил еще в Москве, здесь, на Украине, была очевидна^6.

В Полтаве немцы стремились уничтожить все здания в окрестностях базы. Уцелел лишь один шестиэтажный дом: каким-то чудом немецкие подрывные команды его пощадили. Когда капитан Роберт Ньюэлл из американской медицинской службы осмотрел здание, оказалось, что почти во всех окнах выбиты стекла, электричество было только в двух комнатах, а в жилых помещениях полно крыс и насекомых. Ванные оказались “зловонными”, а их оснащение он описал как “негигиеничное, ненормальное и примитивное” и предложил снести здание полностью. В том, что касалось санитарии, легче было разместить в палаточном городке не только личный состав, но и штаб Восточного командования^7.

Советская сторона, твердо решившая, что и американцы, и советские военные разместятся в доме, приступила к ремонту. Но их ждал неприятный сюрприз. Двадцать седьмого апреля красноармейцы, войдя в подвал, обнаружили заряд из трех авиабомб, каждая четверть тонны весом. Еще три заряда такой же мощности были размещены в других местах: два в главном здании и один в пристройке. В случае взрыва от зданий ничего бы не осталось. Все четыре заряда при помощи проводов соединялись с радиоприемником, зарытым в земле на расстоянии 300 метров от главного здания. Их можно было взорвать, послав радиосигнал, а батарей радиоприемника хватало на полгода. Уже прошло семь месяцев с тех пор, как Красная армия отбила Полтаву, но заряды не взорвались – скорее всего из-за повреждений провода, ведущего от радиоприемника к авиабомбам. Генерал Алексей Никитин приказал эвакуировать здание и переселить американских офицеров. В конце концов об инциденте узнал даже Сталин, пока советские инженеры пытались выяснить, как работал аппарат. Они еще не имели дела со столь сложно устроенным радиоуправляемым устройством^8.

Несмотря на все трудности, работа в Полтаве и на двух других базах шла с головокружительной быстротой. Операция “Фрэнтик” стала своего рода гонкой со временем. Планы реконструкции баз в Миргороде и Пирятине были готовы к 22 апреля: в первом городе советская сторона превратила бывшую школу для девочек в жилое здание, во втором переоборудовали старые артиллерийские казармы. Двадцать четвертого апреля на самолете из Тегерана прибыли первые американские инженеры, связисты и медицинский персонал; 26 апреля первые постоянные сотрудники отправились в Пирятин, а днем позже – в Миргород. Двадцать восьмого апреля в Полтаву пришло первое оборудование, доставленное из Соединенного Королевства через Мурманск. Металлическое покрытие, которое предполагалось разгрузить первым, пришлось выгружать в последнюю очередь, так как оно было уложено на самое дно трюмов. Но наконец извлекли и его. Американцы вместе с советскими коллегами начали выкладывать новые взлетно-посадочные полосы и продлевать те, что уже были^9.

Технология сборного металлического покрытия, неизвестная в Советском Союзе, впечатлила даже Сталина. В марте 1944 года, когда генерал Никитин рапортовал ему о том, что советская авиация по большей части не может подняться в небо из-за дождей, превративших взлетно-посадочные полосы в заиленные топи, Сталин спросил генерала, производят ли металлические взлетно-посадочные полосы в Советском Союзе. “Нет, – ответил Никитин. – На изготовление полос нужно много металла: каждая полоса весит около пяти тысяч тонн…”. Сталин перебил его: “Откуда вы знаете, сколько у нас в стране производится металла? Вы специалист?” Он приказал Никитину подготовить докладную записку и передать ее в Государственный комитет обороны, главный орган управления CCCР во время войны^10.

Советская сторона приложила все усилия, чтобы доставить покрытие в Полтаву и собрать его. Плиты, изготовленные на металлургических заводах в Питтсбурге, перевозились морем в Великобританию, затем в Мурманск и Архангельск, а потом поездом – в Полтаву и на соседние базы. Всё успели вовремя. Удивительно, но в разгар подготовки к крупномасштабному наступлению в Белоруссии, назначенному на 22 июня 1944 года, советская сторона нашла вагоны, чтобы доставить покрытие из северных русских портов на Украину. Прибытие каждой новой партии на полтавские базы было настоящим праздником. Дин и его коллеги видели, как на одной из железнодорожных станций “русские солдаты ликовали всякий раз, когда из составов выгружали американское оборудование”.

К удивлению американцев, основную работу по укладке металлических плит выполняли в основном военнослужащие-женщины. В марте Советы обещали прислать два инженерных батальона, каждый по 339 солдат, для помощи с реконструкцией баз, но никто не ожидал, что эти батальоны по большей части окажутся женскими. “Аэродромы наполнились русскими женщинами, укладывавшими стальное полотно”, – вспоминал Дин. “Девушки работают везде, где только можно, – рассказывал сержант Джозеф Соренсон в интервью американскому журналу Yank несколько месяцев спустя. – Водители грузовиков, снайперы, артиллеристки, зенитчицы, секретари – они делают все”. Женщины-красноармейцы стремились превзойти мужчин, особенно американцев. Когда им говорили, что норма американского бойца укладывать десять ярдов покрытия в день, они непременно укладывали двенадцать. “Было ясно: с такими темпами никаких задержек у нас не будет”, – вспоминал Дин^11.

* * *

Советские и американские военные делали все, чтобы преодолеть трудности из-за разных языков и культур во время совместной работы. Языковой барьер был не всегда помехой, но мог быть поводом для шуток и розыгрышей. Один американец научил красноармейца, охранявшего вход в штаб, приветствовать каждого американского офицера такими словами: Good morning, you filthy son of a bitch[2]. Солдат гордо чеканил слова – произношение хромало, но смысл был понятен. По мнению Дина, такие эпизоды свидетельствовали о том, что советские и американские коллеги учатся ладить друг с другом^12.

Полковник Эллиот Рузвельт, прибывший на украинские базы в середине мая в сопровождении генерал-майора Фредерика Андерсона, об аэродроме в Полтаве писал, что тот “находился еще почти в том же разгромленном состоянии, в каком его оставили нацисты”. Как и все остальные, он был поражен масштабным применением ручного труда там, где американцы использовали бы машины. Его впечатляла работа женщин в форме – “здоровенных амазонок, которым ничего не стоило перекидывать 50-галлонные бидоны бензина как мячики”13.

В программу визита полковника Рузвельта на полтавские базы входил не только осмотр аэродромов, но и поездка в Полтаву, организатором которой был генерал-майор Перминов. Город лежал в руинах. В окрестностях Полтавы в сентябре 1943 года проходили масштабные бои, когда Красная армия освобождала эту область. К маю 1944 года улицы очистили от развалин, но в оставшихся зданиях все еще не было окон, а иногда не хватало стен и крыш. СССР подсчитывал потери. Частично или полностью было разрушено 45 школ, 9 больниц, многие театры и музеи. Было утрачено 350 тысяч квадратных метров жилья^14.

После того как советские войска вошли в город, там едва ли не первым делом возвели памятник Сталину. От довоенных памятных строений сохранились единицы. “Страшным был город Полтава. – вспоминал советский авиатехник Владлен Грибов, назначенный с другом на авиабазу в Миргороде, когда описывал свои впечатления, впервые побывав в городе в середине апреля 1944 года. – Идем по улицам и ищем хоть одно уцелевшее здание. Нет! Голые стены с провалами окон. Ни крыш, ни перекрытий. В городском саду, во дворах – могилы. На одной надпись: «Здесь похоронены зверски замученные немцами два бойца и женщина». Мальчик лет восьми-девяти рассказывает: «А в тот колодец детей бросали!»”15.

Полтава формировалась в середине XV столетия как аванпост княжеской власти в завоеванной степи – на границе между местным украинским населением и крымскими татарами. Она стала знаменитой в XVII–XVIII веках как один из центров украинского казачества: казаки создали свое государство на берегах Днепра и сражались сперва с татарами, потом с поляками и, наконец, с русскими, завладевшими этим краем в середине XVII столетия. В начале XVIII века стремления гетмана Ивана Мазепы к независимости привели в Полтаву шведского короля Карла XII, который рассчитывал на поддержку Мазепы в войне с Петром I. В июне 1709 года в знаменитой Полтавской битве Петр разбил Карла и его сторонников-казаков: эта победа помогла императору одержать верх в войне со шведами, после чего Россия вступила на путь превращения в европейскую сверхдержаву^16.

Девятнадцатый век принес Полтаве другую славу. Некоторое время в ней размещалась резиденция генерал-губернатора Малороссии – казачьих земель, ставших частью Российской империи. Город превратился в центр культурной и литературной жизни. Иван Котляревский, уроженец Полтавы, написал первые литературные произведения на современном украинском языке. Его пьеса “Наталка Полтавка” стала классикой украинского театра и помогла превратить местный диалект в основу современного украинского языка. Край был богат талантами и питал развитие не одной, а даже двух литератур. Николай Гоголь, родившийся близ Миргорода (где много позже расположилась одна из американских баз), всем своим творчеством заложил основы современной русской прозы. Из Полтавы происходила и семья еще одного знаменитого русского литератора Владимира Короленко, он был похоронен на родине в 1921 году.

Как и всех американских гостей города, генерала Андерсона и полковника Рузвельта привезли в центр Полтавы – пройтись по интересным местам и осмотреть памятники, отмечавшие знаменательные даты в истории города и воздававшие дань уважения его знаменитым сыновьям. Главной достопримечательностью был Корпусный сад – городской парк, разбитый на месте бывшего кадетского корпуса: в нем проходили гуляния, концерты и танцы. Центральным украшением Корпусного сада был монумент Славы в честь победы русской армии над шведами в Полтавской битве, возведенный в столетнюю годовщину сражения. Колонна, увенчанная российским имперским орлом, чудесным образом пережила советские кампании против наследия царизма и немецкую оккупацию – мародеры унесли разве что старинные пушки от подножия монумента. Американские солдаты делали немало снимков с видами Полтавы, и колонну фотографировали очень многие^17.

Американских гостей повели и в городской сад, рядом с которым располагался дом-музей Владимира Короленко. В саду сохранилась могила писателя с надгробным камнем. Мемориальный дом был разрушен то ли немцами, то ли советскими войсками – кем именно, нельзя было понять в хаосе, охватившем город в дни советского отступления в 1941-м и в 1943-м, когда Красная армия вернулась. В огне едва не погибла и другая достопримечательность города – краеведческий музей, созданный в начале XX века выдающимся украинским художником Василием Кричевским. Декор здания музея напоминал о казачьем прошлом города и края. Остались только стены, украшенные традиционным украинским орнаментом^18.

На улицах Полтавы американцы видели изнуренных горожан. Война принесла сюда новые беды, хотя не прошло и десяти лет со времени, когда эти края опустошил рукотворный голод, созданный сталинской коллективизацией и положивший конец украинским политическим и культурным стремлениям. Среди наиболее пострадавших частей Украины были Полтава, Миргород и Пирятин: здесь в некоторых селах гибло до половины жителей. В общем, с 1932 по 1934 год на Украине умерли почти четыре миллиона человек. Потери в Отечественную составили еще семь миллионов – примерно 15 % довоенного населения страны: если считать в пропорциях, Украина была третьей в ряду наиболее пострадавших от войны территорий после соседних Белоруссии и Польши^19.

До начала войны в июне 1941 года в Полтаве жили примерно 130 тысяч человек. Немцы, захватившие город в сентябре, в мае 1942-го провели собственную перепись – они насчитали лишь 74 тысячи горожан. Украинцев среди них было 93 %, русских – чуть больше 5 %. Впервые за долгие столетия в число меньшинств не вошли евреи: им в основном посчастливилось покинуть город до прибытия немцев. Тех, кто не мог уехать или остался из-за семьи, сгоняли на окраины и массово умерщвляли – до двух тысяч в самой Полтаве и примерно на девять тысяч больше в городах и деревнях области^20.

В мае 1944 года на улицах Полтавы были в основном женщины, дети и старики. В 1942 году женщины составляли более 60 % населения города. Вероятно, их доля возросла: СССР, вернув себе контроль над Полтавой в 1943 году, мобилизовал большинство мужчин в армию. Полтавчанки пользовались особым вниманием американских военных, и Корпусный сад с его центральным монументом стал местом многих рандеву: к тому времени, как в город приехали с визитом Андерсон и Рузвельт, туда после эпического двухмесячного пути наконец прибыли и бойцы четвертого эшелона^21.

* * *

Пятнадцатого мая 1944 года Дин, Андерсон и Рузвельт покинули Полтаву и отправились в Москву. Накануне вечером Перминов устроил прощальный ужин: столы ломились, напитки текли рекой. Советские военные подливали снова и снова. Андерсон, обернувшись к Дину, спросил, когда это кончится. Дин, уже хорошо знавший обычай пить до дна, ответил: “Это Матушка Россия. Не спешите, все только начинается”. И вечер продолжался.

Атмосфера всеобщей доброжелательности оказалась под угрозой ближе к концу ужина, когда американцам сообщили, что им, вопреки изначальным договоренностям, не разрешен вылет в Тегеран. Советская сторона хотела, чтобы они вернулись в Москву, поговорили с генералом Никитиным и решили ряд вопросов, поднятых на прошлой встрече. Официально полет в Тегеран отменили из-за плохой погоды. Один из американцев – бригадный генерал Эдвард Пек Кёртис, начальник штаба генерала Спаатса, – негодовал: “А в Берлин вы нам лететь не запретите, если вдруг не распогодится?” Американцы запросили разрешение лететь прямо через Каир. Советские военные пытались сгладить ситуацию, убеждая, что американцы – слишком важные персоны, чтобы рисковать их жизнями^22.

Не считая этого небольшого происшествия, Дин покидал Полтаву весьма довольный визитом. Американские самолеты спокойно летали как от полтавских баз до Москвы, так и от Полтавы до Тегерана, и им почти никто не мешал. Советы рутинно давали разрешения на полеты, хотя, как и прежде, настаивали на присутствии своего штурмана на борту. Наконец были решены вопросы с визами – советская сторона устроила на базах пограничный контроль. Позже Дин писал: “К концу мая 1944 года базы были готовы, вот-вот должны были начаться операции”23.

Полковник Рузвельт говорил об итогах визита с таким же оптимизмом. Он покидал базы, “проникшись уважением к энергии, с которой они [красноармейцы] преодолевают всякие препятствия” и с впечатлением, “что русские явно стремились сойтись с нами поближе, сотрудничать с нами”24.

Часть II. Полтавские битвы

Глава 5. Мягкая посадка

Уильям Лоуренс “задыхался от негодования”, как писал Джон Дин, вспоминая свой разговор с журналистом New York Times утром 1 июня 1944 года. Да, Лоуренс, восходящая звезда американских СМИ (до 1961 года он работал в Times, а после пришел на канал ABC News и стал ведущим вечерних новостей), имел все основания для таких чувств^1.

Еще в марте Лоуренс и его коллега Гаррисон Солсбери, редактор иностранного отдела в агентстве United Press и будущий лауреат Пулитцеровской премии за свои журналистские работы, узнали, что нечто важное назревает в сфере военного взаимодействия СССР и США. Американские летчики продолжали прибывать из Великобритании в Москву, их численность уже вызывала удивление. Среди иностранных корреспондентов в столице ходили слухи, что Америка планирует поставить в Советский Союз сотню “Летающих крепостей” B-17. Полковник Эллиот Рузвельт, посетивший Москву в середине мая, на ужине с семью американскими корреспондентами подлил масла в огонь, заставив их мучиться догадками о том, что же такого важного происходит в советско-американских отношениях и как с этим связаны американские ВВС. Из своих источников в американских дипломатических и военных кругах Лоуренс в конце концов узнал правду: должны были начаться челночные полеты американских бомбардировщиков между базами в Великобритании, Италии и Советским Союзом. Лоуренс и Солсбери поспешили связаться с американской военной миссией в Москве, пытаясь получить подтверждение ответственных лиц и готовясь доложить об этом в свои издания^2.

Генерал Дин тем временем столкнулся с проблемой. Одиннадцатого мая, во время визита полковника Рузвельта к Молотову, было достигнуто соглашение, что о челночных бомбардировках широкой публике первым сообщит Советский Союз. Встревоженный расспросами Лоуренса и Солсбери, Дин решил, что новости уже утекли к американским и британским репортерам, и предложил журналистам сделку: их пригласят на авиабазы увидеть американские самолеты, но лишь в обмен на молчание до нужного момента. “Я оказал им доверие, и они согласились не строить собственных догадок, основанных на прибытии множества американских военных”, – писал впоследствии Дин. Он связался с генералом Никитиным, своим самым влиятельным союзником в советском командовании, через него было получено разрешение НКИД американским и британским репортерам приехать в Полтаву в день прилета первых “летающих крепостей”. Но когда пришло время, в журналистском пуле, включавшем около тридцати репортеров, узнали, что комиссариат Молотова разрешил поездку в Полтаву лишь пятерым из них.

Именно это и пытался объяснить Дину до невозможности взволнованный Лоуренс, когда позвонил ему 1 июня. Генерал немедленно связался по телефону с официальными лицами из комиссариата иностранных дел. “Я в ожесточении звонил чиновникам из наркомата, отвечал на звонки разочарованных корреспондентов, и я преуспел: удалось повысить квоту до десяти американских и десяти британских корреспондентов”, – вспоминал Дин. Но ни Лоуренс, ни Солсбери, ни остальные репортеры не принимали нового соглашения. Они сказали советской стороне, что едут либо все, либо никто. “Гильдия британских и американских работников печати устроила первую трудовую забастовку в Советской России”, – вспоминал Дин. “Единый фронт впервые в истории Москвы”, – писал Солсбери. Почти три десятка репортеров отправились в аэропорт, но отказывались подниматься на борт, пока всем их коллегам не разрешат лететь. И Молотов отступил. “Сработало, – писал Дин, – в полдень их всех пустили на борт советского самолета и доставили в Полтаву”3.

Американским журналистам предстояло увидеть и рассказать о захватывающем событии в истории Великого альянса: сотни американских самолетов вскоре приземлятся на территории Советского Союза. Война в Европе вступала в новую фазу. Никто не знал, когда наступит День D и когда в Западной Европе откроется второй фронт, но все знали, когда откроется новый воздушный фронт в Восточной Европе. Все ждали пятницу – 2 июня 1944 года.

* * *

Среди американцев, с нетерпением ждавших прибытия своих самолетов, была и Кэти Гарриман, которая “жила надеждой когда-нибудь увидеть, как наши воздушные суда приземляются на советской земле”, как она писала сестре Мэри в начале июня 1944 года. В полдень 1 июня, попрощавшись с корреспондентами, улетавшими в Полтаву, Дин остался на московском аэродроме, чтобы встретить посла и его дочь. Они возвращались через Италию и Иран из поездки в Лондон и Вашингтон, длившейся более месяца. На пути в Спасо-хаус Дин сказал обоим, что немедленно отправляется на авиабазу. Гарриман тут же ответил, что летит с ним. “Я просто тихо сидела, затаив дыхание”, – вспоминала Кэти. Она боялась, что ее оставят, присутствие женщин на секретных объектах считалось нежелательным (она слышала истории о женщинах-репортерах с Запада).

В Спасо-хаусе Кэти, как позже писала она сестре, “улучила благоприятный момент и высказала мысль, что, возможно, хорошо бы и мне поехать”. Отец был недоволен, притворился, что удивлен, но она возразила: на базе ведь есть медсестры, так что еще одна женщина не будет проблемой. У нее был еще один сильный аргумент – согласно секретным данным, известным очень узкому кругу лиц, первую миссию американских бомбардировщиков возглавит генерал Айра Икер, только что принимавший Гарримана и Кэти в Италии. Под командованием генерала находились ВВС союзников в Средиземноморье, в том числе 12-я и 15-я воздушные армии. Кэти обещала Икеру, что будет на месте, чтобы увидеть, как он приземлится. Сопротивление Гарримана было сломлено: в Полтаву предстояло лететь обоим^4.

Уставшие, но взволнованные, в 4:30 они проснулись в Тегеране и летели весь день, сначала в Москву и затем в Полтаву, – Гарриманы добрались до авиабазы к вечеру 1 июня и были встречены, как писала Кэти, “приветственными криками собравшихся авиаторов, техников и прессы, которые уже прослышали, что вовремя мы не поспеем”. Они вовремя успели на концерт, организованный генералом Перминовым для американцев и советских бойцов. “Концерт проходил в здании без крыши и стен, которое, видимо, было раньше довольно большим”, – писала впоследствии Кэти. На самом деле это был разбомбленный ангар, у которого осталось лишь две стены. Внутри соорудили длинные скамьи из кирпичей и досок. Дочь посла описывала, что сцену накрыли крышей, но скамьи стояли под открытым небом. Они вспоминала, что публика принимала артистов “восторженно”5.

Уже стрекотали, запечатлевая событие, камеры американских и британских репортеров. Если судить по отснятому материалу, то красноармейцы и местные артисты исполняли в основном народные песни и танцы как русские, так и украинские. Овации достались танцевавшим казакам и номеру, в котором двое красноармейцев, один из которых стоял у другого на плечах, накрылись огромной юбкой и изображали танец деревенской толстухи. Овации сорвал музыкальный ансамбль, составленный из красноармейцев, особенно отличился барабанщик. Репортеры вскоре узнали его фамилию – Гвоздь. Зажав свой маленький барабан между ножек перевернутого табурета, он так “гвоздил” ритм, что американские солдаты сказали репортерами, что он был бы находкой для любого джаз-бэнда в Америке^6.

Кэти вспоминала, что советские солдаты, выражая одобрение, хлопали, а американцы свистели. “Свист стал одной из первых трудностей, с которыми мы столкнулись в этом американо-советском предприятии, – писала она, – в России любой свист – это первейший способ оскорбить артиста и выгнать его со сцены!” Дин вспоминал похожий эпизод, когда, не выдержав свиста американцев, со сцены убежала советская танцовщица. Американцы, сидевшие рядом с Перминовым, бросились объяснять, что в Соединенных Штатах свист – это знак наивысшего одобрения, и генерал велел сообщить об этом расстроенной артистке. Танцовщица, как вспоминал впоследствии Дин, “немедленно возвратилась и показала невообразимое мастерство. В награду на нее обрушилось оглушительное крещендо свиста, от которого она пришла в невыразимый восторг”7.

Позже вечером, на ужине, который устроил генерал Перминов, Кэти оказалась рядом с советским генералом, который пытался говорить с ней на английском. Когда официанты подали тушеное мясо, генерал сказал Кэти, что мясо было “коровой”. Она переспросила: “Говядина?” Нет, настаивал генерал, корова – “та, которую доят”. Кэти решила не спорить с генералом, которого описала как “сибиряка” – он там родился и выглядел довольно сурово. “На вкус, в любом случае, оказалось неплохо”, – писала Кэти сестре. В американо-советских отношениях причина, лежащая в их основе, преобладала над всем и все перекрывала. В те первые июньские дни 1944 года обе стороны были готовы вывести сотрудничество на новый уровень^8.

* * *

На следующее утро, 2 июня 1944 года, Кэти Гарриман проснулась от какой-то странной какофонии. “Если оставить в стороне тот факт, что я, черт побери, едва не окоченела, спала я чудесно – в те моменты, когда не приходилось гадать, почему кукарекают всю ночь напролет украинские петухи и какого дьявола во дворе в полном составе играет духовой оркестр”, – писала она. Видимо, барабанщик Гвоздь и его сотоварищи-музыканты оттачивали мастерство, готовясь к торжественной встрече американских самолетов в Полтаве. Кэти большую часть утра бродила по лагерю, навещала американских медсестер в палаточном госпитале – аккуратном, как кукольный домик, – и болтала с американскими бойцами. “Боевой дух был на заоблачной высоте: думаю, прежде всего потому, что в тот день предстояли волнующие события, а кроме того наши парни в России – это, можно сказать, первопроходцы”, – писала она сестре два дня спустя^9.

Было “темно и пасмурно”, – вспоминал Джон Дин, сопровождавший Гарриманов в Полтаву днем ранее. Настроение в то облачное утро он описывал как “сдержанное волнение: все притворялись внешне спокойными, скрывая тревогу, кипевшую внутри”. Дин и другие командующие высшего звена знали, что бомбардировщикам и истребителям 15-й воздушной армии согласно плану предстояло вылететь с баз ранним утром, поразить цели в окрестностях венгерского Дебрецена, а после направиться на восток и приземлиться в Полтаве. Но никто не знал, началась ли операция, каковы погодные условия и что происходило в небе над Дебреценом. Радисты безуспешно пытались уловить хоть какие-то знаки того, что операция уже идет. Наконец в 12:30 пришло сообщение: “летающие крепости” и сопровождавшие их истребители вылетели с итальянских баз вовремя, а значит, могли появиться над Полтавой в любую минуту.

Дин сел в машину, помчался к бетонно-стальной взлетной полосе – совместному проекту американских инженеров и женщин-красноармейцев – и прибыл как раз в тот момент, когда “летающие крепости” 15-й воздушной армии начали появляться небе над Полтавой. “Небо полнилось ими, – писал позже Дин, – и они, даже столь громадные, казались еще больше, сверкая в вышине своими серебряными крыльями на фоне черного неба”. Мечта Дина сбылась после месяцев тяжелого труда, после многих дней тревожного разочарования. “Все американцы, стоявшие на том поле, испытывали чувства, которые невозможно описать, – вспоминал он позднее. – Там, в небесах, была воюющая Америка, эти самолеты воплощали американскую мощь, совершенство американской промышленности и труда, эффективность американских операций и храбрость американской молодежи”10.

К базе в Полтаве приближалась армада тяжелых бомбардировщиков B-17 “Летающая крепость”. Четырехмоторные машины компании “Боинг” длиной 22,5 метра и с размахом крыла 31,5 метров, могли пролететь 3 220 километра на крейсерской скорости в 300 километров в час. Экипаж этого воздушного судна составляли 10 человек. На каждом самолете были установлены 13 пулеметов “Браунинг M2”. При полете большой дальности – скажем, в Полтаву – он мог брать на борт до 2 050 килограммов бомб. Эти самолеты обошлись в четверть миллиона долларов и стоили, по убеждению американской общественности, каждого вложенного в них цента. “Летающая крепость” стала самым узнаваемым американским самолетом времен войны и символом американского авиационного могущества^11.

Полет американских самолетов в небе над Полтавой стал впечатляющим авиашоу для принимающей стороны. “Они приближались, над полем слышался гул моторов, заполняя все пространство над этой плодородной землей, рокот отражался от руин ближайшего города, а они все шли и шли, эскадрилья за эскадрильей, пока их силуэты не создали в небе подобие замка, – писал канадский репортер Рэймонд Артур Дэвис. – Они внушали чувство великой мощи. Потом, грациозно отделяясь от строя, они начали опускаться один за другим”. На посадку у самолетов ушло более двух часов. Каждый раз, когда они приземлялись, у женщин-красноармейцев, строивших взлетно-посадочную полосу, вырывался вздох облегчения. “Не покоробится? Достаточно ли хорошо сделали?” – волновались женщины. Когда первые “крепости” прокатились по всей длине полосы, всех наконец “ отпустило”12.

Кэти Гарриман прибыла на аэродром в компании отца и генерала Перминова. Их бьюик с немалым трудом одолевал бездорожье, окружавшее аэродром, но подоспел вовремя. “Мы спешили к полю, когда появились первые бомбардировщики, будто искорки на горизонте, – вспоминала Кэти, – казалось, их тысячи, и вдруг послышался долгожданный рев моторов первой эскадрильи”. “Господи, как это было восхитительно! – писала она. – Лучше, чем все что я видела в Англии!” Ликовал и Аверелл Гарриман, сказав дочери, что “не думал, будто хоть что-то в жизни его так взволнует”.

Восторг Гарриманов разделял и Перминов: в автомобиле он ехал на заднем сиденье, рядом с послом. Для Перминова, как и для Дина, прибытие самолетов означало завершение долгих дней и ночей планирования, согласования, конфликтов, компромиссов и нечастых маленьких побед: “Он лучился радостью”, – описывала Кэти советского генерал-майора. Перминов подошел, обнял посла и, хоть Гарриман и пытался его сдержать, “заорал как ковбой, но на русский манер”. Больше всего советских военных впечатлили сила и порядок американской армады, видные каждому, кто поднимал глаза в небо. Если учесть, с какой силой ревели моторы, не смотреть наверх было почти невозможно^13.

Молодой советский авиатехник Владлен Грибов, ставший очевидцем прибытия “летающих крепостей” на базу в Миргороде, где ни облака, ни дождь не мешали самолетам предстать во всем великолепии, был особенно впечатлен тем, как те приближались к базе. “Большие группы бомбардировщиков видел я и раньше. Но на большой высоте и, как правило, – вытянутым строем. Здесь же самолеты летели низко, компактным строем, по шесть машин в каждом из более чем десяти рядов. На взгляд, они занимали площадь шириной в один и длиной в два километра буквально закрывая солнечное небо”. Советские репортеры поразились не меньше. То, как самолеты приближались к авиабазам, завершая долгий полет, было доказательством мастерства американских летчиков. “Пролетев немалый путь над странами Европы, бомбардировщики шли в четком строю, что свидетельствует о высоком мастерстве пилотов, слётанности и превосходной организации”, – писал военный корреспондент “Правды” несколько дней спустя^14.

* * *

Именно такое впечатление генерал Икер, командующий ВВС союзников в Средиземноморье, и хотел произвести на советскую сторону. Согласно плану, он лично вел бомбардировщики 15-й воздушной армии на Украину.

Рано утром 2 июня 1944 года 200 самолетов и более чем 1 400 членов экипажа вылетели с итальянских аэродромов бомбить цели в Венгрии. Но настоящей целью боевой группы Икера было не разбомбить Дебрецен, а впечатлить Полтаву. “Совершенно необходимо заручиться абсолютным доверием и уважением русских, начав наше сотрудничество с эффективно выполненной операции, имеющей для них непосредственную важность”, – писал Икер в рапорте-плане будущей миссии. Поскольку было известно, что на полтавских базах еще нет подходящих условий для серьезного ремонта поврежденных самолетов, авиагруппе рекомендовалось избегать ненужных столкновений с люфтваффе.

Остальные подразделения 15-й воздушной армии, направленные в тот день на Балканы, получили задание отвлекать немцев от самолетов, летевших в Полтаву, что позволило им достичь своих целей с минимальными потерями. Воздушный путь на Украину выбирался с расчетом на то, чтобы по возможности избежать немецких зенитных батарей^15.

Первая челночная бомбардировка “Фрэнтик” изначально задумывалась больше как символическая, чем стратегически важная. Сталин и Молотов затянули время до мая 1944 года, и многие цели операций “Бейсбол” и “Фрэнтик” уже потеряли смысл. К тому времени союзная авиация уже уничтожила все угрозы со стороны люфтваффе, способные помешать вторжению. В начале июня командование союзников могло послать в битву над Европой 12 тыс. самолетов, против которых у Германии было всего 300: сорок к одному! Исход воздушной войны был ясен еще до ее начала^16.

Выбрать цели для первой миссии неожиданно оказалось непростой задачей. Первые переговоры прошли в начале мая. Американцы предложили бомбить авиационные заводы компании “Хейнкель”, расположенные в Латвии близ Риги и в Польше у Мелеца. Американские ВВС хотели использовать челночные бомбардировки для достижения изначальной цели – обескровить люфтваффе и немецкую авиационную промышленность. Для СССР более серьезной проблемой являлось присутствие немецких механизированных дивизий на Восточном фронте, потому было важно лишить их бензина, и советская сторона предложила американцам бомбить румынские нефтяные месторождения в Плоешти. Генерал Спаатс, командующий Стратегическими ВВС США в Европе со своей базы в Англии, был только рад помочь – и добавил в список целей нефтеперерабатывающие заводы, а заодно предложил внести туда сортировочные станции во Львове, Бресте, Вильнюсе и Каунасе: все они находились в непосредственной близости к немецким линиям обороны на Восточном фронте. К удивлению Спаатса и Дина, советская сторона отказалась одобрять список целей или представлять свой. Переговоры застопорились.

Командование Красной армии готовилось начать в Белоруссии масштабную наступательную операцию “Багратион”. Ее результатом должно было стать продвижение советской армии до границ Восточной Пруссии, и Дин, адресуясь к Спаатсу, предположил, что Советы просто не хотят ни в малейшей степени увязывать ожидаемый успех с американскими бомбардировками. Кроме того, он считал, что советская сторона не доверяла американцам и не хотела, чтобы те знали, куда будет нанесен главный удар. “Три цели, которые изначально выбрал Спаатс, – писал Дин позже, – располагались на равном расстоянии на протяжении русского фронта. Когда русские наконец пошли в наступление, их главные усилия были направлены на север, и по этой причине они не хотели, чтобы американцы атаковали Ригу, рискуя привлечь в этот регион немецкие истребители. Они не могли сказать нам этого, не раскрыв свои наступательные планы”.

Дин предложил Спаатсу выбрать первые цели самостоятельно и вместо того, чтобы просить одобрения СССР, просто поставить его в известность, тогда им не пришлось бы раскрывать своих планов. И он оказался прав: когда Спаатс обозначил первой целью операции “Фрэнтик” сортировочные станции Дебрецена, Советы не воспротивились. Налет на цели в Венгрии отвлек бы немцев от главного наступательного удара советских войск на севере. Операция была в интересах советских военных, но из соображений секретности они не могли ответить ни да, ни нет^17.

Генерал Икер, конечно же, решил лично возглавить миссию, чтобы убедиться, что все пройдет по плану, и выбрал для нее лучшие подразделения 15-й воздушной армии. Операцию назначили на первый день июня с благоприятной погодой. Для миссии были распределены четыре бомбардировочных авиагруппы – 2-я, 97-я, 99-я и 483-я, всего 130 самолетов B-17. Прославленные “летающие крепости”, прочно вошедшие в воздушный арсенал с 1938 года, летели на Украину в сопровождении недавнего приобретения американских ВВС – истребителей дальнего действия P-51 “Мустанг”, поступивших в войска в январе 1942 года.

“Мустанг” управлялся одним пилотом, имел в длину почти 10 м, развивал крейсерскую скорость в 580 километров в час и мог пролететь без дозаправки более 2 500 километров. Он обходился более чем в четыре раза дешевле, чем B-17: самолет стоил около 50 тысяч долларов. Главной задачей “мустангов” была защита “летающих крепостей” во время миссий при помощи шести пулеметов Браунинг М2. В марте 1944 года “мустанги” несли еще и подвесные топливные баки, что увеличивало дальность их полета и позволяло участвовать в миссии в Полтаву. В 325-й истребительной авиагруппе было 70 “Мустангов” P-51^18.

Финальный пункт назначения оперативной авиагруппы держался в секрете от пилотов и экипажей, те строили догадки и предполагали, что направляются на одну из подконтрольных Германии территорий. Прямо перед вылетом пилоты узнали пункт назначения и встретили новость радостным свистом. Было приказано наилучшим образом проявить себя на советских базах. “Произведенное впечатление отразится в мышлении всего русского военного командования и подготовит условия для будущих отношений, – гласили инструкции. – По тому, как мы проявим себя, русские будут судить о боевых качествах, дисциплине, морали и энергии всех американских войск на земле, воде и в воздухе”19.

Генерал Икер прилетел в Полтаву на B-17, прозванном Янки Дудль II. На борту самолета красовались изображение этого любимого американцами персонажа и нотная запись песни. Эта “летающая крепость” входила в состав 97-й бомбардировочной авиагруппы, в которой Икер в августе 1942 года летел на свою первую миссию из Великобритании в Германию. Сейчас, в 1944-м, бомбардировщики ранним утром поднялись с базы в итальянской Фодже, выстроились в боевой порядок над Адриатикой и пересекли Югославию, не встретив ни вражеских истребителей, ни зенитных батарей, и поразили цели, беспрепятственно сбросив бомбы на локомотивное депо и сортировочные станции Дебрецена. К тому времени к ним присоединились истребители P-51, группа взяла курс на Карпатские горы и Днепр.

Зенитную батарею авиагруппа встретила лишь возле города Черновцы в украинской Буковине. Огонь оказался крайне неточным, но потери были: у одной “летающей крепости” загорелся двигатель, и самолет, взорвавшись, исчез в мгновение ока. Пилоты ближайших бомбардировщиков после взрыва не видели парашютов. В число жертв, помимо десяти человек экипажа, вошел и пилот “мустанга”, летевший в Полтаву как пассажир. Несколько самолетов вернулись в Италию с техническими повреждениями. Для американских врачей в Полтаве тот день был небогат на события в том, что касалось их прямых обязанностей. Лечить пришлось только летчика, которого скрутил приступ аппендицита^20.

* * *

Первым на полосу в Полтаве приземлился Янки Дудль II генерала Икера, замерев прямо перед ожидающей группой американских и советских высокопоставленных лиц, которую возглавлял Аверелл Гарриман. Икер выбрался из самолета и, не обращая внимания на моросящий дождь, направился к встречающим, которые радостно улыбались, приветствуя его. Его имя не сообщали широкой публике, пока он, целый и невредимый, не вернется в Италию. Если бы с командующим такого ранга что-то случилось, то ни американцы, ни советская сторона не хотели бы, чтобы это увязывалось с челночными бомбардировками и бросало тень на успех первой совместной воздушной операции. И потому в письме, которое отправила сестре Кэти Гарриман, Икер упоминался как “человек, принимавший нас в Неаполе” и “наш большой парень”. Канадский репортер Рэймонд Артур Дэвис в своем репортаже назвал его “высокопоставленным американским офицером”.

Подойдя к встречающим, генерал Икер первым делом вручил генералу Перминову орден “Легион почета” и зачитал приказ о награждении. Дин впоследствии вспоминал, что Перминов, явно растроганный, в ответ сказал, что все заслуги по подготовке принадлежат его американскому коллеге, полковнику Альфреду Кесслеру. Он воздал должное пилотам и наземным службам: как было сказано в одном репортаже, “сегодняшняя операция была проведена совершенно блестяще”. Подчиненные Перминова вручили Икеру букет цветов, “как велит делать давний русский обычай, когда генерал возвращается в город с победой”, – писала Кэти, тоже получившая букет. На фотоснимках, сделанных на церемонии, Икер сдержан, но счастлив, а Кэти широко улыбается. Дин произнес краткую речь, в которой назвал операцию “Фрэнтик” поворотным пунктом в советско-американских отношениях. “Потом мы немного постояли, все расписывались на долларах и дарили их друг другу, фотографировались… А бомбардировщики все приземлялись и приземлялись…” – вспоминала Кэти в письме^21.

Счастливое событие не прошло без инцидентов. Генерал Славин, служивший в разведке и отвечавший за связь Дина с Генеральным штабом Красной армии, прилетел в Полтаву накануне на одном самолете с Дином и Гарриманами. Но он не только не появился на снимках, но и вообще пропустил всю церемонию. Поскольку никаких вестей об американской миссии не поступало, а на базе делать генералу было нечего, он решил прикорнуть на час-другой и проснулся только тогда, когда услышал гул приближавшихся бомбардировщиков. Пока он понял, что происходит, все уже вышли из палаточного лагеря на поле, и генералу пришлось бежать бегом, пытаясь поспеть на церемонию, но дальше караульного-американца ему пройти не удалось. “Красные знаки Генштаба, внушавшие красноармейцам страх, наших часовых нисколько не пугали”, – вспоминал Дин. Когда Славин наконец прибыл на взлетную полосу, он “набросился на Перминова с такой яростью, что я подумал, что его хватит удар”, – писал американский командующий. Перминов, несомненно, радовался, получив орден, но явно беспокоился о последствиях инцидента. Дин как мог уверял всех причастных в том, что виновниками недопонимания были американцы^22.

Если вспышка гнева Славина и испортила день Перминову, то все остальные были в приподнятом настроении. Рэймонд Артур Дэвис и другие репортеры в собравшейся толпе общались с американцами, работавшими на базе, и с прибывшими пилотами, которых интервьюировали в палатке, стоявшей рядом с палаткой репортеров. Все ликовали. “Я никогда не видел такой сердечности, – заметил лейтенант Элберт Жаров из Портленда, штат Орегон. – Русские относятся к американцам с такой душевной теплотой, как никто в мире… Мы здесь не только для того, чтобы сражаться с немцами, но и представлять Америку как дипломаты”. Жаров, офицер разведки ВВС, прибыл в Полтаву несколько недель назад с четвертым эшелоном и был приписан к базе в Миргороде. Его семья происходила из Одессы, и он был счастлив вернуться на родину предков и биться с общим врагом.

Дэвис описывает и встречу двух братьев, Игоря и Джорджа Маккартни, которые не виделись больше года.

Дверь открылась, и в проеме показался новобранец. Едва спустившись с верхней ступеньки короткой алюминиевой лестницы, он посмотрел на группу молодых людей, стоявших неподалеку, его глаза широко распахнулись. “Джордж!” – закричал он. Джордж был в толпе, но подумал, что зовут кого-то другого. Он обернулся и уже собирался уходить, как вдруг парень, спускавшийся из самолета, спрыгнул на землю и побежал к нему. “Джордж! Джордж! – все кричал он. – Ты что, не узнаешь?” Джордж остановился, обернулся и бросился навстречу бегущему. “Игорь! Игорь!” – кричал он. Они обнялись. Чуть позже двое парней, окруженные корреспондентами, рассказывали свою историю.

Они родились в Харбине в русско-украинской семье, бежавшей от русской революции, взяли ирландскую фамилию отчима и записались в армию США: один в декабре 1942 года, другой в январе 1943-го. С тех пор они друг друга не видели. “Как вам в Советском Союзе?” – спросил Дэвис. “Как дома”, – тут же ответили оба^23.

В тот день везде царили волнение и счастье. “Каждый из нас рад быть здесь”, – сказал 22-летний Чарльз Уильямсон из Норфолка, штат Вирджиния, который, по словам Дэвиса, уже участвовал в 47 боевых вылетах: их было на двенадцать больше, чем требовалось пилоту бомбардировщика для завершения боевой службы и откомандирования на тренировочную базу. “Да, это был чудесный день, не думаю, что скоро забуду его”, – писала Кэти сестре через несколько дней. Вечером 2 июня она улетела из Полтавы вместе с отцом и генералами Икером и Дином^24.

В тот день американские фотографы и операторы киногрупп снимали поездку в Полтаву, устроенную генералом Перминовым для американских офицеров высшего звена. На фотографиях и на киносъемке все одеты в шинели: по воспоминаниям участников, 2 июня было очень холодно, необычно холодно для Украины, хотя дождя, похоже, не было. Впрочем, кого тогда волновала погода? “День, когда мы совершили свою первую посадку, стал высшей точкой наших отношений с Советским Союзом в военной сфере”, – писал Дин несколько лет спустя. В их мыслях не было никакого дождя – над советско-американским сотрудничеством сияло яркое солнце^25.

Глава 6. Братья по оружию

В конце мая 1944 года, вскоре после возвращения в Лондон из поездки в Москву и Полтаву, полковник Эллиот Рузвельт и один из офицеров, сопровождавших его в пути, бригадный генерал Эдвард Пек Кёртис получили приглашение сыграть вечером в бридж с верховным главнокомандующим войсками союзников в Европе генералом Дуайтом Эйзенхауэром. Как позже вспоминал сын президента, он и Кёртис “потерпели позорное поражение в результате блестящей игры Айка Эйзенхауэра”. Впрочем, командующего и его адъютанта Гарри Бучера волновал не только бридж. По воспоминаниям Рузвельта, “их заставили рассказать все подробности поездки в страну Советов”.

“Что это за страна? Что у них за армия? Каковы их летчики? Их дисциплина? Что они думают о нас?” – все это желал знать верховный главнокомандующий союзников. Его интересовало не только то, что говорят и думают об американцах политические лидеры и высокие армейские чины в Москве, но и мнение офицеров и рядовых Красной армии.

– Решающим для русских, – сказал я, – является второй фронт. Это будет капитальной проверкой того, что они думают о нас. Если второй фронт откроется – все хорошо. Если же нет…

– Если? – проворчал Эйзенхауэр. – Что означает это “если”?

Сын президента объяснил, что он имел в виду обещание, данное его отцом и Черчиллем Сталину в Тегеране. Эйзенхауэр ответил, что ничего об этом не знает. Но потом добавил: “Но я знаю о вторжении во Францию. На этот счет русские могут не беспокоиться”1.

Войска союзников пересекли Ла-Манш и начали вторжение в Европу ранним утром 6 июня 1944 года, спустя четыре дня после того, как бомбардировщики и истребители 15-й воздушной армии Икера в целости и сохранности прибыли на полтавский аэродром. Примерно в полночь по английскому летнему времени Королевские ВВС начали сбрасывать манекены за линии обороны вермахта, чтобы отвлечь и сбить с толку немецкие подразделения, действовавшие против десантников. Через час на территорию, подконтрольную немцам, десантировались уже реальные парашютисты. Еще через час, примерно в 02:00, Стратегические ВВС США в Европе, которыми командовал генерал Спаатс, присоединились к атаке англичан, через Ла-Манш полетели бомбардировщики. Всего во вторжении было задействовано 2 200 бомбардировщиков – американских, английских и канадских.

Примерно в 03:00, под покровом темноты, первые американские корабли бросили якорь в секторе “Омаха-Бич”. В 05:30 корабли союзников начали обстрел немецких береговых укреплений. Великая армада генерала Эйзенхауэра – более 5,5 тысяч кораблей с более чем 150 тыс. бойцов на борту – начала высадку во Франции. Несмотря на тяжелые потери (суммарно 4 тысячи убитых, более 6 тысяч раненых), вторжение было необычайно успешным. Плацдармы, захваченные в первый день и расширенные впоследствии, позволили к концу июня 1944 года расширить численность войск на новом европейском фронте до 875 тысяч бойцов. Второй фронт, о котором все так долго говорили, наконец-то открылся. Летчики на полтавских базах были готовы помочь ему сместиться на восток. Но прежде чем это могло произойти, новым братьям по оружию еще предстояло научиться жить и сражаться вместе^2.

* * *

Когда Джон Дин, бывший в то время в Москве, впервые услышал о высадке союзников в Нормандии, он испытал, как и многие другие, одновременно радость и облегчение. И у него были причины чувствовать себя счастливым.

Уже несколько месяцев он находился под постоянным давлением: приходилось убеждать советских официальных лиц, с которыми он находился на связи, что американцы сдержат слово, данное в Тегеране, когда Рузвельт пообещал Сталину, что вторжение в Европу начнется в мае. В феврале 1944 года, в разгар решающих переговоров по вопросу полтавских баз, Дин, чтобы одолеть скепсис советских коллег, поспорил с генералом Славиным на ящик водки, что вторжение состоится в мае. “Я думаю, это убедило Генштаб в твердости наших намерений даже больше, чем обещания Черчилля и Рузвельта”, – вспоминал Дин. Когда День D перенесли на июнь, Дину пришлось отдавать Славину проспоренный ящик: это немного снизило напряжение. И только теперь, когда вторжение стало реальностью, Дин наконец-то был реабилитирован. Надев форму, он отправился пешком к американскому посольству, ожидая, что москвичи будут приветствовать его. Но, к его разочарованию, никто на улице не обращал внимания на американского генерала. Возможно, большинство русских просто не знали, как выглядит американская форма^3.

В Полтаве и на других американских базах на Украине американские пилоты узнали о высадке около 09:00 по местному времени. Рэймонд Дэвис, оставшийся на базе после прибытия “летающих крепостей” четыре дня назад, описывал этот момент в одном из своих репортажей: “Транспортный самолет с ревом сел на поле у американской базы, и взволнованный пилот спускался из него с криком: «Парни, началось! Мы вторглись в Европу!»” Как оказалось, новости пришли не от командования союзников и не от английских или американских СМИ, хранивших молчание, а от немцев. В 06:48 по лондонскому времени берлинское радио объявило, что десантники союзников приземляются во Франции. Гитлер все еще спал в своей резиденции Бергхоф в Баварских Альпах, и его генералам с большой неохотой пришлось использовать резервы без приказа фюрера. Но весть уже дошла до остального мира, который теперь мог оценить это событие и делать собственные выводы.

В Полтаве радисты, включив оборудование, услышали сводки из Берлина, а вслед за ними последовало подтверждение из штаба 15-й воздушной армии в Италии. В полдень англичане передали радиообращение Уинстона Черчилля к парламенту. Черчилль объявил, что во вторжении приняли участие 4 тысяч кораблей и что в распоряжении союзников имеется 11 тысяч самолетов, призванных поддержать высадку. “Битва, начавшаяся сейчас, будет постоянно увеличиваться в масштабе и интенсивности в течение предстоящих недель, и я не стану даже пытаться предполагать ее течение, – произнес Черчилль. – Впрочем, вот что я могу сказать: совершенное единство царит в союзных армиях. Это братство по оружию между нами и нашими друзьями из Соединенных Штатов”4.

На базе только и говорили, что о новостях. Некоторые сомневались в том, что цифры, названные Черчиллем, были точными, и для сомнений действительно были причины. Объявленное число самолетов было частью пропагандисткой кампании, призванной устрашить немцев и повысить боевой дух дома. На самом деле у союзников было в воздухе примерно 4 тысячи самолетов; впрочем, боевой дух и так был на высоте. Подполковник Слюсарь, узнавший о высадке по возвращении с боевого вылета, сказал советским собеседникам, что вернулся на базу в прекрасном настроении, потому что сбил немецкий истребитель, но еще больше его осчастливила новость об открытии второго фронта. Он был готов тут же вернуться в бой, хотя и устал после полета. Старший лейтенант Джон Фредерик полагал, что открытие второго фронта уже весьма запоздало, и ожидал, что война закончится к концу 1944 года или самое позднее в начале 1945-го. Так в то время считали многие. “Думаю, скоро домой отправимся”, – невзначай услышал Дэвис слова одного молодого штурмана, прилетевшего из Полтавы в Италию несколько дней назад^5.

Советская сторона реагировала на новости не столь бурно, как американцы, но в целом так же положительно. Палмер Мира, молодой радар-оператор, во время одной из миссий бывший стрелком бомбардировщика, услышал новости в полете, позже вспоминал: “В тот день все были в праздничном настроении, но казалось, это не слишком впечатлило Советы… Для них это, наверное, был просто еще один день войны”. Дэвис оценивал советскую реакцию более позитивно. Он писал, что юные украинки, работавшие на кухне авиабазы, встретили вести с сомнением, и только когда поняли, что Дэвис и другие репортеры говорят серьезно, начали восклицать: “Прекрасно! Чудесно!” Их восторг разделяло большинство советских солдат и офицеров. “Теперь мы вместе устроим немцам ад!” – в запале вскричал один новобранец. Ему вторил молодой лейтенант: “Нас больше ничто не остановит!” Все были взволнованны и ждали подробностей. Информация была скудной, но было понятно, что вторжение началось и продвигалось вперед. Впереди уже виднелась победа союзников^6.

В ту ночь Рэймонд Дэвис летел обратно в Москву – узнать, как там отреагировали на День D. Коллеги-репортеры сказали ему, что в Москве новость объявили по громкоговорителям. “На углу у гостиницы «Метрополь», в которой жили корреспонденты, остановились послушать человек двадцать, – писал Дэвис. – Потом, когда прозвучали первые слова, люди побросали все дела, сотни человек ринулись поперек улицы наперерез транспорту, образовалась довольно большая толпа, в тишине внимавшая диктору. Они пожимали друг другу руки, кто-то обнимался… Все поспешили на службу или домой – сообщить вести”7.

В Москву вернулась и Кэти Гарриман. В тот день она встречалась с советскими чиновниками от культуры, планируя выставку американских фотографий. Стоило прийти вестям из Франции, как встреча превратилась в праздник. За сотрудников американского посольства в тот вечер поднимали тосты в ресторанах. Американские дипломаты заметили серьезное изменение в тоне советской печати в дни высадки в Нормандии. “Сдержанная похвала и критика” в адрес союзников, тянувших с открытием второго фронта, сменились “восхищением и признательностью”, как писал сотрудник посольства США Максвелл Гамильтон в донесении в Вашингтон. Сам Сталин, 19 июня пригласив Аверелла Гарримана к себе в кабинет, вряд ли мог встретить его еще радушнее. “Мы на добром пути”, – сказал он американскому послу^8.

* * *

Шестого июня, в день вторжения в Нормандию, 104 “летающие крепости” и 45 “мустангов” поднялись с полтавских баз и взяли курс на румынский Галац. Их целью стал расположенный близ города немецкий аэродром. Это была первая миссия американских бомбардировщиков, начатая с советской территории.

Несколькими днями ранее генерал Икер убедил советское командование авиацией позволить его самолетам разбомбить давно желанную цель – немецкий авиазавод в польском Мелеце, расположенном между Львовом и Краковом. Икер с радостью упомянул об этой договоренности в беседе с Молотовым, когда они с Гарриманом 5 июня встретились с советским комиссаром иностранных дел. Молотов ответил молчаливым согласием. Но воспротивилась погода: над Центральной Европой стояли тучи, и бомбардировщики направились южнее, в Галац, продолжая охоту на важные объекты люфтваффе. На цель обрушили более двухсот тонн бомб, миссия считалась успешной: “летающие крепости” вернулись на украинские базы без потерь, два “мустанга” были потеряны, хотя американские летчики сбили шесть немецких истребителей^9.

То, что первый вылет с советской территории происходил в одни день с высадкой в Нормандии, еще больше разогрело боевой дух американцев. Были и стратегические преимущества. “Присутствие ваших сил в России в данный момент времени более важно, нежели возвращение в Италию”, – телеграфировал 7 июня генерал Спаатс из Лондона генералу Икеру в Полтаву, желая, чтобы американские бомбардировщики остались, дождались хорошей погоды и попытались разбомбить Мелец. На кону была не просто атака на авиазавод люфтваффе: Спаатс хотел, чтобы Икер из Советского Союза угрожал Германии с востока в то время, когда немцам нужны были самолеты во Франции, чтобы отразить вторжение союзников. СССР не возражал. Американским бомбардировщикам и истребителям предстояло оставаться в рамках операции “Фрэнтик” до 11 июня 1944 года, почти девять полных дней^10.

Икер воспользовался возможностью и снова съездил в Москву. На приеме у Гарримана, устроенном в честь офицеров ВВС, участвовавших в планировании и выполнении челночных бомбардировок, вручил ордена “Легион почета” маршалу авиации Новикову и его заместителю, генералу Никитину, внесшим наибольший вклад в успех операции. Теперь, когда был открыт второй фронт и первая челночная бомбардировка успешно завершилась, настроения в Москве и в Вашингтоне были самыми радужными. “Мы были уверены, что согласие, достигнутое таким образом, распространится и на другие сферы военного сотрудничества”, – писал впоследствии Джон Дин^11.

* * *

Волнение от прибытия самолетов улеглось, а плохая погода по-прежнему мешала любым дальнейшим миссиям. На базах началась повседневная жизнь. Советские военные изо всех сил пытались развлечь американских гостей концертами с участием исполнителей-красноармейцев, местных народных коллективов и танцовщиков. Официальный историк 15-й воздушной армии майор Джеймс Партон, который прилетел на авиабазу в Полтаве 2 июня и провел там девять дней, писал, что делать было почти нечего, и экипажи “лениво грелись на солнышке, играли в густом клевере в софтбол, с любопытством бродили по городским развалинам, флиртовали с горсткой американских медсестер, нерешительно посматривали в сторону полноватых русских девушек, ворчали на простую еду и рано ложились спать”.

На всех трех авиабазах у американцев из наземных служб времени и возможностей познакомиться с обстановкой было больше, чем у летчиков. Те, кто вырос на фермах, как Палмер Мира, с интересом сравнивали условия жизни и работы на Украине и на родине. “Дома почти все маленькие, из двух комнат со спальней наверху, – писал Мира несколько десятилетий спустя. – Стены часто украшены картинами или иконами”. Мира обнаружил, что в домах были портреты Ленина, Сталина, Энгельса или Маркса, и предположил, что это делалось по распоряжению государства^12.

Еще американцев поразила глубина украинского чернозема. Дональд Барбер, друг Миры, выросший в Южной Дакоте, с удивлением рассказал приятелю, что видел, “как несколько человек рыли яму в метр с лишним, а может, и в полтора, и там был только грунт”. Теперь он понял, почему Украину называли житницей Европы. Впрочем, ни Миру, ни Барбера не впечатлило то, как местные жители относились к работе на этой плодородной земле. “В их колхозной системе люди не проявляли особого интереса и не вкладывали того усердия, как если бы земля принадлежала им”, – писал Мира. Еще удивляла слабая механизация. Глядя на то, как местные женщины каждое утро выходят с мотыгами на плечах, Мира не мог не вспомнить свою ферму: “Я думал, что мой отец в Висконсине на своем маленьком тракторе «Форд» смог бы сделать больше, чем все, кто мотыжил землю вручную”. Однажды он увидел, как местные распахивают землю на отремонтированном немецком танке^13.

Были и культурные особенности. “Американские летчики, – писал Партон, – слегка удивились, увидев, как русские солдаты танцуют в парах; русские с таким же изумлением смотрели на американский джиттербаг”. В ежедневном общении стороны узнавали сходства и различия. Советские солдаты увидели, что американцы открыты, стремятся дружить и готовы обменять почти все, что у них есть, на сувениры: звездочки с пилоток, металлические пуговицы с советскими символами, самодельные мундштуки, ножи с наборными ручками, портсигары… Порой американцев поражали привычки русских в распитии алкоголя. “Оказалось, что чем больше ты можешь выпить, устояв на ногах, тем больше тебя считают «настоящим мужиком» – особенно если перепьешь русских”, – писал Мира. Это было лишь начало их постепенного знакомства^14.

Теснее всего сотрудничали две группы механиков, которые обслуживали самолеты. Каждая советская бригада состояла из трех механиков – заместителя старшего механика и двух помощников, – приписанных к тому или иному самолету. Над ними стоял американский старший механик. Другие группы техников, включая операторов радаров и метеорологов, тоже работали в тесном контакте. Некоторых американцев поистине впечатлила высокая квалификация советских коллег. Сержант Франклин Гольцман – тот самый, который в 1958 году, приехав в СССР, получит от КГБ кодовое имя Турист – тогда он был 23-летним парнем из Бруклина, диплом экономиста он получил в Университете Северной Каролины. Он был приписан к базе в Миргороде как оператор радара и работал там вместе с советским лейтенантом, которого называл “блестящим”. “Ему только двадцать семь, и он электротехник, – писал Гольцман домой. – Мы разговорились о музыке, и оказалось, что ему так же, как и мне, очень интересна камерная музыка Бетховена и Шуберта”15.

Конечно, не все американские и советские военные были столь же образованны и не все настолько разбирались в классической музыке, как Гольцман и его советский друг, но все они находили способы общаться и работать вместе. Американцы сперва скептически относились к умениям советских коллег, ведь советские самолеты едва ли могли соперничать с американскими в техническом плане: в поставки по ленд-лизу “летающие крепости” и “мустанги” не входили. Советские механики часто чувствовали, что американские сослуживцы смотрят на них свысока. “Построить аэродром, обеспечить заправку горючим, подвеску бомб – это русские могут. Но матчасть, сложная современная авиационная техника им не по зубам”, – отзывался о мнении американцев Юлий Малышев, один из помощников старшего механика на базе в Миргороде. Так, по его впечатлениям, американцы оценивали способности советских коллег^16.

Советский персонал был впечатлен инструментом американцев, обилием запчастей, профессионализмом коллег, но при этом себя они считали куда изобретательнее. Малышев изумил своего начальника-американца, когда в одиночку заменил карбюратор, хотя обычно для этой работы требовались несколько человек. Американец одобрил его работу и позвал остальных механиков, в том числе и офицеров, чтобы показать им то, что сделал Малышев. Кроме того, советские граждане считали, что работают с большей самоотдачей, нежели американцы: они поражались, когда те делали перерывы на обед и ужин, не завершив дела. Советские стандарты были иными: механик не мог оставить самолет прежде, чем приведет его в полную боевую готовность. До прибытия в Миргород Малышев как-то раз провел в самолете два дня и две ночи, пока не сделал все что нужно; ел и спал он прямо там^17.

Владлен Грибов, сослуживец Малышева на миргородской базе, бывший заместителем старшего механика под началом американского сержанта по имени Томми, как и его товарищ, считал, что американцы – настоящие профессионалы, но работают “без огонька”, и для них “то, когда дадут поесть, важнее работы”. Учитывая недостаток всего в Советском Союзе в то время, Грибов считал американцев неэкономными и расточительными. “На одном из первых самолетов оказался разорванным внешний чехол носового пулемета, – вспоминал позже Грибов. – Я стал его зашивать. Когда же работа была закончена, Томми, похвалив ее, заметил, что можно было этого не делать, а заменить чехол”. Это было только начало. Грибова в советском техникуме обучили при неправильной работе прибора “разобрать его, диагностировать, прочистить, выточить или заменить дефектную деталь”, – Томми ему это запрещал, причем не раз и не два. В конце концов Грибов просто привык^18.

И Грибов, и Малышев – молодые сержанты, выросшие в Москве, принадлежали к первому поколению, получившему советское образование. Они верили в превосходство политической и экономической системы СССР. “Почти все мы были прочно отпропагандированы – до абсолютной уверенности в правоте, справедливости и «лучшести» нашего строя и дела”, – вспоминал Владлен Грибов, имя которого было составлено из первых слогов имени и фамилии Владимира Ленина. “За нас бояться не надо было: сами могли кого угодно распропагандировать” – вторил Малышев. Видя американскую расточительность и обильный приток не только запчастей для самолетов, но и одежды, карманных фонарей, сладостей, жевательной резинки и других вещей, диковинных для Советского Союза, двое друзей считали это не признаком ущербности советской экономической системы, а влиянием войны.

И все же работа бок о бок с американцами расшатала некоторые убеждения, внедренные ранее в сознание молодых советских механиков. “Мы знали, – вспоминал Грибов, – что в «их» армиях солдатскую лямку тянут рабочие и крестьяне, а буржуи в офицерах ходят”. Но вскоре Грибов узнал, что его начальник-американец, Томми, родился в семье обычного фермера, но земли и техники у его отца было столько, сколько у целого советского колхоза. И все же Томми завербовался в армию и служил не офицером, а простым сержантом. Юные советские техники были потрясены и тем, что американцы держатся с офицерами на равных, не стоят по стойке смирно, приветствуют запросто и то не всегда, носят такую же форму и едят одну и ту же еду. Армия буржуазной сверхдержавы в отношениях между военнослужащими разных званий оказалась более эгалитарной, чем армия первого государства рабочих и крестьян^19.

Грибов жил в стране, объявившей, что окончательно решила национальный вопрос, хотя до сих пор делила своих граждан на разные национальности и некоторые этнические группы обрекала на переселение и коллективное наказание, как это было с немцами Поволжья. Как же он был удивлен, когда понял, насколько многонациональна армия США. Он не мог поверить в то, что Билл Драм, друг Томми, был немцем по происхождению: “Ведь воюем с немцами! А тут – вот он, немец. И, как оказалось, далеко не единственный”. Советская пропаганда не лгала, похоже, только в одном: когда речь шла об отношении американцев к афроамериканцам. На базе не было постоянно приписанных чернокожих солдат. Спустя десятилетия Грибов вспоминал, как пренебрежительно скривились его американские знакомцы, увидев изображение улыбающегося негритенка на жестянке с зубным порошком: советские художники хотели подчеркнуть эффективность порошка, показав контраст белых зубов мальчишки с его темной кожей^20.

Взаимодействие с американцами включало в себя и сотрудничество, и соперничество. Советское командование стремилось показать, что советские солдаты одеты и снабжены так же, как американцы, или по крайней мере не хуже. На смену армейским кирзовым сапогам старого образца, которые носили с тканевыми портянками, пришел новый советский продукт – сапоги из необычайно легкой кирзы. Создатели нового материала даже получили Сталинскую премию за свое изобретение. Впрочем, эти сапоги не шли ни в какое сравнение с американскими ботинками, на которые советские солдаты смотрели с завистью. И все же офицеры-красноармейцы в Полтаве изо всех сил стремились убедить американцев, что сапоги лучше ботинок: удобнее, ноги меньше промокают, брюки не пачкаются… К слову, американские хирурги после встречи с советскими коллегами запросили 400 пар кожаных сапог от поставщиков армии США^21.

И потому советские офицеры авиации и технический персонал, приписанные к полтавским базам, снабжались лучше, чем где-либо еще. Они получали два комплекта формы – неслыханная щедрость по меркам тех лет – и совершенно новое постельное белье. Они гордились тем, что заправляли кровати так, чтобы соломенный матрас, который выравнивали специальной деревянной рамой, сохранял форму весь день. За аккуратностью и чистотой советских бараков и палаток надзирали офицеры, и ее тщательно соблюдали солдаты, которые поражались беспорядку и захламленности в палатках американцев. “Двухъярусные железные кровати заправлены кое-как, вещи валяются где попало. Всюду обертки и упаковки, иллюстрированные журналы, покит-буки”, – с неодобрением вспоминал Грибов десятки лет спустя^22.

А вот американцев, служивших на базах, поразило другое: санитарные условия в столовых. “Оказалось, русские не моют мылом ни посуду, ни утварь, говорят, от этого понос, – писал потрясенный майор Партон. – Вместо этого они используют трехпроцентный раствор соды и пропитанное жиром полотенце”. Американцы забили тревогу уже в апреле 1944 года, когда оказалось, что на кухнях нет никакого охлаждения, а еду хранят в открытых ящиках, не защищенных ни от пыли, ни от мириад мух и прочих насекомых. Советская сторона пыталась улучшить кухни и помещения приема пищи, но это оказалось непросто. В мае Роберт Ньюэлл, офицер медицинской службы США, жаловался на плохую вентиляцию в кухнях, полных дыма от дровяных печей. Другой проблемой были кухонные отбросы и объедки: советский персонал собирал их в огромные деревянные бочки, окутанные зловонием, и сбрасывал в канаву неподалеку от кухни. “Крысы и мыши свободно бегали туда-сюда по всем помещениям столовой”, – писал Ньюэлл в рапорте^23.

Некоторые из американских пилотов отказывались есть, заметив, что работники кухни, посетив туалет, потом не моют руки. Капитан Ньюэлл, которому кровати и постельные принадлежности показались идеальными, насчет туалетов писал, что те пребывают в “прискорбном состоянии”. Ему в июне 1944 года вторил Партон: “Если русские кухни еще можно назвать плохими, то описать словами туалеты невозможно”. Ходить в советские уборные – ряд дыр в полу, временами загаженных, – американцы отказывались, требуя построить новые удобства. Но единственное, что могли предложить советские военные – это построить рядом такую же. Наконец американцы сдались и построили свои туалеты на всех полтавских базах; впрочем, с удобствами в Харькове, Киеве и на других советских базах, где американцы время от времени бывали, они сделать ничего не могли.

У местных и красноармейцев американские врачи часто видели плохие зубы и признаки недоедания, антисанитария шла рука об руку с неразвитой медицинской помощью. По словам подполковника Уильяма Джексона, главного американского хирурга на базах, она на полвека отставала от американских стандартов. На всех базах он создал медсанчасти с американским персоналом. В апреле 1944 года капитан Ньюэлл писал в рапорте: “Советские стандарты питания и санитарии столь сильно отличаются от привычных американцам, что вряд ли можно ожидать каких-то перемен”. Майор Партон в своем докладе саркастически заметил, что “мытье у местного населения, как кажется, случается раз в два года”24.

* * *

Советская сторона прилагала много усилий, пытаясь справиться с проблемами, на которые указывали американцы, хотя, конечно, обращаться по вопросам санитарии и личной гигиены было неловко. Некоторые американцы обернули недостаточную гигиену красноармейцев себе во благо. Рядовой первого класса[3] Мартин Клоски из Джерси-Сити поведал американским военным репортерам: “Русские женщины держат все очень чистым. Они как-то умудряются, хотя тут и мыла не найти. Но вот русские мужчины – с ними все иначе. По мне, так девушки нас потому и любят, что мы чистые и у нас аккуратная форма”25.

Полковник Кесслер был доволен. “Американские бойцы ходят тут так же, как в Лондоне”, – как-то отметил он. Гораздо меньше это радовало чекистов в Управлении Народного комиссариата государственной безопасности (НКГБ) по Полтавской области, отслеживавшем отношение местного населения к присутствию американцев. Они заметили, что некоторые американцы ходят на церковные службы, с которыми в СССР едва мирились. Другие делились с местными своими впечатлениями, сравнивая уровень жизни в Соединенных Штатах и Советском Союзе – сравнение было далеко не в пользу последнего. “Если заработаешь в Америке пять долларов, на эти деньги можно неплохо жить, а тут даже килограмм хлеба не купишь, – вроде как говорил один американский солдат осведомителю чекистов. – Америка – рай земной. А тут одни страдания”.

* * *

Особенно беспокоило власти отношение местных к американцам и надежды, возлагаемые на их прибытие. Украина была проблемой для СССР еще со времен переворота в октябре 1917-го, когда ее политические и интеллектуальные элиты, устремившись к независимости от России, создали собственное государство. Советы смогли подавить сопротивление Украины, лишь пойдя на важные уступки местным кадрам и согласившись поддерживать местную культуру и язык. Само создание Советского Союза, квазифедеративной структуры, произошло в 1922 году по большей части для того, чтобы успокоить украинцев и грузин. Обе мятежные республики и десяток других народов тогда получили статус автономий, которого они вскоре лишились с укреплением сталинского режима.

В начале 1930-х годов Сталин, проводя коллективизацию сельского хозяйства, уморил голодом почти четыре миллиона украинцев, а также миллионы других советских граждан. Полтава, Миргород и Пирятин входили в число наиболее пострадавших местностей, Сталин воспользовался кризисом для разгрома украинских партийных кадров и уничтожения национального культурного возрождения. Украинцы, живущие за пределами Украины и составлявшие в России самое значительное национальное меньшинство, почти в одночасье были перерегистрированы как русские. Сегодня на Украине говорят об этих событиях как о геноциде украинского народа^26.

В 1941 году, когда Третий рейх вторгся на Украину, многие местные были склонны видеть в немецких дивизиях провозвестников прихода европейской цивилизации и долгожданного освобождения от жестокого сталинского правления. Некоторые сразу воспользовались возможностью: вернулись к своей несоветской идентичности, восстановили Украинскую православную церковь, независимую от Москвы. И хотя немцы разрешили это сделать, но вообще они установили на Украине власть террора. Главными жертвами стали евреи: до миллиона еврейских мужчин, женщин и детей – каждый шестой еврей из тех, что погибли в Холокосте, жили на Украине. За молодыми украинцами охотились и отправляли их в немецкие трудовые лагеря, вызвав тем самым огромную насильственную миграцию: 2,2 млн украинцев оказались в Германии к концу 1944 года. Украинские националисты, которых едва терпели в 1941-м, тоже пали жертвой германского режима: их предводителей убили, а последователей загнали в подполье^27.

В 1943 году, когда на Украину вернулась Красная Армия, уже мало кто верил в то, что немцы пришли как освободители. Но народ не забыл и не простил жестокостей советской власти во время революции и между двумя войнами. Центр хорошо это знал и волновался из-за того, что за время немецкой оккупации украинцы были подвержены антикоммунистической пропаганде и теперь не были лояльны к советскому режиму. С прибытием американцев, иностранцев иного рода, чекисты все время были начеку.

“Антисоветский элемент, в большинстве состоящий на оперативном учете, стремится к установлению связей с англо-американским летным составом”, – сообщал 30 июня 1944 года подполковник Чернецкий, глава полтавского НКГБ, своему начальнику Сергею Савченко в Киев. Местные, под впечатление от технических достижений американцев, посчитали, что по уровню культуры те превосходят не только русских, но и немцев. Сотрудник строительной конторы Сергей Ивановский рассуждал:

Американцы выстроили в Полтаве аэродром такой, какой нам и не снился. Они привезли из Америки специальные плиты, которыми вымостили весь аэродром. Наших на руководящие должности туда не пускают. Американцы, как и немцы, высококультурные и очень богатые, они не отказывают и здесь себе во многих мелочах и роскоши…

Иные даже ожидали, что американцы в итоге возьмут на Украине власть: американская армия была второй иностранной военной силой, пришедшей в эти края за последние три года, и было легко предположить, что новые иностранцы, сколь угодно богатые и культурные, хотели того же, что и немцы. Антонина Корсун, 50-летняя школьная учительница, 3 июня якобы говорила осведомителю чекистов: “Американцы организовали свои аэродромы… с определенной целью. Они воевать на фронте с немцами не хотят, а посылают туда наших бойцов; сами же они, пока наши будут на фронте, разместятся на всей Украине и заберут ее без всякой войны. Немцы завоевали Украину открыто, а амеркианцы берут ее хитростью. Что лучше, покажет только будущее”.

Некоторые полтавчане, и среди них Степан Канаревский, 53-летний работник городской торговли, с радостью ждали захвата Украины американцами – это был бы способ освободить страну от коммунистического правления. “Я очень доволен, что коммунистов не будет, а будут хозяйничать американцы. – якобы сказал Канаревский одному знакомому. – Я интересовался и лично проезжал на веломашине возле аэродрома, то там только наши патрули, а то все американцы, которые нашу молодежь, воспитанную в коммунистическом духе, могут умышленно перебить, а сами будут хозяйничать”. Если верить осведомителям чекистов, Канаревский ждал другую войну, на этот раз между Советами и Америкой, и можно не сомневаться в том, на чьей стороне он бы оказался.

Многие надеялись на то, что прибытие американцев ознаменует перемены в советском политическом режиме. Ольга Смирнова, женщина лет сорока, изучавшая английский и подозреваемая в антисоветских симпатиях, утверждала: “Я не знаю, в какую форму изменится государственный строй СССР после войны, но таким он оставаться не может, ибо в этом нам помогают Англия и Америка”. Сергей Ивановский, впечатленный культурным превосходством американцев, был более конкретен, говоря об ожиданиях перемен: “Думаю, что американцы подскажут нам, чтобы партийный аппарат был отстранен от вмешательства в государственные дела, они нас будут учить, у них есть чему поучиться не вмешивался в дела государства; они нас научат, у них стоит поучиться”. Другие представляли перестройку Советского Союза по американской модели – так, скажем, считал 25-летний спортивный функционер Анатолий Баев. “Я думаю, что неспроста американцы разъезжают по Сибири и присматриваются к ее богатствам, а появление американских авиабаз н нашей территории приведет к тому, что Советский Союз перестанет существовать и будут организованы совершенно отдельные республики (штаты) по типу как в Америке”, – сказал Баев (довольно неосмотрительно) осведомителю НКГБ^28.

Совершенно иначе, нежели местные, к прибытию американцев относились офицеры и бойцы Красной армии. Последние, особенно молодые сержанты и техники, проникнутые советским классовым мышлением и сохранявшие общие предрассудки против капиталистического Запада, неохотно признавали экономическую и военную мощь Америки, но, когда удавалось, в пику отстаивали собственное идеологическое и культурное превосходство. Местных, особенно тех, чье детство пришлось на царскую эпоху и кому, повзрослев, довелось пережить немецкую оккупацию, советская пропаганда, принижавшая американцев, не впечатляла. Им прибытие американских солдат казалось переменой к лучшему: возможно, знаком будущей реформы советской политической системы и ограничения власти партии или предвестием полного изгнания коммунистов, или свидетельством конца их власти на Украине.

* * *

Утром 11 июня 1944 года советские военные и местные жители попрощались с американскими летчиками: те покидали базы в Полтаве, Миргороде и Пирятине. Всего 129 “летающих крепостей” и 60 “мустангов”, образовав строй в небе над базой в Миргороде, где служил Владлен Грибов, взяли курс на юго-запад – в Италию. Это был последний день и финальная миссия операции “Фрэнтик”.

К неудовольствию генерала Икера, погода все так же не позволяла бомбить авиазавод в Мелеце, и генерал обозначил новую цель: немецкие летные поля возле румынского города Фокшани. Другие самолеты 15-й воздушной армии поднялись с итальянских баз, чтобы отвлечь внимание люфтваффе и средств противовоздушной обороны от бомбардировщиков, летевших из Полтавы. Бомбардировка завершилась успехом: шесть цехов на аэродромах Фокшани, как и шесть зданий казарм, были полностью уничтожены, службы снабжения горючим и заправочную станцию охватил огонь, серьезно пострадали и другие постройки. Сам город бомбардировщики не тронули.

В этот раз немцы подготовились к атаке на бомбардировщики и сопровождавшие их истребители лучше, чем 2 июня: зенитный огонь был плотнее, а истребители люфтваффе вели себя агрессивнее. Но потери по-прежнему были минимальны. Один “мустанг” упал при взлете, еще семь истребителей и шесть “летающих крепостей” вернулись из-за технических проблем. Еще один “мустанг” по техническим причинам упал над Югославией, а один B-17 был сбит вражеским огнем. К сожалению, именно на этом подбитом самолете летел американский фотограф, сделавший немало снимков полтавских авиабаз, и знающие люди тревожились, что эти фотографии могли попасть в руки врага, и надеялись, что этого не случится^29.

Теперь, когда все закончилось, все считали операцию “Фрэнтик” замечательно успешной. Спустя день после возвращения генерала Икера в Италию, 12 июня Аверелл Гарриман послал в Лондон телеграмму с поздравлениями генерал-майору Андерсону, заместителю командующего Стратегическими ВВС США в Европе, который руководил челночными бомбардировками от имени генерала Спаатса. Генерал Арнолд был счастлив ответить похожей телеграммой:

Я бы хотел, чтобы вы выразили мою сердечную признательность командующим Генерального штаба и военно-воздушных сил РККА, сотрудничавших с нами и сделавших эту операцию успешной, и попросили их передать эти слова благодарности их офицерам и бойцам.

Будущее представлялось блестящим как для продолжения операции “Фрэнтик”, как бы ее ни назвали в дальнейшем, так и для советско-американского альянса. Помимо Северной Франции, американцы сражались на Восточном фронте. Великий союз обрел окончательную форму^30.

Глава 7. Смерть шпионам!

Если кто отчаянно жаждал забраться в американский самолет и улететь с “крепостями” в Италию, то это был Морис Реймонд. До войны он служил во французской армии в звании капитана. В Центральную Украину его при невыясненных обстоятельствах занесло с немцами; здесь он и оставался осенью 1943 года, когда советские войска вновь вернулись на эти территории. Реймонд вышел на американское командование в конце мая 1944 года. С 6 июня, когда во Франции открылся второй фронт, Морис надеялся, что американцы помогут ему долететь до Италии или Северной Африки, где он сможет присоединиться к соотечественникам. Но советские контрразведчики, следившие за визитами Мориса на полтавские базы, намеревались помешать этому любой ценой. Они не доверяли ни Реймонду, которого подозревали в шпионаже в пользу немцев, ни американцам. Ему было суждено оставаться в Полтаве под особым надзором^1.

“Союзники союзниками, но нельзя забывать, что США – держава империалистическая, в составе контингента наверняка будут шпионы и диверсаны”, – писал Владлен Грибов, вспоминая, как их с товарищами идеологически обрабатывали перед прибытием первых американцев на миргородскую базу. Еще им велели быть осторожными в разговорах друг с другом, ведь их могли подслушать: “…среди американцев будут люди, скрывающие знание русского языка”. И, наконец, им приказали “считать ноги” – то есть число членов экипажа, прибывавшего в каждой “летающей крепости”. По приземлении американцы выбирались из самолета через люк в полу, вперед ногами. Предполагалось, что экипаж состоит из десяти человек, значит, ног – двадцать. Если ног окажется больше, советские механики получили инструкции незаметно записать номер самолета с “лишними” пассажирами и сообщить его в контрразведку^2.

* * *

Папки с донесениями офицеров и бойцов Красной армии в конце концов попадали на столы сотрудников советской военной контрразведки, известной как Смерш (“Смерть шпионам!”). Появление Смерша было частью масштабной реорганизации служб безопасности, которую провел Иосиф Сталин после Сталинградской битвы. Когда Красная армия начала теснить немецких оккупантов, Сталин решил улучшить работу контрразведки, возглавлял которую “повелитель госбезопасности” народный комиссар внутренних дел Лаврентий Берия. Видимо, диктатор опасался радикального роста числа шпионов не только из-за линии фронта, но и среди населения недавно отвоеванных территорий. Под началом бывшего заместителя Берии, Всеволода Меркулова, был воссоздан особый Комиссариат государственной безопасности, призванный заниматься гражданской контрразведкой. Еще одну часть контрразведывательной империи Берии поручили другому его заместителю, Виктору Абакумову, она была подчинена Наркомату обороны. Сталин лично назвал ее Смерш. Были созданы и два меньших подразделения Смерша: одно внутри Наркомата военно-морского флота, а второе внутри Наркомата внутренних дел, и подчинялось оно лично Берии. Но Смерш Наркомата обороны имел статус главной контрразведывательной структуры страны, а сам Абакумов отчитывался лично Сталину.

Американские авиабазы на Украине попали под ответственность комиссара государственной безопасности 2-го ранга Абакумова и его Главного управления контрразведки Смерш, чьей основной задачей была борьба с немецкими шпионами. Мощный аппарат сотрудников и осведомителей Смерша нацелился на американцев. Какими бы ни были советско-американские отношения на высшем уровне, Абакумов и его подручные должны были исходить из того, что американцы явились на Украину не столько сражаться с немцами, сколько шпионить за Советским Союзом.

Смерш создал огромную сеть пропагандистов, то и дело напоминавших красноармейцам, что их американские союзники – “капиталисты”, враги советского режима. Занятно, что главной угрозой считались именно самые дружелюбные американцы, так как те могли не только эффективнее шпионить, но и распространять политически вредные взгляды. Смерш стремился разобщить союзников, пытался пресекать любое неразрешенное властями общение между американскими авиаторами, их советскими коллегами и местным населением. Никаких подобных мер не предпринимали и даже не рассматривали в Соединенных Штатах в отношении как советских официальных лиц, так и сотен и тысяч советских моряков, прибывавших в США, чтобы забрать поставки по ленд-лизу. Подозрения и слежка советской стороны за американцами были характерной чертой Великого союза.

Учитывая политическую важность полтавских авиабаз, Абакумов решил послать туда сотрудника центрального аппарата Смерша. Им стал подполковник Константин Свешников, заместитель начальника отдела Смерша, ведущего контрразведывательную деятельность в ВВС РККА. Ему было уже за тридцать. Свешников, уроженец Владимирской губернии, был завербован в военную разведку в 1932 году, когда служил в армии на Украине, где и остался до начала войны, поднимаясь по карьерной лестнице в аппарате военной разведки. Ко времени вторжения германской армии в 1941 году он был начальником Особого отдела НКВД авиадивизии, дислоцированной в Умани, на противоположном от Полтавы, Миргорода и Пирятина берегу Днепра. Да, он был готов к назначению в Полтаву и хорошо знал местные условия^3.

Свешников приехал в Полтаву в конце апреля 1944 года. В первом докладе непосредственно Абакумову 13 апреля он сообщил о немецкой бомбе, найденной в подвале единственного уцелевшего здания на полтавском аэродроме. Дело привлекло внимание самого Сталина, и Свешников воспользовался этим, чтобы поднять темы, требующие одобрения вышестоящих лиц. В частности, он хотел заменить командиров Смерша 68-го района авиабазирования – организации, созданной ВВС РККА для обеспечения полтавских баз. Также просил увеличить число сотрудников и агентов, действующих под прикрытием, желая разместить их на каждой базе. Пополнение он вскоре получил. Новым начальником местного отдела Смерша стал майор Анатолий Зорин, офицер контрразведки, вступивший в ряды Красной армии в 1939 году по окончании техникума. К концу мая 1944 года Свешников и Зорин работали вместе, управляли сетями контрразведки на полтавских базах, наиболее важные донесения Абакумову они подписывали оба^4.

Первый такой совместный документ был направлен 25 мая, за неделю до прибытия “летающих крепостей”. В нем говорилось о первых успехах в исполнении задач, поставленных главком Смерша, в число которых входило “предотвращение проникновения агентуры союзников на нашу территорию”, “выявление агентуры немецкой разведки” и “своевременное вскрытие подрывной деятельности антисоветского элемента”. Две последних задачи были стандартными функциями подразделений Смерша во время войны, а вот первая – необычной. Главной иностранной державой, против которой предстояло действовать Свешникову и Зорину, теперь была не Германия, а США – партнер по Великому союзу. Из 1 090 американцев, размещенных на полтавских базах, 30 знали русский и считались потенциальными шпионами. Четверых американских офицеров вскоре заподозрили в шпионаже или антисоветской пропаганде, потому что те хотели ближе пообщаться с советскими гражданами или поделиться с ними американскими изданиями (в основном журналами) 5.

Полагая, что лучшая защита – это нападение, Свешников и Зорин запросили разрешение применить против этих американцев как опытных, так и недавно завербованных агентов. И особенно они стремились привлечь к делу офицеров и техников. Среди 86 командиров-красноармейцев, приписанных к трем базам, у Свешникова и Зорина уже было восемь агентов, и планировалось завербовать еще четверых, а может и пятерых, чтобы на шесть офицеров был как минимум один осведомитель. Планы на вербовку среди технического персонала были еще более масштабны. Было известно, что американские самолеты обслуживала бригада из четырех человек: старший механик-американец и трое советских специалистов, в Смерше рассчитывали иметь одного агента в каждой бригаде. Расширенная сеть требовала и дополнительных кадров для управления, и денег для уплаты агентам, так что в докладной записке, которую Зорин отправил в Москву 24 мая, он запросил еще 20 тыс. рублей.

Начальников Смерша заботила и безопасность авиабазы. Они планировали набрать агентов среди охраны баз, бойцов, стерегущих склады с авиабомбами, и из местных. Последним, как предполагалось, предстояло зорко следить за незнакомцами, среди которых могли оказаться немецкие шпионы, и замечать любые признаки враждебной деятельности. Свешников и Зорин также приняли меры по борьбе с неблагонадежными элементами и в подразделениях Красной армии, служивших на базах, и среди населения. Они попросили удалить и переназначить 120 военнослужащих либо побывавших в немецком плену, либо живших в условиях немецкой оккупации. Местные чекисты устранили с территории баз всех, кто вызывал малейшие подозрения. Людей переселяли в Сталинград или в промышленную Донецкую область.

Свешников и Зорин знали, что американцы будут искать женского общества, и видели в этом хорошую возможность. Согласно их докладу, в выходные 20–21 мая более ста американцев, получив увольнительные, отправились в Полтаву, где многие из них пытались сблизиться с местными женщинами. “Считаем целесообразным через нашу агентуру ввести их [американцев] в круг гражданской агентуры из женщин, через которых вести разработку их и их связей”, – сообщали Свешников и Зорин, уже начавшие совместно с сотрудниками областного отдела НКВД вербовать местных жительниц^6.

* * *

Комиссар Абакумов ответил на запросы Свешникова и Зорина 1 июня, через неделю после того, как те представили свой доклад, и велел проявить осторожность: “Специально агентуру к американцам не подставлять, но если американцы будут знакомиться с нашими агентами-женщинами, использовать это. С целью лучшего обеспечения этого вопроса усилить вербовку агентуры среди окружения (женщин)”. По другим вопросам, поставленным полтавскими подчиненными, – от поиска лучшего способа регистрации американских экипажей, прибывающих для выполнения челночных миссий, до вербовки новых агентов среди личного состава Красной армии и местных – Абакумов посоветовал им работать с командующими Красной армии и местным отделом контрразведки НКВД^7.

Первым новым агентом, завербованным для работы с американцами и против них, стал 23-летний капитан Виктор Максимов. Он немного говорил по-английски, и его направили в Полтаву из московского штаба ВВС РККА, чтобы обеспечить связь между генералом Перминовым с его американским коллегой полковником Кесслером, а также с другими американскими командующими. Максимов был отмечен как объект для вербовки еще 12 апреля, когда Смерш получил первый доклад о полтавских базах. Им занимались лично Свешников и Зорин, присвоив капитану кодовое имя Марков. Он написал множество отчетов о своих контактах с американцами, и на основе этих донесений сотрудники контрразведки делали свои выводы^8.

Свешников и Зорин привлекли и уже действующих осведомителей, запросив их личные дела у начальства. Агенты Автомат, Радиатор, Боткин и Константинов теперь сообщали о своем общении с американцами, а также, что важнее, о том, как вели себя их сослуживцы. Агент Боткин, немного говоривший по-английски, сообщил в Смерш о том, что 13 июня беседовал с сержантом Борисом Слединым, и тот предположил, что Боткин, зная английский, мог бы стать переводчиком и улететь с одним из американских экипажей в США, где ему будет хорошо. Как оказалось, Следин сам был агентом, завербованным еще в 1941 году под кодовым именем Штурман. Агенты теперь доносили на агентов, а начальники Смерша, похоже, все больше верили в то, что владеют ситуацией на базах^9.

Основной целью агентурной сети Свешникова и Зорина были американцы. В докладе от 14 июня – через три дня после возвращения в Италию генерала Айры Икера и его “летающих крепостей” и “мустангов” – Свешников указывает, что за первую декаду июня на полтавских авиабазах побывали 2 703 американца. Из них 1 236 входили в постоянный личный состав: это всего на 36 человек превышало число бойцов, изначально согласованное в Москве. На бомбардировщиках и истребителях в рамках операции “Фрэнтик” прибыли 1477 человек.

Особое внимание Свешников уделил наземному персоналу, постоянно приписанному к базам. Среди них он выделил тех, кто владел русским или украинским и мог, по мнению подполковника, шпионить или, по крайней мере, сеять антисоветскую пропаганду. Свешников насчитал 11 офицеров, родившихся в бывшей Российской империи, и еще 27, чьи семьи происходили с ее территории. Однако же те, кто приехал на Украину помочь преодолеть языковой барьер, проверялись командованием ВВС США: тех, кто проявлял враждебность к большевистскому режиму по идеологическим, личным или семейным причинам, в СССР не брали. Американцы не были заинтересованы в шпионаже. Единственными разведчиками в их рядах были офицеры ВВС, которые опрашивали пилотов об их целях и о немецкой обороне, с которой те сталкивались во время миссий. Американцы пытались “взять обаянием”, пытаясь убедить Советы в возможности совместных дел и открытия новых авиабаз, особенно на Дальнем Востоке. Но офицеры Смерша об этом не знали и не поверили бы, даже если бы им сказали… А может быть – особенно если бы им сказали^10.

* * *

С 25 мая по 14 июня 1944 года Свешников и Зорин определили среди американцев на полтавских базах с десяток потенциальных шпионов. Едва ли не первым номером в этом списке подозреваемых стояло имя майора Элберта Лепавски, одного из создателей операции “Фрэнтик” и ветерана полтавской базы. Именно он дал операции первое название – “Бейсбол”. Лепавски родился в 1907 году в Чикаго, в семье еврейских эмигрантов, покинувших Российскую империю, и построил блестящую академическую карьеру в Чикагском университете. Он учился у Чарльза Эдварда Мерриама, основателя поведенческого подхода в политологии, получил докторскую степень в 23 года и написал ряд важных монографий, эссе и докладов о городском управлении и распоряжении природными ресурсами. В 1930-х годах он занимался наукой в университете и одновременно работал в муниципалитете Чикаго, где занимал ряд должностей. В начале 1942 года, когда Лепавски после катастрофы Пёрл-Харбора вступил в ряды военно-воздушных сил, в городе освободился целый ряд постов. Его бывшим работодателям в администрации Чикаго пришлось искать нового руководителя научноисследовательских работ в юридический департамент, нового помощника директора Счетной палаты и нового директора Федерации сотрудников налоговых служб; а университету – нового директора Института гражданской службы^11.

Лепавски, убежденный сторонник Нового курса, не только считал, что в годы войны должен служить своей стране в военной форме, но и приветствовал союз с исторической родиной. Да, Российской империи уже не было, революция 1917 года превратила ее в Советский Союз – страну социалистического эксперимента, и Лепавски этому эксперименту симпатизировал, но, впрочем, никогда его особенно не поддерживал. И даже считая свою аналогию с бейсболом (из него понятия “домашняя площадка”, “гости” и “подходы к базам”) полезной и эффективной, он прекрасно осознавал различия американской и советской “команд”. Идею эту он выражал так: “Другая команда в нашем бейсболе – уникальный союзник, но очень мало кому из нас понятны ее образ мыслей и политическая система”12.

Наверное, Лепавски и не представлял, насколько он был прав насчет образа мыслей партнеров из СССР. Еще 25 мая подполковник Свешников внес его в список подозреваемых за чрезмерную заинтересованность в общении с советскими офицерами и местными жителями. Свешников сообщил в Москву все, что узнал о Лепавски: что тот учился в Чикаго, Лондоне и Берлине и в настоящее время служит адъютантом американского командующего полтавской базы. И спросил, известно ли московским сотрудникам Смерша еще что-нибудь. Ему ответили только одно: Лепавски прибыл в Москву в феврале 1944 года с частью первого эшелона офицеров ВВС США для подготовки операции “Фрэнтик”. С момента прибытия его, как и других американских военных, держали под наблюдением до середины апреля, пока Лепавски не уехал в Полтаву.

И именно 14 апреля, за день до отъезда Лепавски из Москвы в Полтаву, в 22:20 группа наблюдения заметила, как он выходил из гостиницы “Националь”, где встречался с неким незнакомцем. Выйдя из отеля, они некоторое время прогуливались, разговаривая на языке, который агенты определили как иностранный. Затем Лепавски вернулся в гостиницу, а неопознанный мужчина вошел в дом в центре Москвы, на Петровке. Вскоре его личность установили: это был Исаак Звавич, профессор истории Московского университета. Он родился в еврейской семье в Одессе в 1906 году, окончил Лондонский университет и в середине 1920-х годов работал консультантом советского посольства в Великобритании, а с 1928 года преподавал в вузах, изучал историю российской дипломатии XIX века и стал одним из ведущих советских специалистов по Великобритании и британской истории. Согласно докладу спецслужб, Звавич был женат, обеспечен и занимал большую, хорошо обставленную комнату в коммунальной квартире в центре Москвы^13.

Это все, что могли сообщить о Лепавски из Москвы. Свешников и Зорин решили довериться интуиции. Само происхождение Лепавски делало его подозреваемым, тем более что он владел русским языком и, согласно данным контрразведки, скрывал этот факт. В разведку сообщили, что Лепавски получал письма от семьи из США, написанные по-русски, но представителям советских властей он говорил, что не знает и не понимает этого языка. Были подозрения, что он использует свое положение адъютанта для прикрытия разведывательной работы. “Систематически посещает наши штабы под предлогом выполнения отдельных незначительных поручений”, – сообщал Свешников в Москву. Впрочем, любой человек такого происхождения, воспитания и положения не мог сделать на базах почти ничего, что не вызвало бы подозрений. И он оставался в списке Свешникова и Зорина, пусть те и не имели никаких веских доказательств того, что Лепавски – шпион^14.

* * *

В особую категорию подозреваемых попали американские офицеры, которые не имели родственных связей с бывшей Российской империей, не знали местных языков, но тем не менее (по крайней мере, по мнению Смерша) придерживались антисоветских взглядов и сеяли антисоветскую пропаганду. Уроженец Теннесси подполковник Уильям Джексон – главный хирург на авиабазах США – находился в самом начале этого списка. Кроме того что он разделял взгляды, считавшиеся антикоммунистическими, Джексон стремился налаживать связи с местным населением, особенно с женщинами. Он прибыл в Москву 21 марта со вторым эшелоном американских военных для подготовки к открытию полтавских баз. В Москве он провел время весьма продуктивно: посещал больницы и составлял подробный доклад о состоянии советской системы здравоохранения и медицинской работы, отстававших от Соединенных Штатов, по его оценке, лет на пятьдесят.

Четырнадцатого апреля Джексон отбыл в Полтаву, где вместе с подчиненными приступил к устройству медицинской службы на каждой из трех баз и к обеспечению надлежащих санитарных условий для живущих там американцев. Ему часто приходилось иметь дело с деликатными вопросами: скажем, уговаривать советских офицеров улучшить уборные и душевые. Хотя трудности в отношениях с советскими властями возникли у Джексона не поэтому. Двадцать пятого мая подполковник Свешников добавил врача в список офицеров США, в отношении которых запросил дополнительные сведения из Москвы, утверждая, что тот активно ищет контакты с советскими гражданами. В тот же день Свешников подал еще один рапорт, в котором назвал Джексона одним из двух офицеров ВВС США, якобы распространявших среди советского личного состава англоязычную литературу антисоветской направленности^15.

О Джексоне московское Управление Смерша выведало больше, чем о Лепавски. Слежка контрразведки за номером гостиницы “Националь”, где Джексон останавливался в марте и апреле 1944 года, показала, что он активно общается с женщинами. Менее чем через неделю после приезда подполковника, 27 марта, прослушка перехватила его телефонный звонок в московскую квартиру. Джексон звонил девушке по имени Зоя, которая не очень хорошо говорила по-английски. Третьего апреля, около 23:00, группа наблюдения заметила, как из гостиницы “Националь” вышли две молодые девушки – гостьи Джексона и еще одного американского офицера. Одну из них позже опознали: это была 21-летняя Зоя Гусева. В 22:30 13 апреля, в последний день пребывания Джексона в Москве, наблюдатели проследили до их домов пять девушек, навещавших в гостинице Джексона, и еще одного офицера. Одной из них, Зинаиде Пашининой, было восемнадцать лет^16.

Девушками подполковник Джексон интересовался и в Полтаве. В июне, по более поздним донесениям разведки, он познакомился с некоей Зинаидой Блажковой, с которой его свела еще одна женщина. Джексон регулярно навещал Блажкову и был, по словам одной из ее приятельниц, очень щедр, каждый раз принося подарки: “чулки, конфеты, новые пары бот, мужские и дамские ботинки, военный пиджак”. Из агентов Смерша о Джексоне сообщали не только женщины. Информацию о нем предоставлял и советский коллега Джексона Иван Лебедев, главный врач полтавских баз. Он был завербован под женским кодовым именем Роза. О контактах Джексона с местными жителями сообщал и советский переводчик, работавший на базах под кодовым именем Союзник^17.

* * *

Прежде всего Смерш интересовало распространение антисоветской пропаганды. Четырнадцатого июня Свешников и Зорин доложили в Москву, что после того как американское командование получило предупреждение о недопустимости распространения американских публикаций, подобные инциденты прекратились. Но работая вместе – например, перебирая двигатель самолета или в свободное время, – американцы все так же делились с советскими коллегами своими “антисоветскими” взглядами. В этом отношении американцы, владевшие русским или украинским, находились под особым подозрением.

Часто это были обычные разговоры или замечания. “Отсталая Россия, проехал 200 миль и нигде не видел ни фабрик, ни заводов, а в Америке через каждые 15 миль завод”, – говорил сержант ВВС США Михаил Лазарчук одному из своих советских знакомых. Этому же собеседнику, оказавшемуся осведомителем Смерша, Лазарчук признался, что не уверен, вернется ли с Украины живым, ведь Сталин вполне мог приказать разбомбить американские базы и обвинить в этом немцев. В одной из бесед американский летчик, 20-летний Петр Николаев, уроженец Одессы, сказал приятелю, что ему не нравится советский политический уклад. “У вас в России руководит только кучка коммунистов, что захотят, то и сделают, а у нас в Америке наоборот – народ имеет больше выборных прав”. Американо-советский союз Николаев считал хрупким и агенту сказал так: “На Россию надеяться трудно. Сейчас вы воюете с Германией, чуть чего заключите с ней договор, и опять война”. Офицеры местного НКГБ сообщили, что Николаев недоволен и президентом Рузвельтом. Одному из агентов он сказал: “Мне не нравится внешняя политика Рузвельта, и на предстоящих выборах я буду голосовать против Рузвельта”18.

Военная контрразведка сообщала и о случаях, когда американцы высказывались о Советском Союзе в высшей степени лестно. Докладная записка о реакции американцев на открытие второго фронта 6 июня 1944 года полна таких высказываний. Но прежде всего Смерш выявлял шпионов и пресекал государственную измену и антисоветскую пропаганду. В докладах, представленных к середине июня, сообщалось, что агентурная сеть полностью налажена, сведения о деятельности американского личного состава поступают регулярно и оперативники готовы бросить все силы против американских гостей. Однако пока отряды “Смерть шпионам!” просто наблюдали.

Глава 8. Пёрл-Харбор в степи

Вечером 21 июня 1944 года генерал Перминов устроил на базе в Полтаве праздник для американских офицеров. Среди гостей были полковник Кесслер, недавно получивший звание бригадного генерала, и его новый начальник – генерал-майор Роберт Уолш, кавалерист, променявший коня на самолет в 1918 году, когда служил в экспедиционных войсках США во Франции. С тех пор он так и остался в авиации: сперва в Воздушном корпусе армии США (такое название получила в 1926 году американская военная авиация), а после 1941 года – уже в Военно-воздушных силах США^1.

Уолш теперь стал командиром Восточной группы американской стратегической авиации – так официально назывался штаб американских ВВС в Полтаве, а кроме того, был главой сектора ВВС военной миссии Джона Дина в Москве, став, по сути, заместителем Дина по всем вопросам, касавшимся баз. Уолш, протеже генерала Спаатса, командующего Стратегическими ВВС США в Европе, был направлен в Советский Союз, чтобы привлечь внимание к челночным бомбардировкам. Ранее он возглавлял транспортное командование ВВС США в Южной Атлантике и отвечал за бесперебойную работу авиамаршрутов между Латинской Америкой и Северной Африкой, а затем и Европой. В Советском Союзе Уолш большую часть времени проводил в Москве, поручив Кесслеру следить за повседневной работой аэродромов. Впервые он прибыл в Полтаву незадолго до начала первой челночной бомбардировки и вновь вернулся 21 июня, чтобы встретить самолеты еще одной миссии, которую на этот раз выполняла 8-я воздушная армия США с территории Великобритании^2.

В миссии под кодовым названием “Фрэнтик-2” была задействована оперативная авиагруппа из 163 бомбардировщиков и 70 истребителей. Ее на полтавские базы привел полковник Арчи Дж. Олд-младший, командир 45-го ударного бомбардировочного крыла. Он прославился тем, что лично вел своих летчиков в бой и совершил 46 боевых вылетов на территорию Германии, хотя изначально официальный лимит для пилотов бомбардировщиков составлял 25 вылетов. Олд продолжил блестящую карьеру в ВВС, дослужился до звания генерал-лейтенанта и командующего 15-й воздушной армией, пилоты которой первыми приземлились в Полтаве 2 июня 1944 года. Кстати, позже, во время холодной войны, именно они получат приказ подняться в воздух по ядерной тревоге. Также Олду предстояло в 1957 году совершить первый беспосадочный перелет вокруг света на реактивном самолете B-52.

Но до этого было еще далеко, а тогда, вечером 21 июня 1944 года, Олд был почетным гостем на празднике Перминова и в компании высокопоставленных американских и советских офицеров охотно делился своими впечатлениями от миссии. Только мог ли он знать, что операция “Фрэнтик-2” приведет к крупнейшим наземным потерям американских самолетов со времен Пёрл-Харбора?3

* * *

Будь Арчи Олд хоть немного более суеверен, он бы увидел признаки надвигающейся катастрофы в самом начале миссии. Оперативная авиагруппа вылетела из Англии примерно в 05:30 в сложных погодных условиях: облака ограничивали видимость и затрудняли ее построение в боевой порядок. Олд, чей самолет был ведущим, изо всех сил старался ускорить процесс, когда вдруг обнаружилась протечка керосина в его “летающей крепости”. Он посадил самолет сразу после взлета последней машины авиагруппы, протекающий бак был починен, и бомбардировщик поднялся вслед за группой без дозаправки. К 07:00 самолеты покинули Британские острова и устремились к цели – нефтеперегонному заводу, расположенному недалеко от города Руланд, к югу от Берлина и к северу от Дрездена.

Они еще не успели достичь даже Гамбурга, а немецкие зенитки уже повредили несколько из них, в том числе B-17 командира: дальше ведущий самолет летел с большой дырой в панели правого крыла. Затем 45 “Мессершмиттов-109” изо всех сил пытались сбить боевую группу с курса. В итоге 26 “летающих крепостей” сбросили бомбы на другую цель, но остальные 138, как и планировалось, разбомбили нефтеперегонный завод в Руланде: фотоснимки, сделанные позже, позволили командующим оценить результаты бомбардировки как “хорошие”. Сбросив бомбы, американские бомбардировщики и сопровождавшие их истребители направились к Варшаве, а затем повернули на юго-восток в сторону Украины. Примерно в 80 км от линии фронта авиагруппу снова атаковали “мессершмитты”, “мустанги” их отогнали. Затем какой-то немецкий самолет-разведчик попытался последовать за “летающими крепостями” через линию фронта, но “мустанги” устремились за ним и вскоре непрошеный гость исчез в облаках. Однако на этом неприятности не закончились. Советские ПВО приняли американцев за немцев и открыли огонь, но, к счастью, не причинили ущерба. И только потом американские самолеты спустились на высоту около 600 метров, увидели Днепр и проследовали по его течению на юг к полтавским базам.

Американских самолетов стало меньше. Олд потерял под огнем противника две “летающие крепости” и два “мустанга”; пять истребителей и восемнадцать бомбардировщиков вернулись в Англию из-за технических проблем; еще пять самолетов сели на аэродроме под Киевом – у них закончилось топливо. И все же самолеты 8-й воздушной армии прибыли на полтавские базы, выстроились в строй и, как самолеты 15-й воздушной армии две недели назад, пролетели над Полтавой как воплощение мощи Америки и советско-американского братства по оружию. Уолш, Перминов, Кесслер и их подчиненные, а также большая группа западных и советских журналистов, вернувшихся в Полтаву, чтобы освещать прибытие новой авиагруппы, любовались тем, как сверкают в лучах солнца серебристые “летающие крепости” и сопровождавшие их “мустанги”, зрелищно заходившие на посадку. Была там и съемочная группа во главе с Анатолем Литваком, уроженцем Киева, – голливудским режиссером, номинированным на “Оскар” за документальный фильм 1943 года The Battle of Russia. Именно Литвак снимал высадку союзников в Нормандии, и отснятый им материал весьма впечатлил Сталина. Теперь режиссер был в Полтаве и руководил съемкой прибытия нового эшелона “летающих крепостей”4.

Как писал Олд в своем отчете о миссии, 70 самолетов приземлились примерно за 45 минут. После долгого и изнурительного полета летчиков коротко опросили, накормили и отправили спать в палатки. Американцы понесли больше потерь, чем в операции “Фрэнтик-1”, когда прежде всего стремились избежать районов, в которых немецкая оборона была серьезной, и добраться до советских баз в целости и сохранности. Но операция “Фрэнтик-2” была действительно боевой, и для такой миссии потери были вполне приемлемыми. Полковник Олд согласился дать интервью западным и советским репортерам, на котором присутствовали Перминов, Уолш и Кесслер. Беседа продлилась около получаса. Олд был оптимистичен: “Назначенная цель – военно-промышленные сооружения к юго-востоку от Берлина – была поражена сокрушительным ударом. Дым от пожаров, начавшихся от нашей бомбардировки, поднялся на 2,5 тысячи метров”5.

* * *

Примерно в 23:00 Олд и другие командиры, принявшие приглашение Перминова, собрались за столом отпраздновать успех новой челночной миссии. Как и предыдущие советские застолья, это продлилось бы до утра, но оказалось самым коротким из всех. Минут через двадцать появился советский офицер с известием о том, что немецкие бомбардировщики летят в направлении Полтавы. Перминов только отмахнулся: самолеты люфтваффе, как правило, не решались залетать так далеко в воздушное пространство, подконтрольное СССР. Но вскоре завыли американские сирены, полученные по ленд-лизу и недавно установленные на базах по настоянию генерала Икера. Банкет сорвался. Позже полковник Олд сообщал, что около четверти первого ночи открыли огонь советские зенитные батареи. Еще через пятнадцать минут “первый немецкий самолет-осветитель сбросил светящиеся бомбы прямо на летное поле”. Кесслер вспоминал, что видел “серию из четырех вспышек прямо над центром”. Офицеру, который опрашивал его о событиях той ночи, он сказал: “А потом пошло веселье”. На самом деле это больше походило на кошмар^6.

Над полтавской авиабазой кружили десятки бомбардировщиков “Хейнкель-111” из 4-го авиакорпуса люфтваффе – единственного, который специализировался на ночных бомбардировках. Им командовал генерал Рудольф Майстер. Весной и летом 1944 года его самолеты регулярно атаковали цели на территории СССР, в основном железнодорожные узлы, расположенные позади советских войск на линии фронта. Большая часть самолетов 4-го авиакорпуса базировалась на польско-белорусской границе в районе Бреста и Радома, а в самом Бресте находился штаб корпуса. В Бресте и Радоме аэродромы находились слишком далеко от линии фронта и совершать оттуда налеты вглубь Левобережной Украины самолеты Майстера не могли. Но в его распоряжении были и другие аэродромы, ближе к фронту – недалеко от Минска. С них пилоты Майстера могли проникнуть вглубь советской территории^7.

Идея найти и разбомбить американские “летающие крепости” на советских авиабазах пришла к Майстеру во время первой операции “Фрэнтик” со 2 по 11 июня. С тех пор его подчиненные ждали, когда начнется очередная американская челночная миссия. Двадцать первого июня “мустанги” отогнали немецкий истребитель, пытавшийся проследовать за “летающими крепостями” на восток, и через несколько часов после приземления американских бомбардировщиков над аэродромами Полтавы и Миргорода был замечен немецкий самолет-разведчик. В Миргороде американские командиры решили поднять в воздух “мустанги” и прогнать незваного гостя, но советская сторона не позволила: то ли потому, что каждый вылет должен был происходить с разрешения Москвы, то ли из-за особой советской гордости – ведь защищать американцев должны были они сами. Блиставшие в лучах полуденного солнца “летающие крепости” были видны за десятки километров. Немецкий пилот просто не мог их не заметить и сделал несколько снимков^8

Новости об американцах на полтавских базах пришли в штаб генерала Майстера в Бресте к вечеру 21 июня. Генерал немедленно собрал оперативную авиагруппу из 4-й, 27-й, 53-й и 55-й боевых крыльев (Kampfgeschwader, KG). В нее вошли более 350 бомбардировщиков “Хейнкель-111” и шесть легких бомбардировщиков “Юнкерс-88”, служивших, помимо прочего, для обозначения целей. KG 27 и KG 53 получили приказ подлететь ближе к линии фронта на аэродромы у Минска и Белостока. Полковник Вильгельм Антруп, командир KG 55, приказал всем своим эскадрильям быть в боевой готовности к 20:45. Они собирались бомбить Миргород. Задача выглядела идеально простой: на немецких фотографиях “летающие крепости” стояли рядами по краям небольших аэродромов. В 20:30 самолеты-разведчики уже были в небе. К 20:45 летчики Антрупа сидели в кабинах. Пятнадцать минут – и они устремились в сторону Украины^9.

Подполковник Фриц Покрандт, командир KG 53 “Легион Кондор” возглавил налет на Полтаву. Его бомбардировщики взлетели сразу же вслед за самолетами полковника Антрупа. Атаку назначили на полночь по берлинскому времени (01:00 по Москве). Самым опасным местом маршрута был участок советско-германской линии фронта восточнее Минска. Советские истребители “Як-9” пытались остановить немцев, но немецкие бомбардировщики шли под прикрытием эскадрилий истребителей “Мессершмидт-109” и “Фокке-Вульф-190”, отбивших их атаку. Дорога на Полтаву была открыта. В 23:45 “Юнкерс-88”, пролетая над полтавским аэродромом, сбросил на парашюте первую светящуюся бомбу, осветив цель налета. Вскоре над полтавской базой пролетели еще десять немецких самолетов, “развесивших” новые “фонари” и открывшие огонь по советским средствам ПВО и осветительным установкам. Затем налетела первая группа бомбардировщиков. “Хейнкели” группа за группой атаковали “летающие крепости”, стоявшие под открытым небом на краю аэродрома. Это было настоящее избиение.

К самолетам Покрандта, летавшим над Полтавой, присоединились бомбардировщики группы Антрупа. Добраться до Миргорода вовремя им не удалось: над округой нависли тяжелые тучи, и когда самолеты приблизились к цели, оказалось, что у “юнкерсов” кончились светящиеся авиабомбы. Тогда Антруп развернул бомбардировочное крыло к Полтаве, где освещения хватало: там гремели взрывы и горели американские самолеты. Остальные бомбардировщики полетели следом, независимо от того, были ли их изначальной целью Полтава или Миргород, и превратили полтавский аэродром в пылающий ад. Бомбардировка длилась 2,5 часа. Примерно в 02:30 самолеты люфтваффе наконец начали возвращаться на свои базы в Беларуси и Восточной Польше. Они сожгли десятки “летающих крепостей”, разрушили авиабазу, уничтожили склады горючего и боеприпасов. Унесли жизни множества людей. Причем ни один немецкий самолет не пострадал, а позже утром Майстер поздравил своих подчиненных с потрясающим успехом, похвалив их за “проявленную отвагу”10.

* * *

Штаб советской ПВО в Киеве определил приближение бомбардировщиков Майстера вскоре после 22:00 по московскому времени. Они скоро поняли, что идут две группы: одна направлялась к Миргороду, другая к Полтаве. Батареям ПВО объявили тревогу, истребителям было приказано подняться в воздух. И тут начались проблемы.

Советский наземный радар с трудом различал, где немецкие самолеты, а где свои. “С подъемом нашей авиации в воздух и приближением противника к объекту цели на экране РЛС перемешались, – сказано в отчете о нападении. – Стало совершенно невозможно разобрать, где противник, а где свой”. Без показаний радара пилоты истребителей пришли в отчаяние, готовясь, как камикадзе, таранить немецкие самолеты, но и это было невозможно без прожекторов. “Осветите хотя бы один фашистский самолет, я собью его своей машиной!” – требовал старший лейтенант Башкиров. Того же просил старший лейтенант Краснов. “Ничего не вижу. Наводите меня лучом прожектора: буду бить тараном!” – передавал он на землю. Но прожекторов уже не было. Немцы поразили советские осветительные установки, и остатки советских батарей ПВО, которыми управляли в основном девушки, были бесполезны: артиллеристы просто не видели целей. Советская ПВО потерпела полный провал. “Огневые позиции засыпались зажигательными и фугасными бомбами.

Бомбы рвались в орудийных рвах, поражая личный состав и матчасть”, – говорится в советском отчете об атаке^11. Но сколь бы плохим ни было положение, многих советских военных провал ПВО в ночь на 21 июня особо не удивил. Они привыкли к тому, что в небе нет ночных истребителей, а советские батареи ПВО по эффективности оставляют желать лучшего. Подобные атаки они пережидали в узких окопах, для того и вырытых. Авиационный механик Юрий Дубровин забрался в такой окоп сразу после того, как в 23:45 прозвучала тревога: он только что вернулся в казарму с концерта в честь американских пилотов из опергруппы “Фрэнтик-2”. В окопе Дубровин оказался рядом с капитаном Халтуриным – звание в такие моменты роли не играло. У капитана был свой способ успокоить нервы. “Так он все три часа бомбардировки пел: «Жил-был у бабушки серенький козлик», – вспоминал Дубровин. – А я подпевал: «А-на-на, а-на-на, а-на-на, чики-брики, шиить, асса-аса, пурпурли-мурмурли, курляля». Такой идиотский припев. В темноте чувство страха притупляется”12.

Для американцев отсутствие эффективной ПВО стало совершенным и неожиданным потрясением. Они много раз слышали вой сирен воздушной тревоги на базах в Британии, но пережить бомбардировку им не доводилось. Английские базы защищали от люфтваффе ночные истребители и зенитные установки. И когда Советы забили такую тревогу, многие американские пилоты проспали ее: либо не слышали, либо решили не реагировать. Американцы видели вокруг полтавских авиабаз множество зенитных батарей и ожидали, что ночные истребители будут наготове и защитят их. И еще они устали после долгого и трудного рейда, и их командиры учли этот факт, перенеся инструкции по реагированию на авианалеты с 21:00 на 09:00 следующего утра.

Полковник Олд позже заметил, что его бойцы, услышав вой сирен, “просто повернулись на другой бок, чертыхаясь, что их разбудили”. Впрочем, Олд добавил, что когда начали падать бомбы, “они нашли канавы и укрытия за рекордно короткое время”. Американцев на базе было 1 100 человек, в окопах могли укрыться только 300, некоторые “предпочли залечь в углублениях вдоль железнодорожных путей, а другие укрылись за кирпичными стенами”, – вспоминал генерал Кесслер. Согласно его докладу, “в окопах никто не пострадал”. Тем, кто не добрался до окопов, было хуже. Кесслер доложил об одном убитом и тринадцати раненых, что очень незначительно, учитывая серьезность нападения. Некоторые травмы были несерьезными: например, режиссер Анатоль Литвак упал и повредил губу^13.

На месте погиб Джозеф Лукачек, 24-летний второй лейтенант. Второй пилот B-17, в тот день он только прибыл на базу в составе 237-й бомбардировочной эскадрильи 96-й бомбардировочной группы. Лукачек, уроженец Нью-Джерси, был потомком эмигрантов из Чехии, некогда принадлежавшей Габсбургской империи. Главный хирург, подполковник Уильям Джексон, в своем отчете о последствиях нападения написал, что Лукачек умер от осколочных ран, вызвавших множественные переломы костей. Его напарник, старший лейтенант Рэймонд Эстл, 22-летний уроженец Небраски, пережил атаку. Эстл вступил в ВВС в январе 1942 года. К апрелю 1943 года он воевал в Европе, и полет в Полтаву был его четырнадцатой миссией^14.

Подполковник Джексон, лечивший Эстла, очень подробно записал все, что довелось пережить в Полтаве обоим лейтенантам:

После долгой миссии в тот день он [Эстл] устал как собака. Он поел, посетил инструктаж и лег спать в закрепленной за ним палатке. Он спал так крепко, что не слышал воздушной тревоги и осознал происходящее, только когда проснулся от взрывов первых бомб. Он выбежал из палатки вместе с напарником, но не знал, где окопы. Не разбирая дороги он бросился вроде как прочь от аэродрома. В свете падающих с неба бомб он вспомнил, что видел у торца больницы кирпичи, сложенные стеной. В этот момент низко пролетел самолет, и он услышал, как падают бомбы. Они с напарником рухнули плашмя на землю. Три фугасные бомбы упали в ряд на расстоянии около шести метров друг от друга. Ближайшая взорвалась примерно в четырех метрах от места, где лежал Эстл. Осколки попали в него и в напарника. Он почувствовал, что сильно ранен, позвал напарника, не получил ответа и в свете бомбы увидел, что тот мертв. Он лежал, не в силах пошевелиться, и звал на помощь.

Джексон сделал все, чтобы спасти Эстлу жизнь. Обнаружив его на поле, он дал молодому летчику морфин, а когда бомбардировки на время стихли, перетащил Эстла в щелевой окоп и ввел плазму крови. Эстл получил множество проникающих ранений обеих ягодиц, тяжелые ранения голени правой ноги, а также переломы костей. От этих ран он и умер 2 июля 1944 года^15.

Утром 22 июня у Джексона было множество дел. Около 04:30 или чуть позже, когда он, объезжая округу на джипе, искал раненых офицеров и солдат, к нему подошла “интернациональная” группа спасателей, собравшаяся сама собой. В нее входили капитан ВВС США Теодор Бозар и советский сержант П. А. Тупицын. Они возвращались от американского самолета, который взорвался, когда группа советских военных пыталась его спасти. Несколько человек погибли мгновенно, уцелевшим капитан Бозар оказал первую помощь. Советский переводчик, лейтенант Иван Сиволобов, сел в джип к Джексону и общаться стало легче. Без общения было никак: только советский персонал мог расчистить хирургу-американцу дорогу к взорвавшемуся самолету. Немцы сбросили тысячи мелких бомб с контактными взрывателями. Нужно было обследовать местность и найти те, что не взорвались. Выполнить эту работу вызвались сержант Тупицын и его сослуживец-механик сержант Георгий Сухов.

Их храбрость и самоотверженность произвели на Джексона глубокое впечатление. Спустя несколько дней он писал о том, как “двое русских военнослужащих добровольно вызвались помочь и, совершенно не думая о своей безопасности, шли все дальше, указывая машине путь сквозь высокую траву, усеянную бомбами и минами там, где лежали раненые… Сержант Тупицын сидел на передке джипа, высматривая мины, а механик Георгий Сухов шел впереди, собирая мины [и] осторожно откладывая их в сторону. Они подобрали и отнесли в сторону в общей сложности сорок бомб, а может, и больше, чтобы автомобиль безопасно проехал…” У поврежденного самолета нашли двух тяжелораненых советских солдат: одному взрывом оторвало левую ногу, у другого был перелом ноги. Тупицын и Сухов усадили их на заднее сиденье и сопроводили в госпиталь, снова рискуя жизнью, чтобы обеспечить безопасный проезд. Джексон обратился к своим командирам с прошением приставить двух советских солдат к награде^16.

Даже спустя десятки лет сержант Тупицын, которому предстояло дослужиться до подполковника, с удивительной ясностью помнил события, описанные Джексоном. Он был одним из восьми добровольцев, которым поручили спасать уцелевшие самолеты. Когда они приблизились к одной из немного поврежденных “летающих крепостей”, произошел взрыв, и несколько членов его группы были убиты и ранены. Тупицын сделал все, чтобы спасти раненых, и именно тогда заслужил уважение американцев. Он вспоминал, как раненых сажали в джип: “…начало светать и хорошо просматривалась местность, где мы должны наикратчайшим путем выехать с аэродрома. Я и Сухов шли в 30–40 метрах от автомашины, очищая путь от невзорвавшихся мин. Все это было связано с большим риском, однако закончилось благополучно”17.

“Отношение русских к американцам во время налета немного смущало, – писал позже полковник Олд о той памятной ночи. – Казалось, их заботило только то, чтобы с американцами и их техникой ничего не случилось, неважно какой ценой”. Посреди бомбардировки советских военных, и мужчин, и женщин, выгоняли из укрытий в открытое поле – тушить пожар на “летающих крепостях”, забрасывать горящие машины землей. От взрывов пострадало множество людей. Советские командиры явно были потрясены тем, что не смогли защитить союзников, и мобилизовали единственный оставшийся ресурс, чтобы сохранить лицо. В советской системе ценностей работал принцип, что самолеты и военная техника (особенно такие редкие и ценные, как те, что привезли американцы) были ценнее человеческих жизней. Спасать их, рискуя жизнью, в советской армии и авиации было обычным делом^18.

Если у американцев под немецкими бомбами погибла в основном техника, то советская сторона поплатилась жизнями людей. О потерях Кесслер сообщал так: ремонту не подлежали 49 “Летающих крепостей” B-17, четыре “Дугласа” C-47 и один истребитель “Локхид” Р-38; 16 “летающих крепостей” можно было спасти, но нужен был серьезный ремонт; только шесть были в рабочем состоянии, а три “едва летали”. Согласно тому же отчету, советская сторона потеряла один “дуглас” – личный самолет генерала Перминова – и семь истребителей “Як”. Но людские потери были намного выше американских. У американцев сразу погиб один боец и ранены 13; среди советских граждан погибли 30 мужчин и женщин и 90 получили ранения – и это только в Полтаве, а еще несколько человек погибли в Пирятине и Миргороде, где бомбардировки были не столь ожесточенными^19.

* * *

Среди советских граждан, погибших при налете, был известный журналист Петр Лидов, военный корреспондент газеты “Правда”. Лидов входил в группу советских и американских журналистов, приехавших в Полтаву освещать прибытие самолетов, которым предстояло принять участие в операции “Фрэнтик-2”. Он прославился в январе 1942 года, когда опубликовал очерк “Таня” о советской девушке из партизанского отряда, схваченной немцами в деревне под Москвой в ноябре 1941 года. На допросе немцы якобы спросили ее: “Скажите, где находится Сталин?” Она ответила: “Сталин находится на своем посту”. Немцы повесили девушку на глазах у всей деревни. Настоящее имя Тани – Зоя Космодемьянская. Она, 18-летняя московская школьница, добровольно вступила в диверсионно-разведывательную группу.

Лидов много сделал, чтобы узнать настоящее имя героини. Вместе с фотокорреспондентом Сергеем Струнниковым они эксгумировали тело Зои. Но он либо не знал, либо предпочел не раскрывать всех обстоятельств ее гибели: как советский диверсант, она непосредственно проводила в жизнь тактику “выжженной земли”: сжигались деревни, занятые немцами, вместе с их жителями-крестьянами. Именно колхозник, пытавшийся спасти свой дом от поджигателей-партизан, заметил Зою и предупредил немцев. Другие крестьяне осыпали ее оскорблениями, прежде чем она была казнена. Несмотря на то что история оказалась сложнее, чем та, которую рассказал Лидов, новая героиня уже родилась и стала одной из самых известных во время войны и после нее. И открыл ее корреспондент “Правды”20.

С Лидовым в Полтаву приехал фотокорреспондент Николай Струнников, от газеты “Известия” – военный корреспондент Александр Кузнецов. Это была вторая поездка Лидова на базу. Первая, состоявшаяся 2 июня, завершилась статьей “Летающие крепости”, опубликованной в “Правде”, из которой советские читатели узнали о челночных бомбардировках. Как и другие журналисты, Лидов и его коллеги ночевали в спальном вагоне, стоявшем на железнодорожной ветке у окраины полтавской базы. Когда немцы начали бомбить аэродром, все укрылись в ближайшем окопе, пережили первую атаку, но в перерыве между бомбардировками выбрались и побежали в темноте – видимо, искать более безопасное укрытие^21.

На следующее утро, 23 июня, радиотехник Алексей Спасский, который накануне прибыл с Лидовым и другими журналистами из Москвы, вместе с товарищами был вызван опознать тела погибших. Появились слухи, что это были немецкие парашютисты. На погибших была советская военная форма, но молодая женщина, охранявшая трупы, с отвращением указала на них и назвала “фашистами”. В кармане одного из погибших красноармейцы обнаружили немецкую валюту и булавку со свастикой. Также были найдены советские документы. Партбилет Александра Кузнецова показали Спасскому, который сразу узнал имя и фотографию знакомого журналиста, который точно не был шпионом. Та же женщина сказала Спасскому, что у них есть документы на имена Лидова и Струнникова.

Спасский присмотрелся и вскоре узнал Лидова. Лицо известного журналиста закрыли гимнастеркой, с которой красноармейцы, нашедшие тело, сорвали погоны. Кто-то стащил с Лидова кожаные сапоги. Наличные деньги, найденные на трупах, изъяли, но не передали должностным лицам: Спасский видел, как пачки пятирублевых купюр исчезли в карманах женщин, обыскивавших тела. Спасский был не в том положении, чтобы протестовать, – он сам был под подозрением в шпионаже на Германию, его доставили в штаб авиабазы, там передали офицеру контрразведки, составлявшему доклад о том, что произошло с Лидовым.

Петра Лидова и его товарищей с воинскими почестями похоронили в парке в центре Полтавы. Со временем в его честь назовут улицу, родится легенда, что он стрелял по немецким самолетам из зенитного пулемета и даже успел сбить один – и тот, упав недалеко от Лидова, смертельно ранил его и товарищей. Так создатель легенды о Зое сам стал героем легенды. Впрочем, такое мифотворчество не должно вводить в заблуждение: очень многие красноармейцы, исполняя воинский долг, показывали примеры подлинного героизма^22.

* * *

О нападении на Полтаву в тот же день сообщили Сталину, Молотову и наркому внутренних дел Лаврентию Берии. По советским данным, зенитные батареи и пулеметы произвели около 30 тысяч залпов, не сбив ни одного немецкого самолета. Ночные истребители совершили 17 боевых вылетов также безрезультатно. Удручало и то, что потери “летающих крепостей” 8-й воздушной армии были самыми крупными за всю ее историю. С точки зрения СССР катастрофа произошла в символически худший день – утром 22 июня 1944 года, в третью годовщину вторжения Германии в СССР^23.

Кто был виноват в провале таких масштабов? Советские военные, чувствуя вину за то, что не смогли защитить гостей, тем не менее кивали на них. Генерал Перминов якобы предлагал перебросить самолеты на другие аэродромы после того, как в этом районе засекли немецкие самолеты-разведчики, но американское командование отказалось, сославшись на усталость экипажей. Также американцы не рассредоточили самолеты по полю вдалеке друг от друга – таким была советская уловка против ночных бомбардировок в условиях нехватки или отсутствия ночных истребителей и эффективных зенитных батарей. Американцы в свою очередь обвиняли Советы, вспомнив, как предлагали поднять истребители, чтобы отогнать немецких разведчиков, а советская сторона якобы отказалась. Больше всего американцы жаловались на отсутствие и неэффективность ночных истребителей – главной защиты британских аэродромов от налетов немецкой авиации^24.

Перминов указал на то, что советские бомбардировщики в ответ совершили налет на немецкие аэродромы. И еще он велел перебросить оставшиеся в строю самолеты с полтавских баз на советские аэродромы, расположенные восточнее – это все, что могла сделать советская сторона в ожидании следующей ночи и очередного налета немецкой авиации. Действительно, немцы появились следующей ночью и полностью разбомбили авиабазу в Миргороде, хотя “летающих крепостей” там уже не было. Майор Марвин Боумен из 100-й бомбардировочной группы, оставшийся на миргородской базе охранять несколько самолетов, один из которых был в аварийном состоянии, стал свидетелем атаки. “Примерно в 01:00 семьдесят пять, а то и сотня «Юнкерсов-88» накрыли интенсивным огнем все поле, пожалуй, кроме кухонной печи и живой рыбы. Многие русские бойцы были ранены или убиты, – писал Боумен в дневнике. – Наш поврежденный B-17 был почти уничтожен, но два других уцелели с незначительным ущербом: видимо, их зацепило упавшей зениткой”. На следующий день Боумен прилетел на авиабазу недалеко от Кировограда (ныне Кропивницкий на Украине), где его “по-царски развлекали три русских генерала и, по сути, весь гарнизон”25.

Тогда же в Миргороде был и радар-оператор Палмер Мира. Позже он вспоминал, что узнал о предстоящей атаке на свою базу по немецкому радио. Американские военные на Украине развлекались, слушая радиопрограмму Саллииз-Оси (Axis Sally), в которой пропаганда перемежалась популярной музыкой. Ее вела актриса Милдред Элизабет Гиллерс – американка по рождению, она жила в Германии перед войной и согласилась транслировать нацистскую пропаганду, адресованную американским войскам, сражавшимся в Европе. (В 1946 году она будет арестована, ее осудят в США по обвинению в государственной измене. Она проведет в тюрьме более десяти лет^26.) “Из всех женщин, которых мы знали в дни операции «Фрэнтик», чаще всего мы говорили о Салли-из-Оси, – вспоминал Мира. – Она приходила к нам почти каждую ночь со своим вкрадчивым голосом”. Программа заканчивалась такими словами: “Не забудьте завтра послушать еще раз, целую вас всех. Ваша Салли”.

В тот вечер, вспоминает Мира, Салли-из-Оси вышла в эфир раньше, чем обычно, “сообщив нам, в Миргороде, что мы следующие”. И да, примерно в полночь они услышали, как советские зенитные батареи и пулеметы открыли огонь. Ждали советских ночных бомбардировщиков, но их не было. И снова немецкие летчики упивались успехом, разбомбив авиабазу без серьезного сопротивления, – разве что теперь на ней не было американских самолетов. Их перебросили накануне на другие аэродромы. “Большой потерей были склады топлива и авиабомб”, – вспоминал Мира^27.

Советы сделали все возможное, чтобы американцы забыли ужасные события, произошедшие 22 и 23 июня. Это было непросто. Моральный дух на базах быстро падал. Агенты Смерша узнали, что среди американцев ходят слухи, будто бомбардировку вызвали публикации в советской прессе о прибытии “летающих крепостей”. Первый лейтенант Элберт Жаров, офицер разведки ВВС США, служил на миргородской базе. Его обязанностью было опрашивать американских пилотов о целях в Германии и средствах ПВО, а Смерш подозревал его в шпионаже. Жаров выразил мысли многих своих товарищей, сказав одному из осведомителей: “По мне, ваша система ПВО очень слаба, во время атаки стреляли очень плохо, ночных истребителей не было, прожекторы едва светили. Сюда бы нашу артиллерию и ночные истребители, и все было бы хорошо”28.

Американские командующие Уолш и Кесслер обратились к генералу Перминову и сообщили о приостановке операций по челночным бомбардировкам. В докладе советской контрразведки их претензии суммарно выражались так: “Немцы бомбят нас [Советский Союз] безнаказанно, артиллерии не хватает мощи, истребители не оснащены для ночных боев, а значит, не могут выполнять свое дело как следует. Военные операции начнутся, когда они [американцы] будут уверены, что здесь их не разбомбят и что их должным образом прикроют зенитная артиллерия и истребители”. Советская сторона мало что могла сделать для удовлетворения этих требований: у них не было ночных истребителей, оснащенных радаром, а зенитные батареи по ночам были почти бесполезны^29.

В Москве американское командование при поддержке посольства США попросило разрешения привлечь американские ночные истребители и средства ПВО, но генерал Никитин, обычно сговорчивый, от этой идеи был не в восторге. Его начальники не желали, чтобы на полтавских авиабазах стало еще больше американцев. После отказа Никитина американская комиссия, расследовавшая инцидент, предложила ряд временных мер, стремясь избежать катастроф, подобных той, что произошла 22 июня. Скажем, держать на аэродромах полтавских авиабаз как можно меньше самолетов и перекрасить серебристые “летающие крепости” в камуфлирующие цвета. Время демонстрировать американскую авиацию прошло: теперь ее прежде всего нужно было сохранить в целости и невредимости^30.

Тем временем генерал Джон Дин в военной миссии США спасал положение, изо всех сил пытаясь снизить напряженность, избежать взаимных упреков и, самое важное, не дать журналистам союзников сообщить о бомбардировках, даже когда берлинское радио торжественно транслировало новости о налете на Полтаву. Ему удалось убедить западных репортеров, побывавших в Полтаве, и тех, кто остался в Москве, не сообщать о катастрофе, а вместо этого сосредоточиться на героизме советских и американских братьев по оружию. Дин устроил совместную пресс-конференцию для советских и западных журналистов, виртуозно избежав взрыва общественного мнения. Но он мало что мог сделать для преодоления пропасти в советско-американских отношениях, которая после налета на Полтаву становилась все глубже. Позже Дин писал, что катастрофа в Полтаве “посеяла семена недовольства: русским больно оттого, что они не смогли обеспечить обещанную защиту, а американцы проявляют снисхождение, но полны решимости направить собственные средства противовоздушной обороны ради защиты в будущем”. Дух братства на полтавских базах стремительно улетучивался, вместо него росла напряженность. Спокойствию не способствовало и то, что западные СМИ отказались следовать указаниям Дина…31

Глава 9. Запретная любовь

Вы обязательно запомните беспрецедентную челночную бомбардировку с 21 июня по 5 июля, во время которой американские «Летающие крепости» B-17 совершили полет из Англии в Россию”, – писал Говард Уитмен в начале своей статьи для нью-йоркской газеты Daily News о миссии “Фрэнтик-2”. У генерала Дина упал камень с души: в ней не упоминался ни налет немецкой авиации на авиабазы США, ни ущерб, нанесенный этим налетом американским ВВС и советско-американским отношениям в целом. Но когда статью Уитмена, вышедшую 19 июля 1944 года, перепечатали другие американские газеты США – а они сделали это довольно скоро, – она все же вызвала настоящую бурю в обществе, только иного рода. Он писал об отношениях американских мужчин и советских женщин на полтавских базах, хотя прежде в американском и, само собой, в советском освещении челночных бомбардировок эта тема была под запретом.

В то время Уитмен был уже довольно известным репортером. Прежде чем писать для Daily News, он освещал Вторую мировую для London Daily Express, а после войны опубликовал ряд популярных изданий, в том числе книгу Let’s Tell the Truth about Sex (“Расскажем правду о сексе”, 1948), где говорил о том, что детям необходимо рассказывать о сексуальной жизни. Секс стал главной темой его статьи, опубликованной в Daily News в июле 1944 года. Заголовок не оставлял сомнений в содержании: “Летчики Америки в шоке – Россия встречает нас голой!” Другие газеты перепечатали статью под похожими провокационными заголовками. Редакция Chicago Tribune выбрала “Вердикт американских пилотов: увидеть Россию и покраснеть”. “Вступая в ряды ВВС, вы надеетесь повидать мир. Но ждете ли вы того, что увидите его нагишом?” – читаем в самом начале колонки^1.

Уитмен отправил свой репортаж из Великобритании, где брал интервью у американских летчиков, только что вернувшихся из Полтавы. Один рассказал, как вместе с товарищами набрел на пруд, в котором обнаженными купались множество мужчин и женщин. Русские не стыдились наготы и позвали американцев искупаться вместе в теплой воде. “Под конец к одному из наших подходит девушка и жестом показывает снять штаны, – якобы сказал Уитмену один из пилотов. – Было забавно смотреть, как она так расхаживает без всего”. У других пилотов были свои пикантные истории. Один из них поведал, как к американцам подошел советский офицер и спросил, сколько те хотят женщин. Уитмен писал, что офицер “был готов предоставить стандартный контингент гарнизонных проституток, приписанных к части”, и был разочарован ответом пилотов: “Боюсь, у нас так не принято”. Один из летчиков объяснил Уитмену нормы половой жизни в Красной армии: “В России каждому солдату разрешают посещать официальные армейские бордели. Примерно так же часто, как мы на почту ходим. Это бесплатно… Если не превышать норму. А если хочется чаще, тогда уже за деньги”2.

Уитмен никогда не раскрывал своих источников, и неясно, придумал ли он какие-то детали своей истории или пилоты разыграли наивного репортера, но в миссии США в Москве статья произвела эффект разорвавшейся бомбы. Все, кто входил в ее состав, от генерала Дина до последнего клерка, знали, что в Красной армии не было публичных домов для офицеров и солдат, а регулярные посещения борделей были в практике вермахта. Не имея ни публичных домов, ни “гарнизонных проституток, приписанных к части”, советская сторона никак не могла предложить американцам “стандартный контингент”. Некоторые американцы разве что сообщали, что в первые дни, проведенные на базах, красноармейцы поощряли их приглашать русских женщин на танцы.

История с купанием имела под собой некоторые основания, но ее явно преувеличил либо Уитмен, либо его информаторы. Франклин Гольцман, служивший на базе в Миргороде, в письме, отправленном домой в Бруклин, 30 июня 1944 года описал свои впечатления от водных процедур на природе: “Сегодня днем ходил купаться. Там было много русских парней и девушек. Парни в основном ходили голыми. Кто-то прикрывался, другие даже не пытались”. Он добавил: “Девушки немного более осторожны”. Друг Гольцмана, Палмер Мира, вспоминал, что они с друзьями наблюдали за местными женщинами, приходившими к реке постирать одежду и искупаться. “Мы неторопливо прогуливались неподалеку и видели, что многие из них не заморачивались с одеждой для купания, – писал Мира десятилетия спустя. – Зачем тратить материю на нее? Наверное, они с давних пор так купались в реке”.

Впрочем, Мира не собирался судить о местных обычаях. Дальше он написал, что и он сам, и другие американцы “носили плавки или подрезали старые штаны”, он также заметил: “…большинство из нас, мальчишки с ферм, вспоминали, что дома не всегда так утруждались”. Он не стал делать каких-либо умозаключений о смешанном купании – практике, которая восходила к традициям сельской жизни славян в Средние века и раннее Новое время, а в произведениях европейцев, путешествовавших по России, превратилось в клише. Ни Мира, ни Гольцман не связывали купание голышом и секс. Днем ранее Гольцман писал родителям о Миргороде: “Этот город хорош, разве только женщины, на взгляд вашего сына, чересчур целомудренны”3.

Статья Уитмена грозила усилить и так растущую напряженность в советско-американских отношениях, и подчиненные Дина поспешили созвать в Москве пресс-конференцию с опровержением рассказа журналиста. Государственный департамент в Вашингтоне выпустил пресс-релиз, сославшись на слова американских офицеров, которые прежде бывали на базах: они отрицали факты, приведенные Уитменом, и подчеркивали “замечательное гостеприимство и радушие”, оказанные советской стороной.

По иронии судьбы статья Уитмена появилась в то время, когда отношения американских мужчин и советских женщин на полтавских базах действительно становились проблемой, хотя и не в том смысле, как представлялось Уитмену или его источникам. Напротив, Советы всеми силами стремились разрушить любые отношения между полами^4. На всех трех базах – в Полтаве, Миргороде и Пирятине – офицеры Смерша то и дело примеряли на себя роль дуэньи-пуританки, позволяя местным женщинам встречаться с союзниками-американцами, когда это было выгодно, и мешая, когда это не приносило пользы. Американцев возмущали эти ограничения. Именно конфликт из-за прав на свидания внес семена раздора, разочаровав американских солдат в их советских союзниках.

* * *

В понедельник, 10 июля, примерно за неделю до выхода статьи Уитмена, майор Элберт Лепавски, комендант штаб-квартиры Восточного командования, начал писать генерал-майору Уолшу докладную записку. К тому времени Лепавски, самый высокопоставленный американский офицер “русского” происхождения из числа всех, кто служил на полтавских базах, уже давно находился в списке наблюдения Смерша – отчасти потому, что он, как говорилось в докладе советской контрразведки “тщательно изучает наш офицерский и вольнонаемный состав, интересуется своими военнослужащими, которые имеют какие-либо связи с русскими”. Да, именно о таких связях Лепавски и писал в первую очередь в своей докладной записке, темой которой он указал “инциденты, случившиеся с участием американских солдат и русского личного состава”5.

Лепавски сообщал о ряде происшествий, которые произошли в Полтаве в минувшие выходные. В пятницу, 7 июля, первый лейтенант Эдвард Куц беседовал с двумя женщинами, на которых внезапно набросился русский мужчина в штатском. Нападавший пнул женщин, что-то крикнул по-русски и прогнал их. В тот же вечер Джадсон Соррелл, техник 4-го разряда, договорился о свидании с одной из местных жительниц в полтавском Корпусном саду, главной достопримечательности города. Помня об указаниях начальства, Соррелл не исключал того, что девушка, с которой он встречался, могла быть шпионкой и выведывать сведения об американцах, но его подозрения почти полностью развеялись уже через четверть часа после встречи. Пока Соррелл, не говоривший ни по-украински, ни по-русски, пытался общаться с девушкой, не владевшей английским, на нее внезапно напал мужчина в красноармейской форме. Как Соррелл впоследствии рассказывал Лепавски, “сказав ей несколько слов, этот человек толкнул ее, она отлетела на несколько футов”. Потом нападавший и жертва разошлись в разные стороны, Соррелл остался один, силясь понять, что все-таки произошло.

Нападения продолжились и на следующий день, в субботу, 8 июля. Когда старший сержант Т. Нортвей беседовал с украинкой, которую пригласил на свидание в полтавский парк, к ним подошли мужчина и женщина в штатском. О том, что случилось, Нортвей рассказывал Лепавски так: “Этот человек о чем-то заговорил на повышенных тонах… с [его] подругой, а затем дал ей пощечину, не прекращая ругани”. Как и в случае с Сорреллом, девушка и нападавшие разошлись, а Нортвей не стал затевать драку: оба получили инструкции не вступать в конфликты с советскими гражданами. Нортвей тоже не знал, как понимать случившееся. Сперва он решил, что к ним подошли родители девушки, но понял, что женщина слишком молода и на роль матери не годится. Он уже условился с девушкой о новой встрече в тот же день и надеялся, что она объяснит, в чем дело, но на второе свидание она не пришла. Нортвей “ни в малейшей степени не винит ее”, – написал Лепавски в записке^6.

Лепавски лучше понял всю картину, поговорив с капралом Петром Николаевым, уроженцем Одессы. Как и сам Лепавски, Николаев был из семьи эмигрантов, некогда уехавших из Российской империи, и входил в список подозрительных американцев. Оказалось, что Николаев и сержант-техник Ральф Мауэри встретились в парке с двумя девушками-красноармейцами, лейтенантом и рядовой. Они сидели на скамейке, когда к ним подошла женщина-лейтенант и “заговорила с девушками в оскорбительном тоне”. Потом трое мужчин, шедших мимо, двое в форме и один в штатском, бросили в адрес девушке оскорбления “шлюха” и “немецкая шлюха”, что-то нелестное было сказано и в отношении “американских союзников”. Николаев заявил, что один из участников инцидента служил в органах госбезопасности – у него был пистолет и его опознала девушка, с которой встречался Николаев. Когда американцы встали со скамейки и собрались увести девушек, за ними увязались выкрикивавшие гадости местные мальчишки^7.

Все, с кем беседовал Лепавски, полагали, что власти запретили местным девушкам встречаться с американскими военными. Подобные сообщения он получал из Миргорода, где командующий базой, майор Каллахан, потребовал от своего советского коллеги объяснений. Его заверили, что это были единичные случаи, несанкционированные властями. Лепавски уже был готов истолковать свои сомнения “в пользу Советов”, что инциденты в Полтаве и были исключительными случаями. Но и он попросил генерала Уолша провести специальное расследование, а пока что временно запретил своим подчиненным бывать в Полтаве и обратился к командованию советских ВВС с просьбой подтвердить, что инциденты не были “согласованы”. Он сообщил обо всем своему начальству, предоставив им решать эти вопросы^8.

* * *

Американские командующие всегда знали, что советская сторона выступает против личных отношений между американскими летчиками и женщинами-красноармейцами. Двадцать пятого апреля генерал Перминов заявил своим американским коллегам: “Настроение местного населения – это важно. Водка, бордели – все это надо устранить. Эти проблемы должны быть решены в самом скором времени”. В мае он посетовал полковнику Кесслеру на то, что нежеланные заигрывания американцев настолько смутили одну из местных работниц базы, что она перестала выходить на работу. Кесслер счел обвинения безосновательными. Но американские командующие сделали все, что было в их силах, чтобы не огорчать принимающую сторону, и велели своим держаться подальше от женщин-красноармейцев.

Как отметил Лепавски, американские бойцы, прибывшие на полтавские базы в мае, уже получили указание не “ожидать привычной социальной свободы в отношениях с русскими девушками”. Пилотов 15-й воздушной армии, вылетавших в Полтаву в начале июня, перед их первой миссией предупредили: “Русские женщины довольно дружелюбны и открыты. Не путайте дружелюбие с приглашением к дальнейшей близости”. Американцам сообщили, что женщинам-военнослужащим запрещено с ними встречаться под угрозой наказания. Многие считали, что именно из-за этого самую привлекательную советскую женщину-лейтенанта перевели из Полтавы на базу в Миргород. Американцам еще на родине внушали, что им оказана честь защищать советских женщин, носивших форму, и защищали они их именно тем, что отказывались от свиданий с ними^9.

Американское командование желало, чтобы мужчины даже не помышляли о женитьбе на советской гражданке. В Москве генерал Дин сформулировал эту позицию в директиве, которую направил полковнику Кесслеру в первых числах мая 1944 года, когда челночные бомбардировки только начинались. Директива гласила:

Если военнослужащий вооруженных сил США, исполняя свой воинский долг в СССР, во время пребывания в России женится на гражданке Советского Союза, он будет немедленно освобожден от должности и переведен на базу за пределами СССР. Опыт Государственного департамента, а также армии и флота США, полученный во время службы американских военных в СССР, показал, что в том случае, когда американец женится на русской, неминуемо возникают сложности и разногласия. В целях недопущения упомянутых затруднений брак не поощряется. Во всех уже имевших место случаях гражданин США не смог отправиться на родину с женой^10.

Признавая законными усилия советской стороны, чтобы не допустить сближения летчиков с женщинами в форме, американские командиры не были готовы распространить запрет на встречи своих подчиненных с гражданскими. Они считали такую политику не только несправедливой, но и неосуществимой на практике. Комендантский час наступал в 23:00, после чего, как предполагалось, в городе не должно было оставаться на одного американского солдата, но караульные-красноармейцы иногда ловили американцев, ночевавших дома у подруг. И к тому же американцы считали, что гражданские женщины привлекательней женщин-военных. “Местные девушки… в основном были украинками, они могли хоть как-то принарядиться, – вспоминал Палмер Мира, служивший в Миргороде. – Девушки так-то были дородные, крепкие – не все, конечно, но по большей части.

И почти сплошь брюнетки, а блондинки наперечет, ну кроме военных: среди тех было много светловолосых русских, особенно с Севера”. Сам Мира на свидания с советскими женщинами не ходил, а вот другие американцы с ними встречались. В июне, когда американских бойцов перевели в лагерь, устроенный на аэродроме в десяти с лишним километрах от Пирятина, им удавалось видеться с подругами, даже несмотря на временный запрет посещений города. “Как им это удавалось, находясь за 12 километров и не имея транспорта, – эту тайну знают только солдаты американской армии, служившие в России”, – писал историк американской миссии в Полтаве^11.

Поначалу Советы, сурово пресекавшие общение американцев с женщинами-военнослужащими, к свиданиям с гражданскими относились намного спокойнее. За май и июнь практически не было сообщений о том, что гражданские лица или военные как-либо досаждали американцам или оскорблял их подруг. Но потом, после записки майора Лепавски, началось расследование. Проводил его главный инспектор Восточного командования генерал-майор Ральф Данн, и оно показало, что в начале июля число таких инцидентов резко возросло: с 3 по 14 июля было 13 попыток сорвать свидания, почти все – в полтавском Корпусном саду. Казалось, все словно с цепи сорвались: из этих 13 случаев в пяти участвовали гражданские лица, в четырех – советские офицеры, и в трех – солдаты-красноармейцы.

В одном случае к американскому сержанту, владевшему русским, на свидании с некоей Виолой подошли два советских лейтенанта. “Ничего не сказав, – сообщил позже сержант, – они ударили девушку палками: один – по тыльной стороне правой руки, а другой – по тыльной стороне левого запястья”. Сержант заслонил свою спутницу от нападавших. Затем один лейтенант отвел Виолу в сторону и о чем-то с ней заговорил. Как сказал сержанту второй лейтенант, они просто хотели защитить его и других американцев от венерических болезней: многие девушки, с которыми общались американцы, прежде встречались с немцами и заразились от них. Затем к сержанту и Виоле подошла женщина в штатском и, услышав, что произошло, заставила одного из нападавших извиниться. Ко всеобщему удивлению, она представилась лейтенантом Красной армии.

Конечно, эти случаи накалили обстановку. Неудивительно, что нападения советских военных на женщин, встречавшихся с американцами, спровоцировали конфликт между представителями двух армий. Вечером 14 июля в Миргороде подрались советские и американские военные. Двое офицеров-красноармейцев подошли к сержанту-американцу и его девушке, мирно сидевшим в парке на скамейке. Один ударил девушку, американец ударил того в ответ, а потом кто-то из этих двоих оглушил заступника рукояткой пистолета. Сержант очнулся уже в госпитале. Американские командиры забили тревогу и немедленно издали приказ, запрещающий личному составу покидать базы с наступлением темноты. В июле темнело около 20:45, намного раньше 23:00 – установленного комендантского часа. Также в приказе говорилось о том, что “американские военные не оставят оскорблений и травм безнаказанными”12.

Спустя три дня после происшествия, 17 июля, полковник Пол Каллен, командовавший базами во время отсутствия Кесслера, обратился к генералу Перминову за объяснениями. Перминов, как сообщил Каллен на следующий день, “официально и торжественно заявил, что ни командование Красной армии, ни власти не издавали никаких запретов или ограничений на общение советских женщин с военнослужащими из США”. Каллен, главной заботой которого, помимо безопасности своих бойцов, было поддержание хороших рабочих отношений с СССР, попросил офицеров, бывших под его командованием, передать слова Перминова своим рядовым и сержантам и, пользуясь случаем, напомнил своим бойцам об обязательстве блюсти верность женщинам, ждущим на родине. Он предложил им представить обратную ситуацию: будто это не они оказались на советской земле, а советские военные на американской, и тогда “кое-кто из здесь присутствующих совершенно точно разозлится или даже придет в ярость, увидев, что их жены и возлюбленные позволяют другим ухаживать за ними”. Кроме того, Каллен пытался обучить своих бойцов основам советского права: “Советское правительство не терпит проституции и делает все возможное, чтобы искоренить ее, и проституток, как правило, высылают или сажают в тюрьму”13.

* * *

Полковник Каллен был прав: Советы стремились искоренить проституцию. В первые годы после революции проституция считалась социальной проблемой, порожденной капиталистическим обществом. В 1930-х годах политика по этому вопросу принципиально изменилась: проституцию стали рассматривать как преступление, проституток и сутенеров сажали в тюрьму, объявив их классовыми врагами. Официальная позиция была простой: советская власть ликвидировала социальные условия, порождающие проституцию, следовательно, та перестала существовать как социальное явление. Теперь советская сторона стремилась не допустить ее возрождения с приходом американцев, чье общество, согласно марксистской теории, этому весьма способствовало.

На первый взгляд, армия США была в этом солидарна с Советским Союзом. Во Франции после Дня D французские власти собирались урегулировать сексуальную активность американских солдат, создав армейские бордели, чтобы хотя бы убрать проституцию с улиц и из парков – иными словами, с глаз широкой публики. Американские командиры, опасаясь вспышки гнева со стороны оставшихся на родине жен и подруг, отказались подчиниться. И американцы, и французы соглашались в том, что секс полезен для боевого духа и общей формы бойцов, но расходились во мнениях о том, какую роль должна играть армия в обеспечении сексуальной активности. В общем, от армейских борделей американцы отказались, как и советские военные. Советы пытались сдержать распространение венерических заболеваний, но в остальном их армия была предоставлена самой себе.

Конечно, в Красной армии секса хотели не меньше, чем в любой другой. Как вспоминал бывший сержант Николай Никулин, солдаты чаще всего говорили о “смерти, жратве и сексе”. Но если первой темой занимались похоронные отряды, а второй – полевые кухни, то третьей неспециальной службы не полагалось. Секс в сталинском обществе не обсуждался, а значит, в военное время армии предстояло заботиться о желаниях солдат за счет гражданского населения. Летом и осенью 1944 года, когда Красная армия вышла за рубежи СССР, женщины (особенно немки) стали считаться законными трофеями, а советские командиры закрывали глаза на сексуальные преступления своих подчиненных или даже поощряли изнасилования, как было в Восточной Пруссии.

Еще были “внутренние резервы” армии – женщины, служившие в ней. Их считали законными объектами домогательств со стороны сослуживцев. Таких женщин было около полумиллиона: летчицы, зенитчицы, пулеметчицы, врачи и медсестры, телефонистки, разнорабочие – самые распространенные женские специальности во время войны. Какую бы должность ни занимали женщины, какими бы ни были их задания – и офицеры, и солдаты Красной армии по большей части рассматривали женщин прежде всего как сексуальные объекты. Женщинам в смешанных подразделениях – а такими в советской армии были почти все – было особенно тяжело: на службе преобладали мужчины, они остро соперничали за расположение женщин, и старшие по чину одерживали верх над подчиненными. Порой и сами женщины называли свои казармы “гаремами”14.

Но когда речь зашла о сексуальных связях с иностранцами на своей территории, Советы были готовы не допустить их любыми доступными средствами. В отбитых у немцев поселениях советские официальные лица – к слову, в отличие от французов – никогда публично не унижали женщин, “горизонтально сотрудничавших” с немцами во время оккупации: вопрос политической лояльности на самом интимном уровне был бы неизбежен, и тема казалась слишком болезненной для гордости режима, чтобы обращаться к ней публично. Власти предпочитали сохранять пуританский фасад, отказываясь признавать сексуальное желание законным предметом государственной политики как в военном, так и в гражданском смыслах.

Что же до секса американских солдат и их советских подруг, политика была избрана, но публике не сообщалась. Офицерам Смерша на полтавских базах дали особое указание: контакты ограничить, а те, что не контролируются госбезопасностью, – разорвать. Нападавшие на американцев объясняли свои действия тем, что пытались защитить их от венерических болезней, но едва ли можно этому верить. Американцы подмечали: никто из советских не реагировал, если дело касалось встреч с женщинами сомнительной репутации, но злились, когда союзники начинали встречаться с привлекательными девушками. Те из американцев, кто понимал русский язык, слышали, как нападавшие упрекали девушек за встречи с немцами или американцами, а не с соотечественниками, которых, по-видимому, считали недостойными своего внимания.

Молодые женщины, которым не позволяли встречаться с американцами, думали, что запрет был вызван культурными причинами. Одна призналась американскому офицеру, владевшему русским, что местные украинки, проведя два года в условиях немецкой оккупации, увидели, что “немцы были гораздо культурнее и цивилизованнее русских, и если бы этим девушкам позволили увидеть, что американцы живут еще культурнее и цивилизованнее, те явно предпочли бы американцев русским, а те, само собой, не хотят этого допустить”15.

* * *

Американские командиры уже считали, что видят общую модель поведения. Ревность местных мужчин к американцам, которые встречались с хорошенькими девушками; нападки на женщин за “встречи с немцами” – со всем этим американские военнослужащие уже сталкивались в других частях Европы.

Американцам завидовали в Великобритании, откуда началось американское вторжение в Европу, которое возглавили союзники из-за океана. У американцев была более красивая форма, в которой они все походили на офицеров; у них было больше денег, чем у их британских товарищей; и, что не менее важно, они могли достать дефицитнейшие товары: американские сигареты и нейлоновые чулки, в военное время ценимые на вес золота. И все это делало их популярными у англичанок – по крайней мере, так считали британские мужчины. “Они думают, что могут купить их с потрохами, если приведут в паб и купят выпивку, – писал один британский солдат. – Что тут ловить бедному солдатику с парой медяков в кармане?” 16.

Успех американских военных у женщин вызывал у англичан, служивших за пределами страны, даже больше беспокойства, чем у тех, кто оставался на родине. К осени 1942 года британское военное командование на Ближнем Востоке рассмотрело более 200 тысяч дел о разводе, возбужденных в Великобритании женами военных, дислоцированных в упомянутом регионе. Каковы бы ни были истинные причины этой волны разводов, легко было представить, что англичанки бросали своих мужей, чтобы выйти за американцев. “Американская проблема” коснулась даже семьи Уинстона Черчилля. Памела Черчилль, его невестка, проводила ночи в компании Аверелла Гарримана, тогда руководившего программой ленд-лиза в Лондоне, в то время как ее законный муж, майор Рэндольф Черчилль, служил в Северной Африке. Памела вышла замуж за Гарримана лишь через 28 лет. Но многие американцы сразу женились на своих британских возлюбленных, несмотря на многочисленные препятствия, создаваемые их командирами, желавшими, чтобы их бойцы оставались холостяками и думали о своем воинском долге^17.

В июле 1942 года в журнале армии США Yank, распространяемом среди служивших в Великобритании, появился заголовок: “Не давай ей обещаний – вне США брак запрещен!” Вероятно, его приветствовали не только британские военные, обеспокоенные соперничеством на внутреннем фронте, но и жены и подруги бойцов в Америке. В интервью журналу Life в сентябре 1944 года Соня Нансен, 17-летняя буфетчица, чей молодой человек служил в Австралии, спросила репортера, знает ли он что-нибудь о “целых двух кораблях с женами американских военных”, якобы прибывших из Австралии. Говоря о “двух кораблях”, она была недалека от истины: около 30 тысяч “боевых подруг” уехали в Америку из Великобритании, и около 70 тысяч – со всей Европы^18.

Во Франции, разоренной оккупацией и войной, американцы, казалось, обрели у местных женщин еще большую популярность, чем в Соединенном Королевстве. Языковой барьер ничего не значил на фоне нищеты, в которой оказались многие женщины после того, как немцы покинули страну. “Во Франции не хватало всего, кроме алкоголя, настоящего французского хлеба и женщин”, – вспоминал один джи-ай. Американцы хотели и то, и другое, и третье – и могли многое предложить взамен. В магазинах снабжения армии США были сигареты, кофе, шоколад и наконец – что не менее важно – мыло, и все это можно было легко обменять на секс. Во французских городах процветала проституция: секс меняли на деньги, полученные от продажи американских товаров на черном рынке. И мирные французы поражались: проститутки благоденствовали, ублажая немцев, а теперь и нескольких месяцев не прошло, как явились американцы, и продажные женщины снова в шоколаде!

И все же не многие французы были готовы осуждать связи с американцами так же решительно, как “горизонтальное сотрудничество” с немцами. В 1945 году, когда автор Journal de la Marne сравнил женщин, гуляющих с американцами по улицам Реймса, со шлюхами, наводнявшими те же улицы во время немецкой оккупации, читатели обрушились на него с критикой и заставили извиниться. Американцев считали освободителями, а не оккупантами. Однако унижение, нанесенное немецкой оккупацией, по-прежнему влияло на отношение общества к женщинам, предпочитавшим спать с чужаками в военной форме. И снова репутация всей нации стояла на кону^19.

* * *

Впрочем, даже с учетом параллелей с Великобританией и Францией, американцы в Советском Союзе оказались в уникальной ситуации. То, что в Западной Европе было спонтанным проявлением уязвимости, ревности и национальной гордости, приобрело в Советском Союзе черты государственной политики, когда органы госбезопасности претендовали на право контролировать взаимодействие своих граждан и иностранцев. “Обычные проблемы социальных и сексуальных отношений в русском проекте развернулись каким-то особым образом, во многом из-за того, сколь уникально русские реагировали на все, связанное с этой темой”, – писал позже Элберт Лепавски^20.

Американские летчики, которые встречались с советскими женщинами или подозревались в организации таких свиданий, оказались под неусыпным оком Смерша. Элберт Жаров был среди главных фигур в советском списке “потенциальных шпионов”. Первый лейтенант находился под подозрением из-за того, что занимал должность начальника разведки в Миргороде, а также из-за общительного характера, благодаря которому сдружился и с красноармейцами, и с местными жителями. А еще поговаривали, что Жаров и его еврейская семья были связаны с белогвардейцами во время Гражданской войны. Жаров прибыл на миргородскую базу в мае через Ближний Восток. Свободно владея русским, он стремился установить контакты с советской стороной: не отказывался пропустить стаканчик-другой с офицерами-красноармейцами и, по общему мнению, был счастлив находиться среди людей, с которыми у него были общий язык и культура. Именно он в интервью канадскому репортеру Раймонду Дэвису, приехавшему 2 июня в Полтаву освещать приземление первых “летающих крепостей”, сказал, что никогда не видел такой сердечности в людях^21.

Подозрения у Смерша Жаров вызвал довольно быстро. Его открытость к общению с советскими коллегами была воспринята как попытка завоевать доверие, чтобы потом завербовать агентов. А визиты на территорию советских командиров с предложениями посмотреть американские фильмы воспринимались как ненавязчивая слежка за советскими военными объектами… Его подозревали и в подслушивании разговоров офицеров советской авиации. Расспросы о территориях за пределами полтавских баз казались еще более подозрительными. Двадцать пятого мая, в беседе с советским командующим, посещавшим миргородскую базу, Жаров обмолвился о том, что в 1936 году был в Советском Союзе как турист, посетил Владивосток, Москву, родную Одессу… Жаров спросил у старшего офицера, можно ли помочь в розыске некоего сотрудника советского консульства в Сан-Франциско в 1936–1937 годах, который, по-видимому, помог ему организовать поездку. А в Миргороде, в начале июня, Жаров просил своего знакомого, капитана Иванова, внедренного офицера Смерша, проверить адрес женщины, с которой он встречался в Москве в 1936 году…22

Как и следовало ожидать, Жаров не особенно много получил в ответ на свои просьбы. Его запросы воспринимались с подозрением как способ получения информации о советских гражданах или агентах, доступных для вербовки. Свешников и Зорин усилили слежку и представили новые “доказательства” шпионской деятельности Жарова. “Наблюдением за его поведением в среде американцев установлено, что, несмотря на незначительное его служебное положение и звание, с ним считается командование группы американских ВВС”, – сообщали в Москву Свешников и Зорин. Их опыт говорил лишь об одном: начальство могло уважать – или даже бояться – только офицера госбезопасности или контрразведки. Эти двое рассматривали ВВС США сквозь призму сталинского полицейского государства. У них не было ни другой точки зрения, на которую можно было бы положиться, ни силы воображения, чтобы предположить, что в США все может быть устроено по-другому^23.

В середине июля, примерно в то же самое время, когда советский лейтенант напал на американского сержанта и отправил того в госпиталь, советская сторона потребовала от американского командования отозвать Жарова из СССР. Его начальство в 8-й воздушной армии в Великобритании этому не обрадовалось, но о тактике Смерша они осведомлены не были. Последний возложил вину за проблемы с советской стороной на Жарова и желал, чтобы его не было на базах. “Верните этого офицера в 9-ю [воздушную армию], 8-й он не нужен”, – пришла телеграмма в Миргород. Причина требования советской стороны, о которой американцы так ничего и не узнали, во всех подробностях описана во внутренних документах Смерша.

По версии контрразведки, Жаров пытался использовать запрет советского командования на свидания женщин-военнослужащих с американцами и последовавшее за этим недовольство джи-ай для разжигания конфликтов между союзниками. Согласно докладу Смерша, в первой половине июля, в разгар нападений на девушек, с которыми встречались американцы, Жаров договорился, что из ближайшего военного госпиталя в американский лагерь в Миргороде приедут 65 советских медсестер. Они посмотрели с американцами фильм, поужинали, потанцевали в ресторане, а потом их отвезли обратно. В Смерше посчитали это провокацией и предположили: Жаров ожидал, что власти прикажут медсестрам вернуться в госпиталь, и это вызовет возмущение американцев. Контрразведчики ставили себе в заслугу то, что справились с провокацией и позволили вечеру пройти по плану – но хотели, чтобы Жаров покинул страну^24.

Избавившись от Жарова, сотрудники миргородского Смерша обратили внимание на его помощника в разведгруппе базы сержанта Филиппа Танде. Как и Жаров, Танде свободно говорил по-русски. Он родился в русской семье в Харбине и подозревался в связях с белогвардейцами. По сведениям Смерша, сержант распространял “измышления о том, будто советским девушкам не позволяют встречаться с американцами”, и при этом сам встречался с несколькими девушками. Его заметили на свидании с Екатериной Станкевич, сотрудницей “Военторга” – армейского магазина розничной торговли. “Военторг” заведовал рестораном для американцев и продавал им советские товары. Москвичка, как и ее коллеги, была гражданским сотрудником. Военнослужащим было строго запрещено встречаться с американцами, но гражданский персонал оказался в “серой зоне”. Смерш считал, что они подпадают под те же ограничения, что и военные, но не мог обеспечить их соблюдение^25.

Связь Танде и Станкевич особо тревожила контрразведку: по словам осведомителей, американец хотел, чтобы Станкевич нашла в Миргороде съемную квартиру, где он мог бы с ней жить, и обещал взять ее с собой в США. Станкевич призналась подругам в “Военторге”, что готова ехать, но только если сможет взять с собой маленькую дочь. Смерш потребовал от начальства уволить Станкевич и отправить обратно в Москву, что и было сделано 21 июля. Перед отъездом девушка, видимо, успела сказать кавалеру, что ее уволили за встречи с ним, и назвала офицера контрразведки, которого считала виновным в ее увольнении. Это был капитан Иванов.

Танде пообещал проучить Иванова. Тот узнал об угрозе и решил ударить первым. В ночь на 23 июля он узнал, что Танде навещает другую женщину по фамилии Болдырева, ранее она делила комнату с Екатериной Станкевич. Американцы были обязаны возвращаться в лагерь к 23:00, но сержант остался в комнате Болдыревой на ночь, и в 01:30 Иванов вломился в жилище и арестовал его за нарушение комендантского часа. Американское командование объявило Танде выговор и приговорило его к шести дням исправительных работ. Иванов одержал верх, но желал еще большего: он попросил ответственных за “Военторг” уволить Болдыреву и – что интересно – получил совершенно неожиданный категорический отказ от самого генерала Перминова^26.

* * *

То, что казалось Смершу победой, стало полной катастрофой для советского военного командования. Арест Танде, вынужденный отъезд Станкевич и запрошенное увольнение Болдыревой только ухудшили советско-американские отношения на базах, и без того напряженные из-за нападений на женщин, ходивших на свидания с американцами. Во всяком случае, такие нападения подкрепляли обвинения Танде и других в том, что Советы запрещают женщинам встречаться с американцами, что противоречило уверениям генерала Перминова, столь торжественно данным полковнику Каллену. Более того, миргородский “Военторг” терял персонал рекордными темпами, и при тенденции увольнять сотрудниц, замеченных в свиданиях с американцами, Перминов вскоре мог остаться без помощи гражданских на базах.

Генерал Перминов обратился к Свешникову с жалобой на действия Иванова, но напрасно: Свешников сказал, что у него есть “указание из Москвы разрывать все отношения между всеми советскими гражданами, особенно женского пола, и американцами”. Перминов понял, что его единственная надежда – обратиться выше. В нарастающий конфликт между командующим ВВС и Смершем могла решительно вмешаться только Коммунистическая партия. Двадцать шестого июля Перминов направил рапорт генералу Николаю Шиманову, который одновременно был членом Военного совета ВВС и заведующим авиационным отделом ЦК ВКП(б). В своем рапорте Перминов описал арест Танде, увольнение Станкевич, требование контрразведки уволить Болдыреву и более ранний эпизод на миргородской базе, когда офицер Смерша велел двум работницам “Военторга” выйти из машины, которой управляли американцы.

Перминов не оспаривал приказы Москвы, данные Свешникову, но подвергал сомнению то, кáк их исполняет Смерш. По мнению Перминова, тактика Смерша играла на руку сторонникам белогвардейцев. “Сторонниками”, или просто “белыми”, советская сторона теперь называла тех американских военных, которые родились в России или в семье русских родителей. “Белые” якобы хотели внести раздор в отношения союзников. “Видимо, чтобы «порывать» знакомства, надо уметь работать, а не рубить с плеча, так как это отзывается на деловых отношениях, создает новые конфликты, помогает белогвардейцам развивать свою деятельность”, – писал Перминов. Он также просил разрешения не увольнять Болдыреву, “так как никаких других компрометирующих материалов на нее мне не представлено”. Он добавил: “Идти по этой линии значит в ближайшие дни разогнать всех вольнонаемных женщин”.

В том же докладе он еще более решительно осудил попытки Смерша запугать местных с целью прервать их общение с американцами. “Такую практику решения вопроса считаю политически вредной. Если так, то половину населения Полтавы, Миргорода, Пирятина, окрестных сел надо репрессировать”27.

В Москве рапорт на имя генерала Шиманова в итоге оказался на столе начальника Смерша Виктора Абакумова – вместе с докладной запиской Свешникова. Подполковник писал, что действия его подчиненных не причинили никаких трудностей: Танде не жаловался на арест, а Болдырева якобы сама решила больше с ним не встречаться. Свешников явно ушел в оборону. По его словам, Перминов сам предупреждал гражданский персонал о том, что связи с американцами запрещены. Абакумов отдал подчиненным устные указания, так что в документах никаких следов не осталось. Но после вмешательства Перминова нападения на женщин, ходивших на свидания с американцами, прекратились. В августе американцы могли встречаться со своими украинскими подругами и оставаться в парках Полтавы даже в темное время суток – до 23:00, когда начинался комендантский час. Смерш сменил тактику, стал больше следить за связью американцев и украинок и меньше жестко их подавлять^28.

Июльский “кризис свиданий” запомнился американцам, служившим на полтавских базах, и изменил их изначально дружеское расположение по отношению к Советскому Союзу. Если июньские бомбардировки люфтваффе посеяли раздор среди командования баз, то июльские события разозлили обычных военнослужащих. А в августе и сентябре предстояло появиться новым проблемам.

Глава 10. Драки и ссоры

В воскресенье, 6 августа 1944 года, украинские аэродромы снова оживились: прибыли 78 “летающих крепостей” и их “свита” – 64 “мустанга”. Это была часть первой с конца июня челночной миссии, когда на полтавских аэродромах приземлились бомбардировщики 8-й воздушной армии – лишь для того, чтобы погибнуть на земле при налете немецкой авиации. После катастрофы командованию США потребовалось почти полтора месяца, чтобы начать новую миссию, получившую название “Фрэнтик-5”. Операция “Фрэнтик-1” началась в первые дни июня; миссия “Фрэнтик-2” оказалась несчастливой и, по сути, закончилась 22 июня, когда немцы напали на базы; “Фрэнтик-3” и “Фрэнтик-4” 15-я воздушная армия проводила в июле в Италии, и в них участвовали только истребители. А вот в миссии “Фрэнтик-5” были задействованы три бомбардировочных крыла и одно истребительное, все из 8-й воздушной армии, чьи базы находились в Великобритании.

Миссию предприняли по запросу советской стороны. Москве было желательно, чтобы “летающие крепости” разбомбили цели в немецкой Верхней Силезии и в районе Кракова в Польше, причем быстро – до 5 августа. Но из-за плохой погоды операция была отложена, а за это время изменились и цели: теперь “летающим крепостям” предстояло бомбить объекты возле польской Гдыни на побережье Балтийского моря. На следующий день, 7 августа, они отчасти выполнили первоначальную задачу: вылетели с полтавских баз и нанесли удар по целям в районе Кракова. Восьмого августа вместо возвращения в Англию самолеты 8-й воздушной армии вылетели в Италию, а по пути разбомбили цели в Румынии, которую СССР готовился занять в конце того же месяца^1.

Операцию в целом сочли успешной, хотя по количеству задействованных “летающих крепостей”, важности пораженных целей и причиненному ущербу ее нельзя было сравнить с предпринятой в июне миссией “Фрэнтик-2”. Впрочем, на этот раз после авианалета ни одного самолета из тех, что стояли на аэродромах, не потеряли. Американцам так и не удалось убедить советскую сторону разрешить им использовать свои ночные истребители и средства ПВО, из-за чего американцев на полтавских базах стало бы в пять раз больше. Казалось, теперь в этом нет необходимости. Советско-германский фронт продвинулся далеко на запад, и немцы уже не могли предпринять атаку, подобную той, какую устроили всего несколько недель назад. Наступательная операция советской армии “Багратион” началась 22 июня – в тот день, когда немцы бомбили полтавские авиабазы. К середине августа Красная армия подошла на севере к Восточной Пруссии, в центре – к Висле, а на южном участке фронта – к Карпатам. Теперь Белоруссия и Украина почти полностью находились под контролем СССР^2.

Фронт смещался быстро, и перед полтавскими базами встала новая трудность. Количество целей, которых американцы могли достичь с этих баз, резко сокращалось: те либо переходили под советский контроль, либо становились частью театра военных действий Красной армии. Американцы в Полтаве и военная миссия США в Москве начали замечать, что советская сторона проявляет все меньше и меньше энтузиазма по отношению к челночным бомбардировкам. Это увидели и американские командующие в Лондоне и Вашингтоне. Их все больше интересовал вопрос устройства новых баз ближе к стремительно сдвигавшейся передовой советско-германского фронта^3.

Запросы американцев о новых базах, расположенных западнее, ближе к фронту, Москва оставила без ответа. Советы постоянно откладывали утверждение целей для новых миссий: операция “Фрэнтик-6”, в ходе которой американским самолетам предстояло лететь из Соединенного Королевства на Украину и в Италию, состоялась лишь в середине сентября – это был самый долгий перерыв в истории челночных операций. Затишье в бомбардировках, противоречивые вести о будущем, приходившие из Москвы… На полтавских базах офицеры и рядовые начали чувствовать себя неловко – как непрошеные гости. Столкновения с красноармейцами множились, некоторые даже перерастали в драки. Великий союз дал трещину, дошедшую до основания: бойцы, призванные биться плечом к плечу, теперь видели друг в друге противников.

* * *

В середине августа базы посетил заместитель командующего Стратегическими ВВС США в Европе генерал-майор Хью Кнерр. По прибытии в Советский Союз Кнерр нанес визит Авереллу Гарриману и генералу Дину. Почти неделю, с 15 до 21 августа, он провел на полтавских базах и уехал, сильно сомневаясь, что советская сторона собирается продолжать совместный проект. Да и был ли смысл в самих бомбардировках? К слову, Кнерр особо не помышлял о возможности создания американских баз на Дальнем Востоке, хотя именно это была одна из ключевых целей США в начале операции “Фрэнтик”.

Об отношении СССР к базам Кнерр заметил в докладе: “Дьявол свое отболел, идти в монахи ради поражения Германии ему теперь неинтересно”. Эта красноречивая оценка отражает взгляды американских офицеров и рядовых на базах. Советы, воодушевленные недавними победами, проявляли все меньше энтузиазма в сотрудничестве с американскими союзниками. В конце концов, к этому моменту американцы увязли во Франции вдали от германской границы, а Красная армия продвигалась вперед, освобождая свои территории и устремляясь в Центральную Европу и на Балканы… Кнерр раскритиковал советскую сторону за то, что после нападения Германии 22 июня ПВО так и не была по-настоящему улучшена. Он также отметил, что сотрудничество между американцами и советскими техниками, которые обслуживали самолеты, рушится, а “русские крадут все инструменты, какие только могут ухватить”4.

Кнерр считал, что в данных обстоятельствах генералу Уолшу не удавалось поддерживать моральный дух и дисциплину. В сорняках, растущих вокруг американских палаток в Полтаве, он увидел признак “отсутствия руководства”. Боевой дух на базах неконтролируемо падал. Солдаты говорили только о том, как вернутся на базы в Европе или домой в США. Дисциплина ухудшилась, резко возросла незаконная торговля американскими товарами, и все чаще случались пьяные конфликты среди американцев, а также между ними и советскими гражданами.

Трудно было найти более яркое свидетельство апатии, охватившей американские базы, чем один случай во время инспекции Кнерра: в ресторане на американской базе в Миргороде американцы и советские военные устроили пьяную драку и едва не перестреляли друг друга. В ночь на 17 августа первый лейтенант Филипп Шеридан, пилот бомбардировщика, чей самолет стоял в Миргороде на ремонте, слишком много выпил. Опьянев, он швырнул две бутылки в окно ресторана и поссорился с советскими офицерами. В поднявшейся из-за поведения Шеридана суматохе два сержанта-американца, стоявшие у входа в ресторан, услышали, как советский военный заряжает оружие. Думая, что он вот-вот начнет стрелять в американцев, они напали на красноармейца и обезоружили его. Тот в результате получил пару царапин. Выстрелов не было, но в неразберихе дежурный американский офицер, видимо, пытаясь прекратить драку, ударил другого американца фонариком по голове и того пришлось везти в госпиталь. Генерал Перминов потребовал наказать виновных. Шеридана отправили обратно в Англию – судить военным трибуналом^5.

* * *

Такие рестораны, как миргородский, управлялись “Военторгом”. Они открылись в конце июня в Полтаве, в начале июля – на остальных базах, и с самого начала были эпицентром растущей напряженности между американцами и советским персоналом баз. Там продавали напитки и еду, особенно выпечку. Рестораны открылись при поддержке генерала Перминова, который в конце мая 1944 года просил разрешения устроить на базах магазины. Конечно, американцев кормили хорошо, но им нужно было место, где можно было бы проводить свободное время: поблизости не было питейных заведений, а к местным американцев не пускали. Перминов устроил рестораны, чтобы американцы не бродили по городам и селам в поисках спиртного. Рестораны стали местом встречи обеих сторон и в идеале должны были укрепить взаимопонимание. Но по факту, пока нарастало напряжение и снижался моральный дух, особенно у американцев, эффект оказался обратным^6.

Американцы считали, что еда и напитки хороши, а официантки – “милы и привлекательны”. В рестораны пускали и советских военных: американцам разрешили приглашать гостей с баз, но не из местных, и пришлось быстро учиться пить водку “до дна”, как пили в Советском Союзе, и не пьянеть. Когда один американский офицер вылил стакан водки под стол и был замечен, генерал Перминов потребовал, чтобы он выпил “штрафной” стакан в наказание. Вскоре американцы научились смягчать действие водки, закусывая черным хлебом, луком и жирной едой, но новичкам на базе, таким как лейтенант Шеридан, пришлось учиться на своем горьком опыте^7.

Проблема с тем, как выпить залпом море водки, была не единственной, с которой американцы столкнулись в советских ресторанах. Для них эти заведения вскоре стали средоточием всех бед советской экономики. Американцы считали, что рестораны способствуют коррупции и незаконной торговле товарами военного назначения. Рестораны “Военторга”, продавая товары как за доллары, так и за рубли, частично решили проблему, волновавшую Перминова: джи-ай перестали наведываться в близлежащие города за спиртным. Но в другом стало хуже: они начали посещать ближайшие города и села, чтобы продать там американские товары, получить рубли, за которые покупали спиртное в ресторанах.

В основе проблем американцев было то, что Стратегические ВВС США приняли решение выплачивать в советских рублях лишь часть зарплаты, а советская сторона навязала обменный курс для конвертации долларов в рубли. Лейтенант Артур Каннингем, служивший на базе в Миргороде, объяснил советскому знакомому, что из своей ежемесячной зарплаты в 165 долларов он получил рублями только 18 долларов; остальное отправлялось на его счет в американском банке. При официальном советском обменном курсе – 17 рублей 35 копеек за доллар – зарплата Каннингема в Миргороде составляла 312 рублей. Советские офицеры получали намного больше, и это ставило американцев в невыгодное положение.

Решение выплачивать американским военным лишь небольшую часть зарплаты в рублях, возможно, было принято из тех соображений, что в Полтаве и Миргороде нечего было покупать. Но с открытием ресторанов все изменилось. Теперь были напитки, еда, сигареты… И совсем мало денег. На 315 рублей американец мог купить чуть больше двух бутылок водки по 150 рублей каждая. Пиво стоило 15 рублей за бутылку. И еще, как только открылись рестораны, советская сторона снизила обменный курс, предложив американцам всего 5 рублей 30 копеек за доллар, из-за чего и без того скудная покупательная способность упала еще на две трети. Имея менее 100 рублей в месяц, американцы были недовольны и не стеснялись об этом говорить.

Советская контрразведка быстро уловила это недовольство. “Если у вас мало товаров, зачем тогда открывать торговлю?” – жаловался первый лейтенант Элиас Баха. “Американцы считаются богатейшими в любой стране, учитывая высокий обменный курс доллара”, – говорил одному из своих советских знакомых лейтенант Жаров, которого вскоре вышлют из страны за то, что он якобы провоцировал конфликты с советской стороной. Жаров добавил, что американское командование обсуждает планы закупать спиртное в Иране и доставлять его на базы. И правда, 8 июля американцы открыли в Миргороде собственный магазин, где продавали товары только своим. Там пачка американских сигарет продавалась за рубль, тогда как в советском ресторане пачка советских низкосортных папирос стоила больше доллара.

Генерал Уолш пожаловался Перминову, который, в свою очередь, доложил в Москву. Написал туда и подполковник Свешников^8. Москва промолчала. Новый обменный курс оставался неизменным до конца лета, что побудило американских военных искать другие способы достать рубли. Им не хватало валюты, но с лихвой хватало товаров, которых не было в советских магазинах: были инструменты, техника, униформа, обувь, одеяла… И, конечно, душистое мыло! В мгновение ока рынки Полтавы, Миргорода и Пирятина наводнил американский товар, в том числе сигареты и жвачка. Два куска мыла шли за 120 рублей, туфли американского производства – за 6 тысяч рублей, одеяла – за 2 тысячи, часы – за 5 тысяч. Американцы усердно расследовали случаи торговли на черном рынке, но не могли ее искоренить, ибо подпитывалась она спросом на рубли^9.

Франклин Гольцман, служивший в Миргороде, вспоминал, что в июне, в первый месяц после развертывания контингента, американцы раздавали вещи бесплатно, тронутые масштабами разрушений во время войны и общей бедностью населения. Позже стали продавать товары за рубли. По словам Гольцмана, так делали все, но джи-ай расстроились, когда увидели, как их капеллан уезжает с базы с партией одеял на продажу. Некоторые американские офицеры, имевшие доступ к автомобилям и недовольные ценами в городах, превращались в странствующих торговцев: ездили по близлежащим селам и продавали товары по прейскурантам, распространяемым среди населения. Рубли тратились не только в ресторанах: на них покупали товар на местных рынках и в магазинах. Особой популярностью пользовались советские фотоаппараты, копии немецких Leica, в некоторых из них даже стояла немецкая оптика. Особенно ценились предметы украинского декоративно-прикладного искусства, в частности вышивка. Гольцман накупил себе вышиванок и отослал их домой^10.

Красноармейцы воровали у американцев все что могли. В июне в Миргороде из сейфа в кабинете разведчиков стащили два бумажника. Советские водители, перевозившие американские припасы, украли с одного из американских складов 39 банок консервов, 4 парашюта, 125 коробок с конфетами и 40 пачек сигарет. Кто-то снял с американской машины, припаркованной на аэродроме, систему зажигания, фару, запасное колесо и еще умыкнул сумку с инструментами. Из американского лазарета украли личные вещи медсестры, включая будильник, фонарик и золотые булавки.

Перминов забил тревогу. Двадцать шестого июля он приказал и своим подчиненным, и офицерам Смерша расследовать случаи хищений среди военнослужащих Красной армии. Командование ВВС приказ выполнило, а вот офицеры Смерша выразили протест и довели его до Москвы. Они утверждали, что Перминов не имел над ними власти и что расследование мелких преступлений в их обязанности не входит. Начальники Смерша в Москве согласились со своими подчиненными в Полтаве: задача контрразведки – искать шпионов и дезертиров, а не разбираться с имущественными преступлениями против американцев. Перминову предстояло разбираться с правонарушениями без их участия^11.

Смерш вовлекался в расследование хищений только тогда, когда советские военнослужащие участвовали в преступных схемах вместе с американцами: те поставляли товары, а красноармейцы занимались продажей. В этой сфере советско-американское сотрудничество почти не знало неудач. В сентябре 1944 года офицеры Смерша обнаружили в автомастерской на одной из баз три ящика с американскими товарами. Их приобрел для перепродажи лейтенант Иван Кучинский. Он показал, что коробки, в которых находились восемь пачек фотобумаги, кожаная куртка, одежда, банки с тушенкой, колбаса, а также пачки с сахаром и жевательной резинкой, принадлежали американскому знакомому, технику фотолаборатории, который попросил его продать товар. Знакомый Кучинского собирался покинуть базу и, видимо, продавал либо личные вещи, либо все, что получил с военных складов, куда легко мог попасть, – например фотобумагу.

Кучинский признал вину. Он рассказал, что и ранее, когда ездил по делам в Харьков, продавал товары, принадлежавшие его американскому знакомому. В тот раз он продал товаров более чем на 2 тысячи рублей: это в десять раз превышало ежемесячное содержание американского солдата на базе. Кучинский во всем признался и просил о помиловании. Он сказал следователям Смерша, что не потерян для общества, но ему нужны деньги, чтобы помочь семье, переживавшей тяжелые времена. Мольбы услышаны не были. Товар нашли 12 сентября, а на следующий день Кучинского исключили из партии: явный знак того, что его ждал трибунал. Смерш стремился показать свое рвение в борьбе с нелегальной торговлей американцев^12.

К концу лета 1944 года рубли, полученные американцами от подпольной торговли, резко изменили символический баланс сил в военторговских ресторанах. Теперь американцы пировали там наравне с советскими военными и даже могли их превзойти. А богатые американцы, которые имели доступ к военным магазинам и могли просить пилотов привезти им товары из Великобритании, Италии и Ирана, также явно превосходили советских коллег в возможностях красиво ухаживать за женщинами. Почти все случаи сексуальных связей американцев с местными жительницами, расследованные офицерами Смерша, включали материальную выгоду для последних, даже когда американцы не искали любовных утех, а просто хотели насладиться женским обществом. Согласно донесениям Смерша, таким был мотив хирурга Уильяма Джексона, восхвалявшего храбрость советских рядовых во время нападения Германии на базы 22 июня. Он встречался с Зинаидой Блажковой из Полтавы. За время общения, которое началось, как установил Смерш, в июне 1944 года, Джексон подарил Зинаиде чулки и духи.

Однако почти всегда подарки сглаживали шероховатости на пути американцев и советских женщин к сексу. Тридцатого августа, примерно в 02:00, дежурный офицер в Миргороде обнаружил, что двое военнослужащих его отделения, 19-летняя Таисия Несина и 20-летняя Любовь Абашкина, не вышли в ночную смену в местную пекарню. Офицер вскоре нашел их в комнате, “спящих обнаженными с двумя американцами”. При обыске в комнате нашли “630 рублей, 5 кусков американского туалетного мыла, упаковку американского шоколада, брошь с камнями, 4 упаковки дорогой пудры, 2 флакона духов и 2 фотографии этих американцев”. Девушек арестовали, одну из них исключили из комсомола, а всех женщин в их подразделении отправили на лекцию “о морали советского человека”13.

* * *

Будущее баз становилось все более мрачным, и Советы проявляли все меньше заинтересованности в пребывании американцев, а те, в свою очередь, все больше раздражались из-за ограничений, налагаемых советской стороной на их свободу передвижения и общение с местными. Начался резкий всплеск конфликтов. Особенно “продуктивными” в этом отношении были первые две недели сентября, когда среди американцев распространились слухи о том, что скоро они покинут базы. Терять было нечего, и они стали еще более открыто выражать свое недовольство тем, что генерал Кнерр в своей докладной записке, направленной 25 августа генералу Спаатсу, назвал “политическим контролем”, который он не считал “ни дружественным, ни способствующим сотрудничеству”14.

События, призванные улучшить и укрепить отношения союзников, все чаще приводили к ссорам. Первого сентября группа американских офицеров, отмечавших повышение по службе, пригласила советских коллег отпраздновать это событие в ресторане полтавской авиабазы. Видимо, они слишком много выпили, и, согласно донесению Смерша, один из американцев, капитан Хиллер, подрался с советским лейтенантом по фамилии Савчук. Хиллер сказал советскому переводчику, старшему лейтенанту Ивану Сиволобову, что “ненавидит русских, как собак, и хочет кого-нибудь избить”. Подполковник Свешников истолковал такие конфликты как преднамеренные провокации с целью ухудшить отношения между союзниками и взял на себя задачу не допустить обострения столкновений. Он с гордостью доложил начальству, что такая драка между советскими офицерами и американскими сержантами была предотвращена в ресторане на базе в Пирятине: там американцы якобы ворвались в ресторан в нерабочее время, требуя еды и выпивки^15.

В первые недели сентября советско-американские конфликты случались все чаще и становились все ожесточеннее, агенты Смерша под началом Свешникова и Зорина не сводили глаз с некоторых американских военных. Как отмечал Свешников в своем докладе, отправленном в Москву в середине сентября “в большинстве случаев провокации имеют место со стороны сотрудников американской разведки, лиц, знающих русский язык и имеющих родственные связи в СССР”. В сентябре Смерш настаивал на привлечении к ответственности одного из таких русскоязычных офицеров – второго лейтенанта Игоря Ревердитто, который вступил в драку и выкрикивал ругательства по адресу коммунистов^16.

Ревердитто – это интересный случай. Несмотря на итальянскую фамилию, родился он в 1919 году в Забайкальской области, в ее столице Верхнеудинске (позже Улан-Удэ) в семье актера и театрального режиссера Константина Петровича Арказанова и его жены, харьковской актрисы Марины Михайловны. Фамилия была сценической, “позаимствованной” из популярной пьесы А. И. Сумбатова-Южина “Арказановы”. Театральная труппа была настоящей. Театр переезжал и до Первой мировой войны, и в военные годы, и чета Арказановых, Константин и Марина, постоянно были в разъездах. Русская революция застала семью в сибирском Томске, где в июле 1917 года театр ставил спектакли на польском и русском языках – вероятно, у некоторых участников группы, а может, и у самого Арказанова были польские корни.

Судя по месту рождения Игоря, к 1919 году театр и семья переехали дальше на восток и оказались в Верхнеудинске. В 1920 году город стал столицей Дальневосточной республики, контролируемой большевиками, но формально независимой. В 1923 году, когда большевики присоединили республику к РСФСР, семья Арказановых уехала в Китай. Там умер отец Игоря, его мать с маленьким сыном эмигрировала в США, где снова вышла замуж и сменила фамилию свою и сына. Элберт Жаров, сторонник левых взглядов, под началом которого Ревердитто служил в разведывательном управлении миргородской базы, не доверял Игорю и называл его “белогвардейцем”, предполагая антибольшевистские настроения его семьи. Не приходилось сомневаться в том, что они покинули Россию, спасаясь от большевиков^17.

Как и все американцы, владевшие русским, Ревердитто вскоре после прибытия на полтавскую базу оказался под пристальным вниманием офицеров Смерша. Они узнали, что американец – красивый и высокий блондин – проявлял интерес к местным женщинам. Контрразведчики не знали, но до прихода в ВВС США Игорь провел некоторое время в Голливуде, где, согласно семейной легенде, встречался с восходящими звездами Алексис Смит и Донной Рид. А в конце июня 1944 года Игорь встречался с девушкой-украинкой по имени Валя, и Смерш, естественно, хотел узнать о ней больше. Но не пришлось: уже в июле Игорь познакомился и начал встречаться с привлекательной полтавчанкой Зинаидой Белухой. У нее был ребенок от предыдущего брака, а ее отец, сотрудник милиции, был расстрелян еще до войны. Ревердитто сказал Белухе, что американцы на базе недовольны. Им сообщили, что хотя местным женщинам официально не запрещалось общаться с американцами, им дали понять, что это крайне нежелательно: если те и встречались с американцами, то делали это тайком. Ревердитто, как и все, был этим возмущен^18.

В пятницу, 8 сентября, Ревердитто продемонстрировал это недовольство в присутствии осведомителей Смерша. Агенты Свешникова заметили его в ресторане “Полтава” в компании товарища, тоже русскоговорящего, старшего лейтенанта Уильяма Романа Калюты. Согласно отчету Смерша, эти двое “пытались поссориться с нашим офицерским составом, распространяя при этом провокационные слухи, что русский офицерский состав мешает американцам гулять с девушками”. В следующий раз, когда агенты Смерша сообщили о Ревердитто, они заявили, что он не только распространял антисоветскую пропаганду, но и принимал участие в драке с офицером Красной армии. Согласно сообщению, 12 сентября Ревердитто и Калюта избили советского лейтенанта Федора Гришаева и пытались напасть на других советских офицеров. “В разгар скандала, – говорится в отчете, – Ревердитто выкрикивал грубые оскорбления против коммунистов и заявил, что «это не вы нам помогаете, это мы помогаем вам!»”19.

Американское расследование пришло к выводу в виновности Ревердитто (но не Калюты) по этим обвинениям. Все началось с того, что первый лейтенант Майкл Дубяга, еще один американский офицер восточноевропейского происхождения, сделал замечание Ревердитто, который много пил и сквернословил. Дубяга и Ревердитто сцепились. В драке участвовал и собутыльник Ревердитто, первый лейтенант Черри Карпентер. Ревердитто оскорбил американского капрала, а потом уже Ревердитто и Карпентер накинулись на Дубягу. Внезапно на месте происшествия появился Калюта, попытался разнять дерущихся, но вместо этого схватился с Ревердитто. В какой-то момент этой драки Ревердитто, кричавший что-то по-русски, напал на советского управляющего рестораном. Его реплика была услышана и зафиксирована потом в отчете. Как всегда, Советы отклонили просьбу американцев опросить советских граждан, в расследовании остались пробелы, но в целом история была ясна: утомленный скукой и смертельно уставший от действий советской стороны, американский офицер не выдержал напряжения^20.

Через два дня после драки Свешников представил генералу Перминову длинный список “провокаций” американцев. Первым номером значилась упомянутая стычка, но были и другие, в том числе необоснованное заявление, что два американских офицера совершили попытку изнасилования женщины-офицера, служившей на авиабазе в Пирятине; обвинение в том, что американцы в Миргороде намеренно фотографируют бедно одетых людей и позволяют себе антисоветские высказывания, причем как публично, так и в частных беседах. Перминов, в свою очередь, выразил протест генералам Уолшу и Кесслеру. Обещали расследовать все упомянутые им случаи. В отношении Ревердитто действовали молниеносно: его оштрафовали на половину месячного жалованья, отменили повышение в звании и уже 15 сентября перевели из Полтавы. Американские командиры должны были как можно быстрее восстановить среди своих офицеров и солдат если не моральный дух, то дисциплину, прежде чем ситуация полностью выйдет из-под контроля. И все же сочувствовали офицерам, которым пришлось делать выговор.

В тот же день, 15 сентября, когда Ревердитто покинул Полтаву, генерал Кесслер написал ему блестящую характеристику, в которой не упоминалось об инциденте, и рекомендовал Ревердитто как “преданного, искреннего и добросовестного офицера”21. Кесслер и его заместители в Полтаве больше не доверяли своим советским коллегам, как и американское командование в Москве. В очередной попытке умиротворить Советы Уолш приказал отослать капрала Петра Николаева, офицера русского происхождения, которого Смерш и генерал Перминов считали распространителем антисоветских взглядов, обратно на западноевропейский театр военных действий, а также издал приказ, запрещающий военнослужащим делать фотоснимки за пределами баз. Меньше всего Уолш и Дин хотели дать Советам какой-либо предлог для закрытия баз до того, как ВВС США смогут завершить свою последнюю миссию над Восточной Европой – рейд на Варшаву, восставшую против немцев^22.

Глава 11. Падение Варшавы

В последнюю неделю августа мастер-сержант Эстилл Рейпьер и капрал Лерой Пипкин вылетели с Украины в советскую столицу. Их разместили в главной московской гостинице “Метрополь” и пригласили на прием в посольство США, устроенный для советских офицеров, получивших американские награды. Москва произвела на них неизгладимое впечатление.

В “Метрополе” летчики были потрясены, увидев в ресторане японских дипломатов – Советский Союз с Японией не воевал. “Я смотрел прямо на ублюдков, но они сознательно избегали моего взгляда, – вспоминал Рейпьер. – Я с них глаз не сводил, пока они не заслонились газетами”. На приеме у посла Аверелла Гарримана 22 августа 1944 года Рейпьер и Пипкин общались с советскими официальными лицами и высокопоставленными командирами. “Я обнаружил, что мне сердечно жмут руку Молотов, комиссар иностранных дел, маршал Рокоссовский [командующий Первым Белорусским фронтом, наступавшим в то время в Польше], которого вызвали в Москву для награждения, посол Гарриман, британский посол, китайский посол, советский комиссар здравоохранения и многие другие советские и дипломатические «шишки»” – вспоминал Пипкин. Особенно его впечатлил Молотов, откровенно отвечавший на резкие вопросы американцев^1.

Американские летчики приехали в Москву не для получения награды и не ради подготовки к особой миссии. Они были в составе туристической группы, организованной командованием ВВС США на украинских базах. Отношения с Советским Союзом становились все более напряженными, дневные поездки в Полтаву и другие города, расположенные в непосредственной близости от баз, приносили все больше проблем, и американское командование решило регулярно отправлять офицеров, рядовых и медсестер из Полтавы в Москву. В одной такой группе и были Рейпьер, Пипкин, их товарищи-летчики и медсестры, которые познакомились с Кэти Гарриман в июне 1944 года. Она поблагодарила за гостеприимство, с которым ее принимали несколько недель назад, пригласив группу на прием в посольство и устроив им экскурсию по Москве. “Мы какое-то время там побыли, и Кэтлин сказала, что ужин после приема будет довольно скучным, так что мы отправились в город посмотреть ночную жизнь Москвы”, – вспоминал Пипкин.

Джи-ай и медсестры покидали Москву, восхищенные Советским Союзом, своим восторгом они делились с сослуживцами и медсестрами на полтавских базах. Они понятия не имели ни о том, насколько напряженными стали советско-американские отношения во время их краткого визита в Москву, ни о проблемах, с которыми столкнулись их командующие, решавшие с Кремлем вопросы насчет украинских баз. “Жизнь здесь, в Спасо-хаусе, идет в постоянно ускоряющемся ритме”, – писала 30 августа своей сестре Кэти Гарриман. Их отец уходил “едва ли не на всю ночь в Кремль, последний раз в два часа ночи…” Накануне вечером посол обратился к Молотову, прося сохранить хотя бы одну из трех американских баз на Украине. Советский комиссар иностранных дел ответил уклончиво. Он хотел, чтобы американцы ушли совсем^2.

* * *

Новый кризис в советско-американских отношениях начался в первые дни августа 1944 года, когда вспыхнуло восстание в оккупированной немцами Варшаве. В нем участвовали десятки тысяч польских патриотов во главе с офицерами подпольной Армии Крайовой.

Восстание началось вскоре после того, как советские войска под командованием Рокоссовского подошли к пригородам Варшавы на правом берегу Вислы, отделявшей их от центра города и его основных кварталов. Немцы бросили в бой танковую дивизию и смогли остановить продвижение советской армии, наступавшей в течение нескольких недель, и линии снабжения которой были сильно растянуты. Советские войска не смогли форсировать Вислу и занять основную часть города. Наступление, продвинувшееся до Днепра в Белоруссии и до Вислы в Варшаве, выдохлось. Для слабовооруженных польских повстанцев это был катастрофический поворот событий. Им так и не удалось установить полный контроль над городом – им не хватало тяжелого вооружения для противостояния немецким танкам. После эйфории первых дней восстание застопорилось, и вскоре всем в Лондоне, Вашингтоне и Москве стало ясно, что повстанцы будут уничтожены, если не помочь им немедленно^3.

Из трех союзных держав наилучшая возможность оказать такую поддержку – артиллерийским огнем и поставками – была у Советского Союза. Но Сталин отказался. Причины, как подозревали западные державы, были скорее политическими, нежели военными. Повстанцы докладывали новости польскому правительству в изгнании, находившемуся в Лондоне. Его членами были в основном представители довоенных демократических партий. Сталин считал лондонских поляков антисоветчиками и, подготавливая захват Польши, создал свое польское правительство, подконтрольное спецслужбам и польским коммунистам в Москве. О формировании сталинского правительства Польши советские СМИ объявили 22 июля 1944 года, вскоре после того как Красная армия вошла на этнически польскую территорию. Но новому польскому правительству позволили хотя бы приблизиться к власти (под советским военным контролем) лишь после того, как было подписано соглашение о признании советских территориальных приобретений 1939 года, по которому к Советскому Союзу переходили Западная Украина и Белоруссия. Польское правительство в Лондоне и его сторонники в Варшаве не могли пойти на такую уступку.

И потому, помогая варшавскому восстанию, которое поддерживал Лондон, Сталин создал бы соперника своему тщательно подготовленному польскому правительству и поставил бы под угрозу советские территориальные приобретения, совершенные в годы войны. Польские повстанцы, их политические лидеры в Лондоне и западные союзники во главе с Рузвельтом и Черчиллем столкнулись с расчетливым и безжалостным приверженцем Realpolitik, не желавшим останавливаться ни перед чем для достижения своей цели. Уничтожение прозападных повстанцев в Варшаве сделало бы захват Польши еще проще. Как показали события, такой сценарий он и считал предпочтительным^4.

* * *

Первые известия об успехах восстания начали поступать из Варшавы 3 августа. Сталин встретился в Кремле со Станиславом Миколайчиком, главой польского правительства в изгнании. Главной темой было политическое будущее Польши, и Миколайчик, давший команду начать восстание перед вылетом в Москву, надеялся, что этот факт укрепит его позиции в переговорах со Сталиным. Не укрепило. Сталин считал польскую Армию Крайову неэффективной боевой силой. “Что это за армия – без артиллерии, танков, авиации?” – спросил он Миколайчика. Затем продолжил: “Я слышал, польское правительство приказало этим частям выгнать немцев из Варшавы. Я не понимаю, как они могут это сделать”. Миколайчик не возражал: повстанцам нужна была помощь, и он просил Сталина ее оказать. Советский лидер любезно согласился разобраться в этом вопросе, сказав, что они попытаются спустить в город с парашютом офицера для связи^5.

Армия Крайова не могла долго выстоять против технически и численно превосходящего противника. Немцы бросили в бой танковые дивизии, отряды СС и полицейские батальоны, набранные из русских и украинских антикоммунистов. Вожди восстания обратились за помощью в Лондон. Четвертого августа Черчилль телеграфировал Сталину о помощи, поставляемой англичанами, и просил о дальнейшей поддержке:

По срочной просьбе польской подпольной армии мы сбросим в зависимости от погоды около шестидесяти тонн снаряжения и боеприпасов в юго-западный квартал Варшавы, где, как сообщают, восставшие против немцев поляки ведут ожесточенную борьбу. Они также заявляют, что они просят о русской помощи, которая кажется весьма близкой. Их атакуют полторы немецкие дивизии. Это может быть помощью Вашим операциям.

На следующий день Сталин ответил, поставив под сомнение достоверность сведений Черчилля и утверждения повстанцев о том, будто те захватили Варшаву. Сталин не отреагировал однозначно на призыв Черчилля о помощи, тянул время – это было ему на руку. Каждый день без серьезной помощи уменьшал шансы на то, что повстанцы выстоят^6.

В Вашингтоне президент Рузвельт с растущим беспокойством наблюдал за развитием ситуации в Варшаве и вокруг нее. Он придумал, казалось бы, очевидное решение: союзники не будут просить советскую сторону рисковать жизнями советских летчиков в противостоянии немецкой зенитной артиллерии при попытках доставить припасы в Варшаву. Американцы сделают это сами, используя полтавские базы как стартовую площадку для операции. Военные советники Рузвельта разработали план, и 14 августа Гарриман предложил его Молотову, а также призвал советского комиссара иностранных дел рассмотреть возможность проведения аналогичной операции силами советских ВВС. Молотов мог легко отклонить последний запрос, сославшись на опасность операции. Отклонить предложение США об использовании баз было труднее, и он, решив выждать, поручил Андрею Вышинскому, своему первому заместителю и бывшему государственному обвинителю на печально известных московских процессах конца 1930-х годов, дать отпор Гарриману по обоим пунктам, что тот и сделал, послав письменный ответ^7.

Гарриман попросил о встрече с Вышинским, к нему присоединился британский посол сэр Арчибальд Кларк Керр. Именно Керр привел еще один аргумент, чтобы убедить Советы разрешить использование украинских авиабаз. Если англичане уже сделали все возможное, чтобы помочь полякам, доставляя самолетами снаряжение и боеприпасы, а советская сторона стремилась доставить в город офицера-связного, то почему бы не дать американцам возможность также принять участие? В ответ Вышинский повторил то, что уже было в его письме к Гарриману: советская сторона не желает быть втянутой в авантюру. “Господин Гарриман, – говорится в американском протоколе встречи, – указал на то, что он не добивался участия советского правительства, а просто просил разрешения сбросить оружие. «И приземлиться на советские базы – перебил Вышинский. – А это и есть участие»”. Вышинскому было приказано не уступать, и он не уступал^8.

Встреча прошла бесплодно, разочаровав американское военное командование. Вскоре генерал Джон Дин сообщил генералу Уолшу в Полтаву и генералу Спаатcу в Лондон, что запланированную миссию в Варшаве необходимо отложить. В телеграмме говорилось:

Советский комиссариат иностранных дел проинформировал Гарримана о том, что советское правительство не соглашается, повторяю, не соглашается использовать операцию “Фрэнтик-6” для переброски боеприпасов полякам в Варшаву.

Гарриман продолжал настаивать: 16 августа он написал Вышинскому, что миссия отложена до 17 августа, но, если советское правительство пересмотрит свое решение, самолеты еще можно будет использовать для доставки снаряжения и боеприпасов. Вышинский стоял на своем и повторял: “Советское правительство не желает ни прямо, ни косвенно быть связанным с авантюрой в Варшаве”9.

Присутствие американских авиабаз на советской земле, которое Советам приходилось терпеть в предыдущие недели, теперь стало невыносимым. Советская сторона не могла предложить никаких уважительных причин, почему американцы не могут помочь польским повстанцам. Видимо, Сталин решил, что базы нужно закрыть. И 17 августа, на встрече с Гарриманом и Кларком Керром, Молотов нанес американцам неожиданный удар: Советы не только не позволяли совершать поставки польским повстанцам с украинских баз, но вообще желали, чтобы американцы покинули СССР. В американском протоколе встречи говорится:

После долгой дискуссии о поставках оружия польским группам сопротивления в Варшаве, господин Молотов в присутствии британского посла внезапно заявил, что хотел бы предупредить господина Гарримана: ВВС РККА предлагают пересмотреть вопрос о базах, используемых для операций “Фрэнтик”. Летний сезон, на который аэродромы предоставлялись ВВС США, закончился, и маловероятно, что зимой будет осуществляться много полетов. Теперь аэродромы были нужны советской авиации.

Гарриман дал отпор. Он сказал Молотову, что аэродромы были предоставлены ВВС США не на лето, а на время войны, и что план предусматривал перемещение баз на запад, а не их закрытие. Он предложил продолжить переговоры и показать народному комиссару, насколько успешными были челночные операции. Молотов вставил реплику, что деятельность на аэродромах не такая уж активная. Гарриман подтвердил, что полеты были ненадолго приостановлены, намекая, что Советы не смогли их защитить. Гарриман указал и на то, что советская сторона все тянет с решением об открытии авиабаз на Дальнем Востоке.

Разговор закончился тем, что Молотов слегка смягчился. В любом случае, сказал он, его комментарии относительно баз предварительны и вопрос их использования американцами может быть поднят позднее. Будущее полтавских баз, а также перспектива появления американских авиабаз на Дальнем Востоке оказались в густом тумане. Советы наказывали американцев за то, что те встали сторону Великобритании в споре о Варшавском восстании. Они решительно собирались избавиться от присутствия американцев на базах, ведь пока они были там, невозможно было оправдать намеренное удушение восстания, которое без помощи извне было обречено. Одно дело – сказать, что СССР пытался помочь, но решил, что это слишком опасно и в конечном итоге бесполезно; и совсем другое – мешать своим союзникам оказать помощь^10.

Гарриман, взволнованный и все более разочарованный реакцией советского руководства, обратился к Рузвельту. Очевидно, под влиянием посланий Гарримана американский президент решил поставить свою подпись на послание о восстании, которое Черчилль предлагал отправить Сталину. Это был отчаянный крик о помощи:

Мы думаем о том, какова будет реакция мирового общественного мнения, если антинацисты в Варшаве будут на самом деле покинуты. Мы полагаем, что все мы трое должны сделать все от нас зависящее, чтобы спасти возможно больше находящихся там патриотов. Мы надеемся, что вы сбросите наиболее необходимое снабжение и оружие полякам – патриотам Варшавы. В ином случае, не согласитесь ли Вы помочь нашим самолетам сделать это весьма быстро? Мы надеемся, что Вы это одобрите. Фактор времени имеет крайне важное значение.

Сталин снова ответил отрицательно. Рузвельт был разочарован, но не рассчитывал, будто может хоть как-то изменить мнение советского лидера. Он писал Черчиллю, который настаивал на дальнейших действиях:

Мне сообщили, что мы не можем снабжать варшавских поляков, если нам не разрешат приземляться и взлетать с советских аэродромов. Их использование для помощи Варшаве в настоящее время запрещено советскими властями… Я не вижу, какие дальнейшие шаги, способные привести к результатам, мы можем сейчас предпринять^11.

И Рузвельт решил отступить. В будущем ему было нужно расположение Сталина, особенно в вопросе войны на Тихом океане, и он не хотел сжигать мосты из-за польского восстания. Если осторожность Рузвельта и могла обезопасить его отдаленные цели в отношениях со Сталиным, она вряд ли могла помочь продлить жизнь американским полтавским базам. Двадцать пятого августа, в тот день, когда Черчилль написал Рузвельту с предложением отправить Сталину еще одно совместное послание, Молотов исполнил свою угрозу и потребовал закрыть американские базы на Украине. Он сообщил Гарриману и Дину, что базы нужны Советскому Союзу для собственных миссий, а грядущая зима сделает продолжение челночных бомбардировок практически невозможным.

Гарриман был очень расстроен. В телеграмме, которую он отправил госсекретарю Корделлу Халлу – но не осмелился отправить в Белый дом, – он утверждал, что отказ Советского Союза разрешить американцам помочь восставшим полякам был “безжалостным политическим расчетом, чтобы подполье не могло присвоить себе заслугу освобождения Варшавы и чтобы его лидеров убили немцы, или чтобы появился повод их арестовать, когда в Варшаву войдет Красная армия”. Гарриман был прав. Отказ Сталина помочь полякам был именно “безжалостным политическим расчетом”, и он не уступал до сентября 1944-го, когда немцы почти сокрушили восстание^12.

* * *

Второго сентября польская Армия Крайова покинула Старый город, символический центр власти в столице. Немцы усилили атаки на районы у Вислы, все еще контролируемые повстанцами. Польские командиры, придя в отчаяние, начали переговоры о капитуляции с командирами подразделений СС, сражавшихся в Варшаве против них. Удивительно, но они достигли главного: немцы пообещали обращаться с ними не как с повстанцами, а как с противниками и предоставить статус военнопленных согласно Женевской конвенции. Весть о надвигающейся капитуляции достигла Москвы, когда Первый Белорусский фронт во главе с Рокоссовским возобновил наступление на город. Войска Рокоссовского, стоявшие в Праге (пригороде Варшавы), на правом берегу Вислы, восполнили запасы и были готовы нанести удар. Под командованием маршала были также офицеры и солдаты Первой польской армии, сформированной из польских военных отрядов, присягнувших подконтрольному Сталину Люблинскому комитету (Польскому комитету национального освобождения). Они намеревались перейти Вислу, захватить Старый город и поднять флаг просталинского правительства в польской столице.

Внезапно оказалось, что в интересах Сталина не допустить или отсрочить капитуляцию повстанцев в Варшаве, чтобы они сражались как можно дольше и оттягивали немецкие войска с советской линии фронта. Советы начали осуществлять авиапоставки вооружения в Варшаву своими силами. Одновременно был усилен артобстрел позиций немцев в городе, советские войска двинулись на варшавскую Прагу. Лидеры польского восстания повысили ставки, пожелав сдаться в плен регулярным немецким частям, а не ненавистным эсэсовцам. Это привело к срыву переговоров, и поляки продолжили борьбу. Кровавое уничтожение польских патриотов продолжалось до конца месяца, пока советская армия стояла на пражской стороне Вислы. Тогда как Сталин и его сподручные усердно убеждали западных союзников, будто делают все, что в их силах, ради спасения повстанцев^13.

Девятого сентября, начав снабжать повстанцев с воздуха, Советы сняли и свои возражения против использования полтавских баз для аналогичных операций ВВС США. Разрешение использовать полтавские базы для доставки снаряжения и боеприпасов в Варшаву дали англичанам – без всяких церемоний, – а те уже передали эту новость американцам. Примерно тогда же советское правительство одобрило давно откладывавшуюся миссию “Фрэнтик-6”, никак не связанную с Варшавой.

Оперативная авиагруппа для этой операции, сформированная 8-й воздушной армией, бомбившей немецкие промышленные объекты у Хемница и Бреслау (ныне Вроцлав), состояла из 77 “летающих крепостей” и 64 “мустангов”. Они приземлились на украинских базах, завершив свою миссию 11 сентября, и простояли весь следующий день, ожидая, пока Советский Союз одобрит цели, которые им предстояло бомбить на обратном пути в Европу. Не обращая внимания на высокий уровень напряженности между союзниками, американские летчики наслаждались этим днем: они были тронуты тем, как к ним отнеслись красноармейцы и местные жители. Капитан Эдвард Мартин, прибывший в Полтаву с авиагруппой, счел советских людей “такими же дружелюбными, как и везде, где я бывал”14.

Тринадцатого сентября, получив окончательное одобрение Советов, самолеты, задействованные в операции “Фрэнтик-6”, вылетели в Италию, разбомбив по пути цели в Венгрии. Миссию признали умеренно успешной: на пути на Украину немцы сбили только один “мустанг”, а при полете в Италию потерь не было. Итог бомбардировки оценили как “более чем скромный”. Лишь намного позже, уже по окончании войны, операция “Фрэнтик-6” была сочтена самым успешным челночным вылетом бомбардировщиков. Оказалось, что машиностроительный завод под Хемницем, который “летающие крепости” разбомбили по пути на Украину, производил все двигатели для немецких танков “Тигр” и “Пантера”. Его уничтожение остановило немецкое производство танковых двигателей на полгода – критичный срок в войне, которая быстро приближалась к концу^15.

Известие о том, что Сталин изменил свое отношение к Варшаве, застало командование американских ВВС врасплох. Генерал-майор Андерсон, заместитель командующего ВВС США в Европе, выразил обеспокоенность по вопросу поставок, сбрасываемых в Варшаву, в беседе с особым советником Рузвельта Гарри Гопкинсом, с которым встречался 7 сентября в Белом доме. Андерсон предположил, что соотношение затрат и выгод не в пользу таких операций. В зоне боевых действий было трудно сбросить припасы с нужной точностью и при полете на малых высотах экипажи сильно рисковали. Кроме того, Андерсона волновала и политическая “стоимость”, которую придется заплатить, если продолжать настаивать на продолжении поставок, – весьма вероятно, что американцы вообще лишатся баз. Это было за два дня того, как советская сторона наконец дала разрешение на выброску поставок, устранив политический фактор. Оставались логистические трудности и опасность вражеского огня для самолетов и экипажей. Американские пилоты вскоре узнают, что шансы совершить успешный полет над Варшавой и остаться в живых весьма невелики^16.

Одиннадцатого сентября генерал Эйзенхауэр разрешил начать воздушные поставки. На следующий день он сообщил начальнику штаба армии Джорджу Маршаллу о миссии, запланированной на 13 сентября, и Маршалл телеграфировал генералу Дину в Москву, приказав ему все прояснить и согласовать миссию с советским командованием как можно скорее. Время имело значение, на что указывало первое предложение телеграммы: “Условия [для] польских патриотов в Варшаве настолько критичны, что требуются срочные меры”. В последнем предложении повторялось: “…доставку ресурсов необходимо осуществить в кратчайшие сроки”17.

Дин поспешил выполнить задание. Ночью 12 сентября он, Аверелл Гарриман и Арчибальд Кларк Керр собрались в кабинете Молотова в Наркомате иностранных дел и просили разрешить выполнение миссии на следующий день. Молотов позвонил генералу Алексею Антонову, заместителю начальника Генштаба, тот сказал, что выброска снаряжения уже одобрена. Это была удивительная демонстрация эффективности по сравнению с предыдущими миссиями, которые постоянно откладывались на несколько дней и даже недель. Но помешала плохая погода, и Стратегические ВВС США в Европе перенесли дату операции сначала на 14, затем на 15 и наконец на 18 сентября, когда небо над большей частью Северной Европы впервые за много дней прояснилось^18.

* * *

В варшавской миссии, получившей кодовое имя “Фрэнтик-7”, участвовали 110 “летающих крепостей” и 72 “мустанга” 8-й воздушной армии. Они вылетели с британских аэродромов утром 18 сентября и взяли курс на польскую столицу. Моральный дух был высок: пилоты знали, что на этот раз летят с гуманитарной миссией, а не с бомбардировкой. Впрочем, несмотря на свой гуманитарный характер, миссия грозила большей опасностью, чем обычный рейд. Немецкие наводчики ПВО заранее рассчитали, куда направляется авиагруппа, их истребители и зенитчики были наготове. Американские самолеты, чтобы произвести точную выброску, должны были снизиться до высоты в 5,5 тысяч метров или ниже, став легкой мишенью для немецкой зенитной артиллерии. Самолеты появились над Варшавой и начали сбрасывать контейнеры с оружием и припасами примерно в полдень^19.

Позже в тот же день, когда “летающие крепости”, задействованные в операции “Фрэнтик-7”, начали приземляться на аэродромах Полтавы и Миргорода, американские и советские механики не поверили своим глазам. Один бомбардировщик и два истребителя были потеряны в бою, 19 “крепостей” получили серьезные повреждения, еще одна не подлежала ремонту. Тридцать бомбардировщиков, как и некоторые “мустанги”, сообщили о незначительных повреждениях. По стандартам операций “Фрэнтик” это были тяжелые потери.

Итоги миссии удручали не меньше. Из почти 1 300 контейнеров с оружием, боеприпасами, продовольствием и медикаментами, сброшенных оперативной авиагруппой, только четверть попала в руки повстанцев: остальные или приземлились на территории, контролируемой немцами, или затонули в Висле. Выброска подняла боевой дух польских солдат и продлила их борьбу, но мало изменила ситуацию на земле. Более того, повстанцы сообщили, что после американского рейда, совершенного 18 сентября, Советы резко сократили свои операции по выброске грузов. Соотношение затрат и выгод едва ли было в пользу продолжения выбросок, кто бы их ни проводил – американские или советские пилоты.

Двадцать первого сентября Дин написал в советский Генштаб с просьбой предоставить сведения об итогах советских выбросок. Первоначальный запрос исходил от Генри Арнолда, который пытался выяснить (как отметил Дин), “требуется ли дополнительная американская помощь в этом отношении”. У Арнолда явно были сомнения. И генерал Андерсон писал начальству в Вашингтон о том, что до поляков дошла только десятая часть поставок, сброшенных американцами. Андерсон назвал выброски бесполезными и счел, что их “не следует поощрять в высших кругах США”20.

Однако англичане настаивали на продолжении операций, и Рузвельт согласился. Тридцатого сентября генерал Спаатс сообщил Восточному командованию, что Вашингтон одобрил операцию “Фрэнтик-8” с миссией в Варшаве. Он хотел, чтобы генерал Уолш и его подчиненные получили необходимое разрешение советской стороны. Советы высказались против, предполагая, что ресурсы попадут в руки Германии, но одобрили миссию на 1 октября. Плохая погода задержала ее до 2 октября. В тот день утром Андерсон получил известие о том, что Советы отозвали одобрение. Логика оказалась столь же реалистичной, сколь и мрачной: польское сопротивление в Варшаве было на последнем издыхании^21.

* * *

Варшавское восстание захлебнулось в крови его участников, сражавшихся практически в одиночку 63 долгих дня. Погибли более 15 тысяч повстанцев, примерно 5 тысяч получили ранения. Остальные 15 тысяч комбатантов попали в плен или просто сдались 5 октября, когда восстание закончилось. Потери среди гражданского населения были намного больше – более 150 тысяч человек; около 700 тысяч были изгнаны из Варшавы, а сам город немцы сровняли с землей – это было символическое наказание всего польского народа. Когда Красная армия и польские части наконец вошли в Варшаву 17 января 1945 года, от нее почти ничего не осталось, и в последующие десятилетия столицу пришлось отстраивать заново. Но теперь Сталин мог предъявить на нее свои права^22.

Для Аверелла Гарримана отказ Сталина разрешить использование полтавских авиабаз для помощи польским повстанцам в самом начале восстания стал поворотным моментом в отношениях с СССР. Это была последняя капля в переполненной чаше терпения не только американского посла, но и многих американских офицеров, служивших на базах: они осознали, что не могут больше вести дела с советской стороной. Внезапная перемена решений Сталина – или, точнее, его политических расчетов – только все ухудшила. В отчаянной попытке спасти поляков американцы понесли самые крупные боевые потери с начала челночных бомбардировок. Миссия, начавшаяся с больших надежд, закончилась тяжким разочарованием. И поскольку варшавская операция “Фрэнтик-8” была отменена, а новых миссий не предвиделось, американцы на Украине готовились к неизбежной эвакуации.

Часть III. Странные союзники

Глава 12. Забытые дети Украины

Радар-оператор Палмер Мира и его друзья покинули Миргород рано утром 5 октября 1944 года. Их ждал долгий изнурительный путь: сперва по железной дороге в Тебриз, столицу иранского Азербайджана, а затем на грузовиках и кораблях – обратно в Англию. Мира писал в дневнике: “Время, проведенное в Миргороде – это лучшее, что у меня было за все время военной службы, несмотря на все опасности и проблемы”. Судя по воспоминаниям, Мире нравилось общаться с местными жителями и, вероятно, в свой последний день в Миргороде он ожидал, что попрощаться с американцами и поблагодарить их придут многие из них. Но в тот день улицы города были пусты: “Уверен, все в городе знали и, наверное, хотели попрощаться с нами, но никто не осмелился даже помахать, когда мы проезжали через город”. Он заметил изменение в официальном отношении к американцам за несколько недель до отъезда: “Теперь русским женщинам и украинкам больше не разрешают не то что иметь отношения с нами, но даже просто поговорить”. Мира вспоминал, что часовые, прежде обычно дружелюбные, больше не улыбались американцам, а советские сослуживцы пытались украсть в американском лагере все что могли. Не проходило ни дня без новой драки. “Порой мы гадали, выберемся ли мы когда-нибудь из отсюда живыми”, – писал Мира много лет спустя^1.

Первый эшелон американских летчиков, покидавших украинские базы, отправился с полтавского вокзала 7 октября: 395 офицеров и рядовых в сопровождении трех офицеров советских ВВС и одного представителя Смерша. Поезд отправился в Харьков, а оттуда в Ростов, Баку и Тебриз. В вагонах устроили мягкие сиденья и прикрепили к составу два вагона-ресторана, американцы передали советской стороне письменные благодарности за заботу, оказанную им в СССР.

Через четыре дня, 11 октября, в Полтаву прибыли еще два состава, чтобы забрать 400 офицеров и солдат. Первый поезд был в Тебризе 18 октября. Предстояла долгая дорога через Ближний Восток в Порт-Саид, на северную оконечность Суэцкого канала, откуда во вторую неделю ноября отплывал в Великобританию очередной караван судов. Ближневосточным маршрутом в Соединенное Королевство вернулись примерно 800 американских летчиков, менее 200 улетели^2.

* * *

Миру и его сослуживцев эвакуировали с украинских авиабаз именно потому, что в августе Молотов потребовал освободить базы для нужд Советского Союза. Впрочем, эвакуацию рекомендовал и генерал-майор Кнерр, посетивший базы в середине того же месяца: он почувствовал, что Советы хотят избавиться от американцев как можно скорее. В отчете для командования Стратегических ВВС США в Европе Кнерр предлагал “прекратить операции «Фрэнтик» с 15 сентября и наложить арест на все находящееся в пути оборудование и материалы”. Кнерр повторил это и позже, на августовском совещании в штабе союзников в Италии, на котором присутствовали генерал Спаатс, генерал Икер и командующий украинскими базами генерал Уолш. Все согласились, но предпочитали, чтобы полтавская база пережила зиму, и решили дождаться результата переговоров Гарримана с Молотовым об их будущем^3.

К концу августа Аверелл Гарриман оказался в ловушке. Разразились два кризиса: один начал Молотов, другой – Кнерр, и оба грозили уничтожить то, чему отдали так много времени и сам Гарриман, и генерал Дин. Во-первых, могло прекратиться американское присутствие на советской земле, а во-вторых, исчезала надежда на то, что сам Великий союз, как они его представляли, сохранится и будет иметь продолжение. Двадцать девятого августа Гарриман обратился к Молотову и предложил компромисс: американцы уходят с баз в Миргороде и Пирятине, но остаются в Полтаве, а кроме того, сокращают число личного состава и ограничивают его миссию – оставшиеся в Полтаве военнослужащие будут обслуживать американские самолеты, проводящие разведку, и поддерживать базу в рабочем состоянии на случай, если челночные бомбардировки возобновятся весной. Молотов согласился рассмотреть предложение. Немедленное закрытие баз удалось предотвратить, но подвешенное состояние не способствовало повышению боевого духа^4.

Исходя из того, что им разрешат остаться в Полтаве, но Миргород и Пирятин придется покинуть, американцы сбросили часть лишнего оборудования в реку под бдительным оком Смерша. Неуверенность в будущем полтавской базы угнетала командующих на местах и нервировала “планировщиков” в Стратегических ВВС США. Командующий ВВС Генри Арнолд 27 сентября дал выход своему недовольству отсутствием ясности в вопросе полтавской базы в телеграмме, направленной в Москву. На следующий же день Гарриман написал Молотову, напоминая ему о просьбе, озвученной месяцем ранее… И вновь воцарилось молчание. Дин верил, что будет получен положительный ответ, ведь Советы согласились помочь американцам утеплить полтавские казармы. Многоопытный знаток Кремля все понял правильно: 7 октября советская сторона одобрила дальнейшую эксплуатацию базы в Полтаве, ограничив численность американского личного состава на ней в 300 офицеров и солдат^5.

На базе оставалось всего около 200 американцев, из них примерно 30 офицеров. Все остались по доброй воле; к слову, сперва добровольцев было больше, чем доступных мест. Учитывая политическую важность миссии, отбирали только тех, кто мало общался с советскими гражданами, чтобы отвести любые подозрения. Как и при отборе кандидатов для операции “Фрэнтик” в Великобритании весной 1944 года, отсеивали всех, кого подозревали в антирусских или антисоветских настроениях^6.

Офицеры Смерша в Москве с недоверием отнеслись к официальным объяснениям пребывания американских военных в Полтаве. В своей внутренней переписке они отметили, что американцам позволили остаться “под предлогом того, что со временем челночные бомбардировки возобновятся”. Беспокоило это и их подчиненных. Советские командиры на местах совершенно не знали, что намерены делать американцы. “Цели дальнейшего существования американской базы в Полтаве нашим командирам неизвестны”, – говорится в сообщении Смерша в те дни. Офицеры контрразведки всеми силами стремились узнать об этих целях у американских солдат – как у тех, кто уходил, так и у тех, кто оставался. В основном те отвечали, что их оставили в Полтаве ждать, пока СССР вступит в войну с Японией, а после этого их переведут на Дальний Восток^7.

Действительно, Гарриман и Дин в Москве разделяли эту надежду. Но командованию Стратегических ВВС США в Европе все еще предстояло решить, чем заниматься сокращенному личному составу, причем без упования на дальневосточные базы. Их желание сохранить базу в рабочем состоянии, чтобы “избежать любой интерпретации прекращения нашей деятельности как неприятного недоразумения”, как было заявлено в конце августа на встрече высокопоставленных командиров в Италии, вряд ли годилось на роль задачи для американского персонала. Американские командующие обсуждали этот вопрос весь сентябрь и поставили личному составу, оставленному на базе, немало задач: поддержка разведывательных полетов, эвакуация поврежденных американских самолетов с мест аварии, помощь американским военнопленным, освобожденным Красной армией из немецких лагерей в Восточной Европе и содержание базы на случай, если челночные бомбардировки снова начнутся весной^8.

Но пока что бомбардировки приостановились, командование все еще обсуждало, зачем солдатам оставаться. И американские летчики, выбранные для пребывания в Полтаве, не совсем понимали, что они делают. Они чувствовали, что их бросили все, – правительство, командование Стратегическими ВВС и общественность. В СМИ о них не упоминали, и американцы в родной стране даже не знали, что их соотечественники до сих пор находятся в советском тылу. По их собственным словам, они стали “забытыми бастардами Украины”.

* * *

Полтавской базе требовался новый командир. Генерал Уолш стал специальным помощником генерала Арнолда в Вашингтоне, а Кесслер, недавно повышенный в звании до генерала, был назначен на должность атташе ВВС в Стокгольме. В Полтаве его сменил полковник Томас Хэмптон, опытный 35-летний офицер, до прибытия на Украину весной 1944 года безупречно служивший в зоне Панамского канала и в 8-й воздушной армии, дислоцированной в Великобритании. К концу лета он руководил операциями на полтавской базе.

Хотя Хэмптон и был ветераном базы, русского языка он не знал и в делах с советской стороной ему требовалась немалая помощь. Офицеры Смерша, внимательно изучавшие новую систему командования, созданную американцами в Полтаве, заметили, что Хэмптон назначил по крайней мере по одному офицеру, владевшему русским, во все ключевые подразделения и посты по обеспечению операций; всего таких офицеров было 16. Оценка американцев была скромнее: они сообщали, что только четыре офицера свободно владели русским языком, а трое за лето выучили его достаточно, чтобы общаться. Командиры сознательно стремились не набирать слишком много русскоязычных военнослужащих: теперь стало ясно, что именно они первыми конфликтовали с советскими военными^9.

Впрочем, если говорить о контактах с советской стороной, то важнейший пост на американской базе в Полтаве достался офицеру, владевшему русским лучше, чем английским. Это был старший лейтенант Джордж Фишер, адъютант Хэмптона, отвечавший за управление канцелярией полковника. Фишеру был 21 год, он носил очки и был не по годам серьезен. Он родился в Берлине, но все детство и почти всю юность провел в Москве, где носил русское имя Юрий, учился в элитной советской школе и дружил с детьми европейских коммунистов, находившихся в те дни в изгнании. Его ближайшим другом был Маркус Вольф, будущий глава внешней разведки Министерства государственной безопасности ГДР (Штази), известный западным спецслужбам как “человек без лица”: они не могли получить ни одной достоверной его фотографии. Фишер называл Маркуса Мишей – так его до самой смерти в 2006 году называли советские и русские друзья.

Там, в Москве, Фишер искренне верил в коммунизм. Его отец, Луис Фишер, известный американский журналист, уроженец Филадельфии, воспитывался в семье евреев, эмигрировавших из Российской империи, и вырос убежденным социалистом, но коммунистом так и не стал. Мать Джорджа, Берта Марк, дочь купца-еврея, родилась в Прибалтике, бывшей тогда частью Российской империи, впоследствии вступила в компартию, в первые послереволюционные годы она имела обширные связи в большевистской элите. Все 1920– 1930-е годы Марк, или Маркуша, как ее по-русски ласково называли, оставалась в Москве с сыновьями Джорджем и Виктором. Тем временем Луис, долгое время бывший московским корреспондентом журнала The Nation, путешествовал по миру, писал статьи и продвигал “левую” программу, а в дни гражданской войны в Испании присоединился к Интернациональным бригадам и выступал как связной между советским правительством и кругами левых на Западе.

Луис Фишер – внештатный идеолог режима (или на языке сталинской пропаганды “попутчик”, а не преданный солдат) – вскоре осознал, что ему претит требование продвигать в своих работах политику Сталина, становившуюся все более авторитарной. И он отказался это делать, чем затруднил жизнь семьи в Москве, а теперь желал устроить их отъезд из СССР. Берта забеспокоилась еще сильнее. В 1937 году, с началом Большого террора, она отреклась от верности сталинскому режиму. Ею овладел страх: начались аресты друзей и соседей – иностранных коммунистов и советских функционеров, с которыми она подружилась в Москве. Саму Берту и ее детей власти держали в Москве в заложниках, надеясь повлиять на тон публикаций Луиса за рубежом.

Но против отъезда семьи из Советского Союза выступали не только советские власти. Возражал и 17-летний Джордж (или Юрий) Фишер: комсомолец, всецело преданный сталинской системе, он страшился даже мысли о том, чтобы покинуть коммунистический рай и переехать на капиталистический Запад. Берте с великим трудом удалось убедить его. В конце концов Джордж согласился, но только при условии, что он сможет вернуться, если пожелает. Семье удалось уехать весной 1939 года: им покровительствовала сама Элеонора Рузвельт, давняя знакомая Луиса Фишера.

В Нью-Йорке, где семья Фишеров нашла временный дом после путешествия по Европе, Джордж не отказался от своих левых убеждений, но стал критиковать сталинский режим, особенно из-за Большого террора. В 1942 году он завербовался в армию США, надеясь служить в разведке. Однако репутация и левые взгляды семьи помешали его планам: он стал армейским цензором в Лондоне, где подружился с политиками и писателями левого крыла Лейбористской партии. Среди его новых знакомых был Джордж Оруэлл, писавший для Tribune – рупора рабочего движеня. Именно в Лондоне некий американский репортер, старый друг Луиса Фишера, рекомендовал Джорджа одному из офицеров, курировавших подготовку к операции “Фрэнтик”.

Да, Фишер был молод, но он сыграл ключевую роль в отборе американских офицеров и солдат, владевших русским, для работы переводчиками и связными на украинских базах. “Пытался выбирать правильных людей, – писал он позже в мемуарах, – владеющих русским языком на достойном уровне и способных хорошо работать с Советами”. Трудность заключалась в том, чтобы выбрать тех, кто владел русским, но при этом не был антисоветчиком, и тех, в ком не подозревали белогвардейцев. Это была нелегкая задача: большинство тех, кто знал русский, бежали от советского режима или были детьми беглецов. Но Фишер делал все что мог. “Я опросил сотни человек, отобрал примерно десятерых, может, чуть больше”, – вспоминал он. Всего он выбрал более 20 переводчиков, которых отправили на полтавские базы^10.

Сам Фишер был прикомандирован к разведке в Пирятине и провел там почти все лето 1944 года. В своих мемуарах, написанных уже в преклонном возрасте, в 2005 году, Фишер называл Советский Союз, который приравнивал к России, своей родиной – ведь там родилась мать, а Соединенные Штаты, где родился отец, – отечеством. Прилетев на Украину, он пытался примирить верность родине с верностью отечеству. Сперва Фишер был рад вернуться в СССР. “Я был счастлив находиться на советской земле с советскими людьми, – писал он позже. – Слушать русскую речь, говорить по-русски. Поесть сытной местной еды в советской столовой для полтавских офицеров”. Он с восторгом смотрел на то, как претворяется в жизнь Великий союз, и радовался, когда слышал, что американцы считали советских людей “благородным народом”. Касательно вождя этого народа он, однако, придерживался другого мнения: “Я едва не подавился, услышав, как хвалят Сталина, – вспоминал Фишер, считавший Сталина предателем революции. – В остальном на сердце было тепло, и я надеялся, что закончится война, и все будет хорошо”11.

Естественно, московское прошлое Фишера привлекло внимание Свешникова и Зорина. Агенты Смерша составили на Фишера досье и попытались вызнать еще что-нибудь через его московскую одноклассницу, во время войны служившую в Красной армии в звании лейтенанта. В Полтаве она была завербованной Смершем переводчицей под кодовым именем Москвичка. В докладе Смерша отец Фишера охарактеризован как троцкист – последователь Льва Троцкого, заклятого врага Сталина.

Восхищение Фишера любимой “родиной” со временем поутихло. Он начал замечать, что связные, владевшие русским, те самые, которых он с таким тщанием выбирал в Великобритании, начали исчезать: “Советы устраняли по одному переводчику за раз. Жаловались на каждого. Наше Восточное командование удовлетворяло жалобы. Изобличенных вывозили. Для меня это было словно сталинская чистка. Как в 37-м”. В июле перевели из Миргорода Элберта Жарова. В сентябре отослали Игоря Ревердитто, ставшего близким другом Джорджа, несмотря на его “белогвардейское” происхождение: они вместе веселились и встречались в Полтаве с девушками^12.

Позже Фишер вспоминал, что из всех, кого он выбрал в Великобритании, после октябрьского сокращения персонала в Полтаве продолжал служить только один – майор Майкл Коваль – Майк-приятель-из-Нью-Джерси, как называл его Фишер. Коваль родился в 1917 году в Патерсоне, штат Нью-Джерси, в семье иммигрантов из Восточной Европы (в документах Смерша он указан как украинец) и хорошо знал русский язык. Перед приездом в Полтаву в составе 8-й воздушной армии он пилотировал “летающие крепости”, выполнив 25 дневных вылетов над Германией, причем бомбардировщики шли без сопровождения: на том этапе войны у союзников еще не было истребителей дальнего действия. Осенью 1944 года он занял прежнюю должность полковника Хэмптона и стал на полтавской авиабазе офицером по оперативным вопросам.

Фишеру и Ковалю удалось остаться в Полтаве отчасти потому, что советские власти не считали их ни белогвардейцами, ни антисоветчиками. А кроме того, Смерш, пытаясь удалить их с базы, действовал весьма неумело, и Восточное командование, вопреки сложившейся практике, отказалось отсылать в Великобританию “нежелательный американский личный состав”. На второй неделе сентября 1944 года, как раз когда американцы готовились эвакуироваться с баз, генерал Перминов сообщил Кесслеру, что 7 сентября на узле связи пирятинской авиабазы майор Коваль и старший лейтенант Фишер поссорились с советским офицером, устроили скандал и то ли оскорбили телефонистку, то ли попытались на нее напасть. Свешников внес отчет об этом происшествии в свой доклад, отправленный в Москву в конце сентября, и назвал его провокацией со стороны американцев, с которой советское командование успешно справилось^13.

Майор Ральф Данн, инспектор баз, немедленно расследовал инцидент. Коваль и Фишер под присягой заявили, что никаких ссор не было. Данн опросил советского командира базы, майора А. Ерко, которому якобы была подана первоначальная жалоба. Ерко о происшествии ничего не слышал. Данн подал рапорт, в котором говорилось об отсутствии оснований для выговора американским офицерам и, более того, счел, что советская сторона ведет кампанию по дискредитации американцев русского происхождения или же тех, чьи родные жили в Советском Союзе. И Фишеру, и Ковалю, которые, конечно же, вызвались продолжить службу в Полтаве, разрешили остаться. Советы не протестовали. У Смерша на двух офицеров не было ничего, кроме их биографий и сфабрикованного обвинения в ссоре в Пирятине^14.

Первые недели после эвакуации баз из Миргорода и Пирятина прошли без серьезных советско-американских конфликтов. Ложные сообщения о проступках американцев, таких как вымышленное преступление Коваля и Фишера, остались в прошлом. В Полтаве советские военные помогали американцам возвести сборные дома, части которых были доставлены из Великобритании, и в целом относились к гостям лучше, чем в конце лета. Моральный дух американцев возрос, когда наконец определилось будущее базы в Полтаве. Джордж Фишер, адъютант главы Восточного командования, вероятно, был рад доложить, что “ноябрь отмечен совершенным дружелюбием между офицерами русского и американского штабов как в работе, так и в личных отношениях”15.

Дружба и солидарность двух армий и народов проявились в дни празднования 27-й годовщины Октябрьской революции. Седьмого ноября в Полтаве прошли военный парад и митинг с участием красноармейцев, местных жителей и американцев. Церемония, включающая выступления партийных и военных официальных лиц, длилась примерно 2,5 часа, и американские фотографы сделали десятки снимков.

Впрочем, солидарность, запечатленная на фотографиях, имела свои пределы. Когда митинг закончился, американцы вернулись на базу: город был временно закрыт для военнослужащих. Советскую сторону беспокоило то, что пьяные красноармейцы могут ввязаться в драки; командиры опасались, что не смогут сдержать подчиненных. На базе американцы отметили праздник ужином в столовой – без происшествий, но и без особой радости. “Им дали выходной, затем заставили присутствовать на торжестве, на котором они не поняли ни слова, а вечером оставили на аэродроме”, – говорится в отчете американца Уильяма Калюты, ставшего историком Восточного командования на последнем этапе, после эвакуации миргородской и пирятинской баз, прошедшей осенью 1944 года^16.

В тот день Полтава праздновала, а в Соединенных Штатах граждане голосовали на президентских выборах, выбирая между Франклином Рузвельтом и его оппонентом-республиканцем, губернатором штата Нью-Йорк Томасом Дьюи. О выборах говорили и на полтавской базе: здесь и проявилась политическая и культурная пропасть между Советским Союзом и американцами. Советы, по примеру своих СМИ, решительно поддерживали Рузвельта и не могли понять, как американские газеты смеют публиковать портреты Дьюи, которого советская пропаганда изображала врагом Советского Союза. Вероятно, еще сильнее советских граждан поражало то, что американцы могли открыто критиковать своего президента и отдавать голос за его противника. В СССР официальные церемонии, подобные той, что состоялась 7 ноября, начинались и заканчивались восхвалением Сталина; политические дискуссии были нечастыми и короткими. “Американцы отказались говорить о политике с людьми, ничего не знавшими о нашем политическом устройстве”, – писал Калюта^17.

Согласно отчетам Фишера, советско-американские отношения на базе получили импульс к улучшению в октябре и ноябре, но вновь начали ухудшаться в декабре 1944 года. Он перечислил три основные причины растущего недовольства среди сослуживцев-офицеров. Во-первых, очень медленно обрабатывались их запросы на разрешение вылетов из Полтавы в Москву, Тегеран и на аэродромы Западной Украины и Польши, где теперь приземлялись поврежденные американские самолеты. Во-вторых, американские и советские пилоты непрестанно спорили о том, кто из них контролирует два американских “Дугласа” C-47, на которых совершались полеты на базу в Полтаве и обратно. И наконец, советские военные продолжали, как и раньше, похищать у американцев всякую мелочь^18.

Что до запросов о вылетах, советские командующие действительно не торопились им содействовать: к американцам они все так же относились с подозрением, особенно теперь, когда закончились челночные бомбардировки. Им не хотели доверять и управление самолетами: советская сторона изначально настаивала на том, чтобы первыми пилотами были советские летчики, а вторыми – американцы. И “дугласы” в те летние месяцы использовались в основном для полетов между украинскими базами. Американцы, конечно, жаловались на советских пилотов, которые неоправданно рисковали и летели слишком низко, – в этом не было проблемы, ведь расстояния были небольшими. Все изменилось, когда базы в Миргороде и Пирятине вернулись под полный контроль советской стороны, а пилоты ВВС РККА взяли на себя ответственность за дальние полеты, скажем, на запад Украины, во Львов и в аэропорты в районе Кракова. Американцы уже не выдержали и разразились потоком жалоб, видя, сколь безрассудные полеты совершают советские коллеги.

Приведем один показательный случай, который наглядно демонстрирует, что для жалоб были все основания. Согласно официальному рапорту, составленному позднее Майклом Ковалем, в ноябре советский летчик, некий Квочкин, возвращался из полета во Львов и чуть не разбил свой самолет при попытке приземлиться в Полтаве. Из-за низких облаков, нависших над аэродромом, посадить самолет он не смог и направился дальше, в Миргород. Американцы-пассажиры позже рассказывали сослуживцам, что там самолет касался земли дважды, но так и не сел, и Квочкин полетел обратно в Полтаву, где все же посадил самолет под прямым углом к взлетно-посадочной полосе. Позже американцы обнаружили, что “масляные фильтры самолета были забиты пшеницей и листьями, органы управления заклинило ветками, а в нишах шасси оказались кукурузные початки”. Более того, топливные баки были пусты: прежде чем вернуться в Полтаву, Квочкин сжег керосин, пытаясь приземлиться в Миргороде. В своем отчете Коваль написал: “После опроса пилота было установлено, что он летел наобум и не пытался воспользоваться доступными средствами радиосвязи. Горели все ночные сигнальные огни, работала радиосвязь, и при надлежащем обращении риск при посадке был бы намного меньше”. Он заключил: “Похоже, русские не очень хорошо обучены обращению с приборами, а штурманы владеют лишь визуальной навигацией”19.

Но сильнее всего отношения между американцами и советской стороной осенью 1944 года портили мелкие кражи. Вопрос был столь же сложным, сколь и противоречивым. Виновные были и там, и там. Низкий обменный курс доллара компенсировали в конце августа введением суточных, но американцы все так же промышляли бартерной торговлей и пользовались своим доступом к американским магазинам и ресурсам военно-воздушных сил либо для приобретения местных товаров, либо для торговли на черном рынке. Фотокамеры, в том числе Leica и Contax, расходились в Полтаве по цене от 2,5 тысяч до 5 тысяч рублей. Американцы продавали и одежду – особо ценились кожаные летные куртки. Американское командование ограничило бартер в своих рядах, возложив на офицеров и рядовых солдат личную ответственность за вверенное им имущество и припасы. Столкновения с нечистыми на руку красноармейцами были неизбежны^20.

Американский гараж в Полтаве прославился как своеобразный центр беззастенчивого воровства. Двадцать четвертого октября советский военнослужащий вознамерился увести с базы американский автомобиль; 4 ноября другой военнослужащий пытался украсть антифриз – вероятно, чтобы употребить внутрь; 14 ноября неизвестный похитил покрышки, часть из которых потом нашлась в советском гараже. Охраной американского оборудования занимались советские часовые, либо сами замешанные в воровстве, либо пренебрегавшие своими обязанностями. Американцы вымещали на них злобу, вызывая конфликты.

Ближе к полуночи 20 ноября американский сержант, дежуривший в гараже, обнаружил, что двое советских часовых, покинув пост и начисто забыв о своих обязанностях, спят в соседней палатке. Сержант и двое американских офицеров вошли в палатку и растолкали часовых: один убежал, другой кинулся в драку. Один из американцев, уоррент-офицер Рой Кэннон, который до инцидента коротал вечер в ресторане, несколько раз выстрелил из пистолета в землю. Часовой-красноармеец сдался, но отказался отвечать на вопросы, даже сообщить свое имя. Кэннон дважды ударил его по лицу. Весть о том, что американец поднял руку на советского солдата, дошла до генерала Дина, и тот заверил советского командующего в Полтаве, что преступника будет судить военный трибунал. Двадцать третьего ноября Кэннона действительно выслали из Полтавы^21.

“Забытые бастарды Украины” продолжали службу на базе в Полтаве до конца осени и начала зимы 1944 года. Обстановка накалялась с каждым днем. Те, кто по своей воле остался на полтавской базе, могли и не разделять коммунистической идеологии, но сочувствовали Советскому Союзу и его народу и, по сути, именно потому согласились участвовать в новом этапе миссии. Однако Смерш все больше волновал рост антисоветских настроений среди американцев, многие из которых стали относиться к советскому режиму очень критично. Именно деятельность Смерша, ставшего намного более навязчивым – его сотрудники и агенты не давали американцам вздохнуть без их пристального внимания, – и превратила союзников сначала в скептиков, а скептиков – во врагов^22.

Глава 13. Сторожевая башня

Джон Дин получил возможность напрямую спросить Сталина о будущем авиабаз. Это случилось 14 октября 1944 года на встрече советского, американского и британского военного командования со Сталиным, совпавшей с визитом в Кремль британского премьер-министра Уинстона Черчилля. Говорить собирались о ведении войны в Европе, о будущем Восточной Европы и Балкан, а так же о Тихоокеанском театре военных действий. Дин воспользовался возможностью задать Сталину ряд вопросов об участии СССР в войне с Японией, и среди них – об открытии американских авиабаз на советском Дальнем Востоке. После встречи Черчилль сказал Дину: “Молодой человек, я был восхищен вашей наглостью, когда вы задали Сталину последние три вопроса. Понятия не имею, какой вы получите ответ, но никакого вреда нет в том, что вы хотя бы спросили”1.

Ко всеобщему удивлению, уже на следующий день на заседании Сталин прямо ответил на все вопросы Дина. Он одобрил идею размещения американских баз на Дальнем Востоке, но отметил, что американцам придется найти способ снабжать их через Тихоокеанский маршрут, поскольку Транссибирская магистраль будет всецело загружена переброской войск Красной армии. Отвечая на следующий вопрос, поступивший от Аверелла Гарримана, Сталин заверил посла, что Советский Союз вступит в войну с Японией через три месяца после окончания войны с Германией при выполнении определенных условий. Это были территориальные претензии СССР на Курильские острова, Южный Сахалин и Порт-Артур, а также установление де-факто сферы влияния в Маньчжурии. Гарриман и Дин были в восторге. “Мы ушли на перерыв, уверенные в том, что достигли прогресса”, – вспоминал Дин^2.

По мнению Гарримана, обещания, вытянутые из Сталина, об участии Советского Союза в войне на Тихом океане и об авиабазах США на Дальнем Востоке были, пожалуй, наиболее успешными результатами визита Черчилля в Москву. Остальное было намного сложнее. Что касается будущего Европы, то Гарриман имел причины быть недовольным как Черчиллем, прибывшим в Москву 9 октября с 10-дневным визитом, так и американским президентом, который был заинтересован во встрече “Большой тройки”, но не смог приехать из-за приближающихся президентских выборов в США и попросил Гарримана представлять его хотя бы в роли наблюдателя. Гарриман присутствовал на некоторых встречах Сталина и Черчилля, но не на всех, и не мог представлять и защищать американскую позицию так, как считал нужным. На приеме, устроенном в честь Черчилля, Максим Литвинов, бывший советский комиссар иностранных дел, а ныне заместитель Молотова, спросил Дина, имея в виду статью в Look с оценкой состояния Гарримана: “Как можно так грустить, когда у тебя сто миллионов долларов?”3.

Гарриман был особенно недоволен отказом Рузвельта принять более активное участие в решении будущего Польши. Этот вопрос остро стоял в отношениях с союзниками и был важен лично для Гарримана после того, как Сталин отказался помочь польским повстанцам в Варшаве, а союзникам не позволил использовать полтавские базы для доставки помощи. Черчилль летел в Москву с намерением сделать вопрос о Польше приоритетным, и Гарриман считал, что этот же вопрос и в американской повестке дня должен стать главным. Если Рузвельт не мог приехать, это мог сделать Гарри Гопкинс, чтобы помочь Черчиллю спасти страну от советского господства. Этого не произошло, и Гарриман остался сам по себе.

Свое представление о грядущей судьбе Польши Черчилль впервые изложил на Тегеранской конференции в конце ноября – начале декабря 1943 года. Согласно этому плану, Сталин сохранял бывшие польские восточные территории, которые захватил в 1939 году согласно пакту Молотова – Риббентропа под предлогом защиты соотечественников – украинцев и белорусов. Ожидалось, что польское правительство в Лондоне примет новую восточную границу, проходящую по линии Керзона. Ее предложил еще в 1920 году Джордж Керзон, тогдашний министр иностранных дел Великобритании, и она более или менее совпадала с польской этнической границей на востоке. Но поляки отказались. На этот раз Черчилль привез в Москву Станислава Миколайчика, премьер-министра польского правительства в изгнании. Не помогло. Миколайчик отказался подыгрывать, не принял линию Керзона в качестве новой восточной границы Польши и не соглашался отказаться от Львова: сам город находился в окружении украинских сел, но жили в нем в основном поляки. Гарриман знал, что тупик в переговорах выгоден Сталину.

Вопрос о Львове и польской восточной границе отложили до следующей встречи “Большой тройки”, которая состоялась лишь в феврале 1945 года. А пока соглашения не было, Сталин мог делать на польских территориях, занятых Красной армией и недосягаемых для западных союзников, все что хотел. Ближайшим к этой территории американским форпостом стала Полтава. Из американских солдат во Львов и окрестности этого спорного города могли попасть лишь летчики, прилетевшие туда для эвакуации американских самолетов, потерпевших аварию. И это неожиданно придало авиабазе в Полтаве новое значение: она стала сторожевой башней для военных и дипломатических интересов США в Восточной Европе^4.

* * *

Это новое значение, как и свою новую должность, 21 октября 1944 года принял капитан Уильям Фитчен, 26-летний глава американской разведки на полтавской базе, когда поврежденный во время полета над Центральной Европой С-47 с американскими пилотами приземлился под Полтавой, направляясь из Львова.

Фитчен, выпускник Калифорнийского университета в Беркли, дипломированный энтомолог, все лето опрашивал экипажи и собирал сведения о немецких ВВС, их противовоздушной обороне, о результатах американских бомбардировок. Бомбардировки закончились в сентябре, и потому опрашивать можно было только экипажи, прибывающие из Западной Украины и Восточной Польши. И только когда приземлился самолет из Львова, Фитчен и его люди начали делать то, в чем офицеры Смерша подозревали их с самого начала: собирать информацию не только о немцах, но и о Советском Союзе^5.

Прилетевший из Львова C-47 доставил в Полтаву два американских экипажа, которым пришлось совершить аварийную посадку недалеко от Львова и Тарнува – на территории, уже находившейся под контролем СССР. Красная армия наступала в Польше, и американцы, летевшие из Великобритании и Италии для бомбардировки целей в Германии, могли совершить экстренную посадку за советско-германской линией фронта. Так сделали эти два экипажа и оказались в руках красноармейских командиров, отославших их в Полтаву.

Фитчен провел опрос, хотя и необычный. Рядом с ним был полковник Джордж Макгенри, заместитель начальника отдела ВВС военной миссии США в Москве, прилетевший в Полтаву, чтобы принять участие в опросе пилотов. По словам одного из историков ВВС США, Макгенри “в первую очередь интересовали моменты политического характера”. Он хотел знать, что происходит на территориях, которые в данный момент контролировались Советским Союзом, а до войны входили в состав Восточной Польши. Пилоты сообщили, что находясь там, они все время были под наблюдением, но их личная свобода никоим образом не ограничивалась, красноармейцы с ними обращались хорошо. Они почувствовали напряжение между советскими гражданами и поляками, последние считали Красную армию немногим лучше немцев^6.

Эти первые сведения о ситуации на территориях, оккупированных Советским Союзом, вскоре подтвердили и другие американские летчики, прибывшие в Полтаву в ноябре 1944 года, и персонал полтавской базы. Советская сторона разрешила американским техникам прилетать с полтавской базы туда, где приземлились потерпевшие аварию самолеты, ремонтировать их и доставлять обратно в Полтаву. Иногда ремонт длился неделями, порой занимал меньше, но все, кто бывал в тех краях, стали источниками ценной информации о ситуации на Западной Украине и в Восточной Польше. Их отчеты регулярно отправлялись в военную миссию в Москве, а некоторые попали на стол Гарримана^7.

В числе последних был и доклад, поданный командующим полтавской базы полковником Хэмптоном. Он в сопровождении русскоязычных офицеров и техников, в том числе начальника оперативного управления Майкла Коваля, сержанта-разведчика Сэмюэля Чавкина и техника Филиппа Мищенко, посетил Львов, где американцы пробыли четыре дня, с 14 по 18 ноября. Из Полтавы они вылетели во Львов на одном из двух приписанных к полтавской базе “Дугласов” C-47, чтобы заправить приземлившийся во Львове “Либерейтор” B-24. (Тяжелый бомбардировщик “либерейтор” отличался от “летающей крепости” большим размахом крыльев, но многие считали, что он уступал в характеристиках и надежности предшественнику.) На обратном пути они взяли на борт капитана Джо Джонсона, который с 6 октября находился в окрестностях Львова, помогал приземлившимся американским экипажам и был кладезем информации. Джонсон и американские офицеры с полтавской базы заметили слежку НКВД и видели, как красноармейцы изводили местных девушек, которые были не против встретиться с американцами. Офицеры смогли много узнать о ситуации во Львове, просто наблюдая ее повседневно и случайно общаясь с местными жителями.

Как и пилоты экипажей, которых Фитчен опрашивал в октябре, Хэмптон и его товарищи выяснили, что поляки, которых в городе было большинство, очень недовольны советской властью. Все американцы представили личные отчеты и были едины в одном: поляки предпочитали немецкое правление советскому. Хэмптон писал, что местные считали немецкую городскую администрацию эффективнее советской: “Видно, немцы поляков не трогали, и те жили себе как хотели, а Советы всюду лезут и портят всем жизнь”. Кроме того, советская власть, по мнению Хэмптона, пыталась снизить уровень жизни, “подогнав” его под СССР. Советы заставляли местных работать за жалкие 200 руб. в неделю (эквивалент одного доллара на черном рынке) и продавали по завышенным ценам консервы, полученные из США по ленд-лизу. Поляки, чтобы выжить, распродавали все что имели. “Еда при советской власти была скуднее и стоила дороже, чем при немцах”, – писал Хэмптон^8.

О евреях во Львове Хэмптон рассказывал совсем иное. Он сообщил, что встречался со многими свидетелями зверств, совершенных немцами, и в том числе с двумя университетскими профессорами. “Евреи почти всегда страдали от рук нацистов, – писал он. – Я поразился: поляки ведь жили здесь рядом, все эти зверства творились у них на глазах. Но, видимо, они не испытывали к евреям никакого сочувствия.

Мне даже кажется, что некоторые из моих осведомителей поддерживали политику, проводившуюся нацистами по отношению к евреям”. Вероятно, это был первый доклад о массовом истреблении евреев во Львове и о роли местного населения, доведенный до сведения американского военного командования и сотрудников посольства США в Москве^9.

В ноябре 1944 года, когда Хэмптон и его команда прилетели во Львов, широкая публика еще ничего не знала о холокосте. В конце августа 1944 года СССР организовал поездку американских и других корреспондентов-союзников в Майданек, немецкий лагерь смерти, расположенный на востоке Польши недалеко от Люблина. Западный мир впервые увидел газовые камеры и печи, в которых сжигали тела заключенных. Один из репортеров, Билл Лоуренс, опубликовал в New-York Times статью о своей поездке: “Я только что увидел самое ужасное место на земле – немецкий концлагерь Майданек, поистине Ривер-Руж смерти, в котором, по оценкам советских и польских властей, за последние три года были убиты до полутора миллионов человек почти из всех европейских стран” (Ривер-Руж – самый известный завод Генри Форда, построенный к западу от Детройта). Так мир впервые узнал о конвейерном истреблении европейцев – но не евреев^10.

Кэти Гарриман говорила с Лоуренсом после его возвращения из Майданека в Москву, на его глазах были слезы. Но ни Лоуренс, ни другие западные репортеры не показали, что евреи были главными жертвами злодеяний и что увиденное ими было свидетельством запланированного истребления целого народа. Они просто не знали правды. Советы организовали поездку отчасти для того, чтобы узаконить поддерживаемое Сталиным польское правительство, которое находилось на стадии формирования. Журналисты могли взять интервью у Эдварда Осубки-Моравского, номинального лидера люблинских поляков, а он делал акцент на том, что немцы уничтожали представителей всех наций. В письме к сестре Кэти назвала 22 национальности. Эта цифра, видимо, стала известна от Лоуренса, а он получил ее от своих советских и польских провожатых. Рассказ Лоуренса поначалу встретили с недоверием. И хотя новые публикации о Майданеке, появившиеся осенью 1944 года, подтвердили его историю, об этническом составе жертв еще никто не знал: еще в ноябре их характеризовали как “евреев и христиан”11.

В команде полковника Хэмптона во Львове был человек, которого история местных евреев ранила сильнее, чем всех остальных. Это был офицер разведки ВВС Сэмюэл Чавкин, еврей и уроженец Киева. Именно он оставил подробнейший доклад об их несчастьях. В нем Чавкин привел историю со слов еврейки, пережившей немецкую оккупацию:

Как только нацисты вошли в город, они начали собирать евреев или всех, кто был похож на еврея. Через местную “пятую колонну” они связались с настроенными пронацистски поляками, те исполняли роль проводников. Она утверждает, что за полгода немецкой оккупации все сто тысяч львовских евреев были убиты. Тысячи три, сумевшие укрыться где-то в окрестностях, остались живы.

Капитан Джонсон, бывший в тех краях с 7 октября, в своем отчете написал о том, что 160 тысяч львовских евреев были умерщвлены “различными методами – от массовых казней до убийства детей на улицах”12.

Число евреев, ставших жертвами холокоста во Львове, указанное Хэмптоном и его командой не было ни завышенным, ни нереалистичным. До Второй мировой войны в городе проживало примерно 110 тыс. евреев, еще 100 тыс. еврейских беженцев нашли там убежище после 1939 года. И на их глазах, в конце июня 1941 года Львов заняли немцы. По нынешним оценкам, в городе и в округе были убиты более 100 тыс. евреев. Судьба остальных неясна – оккупацию до прихода в июле 1944 года Красной армии пережили лишь несколько сотен человек. Верно была отражена и роль, которую сыграли в холокосте местные жители-неевреи. Среди них были не только поляки, но и украинцы, помогавшие проводить политику уничтожения еврейского населения^13.

Ужасы холокоста были только частью истории, которую рассказали Хэмптон, Чавкин и их товарищи. В основном они писали о советской политике в этом регионе, и видели явные признаки того, что Советы не собирались возвращать Львов Польше. Полякам дали выбор: стать советскими гражданами или переехать в Центральную и Западную Польшу. “Русские объявили Львов украинским городом и не хотят, чтобы здесь жили поляки”, – писал Джонсон. Майор Коваль отметил, что сотрудники НКВД терроризировали город, а поляки боялись разговаривать с американскими военными. С глазу на глаз они говорили американцам, что их единственная надежда – американское вмешательство. Хэмптон писал, что львовские поляки были полны решимости “держаться, пока Рузвельт и Черчилль не вмешаются от имени польского народа”. Чавкин отметил, что многие надеялись эмигрировать в США^14.

Мечислав Кароль Бородей, офицер британских ВВС польского происхождения, написал в британское посольство в Москве письмо и просил Хэмптона его передать. Письмо это не оставляло сомнений в том, что советская власть намеревалась подавить любую попытку удержать город в Польше. Бородей, уроженец города Станислав (современный Ивано-Франковск на западе Украины) закончил летную подготовку как раз в сентябре 1939 года, когда немцы напали на Польшу. Он бежал в Великобританию и стал летчиком Королевских ВВС. Осенью 1941 года во время миссии над Европой его самолет был сбит, и Бородей оказался в лагере для военнопленных, но бежал и прибился к польскому подполью во Львове. В июле 1944 года, вскоре после того, как советские войска вошли в город, его арестовала советская контрразведка, обвинив в том, что он в составе подпольной польской Армии Крайовой принимал участие в Варшавском восстании. В заключении Бородей написал письмо британскому послу в Москве, прося о помощи. Письмо было тайно вывезено из тюрьмы и попало к Хэмптону. Но союзники ничем не могли помочь. В январе 1945 года Бородей был приговорен к 20 годам исправительных работ и отправлен в Сибирь, на колымские золотые прииски^15.

* * *

Группа полковника Хэмптона приехала во Львов не последней. За ней в ближайшие недели и месяцы последовали другие. Среди них была группа офицеров во главе с майором Робертом Уайсхартом, врачом полтавской базы. Во Львов они вылетели 6 декабря, и за четыре дня пребывания в городе Уайсхарт заметил среди местных жителей “явное пренебрежение по отношению к усилиям русских освободителей”. Отчаявшиеся поляки возлагали надежды на американцев и на будущую американо-советскую войну. Майора и его людей засыпали вопросами: “Когда вы очистите Польшу от русских?”, “Будут ли американцы и русские сражаться, когда падет Германия?” Уайсхарт вернулся в Полтаву не только с новыми впечатлениями о том, что происходит во Львове, но и в компании американских летчиков, которые совершили там вынужденную посадку и много времени провели в сельской местности. Они-то и рассказали обо всем, что говорится, из первых уст^16.

Одним из тех, кто приехал в Полтаву из Львова, был сержант Джон Дмитришин, стрелок носового пулемета B-17. Выходец с Украины, он понимал, о чем говорили вокруг. Уже на авиабазе он рассказал Фитчену о своих приключениях после того, как его самолет был сбит. Дмитришин первый раз в жизни прыгал с парашютом, и тот благополучно раскрылся, – разве что сержант почему-то не почувствовал, что снижается, и запаниковал, представив, что так и будет парить в небе, пока не умрет, и попытался отстегнуть стропы парашюта, но, к счастью, ему это не удалось. Спускаясь, Дмитришин понял, что ему грозит новая опасность: кто-то стрелял в него с земли. Уже опустившись, он обнаружил в куполе три пулевых отверстия. Дмитришин спрятал парашют в кустах, зарылся в листья и приготовился к встрече с немцами.

Он спокойно пролежал в укрытии примерно с полчаса, когда вдруг услышал, что его кто-то зовет на родном украинском языке. Это был местный безоружный крестьянин, который и отвез сержанта в деревню, а там его обнаружила польская полиция, лояльная не к немцам, хозяйничавшим здесь прежде, а к Люблинскому комитету, подконтрольному советской власти. Сперва, услышав, что он американец, полицейские отнеслись к нему дружелюбно, но стоило ему заговорить по-украински, и поляк-капитан решил, что Дмитришин на самом деле немец. Поляки отвезли его в ближайший город, где передали полковнику Красной армии. Тот допрашивал американца более четырех часов, утверждая, что Дмитришин – немец, выучивший английский и украинский специально для своей миссии, которую сейчас и выполняет. Около двух часов ночи, как рассказал Фитчену Дмитришин, он не выдержал и заплакал. Тогда советские военные оставили его в покое. На следующий день он воссоединился со своим командиром, лейтенантом Р. Бимом, и другим членом экипажа, которые также спрыгнули с парашютами: их подобрали советские военные и их польские союзники^17.

Фитчен опросил Дмитришина по прибытии в Полтаву 10 декабря. Еще одна группа летчиков прибыла 18 декабря: Фитчен записал и их рассказы. Они были довольно похожи; впрочем, некоторые попали в руки Украинской повстанческой армии, воевавшей как с Советами, так и с поляками в районе Перемышля (современный Пшемысль) – города со смешанным польско-украинским населением. Повстанцы оказались весьма доброжелательны к своим американским гостям. У некоторых из них в США эмигрировали родные, кто-то просто бывал там и немного говорил по-английски. Повстанцы играли в кошки-мышки с местной польской полицией, но устроили так, чтобы эта полиция задержала американцев, а поляки, в свою очередь, передали американцев Советам.

Один из вновь прибывших, сержант Э. Дж. Келли, показал, что по приземлении встретил украинского повстанца, который бывал в Скрэнтоне, штат Пенсильвания. Келли отметил, что поляки недовольны советской властью, но подчиняются ей как союзники, действующие против украинцев. Советский офицер желал узнать у Келли о пребывании с украинскими “бандитами” во всех подробностях. Другой новоприбывший, сержант Р. Дж. Стубаус, также попал в руки украинцев с автоматами, один из которых, опять же, немного говорил по-английски, потому что когда-то бывал в Нью-Джерси – родном штате Стубауса. В одном из сел, где Стубаус какое-то время оставался, ему сказали, что русские готовятся расклеивать объявления с приказом украинцам покинуть обжитые места^18.

Отчеты американских летчиков, собранные Фитченом и отправленные в американское посольство в Москве в декабре 1944 года, не оставляли сомнений: Советы создавали на этих территориях новую реальность. Они были полны решимости оставить Львов себе, изгнать поляков и заявить, что город принадлежит Украинской ССР. Но к западу от линии Керзона, проходившей через Пшемысль (Перемышль), они объединились с местными польскими ополченцами против украинских повстанцев и теснили украинцев на восток, на территорию, которую хотели оставить себе. К февралю 1945 года, когда Рузвельт, Черчилль и Сталин встретятся в Ялте, этнический состав региона радикально изменился: причинами этому был холокост, о котором мир еще не знал, и советская политика, начатая сразу после занятия территорий летом 1944 года. Осенью того же года Люблинский комитет и Никита Хрущев, правая рука Сталина на Украине, подписали соглашение об “обмене населением” между Украиной и Польшей^19.

* * *

Майор Анатолий Зорин вместо подполковника Свешникова стал главным смершевцем, ответственным за американский личный состав полтавской базы, сильно поредевший после октябрьского “сокращения” американских операций на Украине. Он встревожился первым, узнав после поездки команды полковника Хэмптона во Львов в ноябре 1944 года, что американцы собирают сведения. Зорин считал, что вся поездка была лишь предлогом для шпионажа за Советским Союзом. На основании показаний членов экипажа “Дугласа” С-47, сопровождавших Хэмптона во Львов, Зорин счел, что присутствие Хэмптона и Коваля не было необходимым для доставки топлива – официальной цели поездки.

Зорин узнал, что американские летчики проводили время во Львове за покупками и встречались с местными жителями, продававшими им всякие безделушки. Среди местных были венгерская актриса и четыре польки. Позже стало известно, что венгерскую актрису арестовали советские чекисты, а полек подозревали в антисоветских взглядах. Некоторых американцев также изобличали в том, что они разделяли негативные для советской власти воззрения и распространяли их. Сержант Чавкин якобы спрашивал своих советских товарищей по команде о том, почему Украина и другие советские республики не были независимыми, а еще сказал, что поляки во Львове дружелюбнее к немцам, чем к русским, и в Полтаве русских тоже не любят^20.

Зорин доложил о поездке Хэмптона во Львов командованию советских ВВС, а также запросил, чтобы американцев, летевших в этот регион для эвакуации самолетов с места аварии, сопровождали высокопоставленные советские офицеры. С этого момента Смерш начнет внедрять агентов в среду переводчиков на американских вылетах и пытаться контролировать общение американцев с местными жителями. Судя по всему, младший лейтенант Галина Ганчукова, переводчица, сопровождавшая Хэмптона во Львов 14 ноября, не была осведомительницей Смерша – отчета о поездке она не составляла. Но о втором полете американцев во Львов, когда там оказались майор Уайсхарт и сержант Чавкин, Смерш получил подробный отчет переводчицы под кодовым именем Оля. В нем говорилось, что Уайсхарт и Чавкин встретились с профессором местного университета, брат которого жил в США и с которым профессор желал наладить связь^21.

На слежку, которую советские связные и переводчики во время вылетов в Западную Украину и Польшу вели почти открыто, американцы жаловались своему начальству в Полтаве и Москве. Советских соглядатаев называли ищейками и винили не только в тайном наблюдении: они давали ложные метеорологические сводки, затрудняли вылет из Полтавы или возвращение в нее, чтобы помешать американцам общаться с местными, заставляли их спать в самолетах. В Полтаве агенты утроили усилия, все контакты джи-ай и местных жителей отслеживались, общение американцев с женщинами не допускалось22.

Глава 14. Новогодние танцы

Первый день 1945 года в Советском Союзе отмечали как начало конца долгой и опустошительной войны. Красная армия завершала подготовку к крупному наступлению, во время которого ее войска должны были достичь сердца Германии в нескольких десятках километров от Берлина. Все считали, что война закончится захватом столицы. Первого января в “Известиях” появилась карикатура Бориса Ефимова, на которой Гитлер, Гиммлер и Геббельс отмечают Новый год в бункере фюрера с пузырьком валериановых капель, а под столом, забившись, сидят оставшиеся союзники Гитлера, в том числе Муссолини. Под рисунком – стихотворение Д. Боевого (приводим фрагмент):

Над уголовным этим сбродом

Навис неотвратимый рок.

Враги дрожат пред Новым годом,

Он их прикончит в должный срок!1

В отличие от Гитлера и его союзников, у “Большой тройки” были все основания смотреть в будущее с оптимизмом.

Но на горизонте тоже сгущались тучи, и прежде всего они собирались над будущим Польши. Сталин готовился признать своих “люблинских поляков” единственным законным правительством страны. Рузвельт просил отложить признание, Сталин отказался. В первый день нового года он отправил Рузвельту записку, в которой наряду с пожеланиями “здоровья и успехов” выражал сожаление, что не сумел убедить Рузвельта в правильности советской позиции по польскому вопросу. Сталин слукавил, сообщив, что не может отложить признание, поскольку не властен этого сделать: Верховный Совет уже заверил представителей Люблинского комитета в том, что они получат признание. В тот же день Уинстон Черчилль публично отказался признать Люблинский комитет. Он также предложил Рузвельту провести отдельную встречу на Мальте перед предстоящей Ялтинской конференцией “Большой тройки”. Черчилль считал, что им нужно согласовать свои позиции перед встречей со Сталиным^2.

Великий союз на опыте узнал, что отдых приносит и радость, и печаль. Конец войны был близок, но отношения трещали по швам, предвещая трудности в будущем. И нигде разногласия между союзниками в первые дни и недели 1945 года не проявились ярче, чем в Полтаве, – там, где их сотрудничество было наиболее тесным.

* * *

В канун Нового года американцы на базе были в праздничном настроении. Полтаву объявили закрытой для джи-ай, чтобы предотвратить возможные пьяные драки с красноармейцами и местными, но советская сторона разрешила горожанкам прийти на базу на новогодние танцы. “Вчера вечером в гарнизоне устроили большой праздник, и как же я злился, что пропустил его, – писал домой Франклин Гольцман. – Парням даже позволили пригласить девушек к нам в клуб”.

Сержант Гольцман в канун Нового года дежурил. Почти у всего американского персонала было два выходных, но Франклин входил в неукомплектованный экипаж, а они работали всю ночь. Не имея возможности принять участие в танцах, Гольцман и двое его друзей навестили своих знакомых девушек в Полтаве на Новый год. Они привезли с собой внушительный набор напитков: четыре бутылки шампанского, по одной коньяка и портвейна, немного еды. Девушки запекли курицу, приготовили картофель и капусту. Когда еда была готова, сразу тут же открыли бутылку шампанского. То была первая вечеринка Гольцмана на Украине, и, как позже писал родителям, он “чувствовал себя вдребезги пьяным”3.

В целом Гольцману в Полтаве нравилось. Русский он начал изучать в Миргороде и уже владел им довольно хорошо, поэтому стремительно росли его шансы познакомиться с местными девушками. В Миргороде у него было две подружки. Одна из них, старшеклассница Нина Можаева, была его платонической любовью; настоящий роман он закрутил с другой женщиной, более взрослой. Когда его перевели в Полтаву, Гольцман нашел еще одну девушку и имел возможность проводить с ней много времени. Иногда, вспоминал он позже, почти половина персонала не ночевала на базе, оставаясь у своих возлюбленных в Полтаве. Гольцман совершенно не замечал, как притесняют советских женщин, встречающихся с американцами. Нина Афанасьева попала на допрос к чекистам через два месяца, 12 марта 1945 года. Ее заставили подписать два документа: в первом было обязательство хранить молчание, во втором – разорвать отношения с Гольцманом^4.

НКГБ вероятно, добрался бы до Афанасьевой раньше и расстроил ее роман, если бы Гольцман не дежурил в канун Нового года и потому не мог пригласить ее на танцы в клуб. “После праздников по всему лагерю ходила история о том, что четырех русских девушек, посетивших американский клуб на Новый год, задержали в городе и допросили советские чекисты, – сообщал Джордж Фишер как адъютант Хэмптона. – Говорят, девушек спрашивали, почему они пошли с американцами, а не со своими”5.

Это стало очередным испытанием советско-американских отношений в Полтаве. Нападения на женщин, встречавшихся с американцами, столь частые летом 1944 года, к зиме стали довольно редкими – прежде всего потому, что американцев стало совсем мало и холодная погода не способствовала романтическим прогулкам влюбленных по улицам и аллеям городских парков. Встречались либо у женщин дома, как Гольцман, либо в американских казармах, где с помощью советской стороны были построены два клуба (один для офицеров, другой для рядовых) и театр. Американцы приглашали подруг в гости, и это поднимало спорный вопрос о доступе на базу.

Советская сторона контролировала вход на базу: она и решала, кого впускать, а кого нет. Ввели пропускную систему, ограничив число советских граждан с постоянным пропуском до восьми человек: в основном это были офицеры связи и переводчики. Все остальные должны были подавать заявку на пропуск. Американцам – и офицерам, и рядовым – нужно было подать ее за 48 часов до визита гостя, указав в форме полное имя гостя, домашний адрес и цель прихода. Советской стороне, особенно Смершу и полтавским чекистам, требовалось время, чтобы изучить заявки и, как однажды сказал Фишеру подполковник Арсений Бондаренко, ответственный за выдачу пропусков, “отсеять… нежелательных людей, которым незачем смотреть на все, что американцы тут устроили”6.

Новые правила были введены в середине декабря, накануне Рождества и Нового года. Чтобы избежать возможных конфликтов между американскими и советскими военнослужащими, полковник Хэмптон, согласовав это с советским командованием, объявил Полтаву закрытой для американских солдат в канун Нового года и в его первый день. Общение солдат и их подруг разрешалось только на американской базе, а женщинам приходилось подавать заявления на пропуск, что вызвало панику у украинок, встречавшихся с американцами.

Они знали, что их имена и адреса попадут в списки госбезопасности и их обвинят в связях с иностранцами. Некоторые американские солдаты отказались запрашивать пропуск для подруг; другие решили рискнуть, и на рождественских и новогодних танцах на американской базе побывало немало полтавчанок.

Очень скоро от самих девушек американцы узнали, чем для них обернулось посещение танцев. Джордж Фишер писал в отчете: слухи о том, что женщин, пришедших на базу, допрашивали чекисты, так и не подтвердились. Но один американский офицер провел собственное расследование. Уильям Калюта, инженер-строитель базы и ее будущий историк, хорошо знал русский язык и часто выступал посредником в отношениях между своими соотечественниками, знавшими только английский, и советскими официальными лицами. Он не раз видел, сколь навязчивой может быть советская слежка и сколь жестко чекисты умели пресекать общение американцев с местными, особенно с женщинами.

Приехав в Полтаву в мае 1944 года, Калюта, как и Фишер, восхищался Советским Союзом. Как и Фишер, он происходил из семьи, имевшей тесные связи с этой частью Европы и гордившейся своими левыми взглядами. Родители его приехали в США из Пинской области, расположенной на границе Украины и Беларуси, незадолго до Первой мировой войны. Калюта-старший, вероятно, был активным участником рабочего движения в Российской империи, а когда эмигрировал, стал рабочим активистом в Нью-Йорке, председателем рабочего клуба и членом редколлегии просоветской газеты “Русский голос”7.

Информаторы Смерша сообщили, что на ужине с советскими офицерами в июле 1944 года Калюта, которого они опознали как украинца и прозвали Василием, сказал собравшимся: “Знай мой отец в Америке, что его сын сейчас в России ужинает за праздничным столом с русскими офицерами, он бы плакал от радости. Кончится война, я привезу сюда, в Россию, и отца, и сестру; я все отдам, чтобы им дали паспорт”. По словам агентов Смерша, Калюта был очень дружелюбным, с радостью общался с советскими гражданами, играл на аккордеоне, часто пел русские и украинские песни. Офицеры-красноармейцы его любили. Впрочем, порой его песни тревожили кураторов Смерша. В одной из них, по слухам, были слова: “Земля советская свободна, но в ней свободы не видать”. С их точки зрения, Калюта принимал советский режим лишь отчасти^8.

Благосклонное отношение Калюты к СССР начало меняться в конце 1944 – начале 1945 года, когда сослуживцы попросили его помочь их подругам в отношениях с полтавским отделом НКГБ. Когда Калюта спросил чекистов, почему девушки под арестом, почему их допрашивают, отбирают паспорта, ответ был стандартным: все они проститутки; советская сторона делает одолжение американцам, защищая их от венерических заболеваний. А вот от самих девушек Калюта узнал, что после ареста их спрашивали, почему они встречаются с американцами. Женщинам приказывали шпионить за своими американскими друзьями и собирать как можно больше информации о том, что те делают и говорят. Чекисты заставляли девушек подписывать бланки с обязательством о неразглашении всего, что с ними случилось в отделе под угрозой уголовного наказания.

Калюта отметил, что женщины были осторожны и не отказывались напрямую, но говорили, что между ними и их любовниками мало что происходит, за исключением секса. По-английски они знают только love me и kiss me, а их американские друзья едва говорят по-русски. Позже Калюта писал, что языковые навыки джи-ай были ограничены “постельным русским”. Казалось, в НКГБ нашли решение этой проблемы. Через месяц девушки получили приказ бросить любовников и встречаться с другими американцами в надежде, что те будут говорить по-русски или по-украински и будут более полезны спецслужбам. Некоторые так и поступили, другие отказались. Когда Калюта спросил тех девушек, которые продолжали встречаться со своими американскими парнями, почему они это делают вопреки приказам НКГБ, он узнал, что они смирились с судьбой и морально готовы отправиться в тюрьму, если придется. Они надеялись, что американские военнослужащие и их командиры смогут вступиться за них^9.

Смерш и органы госбезопасности в Полтаве еще больше усилили активность по вербовке женщин, встречавшихся с американцами. Получалось с переменным успехом. В феврале 1945 года полтавский отдел НКГБ сообщил, что завербовал осведомительницу из числа девушек, присутствовавших на американской базе в Рождество, и другую, посетившую новогодний праздник. Первой была 17-летняя школьница Ирина Рогинская. На рождественский вечер ее пригласил капеллан, майор Кларенс Стриппи, отвечавший за организацию вечера. Рогинская уже была в списке украинок, общавшихся с американцами, и подтвердила, что познакомилась с американским военнослужащим в июне 1944 года, а также пару раз встречалась с подполковником Уильямом Джексоном, начальником медицинской службы баз. Другого компромата на нее не было, и спецслужбы решили завербовать ее и внести в агентский список под кодовым именем Михайлова.

Чекистов интересовали не только американцы, но и советские девушки, которые с ними встречались. Рогинская в этом плане идеально подходила – она общалась и с теми, и с другими. Фаина Агеева, на несколько лет старше Рогинской, встречалась с сержантом-американцем Рэем Монджо, который пригласил ее на новогодний вечер. Фаину завербовали под кодовым именем Мацулевич. В отчете чекистов указано, что обе – и Рогинская, и Агеева – проявили готовность к сотрудничеству. Скорее всего, сами девушки рассказали бы совсем другую историю о своей вербовке, если бы их могла спросить об этом третья сторона. Возможно, когда открылось, что они встречаются с американцами, под угрозой оказались их будущее и свобода^10.

Калюта снова имел стычку со спецслужбами в начале февраля 1945 года, когда он и майор Коваль вместе с советскими офицерами договаривались о приглашении на вечеринку и танцы, устроенные на базе, студенток Полтавского медицинского института. Двое американских офицеров пообещали после вечеринки отвезти девушек домой. Советские военные предлагали оформить пропуска, но потом не стали связываться с институтом. Калюта и Коваль взяли дело в свои руки, поехали в Полтаву, встретили там студентку, которую хорошо знали, и попросили ее пригласить на танцы подруг, до 12 человек. Она обещала, но предупредила, что многие девушки не захотят сообщать свои имена и адреса официальным органам. И все же американцы составили список, представили его советским властям и приготовились праздновать. Советская сторона выдала пропуски, и все с нетерпением ждали вечеринки^11.

Однако 3 февраля, во второй половине дня, когда майор Коваль поехал в Полтаву, чтобы забрать девушек и доставить их на базу, его ждал сюрприз в доме одной из девушек, которую Калюта в своем отчете назвал Валей. Коваль застал Валю и ее мать в слезах: у них только что побывал капитан Максимов – скорее всего, именно тот самый Максимов, который служил главным офицером связи на базе и стал одним из первых завербованных агентов Смерша под кодовым именем Марков. Выполняя приказ начальства, Максимов сообщил Вале, что она должна отказаться от танцев: пусть скажет, что готовится к экзаменам. Впредь ей следует отклонять подобные приглашения, а если она когда-нибудь расскажет американцам о его визите и указаниях, ее арестуют и отправят в Сибирь. Последние слова так напугали мать Вали, что она, согласно более позднему донесению, “во время визита майора Коваля была в беспамятстве от отчаяния”.

Вечер на базе был сорван, несколько американских летчиков устроили маленькую вечеринку у Вали с ее подругами. Вскоре Коваль узнал, что у других девушек произошло то же самое. Американцы, раздосадованные отменой первоначальных планов, возмутились. Майор Зорин, глава отдела Смерша на полтавских базах, отрицал свою причастность. Согласно его донесению, Смерш был ни при чем, а девушек отговорили от посещения танцев агенты полтавского НКГБ. Органы приказали и ректору мединститута запретить своим студенткам посещать танцы. Теперь чекисты хотели, чтобы генерал Ковалев, новый командующий базой в Полтаве, отреагировал на американский протест. Но он отказался, желая сохранить с американцами рабочие отношения^12.

Степан Ковалев, уроженец Полтавщины, в летние месяцы был заместителем генерала Перминова, а командование базой принял в звании генерал-майора. Он не возражал против американских вечеринок и сам их посещал. Тем более близился еще один праздник – 14 февраля, день святого Валентина – и Ковалев собирался на нем быть.

Согласно составленному после мероприятия отчету, Ковалев отметил, что американцы превратили вечеринку в костюмированный бал. Лейтенант Калюта, одетый немцем, зачесал волосы “под Гитлера”, наклеил усы и вопил “Хайль!”, другие подыгрывали ему. Майор Уайсхарт маршировал вместе с Калютой, показывая, как немцы, неповоротливые механизмы, отступают под натиском союзников. Американские медсестры были одеты как простые русские женщины. Пилоты, прибывшие из Польши несколько дней назад, переоделись женщинами и явились в купальных костюмах и с накрашенными губами. Пили все, кроме майора Коваля, капитана Николсона и дежурного офицера, которые следили за порядком.

Ковалев закончил свой рапорт о вечеринке заявлением в духе ревностного коммуниста, приверженного консервативным ценностям сталинского СССР:

В целом этот вечер, как и некоторые другие праздники, прошел бессистемно, самотеком, каждый делал что хотел, не стесняясь присутствия женщин, допускались самые вульгарные поступки, показав этим все недостатки и даже отсутствие элементарных правил культуры в поведении американских офицеров на их офицерских вечерах даже в присутствии русских офицеров и русских женщин.

По неизвестным причинам Ковалев подал свою информационную справку 1 марта – через две недели после события. Возможно, ему пришлось это сделать: слухи о его участии в вечеринке дошли до начальства. Хотя Ковалев в своем описании в непринужденной форме ознакомил начальство с американскими обычаями, в Смерше сочли его поведение на вечере недостойным. “Вместо того чтобы немедленно покинуть описанную выше вульгарную оргию, а после сделать американцам официальное представление, Ковалев, очевидно, вместе со своей супругой и другими офицерами Красной армии, которые так же были с женами, продолжал оставаться свидетелем творимых безобразий”, – писал высокопоставленный сотрудник Смерша в Москве^13.

* * *

Советское вмешательство в американские вечеринки в Полтаве не оставляло сомнений в том, что Смерш и чекисты, тот же майор Зорин, приобретали все большую власть на базе, оттесняя военных, таких как Ковалев. Многие американцы знали, что находятся под наблюдением, и это знание, а вкупе с ним – разочарование, копившееся много недель и месяцев, усиливало желание иметь как можно меньше общего с Советским Союзом.

В феврале Зорин представил докладную записку, в которой осуждал ухудшение советско-американских отношений на базе и приводил массу примеров, призванных показать, что американцы ограничивали доступ советских офицеров на базу и получили приказ не сближаться с советскими коллегами и ничего им не рассказывать.

Смершевцы в изменении отношения американцев винили не свои действия, а антисоветские взгляды американских командиров. “Изменения отношении со стороны американского командования, – писал Зорин, – объясняются враждебностью оставшегося руководящего состава к Советскому Союзу”. В записке упоминается весьма заметная фигура – полковник Хэмптон, вроде как сказавший одному из информаторов Смерша: “Вы пытаетесь навязать свой марксизм повсюду, но в Америке он уже устарел. Наши давно опровергли Маркса”.

Зорин упоминал и эпизод, когда Хэмптон улетел с полтавского аэродрома на “дугласе”, хотя генерал Ковалев не разрешил полет, поскольку ждал разрешения из Москвы. Хэмптон отказался ждать. Он только что вернулся из аэропорта у поселка Саки в Крыму, где готовился к приезду “Большой тройки” на Ялтинскую конференцию, и должен был вылететь обратно, чтобы продолжить работу. Устав от проволочек, он не собирался их больше терпеть^14. Великий союз стремительно распадался.

Глава 15. Ялта

Ялту на Крымском полуострове, где некогда отдыхала императорская семья, для встречи “Большой тройки” первым предложил Аверелл Гарриман. Шестого декабря 1944 года, в разгар подготовки к встрече, он телеграфировал Рузвельту: “Два наших морских офицера посетили Ялту и Севастополь прошлым летом. Они сообщают, что в Ялте есть ряд крупных и хорошо построенных санаториев и гостиниц, не пострадавших от немецкой оккупации. По русским меркам город очень аккуратный и чистый. Зимний климат приемлемый”. Посол очень хотел увидеть место, о котором так много слышал, но где еще не бывал^1.

Ялта, как и весь Крым, не были в списке фаворитов президента Рузвельта для проведения конференции. Его здоровье ухудшалось, жить ему оставалось несколько месяцев. Знай он, как мало у него времени, скорее всего он предпочел бы другое место для последней поездки за границу. Путь в Крым подразумевал плавание через Атлантику, кишащую немецкими подлодками, и долгий полет в продуваемом салоне самолета над Балканами, где все еще господствовали немцы. Рузвельт просил Сталина перенести встречу поближе к Соединенным Штатам, но советский лидер не уступил. Он не спешил встречаться с союзниками, желавшими обсуждать Польшу и его репрессивную политику в Восточной Европе.

Рузвельт не настаивал, чувствуя, что не может ждать. Он хотел как можно скорее встретиться со Сталиным, обсудить войну на Тихом океане и планах создания Организации объединенных наций. А Черчилль, обеспокоенный развитием событий в Польше и тем, что Сталин признал своих люблинских марионеток, горячо желал увидеть и Рузвельта, и Сталина. Он даже хотел предварительно встретиться с Рузвельтом на Мальте, чтобы согласовать общую позицию до конференции. Первого января 1945 года, в тот самый день, когда он отказался признать легитимность “Люблинского комитета”, Черчилль послал Рузвельту телеграмму с просьбой о частной встрече, в ней даже были стихотворные строчки собственного сочинения: From Malta to Yalta. Let nobody alter[4]. Он считал, что перспектива поехать в Ялту крайне нежелательна. “Даже потрать мы десять лет на поиски, не смогли бы найти худшего в мире места”, – сказал он Гарри Гопкинсу, который одним из первых ратовал за Крым как возможное место встречи^2.

Гарриман, возможно, и сам пожалел о том, что предложил Ялту, когда в середине января 1945 года начал искать способы, как туда добраться. Изначально он планировал лететь в Крым либо через Полтаву, либо прямо через Саки, поселок на южном берегу полуострова, но плохая погода смешала все планы. В самом начале предлагая президенту провести встречу в Ялте, Гарриман писал: “Средняя температура в январе и феврале 39 градусов по Фаренгейту [4 °C]. Город достаточно открыт с южной стороны и защищен от северных ветров высокими горами”. Но в конце января 1945 года погода была неблагосклонна. Напрасно прождав разрешения на полет от командования советских военно-воздушных сил, Гарриман и его непрестанно энергичная, любопытная и наблюдательная дочь решили сесть на поезд^3.

“Ехали долго – три дня и три ночи, большую часть времени стояли на разбомбленных станциях”, – писала Кэти Гарриман в одном из писем. Железная дорога из Москвы в Симферополь, крупнейший город Крыма, проходила почти в ста километрах к востоку от Полтавы, и Кэти могла увидеть заснеженным тот пейзаж, что уже был ей знаком по летней поездке в город. “Украинские крестьяне кажутся намного более зажиточными, чем в Подмосковье. У них расписные домики с соломенными крышами, довольно живописные”, – писала она Мэри. На одной из станций Кэти и ее спутники даже купили свежие яйца и сделали пунш из консервированного молока, бурбона и масла. И все же это было долгое путешествие. Ближе к вечеру третьего дня пути, к тому времени, когда они наконец доехали до Симферополя, отцу Кэти так не терпелось оказаться в Ялте, что он отмахнулся от советов принимающей стороны не ехать ночью по горной дороге да еще в метель и настоял на немедленном выезде. Ехали 3,5 часа, одна из машин застряла в снегу, но до Ялты добрались^4.

В следующие дни Гарриманам предстояло подготовить все к визиту высокопоставленных лиц. Западные лидеры альянса должны были прибыть в Крым на авиабазу в Саках 3 февраля. Американских офицеров, которые должны были обеспечить беспрепятственный прилет и встречу самолетов, доставили из Полтавы. Они должны были сделать все возможное, чтобы конференция прошла успешно.

* * *

Организовать прибытие американцев в Саки на ближайший к Ялте аэродром поручили полковнику Хэмптону, командиру полтавской базы. Десятого января Черчилль окончательно подтвердил свой приезд в Ялту, после чего и Хэмптон, и его подчиненные, отложив все прочие дела, сосредоточились только на Крыме. Как писал тогда один офицер, полтавский штаб получил приказ “предоставить группу технического персонала для секретной миссии в Крыму”. Полтавские авиаторы уже не были “забытыми детьми Украины”, они стали участниками политического события мирового и, как оказалось, исторического значения. К тому времени, когда Ялтинская конференция завершилась, база получила новые задачи: не просто наблюдать за действиями СССР в Восточной Европе, но и помогать освобожденным американским военнопленным возвращаться домой с территории, контролируемой советскими войсками.

Хэмптон отправился в Саки. Его сопровождали двое помощников, владевших русским: адъютант Джордж Фишер и первый сержант Джон Мейтлз, уроженец Бессарабии, ранее входившей в состав Российской империи. В 1930-е годы Мейтлз работал в нескольких американских проектах в СССР. Вскоре прибыли и другие: их либо отправляли на аэродромы в Саки и Сарабуз, расположенные недалеко от Симферополя, с заданиями, либо командировали туда на время всей конференции^5.

Хэмптон и его команда были готовы сделать все возможное, чтобы встреча прошла идеально. Это оказалось непросто. Как и прежде, советская сторона настаивала на том, чтобы первыми пилотами на всех американских рейсах между аэродромами Полтавы, Саков и Сарабуза были советские летчики. Учитывая, что американцы им не доверяли, считая склонными к ненужному риску, напряжение между сторонами стремительно росло.

Уровень недоверия проявился во всей красе в эпизоде с участием Артура Теддера, маршала королевских ВВС и заместителя командующего экспедиционными силами союзников в Европе. Теддер приехал в Москву на переговоры со Сталиным, 17 января Хэмптон привез британского маршала из Москвы в Полтаву, а на следующий день они вылетели в Саки. Второй – советский – пилот настаивал, что он должен быть командиром. Хэмптон отказался, Теддер поддержал американца, взяв роль второго пилота на себя. Советские военные были сбиты с толку, но не осмелились спорить с высокопоставленным британским командующим, который только что встречался со Сталиным. Однако, оказавшись в Крыму, Теддер обнаружил, что портфель, который он вез в самолете, исчез. Самолет, на этот раз пилотируемый совместным американо-советским экипажем, к тому времени уже вернулся в Полтаву.

Теддер обратился за помощью к Хэмптону. Фишер 19 января отыскал на авиабазе в Саках советского радиста, попросил его связаться с полтавской базой и узнать, нашел ли экипаж портфель Теддера. Запрос получил генерал Ковалев, ему доложили, что портфель найден, и предложили привезти его в Саки. Американцы настаивали на том, что доставят его сами. Военная миссия США в Москве была с этим согласна; но Ковалев настаивал, что портфель должны доставить советские военнослужащие. Вопреки установленной процедуре, запрещавшей допрашивать американских офицеров, генерал вызвал американского сержанта, нашедшего портфель в самолете после приземления в Полтаве. Действия советского генерала возмутили американских офицеров, служивших на полтавской базе, и в конечном итоге, вместо того чтобы передать портфель советской стороне, американцы сами отвезли его Теддеру^6.

Отсутствие доверия сделало задачу Хэмптона – перелеты между полтавской базой, Саками и Сарабузом – практически невыполнимой. Американские самолеты могли взлетать с полтавского аэродрома лишь с разрешения советских властей. Его требовалось запрашивать за день до вылета. Летом и осенью 1944 года разрешение на взлет обычно давали за несколько часов, но отношения между сторонами ухудшались, задержки становились все длиннее, а иногда вылеты не разрешали вообще. Так и случилось 22 декабря 1944 года, когда Хэмптон и генерал-майор Эдмунд Хилл, начальник отдела по делам авиации Военной миссии США, должны были вылетать из Полтавы в Восточную Польшу.

Советское командование в Полтаве объяснило задержки просто: они не имели права самостоятельно разрешать полеты. Окончательное одобрение должно было прийти из Москвы, а столица часто молчала по нескольку дней, а то и недель. Командование советской авиации в Москве издало общий приказ, запрещающий любые вылеты из Полтавы с 20 по 28 января 1945 года, в разгар подготовки к Ялтинской конференции, объяснив запрет плохими погодными условиями. Да, погода на той неделе была ужасной, с постоянными сильными снегопадами, хотя американские метеорологи в Полтаве сообщали о временных прояснениях. Тем не менее общий запрет оставался в силе, а тем временем приближался день открытия конференции – 4 февраля^7.

Погода улучшилась, но Москва все так же не разрешала полеты, что вызвало в Полтаве первый открытый конфликт, в котором непосредственно участвовали два командующих – Хэмптон и Ковалев. Двадцать девятого января Хэмптон прилетел на американском С-47 из Сак в Полтаву, а затем запросил разрешение на возвращение в Саки, утверждая, что полет одобрил Семен Жаворонков, маршал авиации и командующий авиацией ВМФ, отвечавший, помимо прочего, за воздушное сообщение, имевшее отношение к Ялтинской конференции. Ковалев запросил разрешение на вылет у Москвы, ему сообщили, что генерал Никитин отменил все рейсы на этот день. Хэмптон возразил, сказав, что должен вернуть в Саки американских офицеров, на что он имел согласие Жаворонкова.

Согласно отчету Смерша, через полтора часа после приземления в Полтаве Хэмптон, в нарушение прямого приказа Ковалева, снова поднялся в небо. Советский генерал был в ярости. Он попытался связаться с самолетом по рации, но тот уже был вне зоны действия передатчика. Калюта, бывший тогда в диспетчерском центре авиабазы, стал свидетелем гнева Ковалева. “Я бы поверил, что моим указаниям не подчинится какой-нибудь пилот-юнец, но не полковник Хэмптон”, – бросил Ковалев, не пытаясь скрыть раздражения. И добавил, что это он командующий базы, и ни один самолет не может взлетать без его приказа^8.

Ковалев имел все основания сердиться, хотя никогда не давал ни Хэмптону, ни любому другому американцу правдоподобного объяснения, почему советская сторона отказывалась разрешать полеты. Причину изложил генерал-майор Славин, помощник начальника Генштаба Красной армии, ответственный за связи с американцами, в письме к адмиралу Владимиру Алафузову, начальнику Главного штаба ВМФ СССР, подчиненным которого был маршал Жаворонков, давший Хэмптону разрешение на полет. Славин сказал Алафузову, что весь экипаж C-47, которым управлял Хэмптон, был американским. “Они могли использовать рейсы из Крыма в Полтаву и, пользуясь отсутствием на борту наших штурманов и радистов, проводить фотосъемку интересующих их мест” – писал Славин. Он указал и на то, что для связи между Полтавой и аэродромом Сарабуза американские военные пользовались советской правительственной линией. Славин просил Алафузова предупредить своих подчиненных в Саках, чтобы те не позволяли американцам использовать правительственную связь или совершать полеты без советского персонала на борту.

Славин написал свое письмо 8 февраля. К тому времени американская и британская делегации уже находились в Ялте и вели переговоры с советскими коллегами. И тон письма, и инструкции, в нем данные, резко отличались от дружеского отношения Сталина к американским гостям, особенно к президенту Рузвельту, которого он пытался очаровать и отделить от Уинстона Черчилля физически, психологически и политически^9.

* * *

Рузвельт и Черчилль, как и планировалось, приземлились на аэродроме в Саках вечером 3 февраля. Главной заботой Черчилля была политика Советского Союза в Восточной Европе, где Сталин, как и прежде, подавлял демократическую оппозицию, представленную в первую очередь силами, лояльными правительству Польши в изгнании. Рузвельт прежде всего хотел увериться в том, что Советы не откажутся от прежнего обещания Сталина и, победив в Европе, вступят в войну с Японией. А еще он хотел убедить советского лидера присоединиться к ООН – важнейшему институту послевоенного мирового порядка в представлении Рузвельта.

Американская делегация в Ялте, первоначально предполагавшая присутствие не более чем семидесяти человек, по мере приближения встречи на высшем уровне возросла в десять раз, отчасти потому что Рузвельт пригласил невероятно много американских военачальников. Это была уловка, чтобы подтолкнуть СССР к началу переговоров об участии в войне на Тихом океане, которые советская сторона постоянно откладывала. Американская верхушка в свою очередь стремилась поставить этот вопрос. Особенно вопросом об американских базах в Тихоокеанском регионе интересовался генерал-майор Лоуренс Кутер, представитель командующего ВВС США генерала Генри Андерсона, который заболел и не мог присутствовать на встрече. В течение нескольких месяцев, предшествовавших конференции, генерал Дин был сбит с толку отказом Генерального штаба Красной Армии хоть как-то продвинуться в этом деле. Оставалась надежда на то, что присутствие Рузвельта побудит советских командующих, приглашенных в Ялту, начать обсуждение^10.

Вопрос о базах был поднят на третий день конференции, 8 февраля, когда Рузвельт в сопровождении Гарримана встретился со Сталиным, чтобы обсудить войну на Тихом океане. Президент начал издалека, отметив, что американские войска уже вошли в Манилу, затем пришло время усилить бомбардировки Японии, и ВВС США создают на островах к югу от нее новые базы. Сталин понял намек и ответил, что готов допустить размещение баз ВВС США в Амурской области. Это был огромный прорыв. Сталин также дал согласие на создание новых американских военных баз в окрестностях Будапешта и удовлетворил еще одну просьбу: позволил американским офицерам проникнуть за советскую линию фронта в Восточной Европе, чтобы изучить результаты недавних бомбардировок, проведенных американской авиацией.

Сталин проявлял себя с наилучшей стороны. Хотя Гарриман по опыту знал, что устное одобрение Сталина – это еще не конец истории, но он знал еще и то, что необходимо добиться в Советском Союзе или в частях Восточной Европы, оккупированных Красной армией, хоть каких-то подвижек. Рузвельт ответил симметрично, заявив, что не видит проблем в том, если СССР возьмет под свой контроль Южный Сахалин и Курильские острова на Дальнем Востоке. Они сошлись на том, что подробные консультации будут проведены позднее. Сделка состоялась: американские базы и советское участие в войне в обмен на советские территориальные приобретения. Сталин был доволен, как и американские военные в целом и в частности командование ВВС. Создав новые авиабазы в Восточной Европе и на Дальнем Востоке, они смогли бы использовать там опыт, приобретенный в Полтаве, а имеющиеся базы закрыть^11.

Но надежды американцев оказались преждевременны. Советская сторона не горела желанием видеть западных союзников в своем тылу – это проявилось в долгих и бесплодных переговорах о будущем Польши. Этот вопрос в Ялте обсуждали дольше всего. Он еще со времен Варшавского восстания стал в американо-советских отношениях центральным, и наблюдения за развитием событий в Польше оставались одной из задач американских летчиков, курсировавших из Полтавы во Львов и обратно. Рузвельт предпринял последнюю попытку убедить Сталина оставить Львов Польше. Сталин отказался. Красная армия контролировала большую часть Восточной Европы – Сталину незачем идти на компромисс. А кроме того, он мастерски разыгрывал “национальную карту”, значившую очень много в будущей судьбе этого региона, этнически и религиозно разнородного.

Сталин отверг предложение Рузвельта вернуть Львов полякам, представ в роли защитника национальных интересов Украины. “Что скажут украинцы, если мы примем ваше предложение? – спросил Сталин у Рузвельта и Черчилля. – Они, пожалуй, скажут, что Сталин и Молотов оказались менее надежными защитниками русских и украинцев, чем Керзон и Клемансо”. Первая отсылка была к линии Керзона 1920 года, созданной после Парижской мирной конференции. Гарриман из донесений разведки в Полтаве уже знал, что Советы перемещали людей с одной стороны линии Керзона на другую, создавая однородные этнические общности: украинцы – на востоке, поляки – на западе. И Рузвельту, и Черчиллю пришлось принять новую границу, при этом Львов стал формально украинским, а по факту – советским^12.

Точно так же Сталин отказывался от сотрудничества в вопросе о польском правительстве, в которое назначил своих людей, и о будущих польских выборах, которые обещал организовать, но намеревался контролировать. К слову, когда возник этот вопрос, Сталин заверил Черчилля в том, что Красная армия никоим образом не помешает британским и западным дипломатам перемещаться по стране и наблюдать за выборами, но посланники должны будут вести прямые переговоры с польским правительством. Теперь, когда ставленники Сталина были на ключевых постах в польском руководстве, он мог легко забирать одной рукой то, что давал другой. И после конференции одним из немногих мест, где американцы могли узнать, что происходит в Польше, оставалась полтавская база^13.

А самый важный – как оказалось впоследствии – для летчиков в Полтаве вопрос, определивший их судьбу на ближайшие недели и месяцы, был решен в последний день конференции, 11 февраля, когда генерал Дин подписал соглашение об обмене военнопленными. Соглашение составляли долго, и у Дина был повод праздновать. Он впервые поднял этот вопрос в Генеральном штабе Красной армии в июне 1944 года, через несколько дней после того, как на полтавских аэродромах приземлились первые американские самолеты. Тогда как раз шла подготовка к наступательной операции “Багратион”, американское командование ожидало, что наступающие войска освободят военнопленных союзных армий, удерживаемых немцами в этой части Европы, и желало, чтобы советская сторона содействовала бы скорейшему возвращению пленных домой. Тогда СССР к этой проблеме интереса не проявил, теперь же наконец был готов удовлетворить запрос американцев и подписать официальное соглашение.

Основные принципы соглашения изложил Молотов в письме, отправленном в посольство США в Москве 25 ноября, почти через пять месяцев после того, как вопрос о военнопленных был поднят впервые. Молотов “в принципе” принял предложение американцев, которое предусматривало беспрепятственный доступ представителей США к освобожденным американским военнопленным. Он поднял вопрос и о советских военнопленных, и о бывших советских гражданах, зачисленных в вермахт, и о вспомогательных немецких соединениях, захваченных американцами и англичанами в Западной Европе. Молотов хотел, чтобы их помещали в отдельные лагеря и отправляли обратно в Советский Союз. Дин не возражал. Он согласился на сделку, по которой американцы будут отправлять всех советских граждан с территорий, оккупированных армией США, в СССР. В обмен на это американцам разрешали эвакуировать своих граждан с территорий, контролируемых Красной армией^14.

Это соглашение, подготовленное при активном участии Дина, он же и подписал в последний день Ялтинской конференции. Видимо, это был последний день, когда суть заключенного соглашения его самого устраивала. Сделке предстояло создать в американо-советских отношениях еще больше проблем. “Соглашение было хорошим, – вспоминал Дин, – но для русских оно было еще одним ничтожным листом бумаги”. Документ не учитывал глубоких различий американской и советской культур в политическом и военном измерениях. Для американских военных не было более высокого долга, нежели спасение своих военнопленных, а Сталин считал советских солдат, попавших в плен, дезертирами, предателями социалистического отечества и преступниками, заслуживающими самого сурового наказания. Бывшие советские граждане, захваченные в немецкой форме, знали об этом и отказывались возвращаться, требуя предоставить им немецкое гражданство – ведь они служили в вермахте. Они предпочитали, чтобы американцы относились к ним как к немцам, чем как к светским гражданам. Нередки были случаи самоубийств в американских тюрьмах. Это было последнее средство избежать депортации в родную страну.

Американские военачальники, например, Дин, либо не понимали ситуации, либо не хотели ее понимать. Они прежде всего пеклись о благе американских военнопленных: если Советы хотят вернуть своих граждан и сделали это условием помощи американским военнопленным, то пусть так и будет. Также Дин недооценил глубину советской паранойи по поводу американского присутствия за линией, после которой простиралось господство СССР – в Польше и других странах Восточной Европы, где советская власть устанавливала коммунистические правительства, одновременно подавляя независимую политическую деятельность и основные элементы демократического избирательного процесса. В соглашении, которое подписал Дин, не оговаривалось, что советская сторона должна предоставить доступ к американским военнопленным в прифронтовых районах как можно быстрее после их освобождения, и Советы не допускали американских представителей куда-либо вблизи линии фронта^15.

В течение следующих нескольких месяцев, которые он назвал “самыми черными днями”, Дин прекрасно понял, сколько ловушек и лазеек было в документе, подписанном им в Ялте, и как различалось отношение к военнопленным советских граждан и американцев. Американскому персоналу полтавских баз предстояло стать незаменимыми помощниками Дина, без которых соглашение просто не могло бы воплотиться в жизнь, ведь именно они были единственным американским подразделением, члены которого имели доступ на территории Восточной Европы, где оказались тысячи военнопленных американцев^16.

* * *

“В союзе союзники не должны обманывать друг друга, – сказал Сталин на обеде, устроенном в Ялте 8 февраля для Рузвельта и Черчилля. – Может быть, это наивно? А почему бы мне не обмануть своего союзника? – продолжил диктатор, который без малейших колебаний прослушивал помещения американской и британской делегаций и получал доклады об их разговорах. – Но я, как наивный человек, считаю, что лучше не обманывать своего союзника, даже если он дурак”. Западные лидеры, которые, как только что предположил Сталин, могли оказаться такими простофилями, в тишине внимали переводчикам. Сталин, со своей стороны, продолжал забавляться на тему обмана: “Возможно, наш союз столь крепок именно потому, что мы не обманываем друг друга”. Потом у него возникла другая мысль: “Или, быть может, потому что не так уж легко обмануть друг друга?” В конце концов он предложил “тост за прочность союза наших трех держав. Да будет он крепким и устойчивым; да будем мы как можно более откровенны”17.

Многие в американском лагере считали, что Сталин в своем последнем тосте говорил искренне. Конференция завершилась с большими надеждами. Американцы получили то, что хотели: советское участие в ООН и в войне с Японией. И в других вопросах, включая создание американских авиабаз на подвластной ему территории, Сталин проявил необычайную благосклонность. Были трудности, особенно с Польшей, но, учитывая добрую волю, проявленную Сталиным в Ялте, американцы считали, что их тоже можно разрешить. Гарри Гопкинс выразил чувства, которые испытывали тогда многие участники событий: “Мы и правда верили в глубине души, что это заря нового дня, о котором мы все молились и о котором говорили так много лет”18.

Американские летчики из Полтавы, откомандированные на время конференции в Крым, знали советскую сторону и советские методы лучше, чем кто-либо другой в американской делегации, и потому их впечатления были куда более сдержанными. Джордж Фишер не был исключением. Еще до ялтинской встречи адъютант Хэмптона волновался о том, что грядет новая мировая война, и опасался, что если правительство США продолжит делать уступки Советам и не начнет требовать чего-то взамен, “русские научатся нас презирать, а мы научимся их ненавидеть”. Пребывание Фишера на авиабазе в Саках не развеяло опасений, хотя он был рад обществу советских сослуживцев. “Совместное веселье помогло поладить и сработаться”, – писал он позже. Помогло и то, что офицерский состав союзников получал такие же пайки, что и высшее руководство. “Полно хорошей еды, – вспоминал Фишер – На земле, где царил голод, мы пили и ели, как короли. Пировали во время чумы”19.

Не все американцы из Полтавы вспоминали дни в Крыму с такой же теплотой, как Фишер. Уильям Калюта, прилетевший в Саки 1 февраля, описывал, как через пять дней Советы устроили танцевальный вечер, и американские пилоты пригласили местных женщин. Но к тем стали подходить советские офицеры – и женщины начали покидать зал. Они вроде как объясняли причины и, может, даже говорили правду, но явно не всегда. Одной якобы пришлось пойти домой, другой на работу, третья внезапно плохо себя почувствовала… Вскоре ушли и остальные, которым довелось поговорить с американцами, и вечер кончился. Приехавшим из Полтавы, таким как Калюта, картина была совершенно ясна: советская госбезопасность действовала в Саках точно так же, как на первой базе^20.

Летчики с полтавских баз помогли успеху конференции, но сами, уже получив определенный опыт, смотрели на Великий союз с куда меньшим оптимизмом, чем Рузвельт и Черчилль. Они знали: между тем, что говорили Советы, и тем, что они делали, зияла огромная пропасть. Американскому руководству скоро предстояло оценить эту непростую истину, очевидную для полтавских “ветеранов”. Их базе было суждено стать не только главным для США окном в Восточную Европу, ситуация в которой с каждый днем становилась все хуже, а так же убежищем и последней надеждой для американских военнопленных, освобожденных во время наступления Красной армии и попавших в советские пересыльные лагеря.

Глава 16. Пленники войны

Четвертого марта 1945 года Рузвельт одобрил одну из самых суровых телеграмм, которые когда-либо отправлял Сталину. Их предыдущие сообщения, которыми они обменялись по случаю Дня Красной армии 23 февраля, были полны вежливых выражений – президент направил Сталину свои “самые сердечные поздравления”. Советский лидер ответил тем же: “Прошу вас, господин президент, принять мою благодарность за ваше дружеское приветствие”. Мартовская телеграмма имела совершенно иной тон. “У меня есть надежная информация о трудностях, возникающих при сборе, снабжении и эвакуации бывших американских военнопленных, а также американских летных экипажей, попавших в бедственное положение к востоку от русских фронтовых рубежей”, – сообщение начиналось без обычного приветствия^1.

Рузвельт был разъярен. Тысячи американских военнопленных, освобожденных Красной армией из немецких лагерей, де-факто были предоставлены самим себе и на попутках добирались до Москвы за помощью и лечением. Вопреки тому, как понимали американцы ялтинские соглашения, Советы не сообщали американцам ни о том, где находятся освобожденные военнопленные, ни о том, сколько их, не пускали в Восточную Европу американские контактные группы для помощи бывшим заключенным. Генерал Дин и его помощники в Москве предложили решение. Они хотели использовать базу в Полтаве как логистический узел для оказания помощи, а также как сборный пункт и госпиталь, откуда военнопленных можно было бы доставлять в Соединенные Штаты через Тегеран. Советы такого разрешения не дали – так же, как полгода тому назад не разрешили использовать базу для доставки боеприпасов и снаряжения в Варшаву^2.

Рузвельт, довольно дипломатичный в вопросе Варшавы, не проявил такой сдержанности, когда дело коснулось американских военнопленных. “Настоятельно требуется, – говорится в его телеграмме, – издать распоряжения, разрешающие десяти американским самолетам с американскими экипажами совершать полеты между Полтавой и теми местами в Польше, где могут находиться освобожденные американские военнопленные и экстренно приземлившиеся летчики”. Далее в телеграмме читаем: “Я считаю эту просьбу имеющей огромнейшую важность не только по гуманитарным соображениям, но и по причине неослабного внимания американской общественности к благополучию наших освобожденных военнопленных, а также к попавшим в бедственное положением летным экипажам”. Сообщения о суровом обращении с американцами в советских лагерях заставили Рузвельта беспокоиться не только об их судьбе, но и о будущем Великого союза^3.

Вопрос о том, как советская сторона обращалась с американскими военнопленными, вызвал первый после Ялтинской конференции серьезный кризис в советско-американских отношениях. Отказ Советского Союза допустить американцев к первоначальным пунктам сбора военнопленных в Восточной Европе не только усилил уже существовавшую напряженность по поводу будущего Восточной Европы, но и проявил глубокие культурные различия между союзниками. Американцы считали своих военнопленных героями, достойными спасения и возвращения на родину любой ценой, а советский режим считал солдат, захваченных врагом, предателями. Найдя в немецких лагерях своих солдат, Советы были готовы сажать их в тюрьмы и даже расстреливать. И то, что они позволяли пленным американцам выйти на свободу, уже было проявлением неслыханной любезности по отношению к заокеанскому союзнику. Забота о нуждах освобожденных американцев не входила в их обязанности. То, что американцы считали варварским обращением со стороны союзников, Советский Союз, напротив, считал достаточно гуманным. Вместе с тем полтавские авиаторы вновь оказались в эпицентре конфликта.

* * *

Американские офицеры в Москве заподозрили, что с соглашением об обращении с военнопленными что-то нечисто, уже на следующий день после того, как Дин подписал документ в Ялте.

Двенадцатого февраля представитель просоветского польского правительства сообщил в миссию США в Москве, что в Польше находятся около 1 000 бывших американских пленников, о которых некому позаботиться. Сообщение исходило от двух освобожденных американцев, которым удалось убедить местного польского чиновника сообщить в Москву о тяжелом положении своих товарищей. Дин узнал об этом 14 февраля, вскоре после возвращения из Крыма. Миссия приступила к действиям, и в тот же день генерал-майор Эдмунд Хилл, заместитель Дина в ВВС, поручил Восточному командованию в Полтаве подготовить базу для принятия 15 тыс. освобожденных военнопленных группами по 100 человек. Офицеры контактной группы должны были прибыть в Полтаву из Великобритании; продовольствие и другие ресурсы – из Тегерана, а медперсонал полтавской базы занялся подготовкой медицинской помощи прибывающим^4.

Шестнадцатого февраля в Полтаву из Москвы прибыла контактная группа для работы с военнопленными: ее возглавил подполковник Джеймс Уилмет, с ним были врач и переводчик. Они были готовы сразу же лететь в Польшу и помогать американским военнопленным, но нужно было разрешение советской стороны покинуть Полтаву. Дин обратился за ним 14 февраля, но Наркомат иностранных дел хранил молчание. А 17 февраля генерал Ковалев, советский командующий полтавской базы, не разрешил никому из команды Уилмета подняться в самолет, вылетавший из Полтавы в Восточную Польшу. “Сегодня утром самолет вылетел с целью воздушно-спасательной операции, но мы остались здесь”, – телеграфировал Уилмет Дину.

Американский командующий, полковник Хэмптон, тщетно уговаривал Ковалева отпустить в Польшу хотя бы врача из команды Уилмета. Затем он предложил послать переводчика вместо врача, но снова получил отказ. На следующий день Дин сообщил Уилмету, что командование Красной армии выступает против использования Полтавы как центра сбора военнопленных и предлагает Одессу. Оттуда освобожденные американцы могли отправиться на корабле в Средиземное море и там присоединиться к своим. Уилмет все так же не мог вылететь в Польшу: советская сторона не давала добро. Он подозревал, что они просто тянут время, чтобы подготовить образцовые условия размещения военнопленных^5.

Советский Союз впервые вступил в контакт с американскими военнопленными 23 января, когда войска 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Рокоссовского захватили Офлаг 64 – немецкий концлагерь в Шубине, польском городке между Гданьском и Познанью. В лагере находилось около 1,5 тыс. американских офицеров, плененных в Северной Африке и Западной Европе. Немцы вывели маршем большую часть заключенных до прихода советских войск, но остались около сотни больных или раненых офицеров. Вскоре к ним присоединились десятки других, которым удалось бежать во время перехода на запад. Красноармейцы, занявшие лагерь, не особо тревожились о нуждах пленников, и советский офицер, который представился связным с командованием фронта, появился в Шубине лишь через несколько дней. Американцев перевели на восток, подальше от передовой, разбили на мелкие группы и велели ждать транспорта в Москву или Одессу^6.

Ни до подписания Ялтинского соглашения, ни после него Советский Союз не ставил Дина и его миссию в известность о пленных американцах. Впервые о том, что тех обнаружили на территориях, уже занятых советскими войсками, Дин узнал 14 февраля и лишь через три дня получил подробную информацию о судьбе заключенных в Шубине. Семнадцатого февраля трое бывших военнопленных переступили порог миссии США. Капитан Эрнест Грюнберг и двое его сослуживцев 21 января ушли из Шубина на запад вместе с колонной пленников. Через два дня они сбежали и направились в советский фильтрационный лагерь для американцев к западу от Шубина. Поскольку Советы ничего не говорили о планах перемещения бывших военнопленных, трое офицеров покинули лагерь и направились на восток сами, прежде всего волнуясь о том, как бы не попасть в советский репатриационный лагерь, устроенный для американцев на окраине Варшавы: по пути они встретили соотечественников, и те рассказали, какие испытания ждали там бывших военнопленных. Днем они ловили попутки, ночевали в домах польских крестьян и наконец добрались до железной дороги, сели в поезд и прибыли в Москву.

В миссии их встретили как героев. Капитан Грюнберг сказал Дину, что в Польше десятки американцев нуждаются в медицинской помощи, а сотни других оказались всеми заброшены. Польские крестьяне помогали американцам как могли, но красноармейцам – хоть командирам, хоть рядовым – не было до союзников никакого дела. Порой советские солдаты отбирали у американцев наручные часы и другие вещи, которые тем удалось сохранить в немецком лагере. О подобном рассказывали и другие беглецы.

Еще трое американских офицеров, тоже бывшие пленники лагеря в Шубине, были доставлены в Полтаву 21 февраля спасательной авиацией, вернувшейся из Польши. Их опрашивал подполковник Уилмет. “Советская сторона относится к освобожденным американским военнопленным так же, как к странам, освобожденным советскими военными. Пленные – это военные трофеи, завоеванные советским оружием. Их можно грабить, морить голодом, мучить, и никто не имеет права ставить под сомнение такое обращение”, – писал Уилмет, обобщая то, что слышал от бывших пленников, и опираясь на свой собственный опыт общения с советской стороной^7.

В Полтаве Уилмет все больше приходил в отчаяние. По своим каналам в советской армии Дин получил известие, что 18 февраля Наркомат иностранных дел разрешил Уилмету и его команде отправиться на восток Польши, в Люблин. Но генерал Ковалев по-прежнему тянул время. Уилмет начал искать возможность добраться поездом до Люблина, куда отправляли всех американцев, прежде чем посадить их на поезд до Одессы. Или же отправиться сразу в Одессу… В Полтаве местные чиновники и партийные деятели обещали помочь с поездкой, но Уилмет опасался, что эти обещания, как он писал Дину, были снова пустыми отговорками. Вечером 24 февраля, в тот самый день, когда Уилмет сообщил Дину о своем намерении поехать на поезде, Ковалев наконец сказал Хэмптону, что Уилмету разрешено лететь в Люблин. Но из-за плохой погоды Уилмет с помощниками вылетели только 27 февраля. Еще одна группа американских офицеров вылетела из Полтавы в Одессу через две недели после того, как до миссии США в Москве дошли первые известия об американцах, освобожденных из немецкого плена^8.

Уилмет предполагал, как было сказано выше, что его задерживали так долго, чтобы советская сторона за это время успела подготовить образцовые условия для американцев в Люблине. И тут его ждал сюрприз. Советские офицеры, отвечавшие за американский репатриационный лагерь, сказали Уилмету, что в его присутствии в городе нет необходимости, ведь за день до его прибытия штаб советского комитета по репатриации переехал из Люблина в пригород Варшавы – Прагу. Уилмет пожелал увидеть американских военнопленных, но ему ответили, что для этого требуется разрешение, а получить его можно только в Варшаве. Он был готов отправиться в Варшаву. Советская сторона ответила, что для этого нужно разрешение Москвы. Это был мастер-класс советского цинизма.

Уилмет смог вырваться из этого замкнутого круга только тогда, когда представил письмо от генерала Дина, в котором говорилось, что его миссия заключалась в помощи бывшим американским военнопленным в их возвращении домой. Видимо, на высоком – московском – уровне советская сторона никаких проблем создавать не хотела. Уилмета препроводили в казармы, в которых находились 91 американец и 129 освобожденных англичан. Перед тем как оказаться в Люблине, некоторые из них были в Майданеке, немецком лагере смерти на окраине города. Там погибли примерно 80 тыс. человек, три четверти из которых были евреями. СССР сделал все возможное, чтобы предать гласности зверства нацистов, но не смог устоять перед искушением использовать лагерь по прямому назначению и посадил в него бойцов польской Армии Крайовой, начавшей Варшавское восстание. В конце концов американцев и англичан поместили в те же бараки, где раньше ждали своего конца жертвы холокоста.

Уилмет узнал, что бывшие военнопленные недовольны тем, как с ними обращались. За три дня до его приезда их спешно перевели в другое здание, но в новом корпусе не было теплой воды, туалеты забиты, на улице уборных не оказалось. Кроватей не хватало, многие спали на полу. Ни постельного белья, ни чистой одежды, только одеяла. У некоторых были вши. Кормили дважды в день черным хлебом и жидкой кашей. Если это был главный репатриационный лагерь, можно только представить, что творилось в меньших. Неудивительно, что бывшие военнопленные пытались любой ценой избегать таких лагерей, хотя советскую сторону это, похоже, ничуть не беспокоило и не особо смущало. Условия, в которых жила и сражалась их собственная армия, не сильно отличались. Теперь же им приходилось делиться скудными ресурсами, давая кров и еду бывшим пленникам, которые, по их мнению, заслуживали наказания за то, что сдались врагу. Они не были героями, и победоносная Красная армия не должны была с ними нянчиться^9.

Советская сторона желала, чтобы Уилмет вернулся в Полтаву и ждал там ответа на свой запрос о посещении репатриационных лагерей, устроенных для американцев в Кракове, Лодзи и Варшаве. Тот отказался и представил высокопоставленному советскому командующему, полковнику Власову, копию Ялтинских соглашений. Власов не принял ее. Это был тупик. Уилмет остался в Люблине. Первого марта он простился с освобожденными американцами и англичанами – их отправили в товарных вагонах в Одессу. По данным советской стороны, там уже собрались более 2 500 бывших пленников. Американская контактная группа, прибывшая туда из Полтавы, сочла местные условия терпимыми. Они не соответствовали американским стандартам, но сильно отличались от люблинских, а жалобы в основном касались поездки в Одессу: в товарных вагонах не было туалетов, а поезда подолгу ждали своей очереди на проезд по железной дороге^10.

* * *

К началу марта 1945 года, когда Рузвельт послал Сталину резкую телеграмму об американских военнопленных, у советской стороны уже была примитивная система сборных пунктов, лагерей и железнодорожных связей, благодаря которым освобожденных перевозили в относительно безопасную Одессу. Это позволило Сталину 5 марта, на следующий день после получения телеграммы, в ответе Рузвельту заверить его в том, что проблемы с военнопленными остались в прошлом.

Сталин прежде всего стремился убедить Рузвельта не отправлять американских офицеров в Восточную Европу – его, сталинский, военный трофей и новую площадку для политических игр. “Нет необходимости осуществлять полеты американских самолетов из Полтавы на территорию Польши по делам американских военнопленных. Вы можете быть уверены, что надлежащие меры будут должным образом приняты и по отношению к экипажам американских самолетов, совершившим вынужденную посадку”, – говорится в телеграмме Сталина. Хотя советская сторона всеми силами стремилась чинить американцам препятствия и ограничить доступ к бывшим американским военнопленным до того, как те достигли Одессы, но не остановила операции ВВС США по оказанию помощи экипажам, потерпевшим аварию^11.

К авиационным спасательным операциям, проводимым из Полтавы, советская сторона относилась иначе, нежели к эвакуации бывших военнопленных, по ряду причин. Во-первых, количество спасательных операций с воздуха было ограничено, и их можно было контролировать без привлечения дополнительных ресурсов, тогда как постоянное присутствие американских офицеров в многочисленных пунктах сосредоточения военнопленных мешало советской стороне скрыть реальную ситуацию в регионе от западных союзников. Были здесь и другие резоны – культурные и политические. Экипажи самолетов, совершивших вынужденную посадку, не сдавались врагу и заслуживали лучшего обращения. Им подавали еду на тарелках, в то время как бывшим военнопленным приходилось есть из мисок. Бойцы одного американского экипажа свидетельствовали в Полтаве о том, что офицеры Красной армии обращались с ними “наилучшим образом из всех возможных”12.

Не имея возможности помочь пленникам так, как рассчитывал на это Дин в Ялте, американские летчики в Полтаве изо всех сил пытались что-то для них сделать при проведении воздушно-спасательных операций. В феврале 1945 года майор Дональд Николсон, метеоролог полтавской базы, и майор Уайсхарт посетили Львов в составе авиационной спасательной команды и обнаружили в местных госпиталях около 100 освобожденных американцев. Рассказы бывших пленников во Львове не оставляли сомнений в том, что на территориях, недавно занятых советскими войсками, было гораздо больше раненых и истощенных американцев, пытавшихся выжить в ужасных условиях. Николсон и Уайсхарт не могли помочь всем, но настояли, что с ними должны отправиться три лейтенанта, бывшие пленники Офлага 64: Уильям Кори, Питер Гайч и Хилл Мерфи. Советы отказались дать разрешение, мотивировав тем, что бывшие военнопленные должны отбывать в Одессу. Уайсхарт настаивал, и советская сторона уступила. Офицеры улетели в Полтаву днем 21 февраля.

Они рассказали своим спасителям тягостную историю. Один из них сбежал из колонны узников, которых вели на запад, а двое других спрятались в шубинском лагере и не ушли с колонной. Они были среди 233 американцев (83 из них были больны), которых советская сторона переселила в городок Рембертув недалеко от Варшавы. Это были первые дни кризиса с военнопленными, когда Советы еще не решили, что делать с американцами. В лагере бывшие пленники провели шесть дней, а потом им сказали, что они могут сами идти на восток, а офицеры-красноармейцы помогут им сесть на идущие туда грузовики. Больные и раненые американцы (всего 128 человек) остались в лагере в Рембертуве. Остальные отправились на восток, не имея ни денег, ни еды и не зная местных языков.

Капитан Фитчен, офицер разведки в Полтаве, был назначен ответственным за контакты с военнопленными на базе. Рассказы трех офицеров о том, как с ними обращались советские военные, он резюмировал так: “Парней просто отправили куда глаза глядят, сказав, что в другом городе о них позаботятся”. В чем-то Советы, конечно, помогли, но до Люблина лейтенанты добрались сами, причем верхом на лошадях, и 15 февраля, когда прошло уже более трех недель после взятия советской армией Офлага 64, все трое достигли Львова. Советские офицеры, одетые, как ни странно, в польскую форму, доставили их на беседу. Опрос длился с 15:00 до 23:00, и Гайч, владевший русским, согласился выступить переводчиком. Закончилось все только тогда, когда офицеры отказались отвечать на дальнейшие вопросы об их личном прошлом и обучении.

Их поселили в отеле “Жорж” во Львове, где американцы подружились с корреспондентом московского радио Владимиром Беляевым – тот приехал в город в составе советской комиссии по расследованию немецких злодеяний. Согласно более позднему докладу, Беляев “лично следил за тем, чтобы с парнями обращались как с белыми людьми”. (Остальных военнопленных, учитывая условия, в которых те находились, Фитчен и его информаторы, вероятно, могли считать “черными”.) Кроме того, Беляев “кратко инструктировал их и предупредил, что в городе много людей, по-прежнему настроенных прогермански”. Подружился ли Беляев с американцами сам или от имени НКГБ, с которым, по мнению некоторых, он был тесно связан, осталось неясным, но оказанную им помощь американцы оценили^13.

Двадцать второго февраля, на следующий день после прибытия трех лейтенантов, доставленных Николсоном и Уайсхартом, через Москву в Полтаву добрались еще трое бывших военнопленных: один капитан и два лейтенанта; опрашивал их тоже капитан Фитчен. Еще одного бывшего пленника привезли из Москвы 28 февраля. Шестого марта полтавская авиационная спасательная команда прибыла еще с одиннадцатью американцами и двумя англичанами, освобожденными из немецкого плена: их подобрали в восточной части Польши и на западе Украины. Планировалось доставить их в Тегеран, но к тому времени СССР настаивал на отправке всех бывших военнопленных в Одессу и запретил полтавским экипажам привозить кого-либо из них на базу. Англичан советская сторона взяла под охрану, американцев хотели отослать в Одессу. Американские командиры воспротивились и запросили инструкции у генерала Дина. Тот получил специальное разрешение на вылет одиннадцати бывших военнопленных в Тегеран^14.

* * *

Американский сержант Ричард Дж. Бидл и британский рядовой Рональд Гулд были среди бывших пленников, которым в разгар советско-американского кризиса посчастливилось добраться до безопасной Полтавы. Их доставила на базу 17 марта спасательная группа, которую возглавлял капитан Роберт Тримбл, помощник офицера по оперативным вопросам базы. Тримбл и русскоговорящий первый сержант Джон Мейтлз, тоже служивший в Полтаве, встретили Бидла и Гулда у львовского вокзала. Оказалось, всего их было пятеро – американцев и англичан, они вместе ушли из сборного лагеря в Люблине, затем попали в репатриационный лагерь, откуда тоже сбежали, их схватили советские военные и отвели к коменданту города^15.

Тримбл отвел бойцов в отель “Жорж”, где те поели, вымылись и заселились в номера. Два британских офицера из “пятерки” Бидла имели бумаги для передачи генералу Дину от подполковника Уилмета, который все еще задерживался в Люблине, хотя советская сторона жаждала спровадить его обратно в Полтаву. Тримбл посадил англичан на поезд до Москвы, а Бидла, Гулда и еще одного американца первый сержант Мейтлз отвез в советский репатриационный лагерь во Львове, откуда тех должны были отправить в Одессу. Советский офицер, отвечавший за лагерь, заверил Мейтлза в том, что лагерь готов принять бывших пленников, что есть теплые помещения, возможность помыться, одежда и даже парикмахерская, чтобы привести себя в порядок перед отъездом. Мейтлз оставил троицу заботам офицера, дав им свой номер телефона в отеле “Жорж” на случай, если им понадобится помощь^16.

Три дня спустя Бидл и Гулд пришли к нему. Офицер, с которым Мейтлз оставил пленных, пустил их в душ через три часа. Затем их перевели в другое здание, где они делили комнату с десятью французскими солдатами и двумя гражданскими. Спали на дощатом полу, в холоде, без одеял. У американцев не было шинелей, которыми можно было укрыться, от холода они не могли уснуть. На следующий день им выдали кое-что из одежды, однако ночью группа красноармейцев разбудила их и отобрала у Бидла две шерстяные рубашки, отдав “взамен” одну советскую. На следующий день в уже переполненное помещение вселили еще 16 человек гражданских обоих полов (одна женщина была больна). Всего оказалось 24 мужчины и 6 женщин. Из еды им давали суп, чай и ломоть черного хлеба^17.

Бидлу и Гулду хватило “впечатлений”, и они отправились к капитану Тримблу в отель “Жорж”. К счастью для них, он все еще был там. Потрясенный услышанным, Тримбл решил везти обоих в Полтаву, а пока что он и первый сержант Мейтлз сняли для скитальцев номер. Вскоре начали приходить и другие измученные бывшие пленники. Накануне отъезда из Львова Мейтлз устроил в гостинице еще пятерых. На следующий день, когда он уже садился в грузовик, чтобы ехать на аэродром, в “Жорж” пришли еще семеро американских офицеров и несколько рядовых – все бывшие военнопленные. Мейтлз мог лишь купить им пива и чая и пожелать удачи на пути в Одессу. В отчете, который он по возвращении в Полтаву помог представить капитану Тримблу, Мейтлз призвал командующих разместить во Львове представителя США для помощи бывшим военнопленным. Те, с кем он встречался в городе, были, по его словам, “в ужаснейшем состоянии: голодные, грязные, завшивевшие, некому их принять, направить, позаботиться о них, дать им хоть чашку чая или кусок хлеба…”18.

* * *

Когда самолет капитана Тримбла 17 марта вернулся в Полтаву и доставил Бидла и Гулда, Рузвельт послал Сталину еще одну телеграмму:

В своем последнем послании вы сообщили, что нет необходимости удовлетворять мою просьбу о том, чтобы американским самолетам позволили доставлять грузы в Польшу и эвакуировать больных. У меня есть информация, которую я считаю верной и надежной, согласно которой в польских госпиталях находится очень значительное число больных и раненых американцев, а также много освобожденных американских военнопленных, вполне здоровых. Последние ожидают погрузки в эшелоны в Польше и переправки в транзитные лагеря в Одессе или же составляют небольшие группы, предоставленные сами себе и еще не вступившие в контакт с советскими властями^19.

Последнее предложение было почти дословно взято из телеграммы, которую Аверелл Гарриман отправил президенту из Москвы 12 марта. Посол сообщал, что после двух суток задержки советские власти отклонили запрос генерала Дина о разрешении на поездку в Польшу, чтобы лично изучить ситуацию с бывшими военнопленными. Советская сторона пожелала, чтобы Дин обратился за разрешением к польскому правительству. Дин счел это требование смехотворным – люблинское правительство полностью зависело от Москвы. Советское командование также требовало прекратить миссию подполковника Уилмета в Люблине и не разрешало самолету с медикаментами и другими припасами вылетать туда из Полтавы. Советская сторона заявила, что в Польше больше нет американцев, освобожденных из немецкого плена. “Кажется очевидным, что советская сторона изо дня в день пыталась удержать нас на расстоянии с помощью дезинформации, не дать нам послать офицеров контактных групп, пока они не вывезут всех наших пленных из Польши”, – писал Гарриман^20.

Посол призывал президента направить Сталину еще одну телеграмму, предложив ее черновой вариант. Рузвельт согласился, добавил несколько слов от себя, чтобы усилить эмоциональное воздействие послания:

Откровенно говоря, я не могу понять вашего нежелания разрешить американским офицерам помочь своим соотечественникам в трудное время, Наше правительство сделало все, чтобы пойти навстречу в каждой из ваших просьб. Теперь и я прошу вас пойти навстречу мне в этом конкретном вопросе… Пожалуйста, позвоните Гарриману, он подробно объяснит мои пожелания^21.

Сталин не стал звонить Гарриману. Вместо этого 22 марта он телеграфировал Рузвельту, утверждая, что полученные президентом США сведения не соответствуют действительности. В Польше осталось всего 17 больных американцев; остальные на пути в Одессу, а заболевших доставят туда самолетом. В данной ситуации, утверждал Сталин, присутствие американских офицеров в тылу советских войск будет мешать командованию Красной армии, которому придется заниматься организацией встреч и защитой американцев от немецких агентов. Это отвлечет их от основных задач, и они, как писал Сталин, “заплатят своей жизнью за состояние дел на фронте и в ближайшем тылу”. Затем он перешел в наступление, утверждая, что условия для бывших американских военнопленных лучше, чем условия для освобожденных советских военнопленных в американских лагерях, где тех содержали вместе с немцами, “часто подвергали жестокому обращению и даже избивали”22.

Гарриман, получивший копию сталинской телеграммы, негодовал. Он написал Рузвельту, что утверждение, будто американские военнопленные находились в хороших условиях “далеко от истины … те муки и лишения, которые им пришлось претерпеть до прибытия в Одессу, не имеют оправдания”. Он добавил, что гражданские поляки помогали освобожденным больше, нежели офицеры-красноармейцы, и об этом свидетельствовали почти все бывшие военнопленные, сумевшие добраться до Полтавы. Гарриман хотел, чтобы Рузвельт рассказал все это Сталину в новой телеграмме. Президент отказался. “Мне не кажется уместным сейчас посылать еще одно сообщение Сталину”, – написал он Гарриману, но тем не менее просил того воспользоваться всеми дипломатическими каналами и обеспечить американцам наилучшее возможное обращение^23.

Тем временем советская сторона настаивала на скорейшем отъезде оставшихся американских представителей из Польши. Люблинский репатриационный лагерь закрылся 17 марта, и Советы хотели, чтобы Уилмет завершил свою миссию как можно скорее и уехал в Москву. На следующий день, после того как Сталин ответил Рузвельту, 23 марта Дин приказал Уилмету уезжать. Самолета, чтобы доставить его в Полтаву, не было, и советские власти пригрозили посадить его на поезд. Он все же вылетел в Полтаву самолетом, только 28 марта, а в Москве встретился с раздраженным Дином, который считал, что Уилмет без всякой необходимости разгневал советскую сторону, отказавшись покинуть Люблин, когда ему было сказано. Уилмет нашел что возразить – в своем докладе Дину он перечислил 27 случаев трений и неспровоцированной враждебности, проявленной к нему со стороны советских властей, доказав, что они ни минуты не желали его видеть в Люблине^24.

Тридцать первого марта советское командование приказало прекратить все полеты из Полтавы. К тому времени база приняла 27 американцев и четырех англичан, освобожденных из немецкого плена. Впрочем, роль полтавской авиабазы прежде всего оказалась не в том, что несчастных благодаря ей увезли в Тегеран или в Соединенное Королевство, предоставив им безопасность и медицинскую помощь, а в том, что именно там американцы узнали, насколько тяжело пришлось бывшим соотечественникам, попавшим в руки советской власти. В своих хрониках Восточного командования первый лейтенант Калюта справедливо винил в этом не своих сослуживцев, которые приложили все возможные усилия, а Советский Союз, подобным образом относившийся к военнопленным^25.

Эта история поразила американцев. И даже ранее просоветски настроенные сотрудники полтавской базы чувствовали, что запасы их доброй воли иссякли.

Глава 17. Разрыв

Тридцать первого марта 1945 года генерал-майор Ковалев, командующий полтавской базой с советской стороны, созвал экстренное совещание. Когда собрались все его подчиненные, Ковалев сообщил им только что полученные указания из Москвы. Генерал-лейтенант Короленко, заместитель начальника штаба ВВС РККА, советовал Ковалеву и его подчиненным быть готовыми к вооруженному конфликту, который может произойти на базе, учитывая ухудшение советско-американских отношений: “Сами видите, с американцами что-то у нас не получается”.

Двое комбатов базы доложили о численности личного состава в их распоряжении, и Ковалев приказал начальнику своего штаба подготовить план операции на случай вооруженного столкновения. Согласно ему, в чрезвычайной ситуации один из батальонов должен окружить и заблокировать американскую базу, другой – взять под контроль самолеты и склады бомб, а взвод контрразведки – нейтрализовать американский штаб и завладеть радиоузлом, не позволив американцам передать какую-либо информацию о событиях на базе. Атака должна была начаться по сигналу горна. Американцев, оказавшихся на тот момент в Полтаве, надлежало удерживать в городе. Подготовку к вероятной атаке на американский штаб начали немедленно: комбаты под началом Ковалева отправились на рекогносцировку. Солдатам инженерного батальона, обычно невооруженным, выдали оружие. К дежурному офицеру был приставлен горнист, чтобы трубить атаку, как только придет приказ^1.

Ковалев готовился к худшему, как и его американский коллега полковник Хэмптон. Полковник оберегал папки с делами Восточного командования: самые важные спрятали в стальной сейф, который перенесли в кабинет его адъютанта Джорджа Фишера. Сам Фишер, обычно безоружный, стал носить пистолет. Он собрал группу писарей из разных отделений: долгими вечерами тем предстояло копировать самые важные документы – перепечатать более тысячи страниц корреспонденции. Документы предполагалось отправить в Тегеран при первой возможности или же в случае чрезвычайной ситуации уничтожить^2.

Неизвестно, был ли Хэмптон в курсе приготовлений Ковалева к захвату его штаба. Но очевидно, что полковник вряд ли не сомневался в том, что отношения с советской стороной принимают драматический оборот. Вылеты из Полтавы больше не получали разрешений. Приказ № 011050 о прекращении американских полетов в Полтаву и из нее, пришедший из штаба главнокомандующего советских вооруженных сил, исходил от самого Сталина^3.

* * *

Цепочка событий, приведших к новому кризису, началась 8 марта 1945 года, когда Аллен Даллес, глава Управления стратегических служб, размещавшегося в Швейцарии, встретился с обергруппенфюрером Карлом Вольфом, командующим войсками СС в Северной Италии, чтобы обсудить возможную капитуляцию немецких войск, находившихся в Италии. Вольф, выполнявший порученное Гитлером задание сеять разногласия среди союзников, не имел полномочий выступать от имени немецкого военного командования, и встреча мало на что влияла. Впрочем, когда Даллес сообщил о ней руководству союзных войск в Италии, это вызвало немалые надежды на вероятную капитуляцию размещенных там частей вермахта. Американские и британские командующие направили в Италию своих представителей, Авереллу Гарриману было поручено поставить Молотова в известность о предстоящих переговорах. А Молотов попросил включить советских представителей в делегацию, направлявшуюся в Швейцарию^4.

Гарриман передал просьбу Молотова в Вашингтон. Лично он был настроен, мягко говоря, скептически, как и генерал Дин. Оба предположили, что советская сторона не стала бы приглашать союзников на переговоры о капитуляции Германии на Восточном фронте, и союзники не стали бы просить об участии в таких переговорах. Начальники штабов в Вашингтоне согласились с этой аргументацией и предложили Советам отправить своих представителей в Казерту – штаб союзников в Центральной Италии. Там намечались фактические переговоры: те, что планировались в Берне, считались предварительными. Молотов возразил, потребовал прекратить любые контакты в Швейцарии, и “Бернский инцидент” превратился в межсоюзнический кризис^5.

Сталин обвинил Рузвельта и западных союзников в заключении сепаратного мира с немцами за его спиной. До него якобы дошла информация о том, что немцы согласились открыть Западный фронт для союзников, чтобы те прошли в “сердце Германии” и вступили в бой с Красной армией на Восточном фронте. И хотя он намекал, что сведения поступили от военной разведки, такие утверждения не имели под собой никаких оснований и прежде всего выдавали его фобии, связанные с союзниками и с возможностью германо-британо-американского соглашения с целью помешать его продвижению дальше в Европу. Рузвельт ответил, его послание начиналось и заканчивалось фразами, содержавшими слово “изумлен”. В телеграмме Рузвельту от 29 марта Сталин заявил, что американская позиция “раздражает советское командование и создает почву для недоверия”. В своем ответе от 31 марта Рузвельт упомянул “обстановку прискорбных опасений и недоверия”. В другом послании, отправленном в тот же день, написал: “Я не могу скрыть от вас озабоченности, с которой смотрю на развитие событий, представляющих взаимный интерес со времен нашей плодотворной встречи в Ялте”6.

Великий союз переживал трудные времена, и никто не знал об этом лучше, чем Джон Дин, находившийся в Москве, где на него сыпались протесты советской стороны относительно поведения американских летчиков на советской земле. Через два дня, 30 марта 1945 года, после того как генерал Ковалев запретил американцам совершать вылеты из Полтавы и прибывать на полтавский аэродром, и за день до того как он созвал свое экстренное совещание для планирования атаки на американскую базу, генерал Антонов – начальник Генерального штаба Красной армии – направил Дину письмо с многочисленными разоблачениями проступков американцев на советской территории. Антонов выражал особенное недовольство тремя случаями, когда американский персонал отказывался выполнять приказы советской стороны, что привело к разногласиям в отношениях.

Первый эпизод касался отказа подполковника Уилмета покинуть Люблин 11 марта в соответствии с приказом советского командования. Уилмет, занимавшийся освобожденными военнопленными-американцами, остался в городе до конца месяца. Во втором фигурировал капитан Дональд Бридж, который 22 марта посадил свой самолет на советской авиабазе недалеко от польского Мелеца. Он взлетел после дозаправки, но без разрешения властей, после чего капитан Меламедов, вероятно, отвечавший за этот случай перед своим начальством и офицерами Смерша, совершил самоубийство^7.

Особенно негодовал генерал Антонов из-за третьего случая, связанного с пилотом “летающей крепости” первым лейтенантом Майроном Кингом. Самолет Кинга в начале февраля 1945 года был подбит над Берлином немецкими зенитками, но ему удалось приземлиться на советской базе недалеко от Варшавы. Советская сторона отремонтировала самолет и разрешила ему вернуться в Великобританию. Но когда тот сел для дозаправки на советской авиабазе на северо-востоке Польши недалеко от Щучина, советские военные обнаружили, что Кинг и его экипаж пытались вывезти поляка, переодев его в британскую военную форму. Кинг записал его “бортовым стрелком”, но майор-красноармеец раскрыл обман, обрушился на Кинга и угрожал его застрелить. Кинг попытался подкупить майора, предложив тому свои наручные часы. Часы майор взял, но вылет не разрешил, а Кинг и его экипаж семь долгих недель провели под охраной. Освободиться им удалось только 18 марта, когда советская сторона разрешила Кингу вылететь в Киев. Вместо этого он направился в Полтаву^8.

Полковник Хэмптон сам расследовал инцидент с Кингом и 29 марта сообщил генералу Дину свои выводы. Рапорт Хэмптона прибыл за день до письма Антонова, придав всему делу неожиданный поворот. Антонов обвинял Кинга в том, будто тот взял на борт “террориста-диверсанта, доставленного в Польшу из Англии”. По словам генерала, Кинг пытался вернуть в Великобританию шпиона, отправленного польским правительством в изгнании, и этот шпион в составе Армии Крайовой воевал против Советского Союза. “Перечисленные факты являются грубым нарушением основ наших дружеских взаимоотношений”, – писал Антонов. Он потребовал от Дина не только пресекать подобные случаи, но и доложить ему о мерах, предпринятых в отношении тех, кто совершил нарушения, о которых говорилось в письме^9.

Это был не конец. На следующий день, 31 марта, Дин получил еще один протест, на этот раз от генерал-лейтенанта Славина, своего главного визави в Генеральном штабе. Протест касался инцидента в Венгрии, где экипаж бомбардировщика B-24 совершил вынужденную посадку на аэродроме, контролируемом советскими военными, а затем полетел в Италию. На его борту был 37-летний капитан советской армии Моррис Шандеров. Уроженец Огайо, Шандеров родился в семье русского революционера, эмигрировавшего в США после революции 1905 года. В 1925 году Шандеров вернулся в Советский Союз, остался там, и весной 1944 года находился на полтавской авиабазе, где начал общаться с американцами и привлек внимание Смерша. Вечером 23 апреля 1944 года, через несколько недель после прибытия американских авиаторов, Шандерова задержали при попытке пробраться на американскую базу. Через несколько дней он попросил у своего командира разрешения провести вечеринку, на которую хотел пригласить американцев. Подполковник Свешников, тогдашний начальник полтавского Смерша, приказал убрать Шандерова из Полтавы^10.

В марте 1945 года Шандеров снова встретился с американскими летчиками, на этот раз на аэродроме в Венгрии. Он рассказал о себе лейтенанту Чарльзу Рэли и сказал, что хочет вернуться на родину, в Соединенные Штаты. Шандеров тогда работал с командой советских инженеров, помогавших ремонтировать американский самолет, и Рэли взял его на борт якобы для испытательного полета. Самолет вылетел в Италию и приземлился в Бари, где Шандеров попросил убежища, после чего был допрошен и задержан американским военным командованием. Несанкционированный вылет американского экипажа с советского аэродрома, тем более с офицером Красной армии на борту, привел советское командование в ярость. Теперь Славин обвинял американский экипаж в подрыве доверия, ведь им помогали отремонтировать самолет лейтенанта Рэли. Он требовал вернуть Шандерова и наказать Рэли и его экипаж^11.

* * *

Антонов и Славин обрушили на Дина поток обвинений в том, что американцы разрушили доверие своих советских союзников, хотя при этом сами приказали генералу Ковалеву в Полтаве прекратить все вылеты американцев с базы. Двадцать восьмого марта Ковалев издал собственный приказ: всем американским самолетам запрещалось подниматься в воздух. В то время 22 техника-американца находились в разных местах на западе Украины и востоке Польши, занимались ремонтом самолетов, а командиры базы не могли отправить им ни провиант, ни запчасти. Три отремонтированных самолета остались на месте: не было экипажей, чтобы доставить их на полтавский аэродром. Никто уже не летал из Полтавы ни в Польшу, ни в Москву, ни в Тегеран. Три американских медсестры с полтавской базы, уехавшие в отпуск в Москву, все еще были там и не могли вернуться. В ужасном положении оказались шестеро раненых американцев, которых должны были прооперировать в Тегеране, но они не могли туда добраться^12.

Приказ Ковалева застал американцев врасплох. Генерал не назвал никаких причин кроме того, что приказ пришел из Москвы, и американцы в Полтаве не знали, что думать. Агенты советской контрразведки заметили признаки недовольства в отношениях американцев с советскими сослуживцами. Американцы отказывались отвечать на вопросы: либо говорили, что кончился рабочий день, либо в ответ интересовались, почему их спрашивают. Возмущались, почему в Полтаве оставляют экипажи, летевшие транзитом, и не дают им достаточно еды, почему Советы отказываются эвакуировать американских раненых, требовали вернуть медсестер из Москвы. Советы не позволяли им вернуться, хотя персонал для столовых приезжал из Москвы регулярно^13.

Американские авиаторы, служившие на базе, не могли постичь причины внезапной перемены в поведении советских военных. Франклин Гольцман говорил осведомителю Смерша: “Я не понимаю, почему не разрешают вылеты из-за личных раздоров. Ваша и наша армии у ворот Берлина, сейчас не время для споров, потому что вылеты нужны для безопасности военных операций”. Майор Мейтлз, который участвовал в оказании помощи американцам и англичанам, освобожденным из немецкого плена, считал, что полеты остановили из-за напряженности в отношениях Военной миссии США в Москве и советских властей. Сержант Чавкин сообщил агенту Смерша, что миссия США в Москве винит в этом американских командиров полтавской базы.

А база в свою очередь возлагала вину на Москву. Джордж Фишер, получивший звание капитана, написал в отчете, что американцы в Полтаве недовольны как советской стороной, так и своими начальниками в Москве, которые “слишком много уступали Советам”, что привело к таким результатам. “Трудно описать истинную картину чувств, царивших на базе в этот печальный, болезненный, скорбный период в истории командования, – писал позже Фишер. – То апатия, то отчаяние, то отвращение, то недолгая надежда, то попытки забыть злобные вспышки гнева и обвинений со стороны советских военных и высокопоставленных штабных, и все по новой…”14

Между тем “высокопоставленные штабные” всеми силами снижали накал конфликта, из-за которого американские самолеты простаивали в Полтаве. Тридцать первого марта, на следующий день после того, как генерал Дин получил возмущенное письмо генерала Антонова и в тот день, когда генерал Славин выразил Дину претензии из-за того, что американские пилоты незаконно вывезли из Восточной Европы польских и советских офицеров, генерал Хилл, заместитель Дина по вопросам ВВС, отправил письмо на полтавскую базу полковнику Хэмптону. Хилл сообщал, что советско-американские отношения серьезно обострились из-за серии инцидентов, когда американский личный состав не выполнил требования и распоряжения советской стороны. Он приказал Хэмптону велеть своим подчиненным в Полтаве “предотвращать возможные разногласия и споры, вести себя достойно и до последнего избегать оскорблений, чтобы можно было сгладить нынешнюю напряженность и никогда больше ее не допустить”15.

Зажатый между осторожным начальством и воинственными подчиненными, Хэмптон все больше раздражался и уже не пытался скрывать своего отношения к советскому режиму. Майор Зорин узнавал обо всем, что думал Хэмптон, от советских переводчиков, одновременно бывшими осведомителями Смерша. Один из них, лейтенант Сиволобов (под кодовым именем Козлов), 1 апреля повторил Зорину те слова, которые Хэмптон якобы произнес в разговоре с другой советской переводчицей, Галиной Шабельник: “У вас свобода только на словах, а так диктатура НКВД. Все ваше население запугано, а с иностранцами вам общаться не дают”.

Шабельник, бывшая одноклассница Фишера (действовала под кодовым именем Москвичка), добавила подробностей. Хэмптон якобы сказал ей: “Ваш народ живет плохо. У нас безработные, о которых все пишут и пишут ваши газеты, живут лучше, чем те, кто в вашей стране имеет работу”. Хэмптон участвовал и в том, что Смерш называл антисоветской пропагандой. Он снабжал Шабельник англоязычными публикациями, в том числе статьей Александра Бармина, бывшего советского дипломата и разведчика, бежавшего от сталинского террора во Францию в 1937 году. Зорин назвал Бармина “предателем родины”16.

Не только чекисты заметили растущее раздражение Хэмптона по отношению к его советским сослуживцам в Полтаве. Полковник не скрывал своей враждебности в многочисленных отчетах, которые он представлял командованию американских ВВС и Военной миссии США в Москве. Джордж Фишер в мемуарах писал о начальнике: “Мы оба заболели антисоветской лихорадкой… Вместе [мы с Хэмптоном] устроили священный крестовый поход. Всеми силами давили на руководство. Штаб ВВС США в Париже, Военная миссия США в Москве – мы их затопили. Отправляли множество сообщений, одну шифрограмму за другой. Обрисовали полтавский кризис, проступки Советов, невыполненные обещания. Бесконечно призывали к действию, чтобы больше следили за союзником-врагом. Чтобы заняли гораздо более жесткую позицию. Ответа не последовало. Ну и неважно. Это даже подстегнуло. Рассказать всем, устроить крестовый поход…”17

* * *

Между тем советские власти решили, что дело зашло слишком далеко и пора остудить страсти. Сталин хотел, чтобы союз просуществовал как минимум до конца войны. Пятого апреля он велел Молотову денонсировать советско-японский пакт о нейтралитете, подписанный в апреле 1941 года. Это был четкий сигнал Соединенным Штатам: Советский Союз выполняет свои обязательства по Ялтинским соглашениям, вступает в войну с Японией и готовит дипломатическую почву для союза с Вашингтоном в Тихоокеанском регионе. В послании от 7 апреля Сталин заверил Рузвельта, что никогда не подвергал сомнению его “честность или надежность”. Диктатор считал, что добился своего, получив от Рузвельта желанные заверения: американцы не думали о сепаратном мире на Западном фронте^18.

Приняли меры и для успокоения ситуации в Полтаве. В начале апреля из Москвы прибыла высокопоставленная комиссия, чтобы изучить подготовку генерала Ковалева к возможному вооруженному захвату штаба Восточного командования. Второго апреля, через два дня после того как Ковалев приказал подготовить план возможного нападения на американский штаб, майор Зорин, в задачу которого входил захват штаба в случае кризиса, направил доклад в Москву начальнику Смерша. Зорин был обеспокоен тем, что план Ковалева мог привести к открытому конфликту с американцами. Руководство Смерша забило тревогу, в тот же день рапорт был передан Сталину. Его резолюция по докладу гласила: “Прошу унять т. Ковалева и воспретить ему самочинные действия. И. Сталин”19. Третьего апреля для расследования ситуации в Полтаву прилетели заместитель начальника штаба ВВС РККА генерал-лейтенант Федоров и высокопоставленный сотрудник Смерша подполковник Белов.

Расследование подтвердило все факты, представленные Зориным. Ковалев действительно приказал подготовить план нападения. Казалось, он просто переусердствовал, хотя Смерш был готов к худшему. Или Ковалев – внутренний враг, который собирался спровоцировать конфликт союзников в интересах немцев? Смерш зарылся в свои материалы, выискивая все возможные сведения о Ковалеве. Вскоре Зорин обнаружил, что в 1938 году, в разгар сталинского Большого террора, Ковалев, этнический украинец, уроженец Полтавской области, проходил по делу о возможном членстве в украинской националистической организации. Та якобы действовала среди курсантов офицерского училища Красной армии в Харькове, где Ковалев был преподавателем. Два других офицера, находящихся под следствием, показали, что с 1928 по 1937 год Ковалев шпионил за военнослужащими и организациями Красной армии. Его обвиняли и в том, что он воспитывает курсантов в духе украинского национализма. Ковалев заявил о своей полной невиновности. К счастью для него, начальник училища Онуфрий Нагуляк, центральная фигура в расследовании, отказался впутывать Ковалева. Нагуляк был расстрелян за участие в предполагаемом заговоре. Другой офицер, свидетельствовавший против Ковалева, впоследствии отказался от своих показаний, и Ковалева оставили в покое^20.

Был и другой потенциальный компромат на Ковалева – его информационная справка о праздновании на американской базе Дня святого Валентина. Вечеринка, которая, по мнению сотрудников Смерша, порочила честь офицеров Красной армии, состоялась 14 февраля, а Ковалев, как мы видели ранее, подал справку о своем участии в ней 1 марта. Докладная записка Смерша по документу Ковалева появилась 27 марта, всего за несколько дней до того, как генерал приказал подготовить план нападения на американскую базу. Смерш выяснил, что Ковалев то слишком много позволял американцам, то излишне яростно рвался с ними в бой. По-видимому, для начальства Ковалева ни то, ни другое преступления не составляло, да и более того – одно исключало другое. Высокая комиссия из Москвы поставила Ковалеву в вину чрезмерное усердие, но оставила его командовать базой. Его политическая лояльность режиму не подвергалась сомнению. И все же генерал понял, что открытых столкновений с американцами следует избегать любой ценой.

В Военной миссии США в Москве Джон Дин и его заместитель генерал Хилл тоже искали, как сгладить ситуацию в Полтаве, и решили сменить командование базы. В то время как Советы сделали выговор Ковалеву, но оставили его, американцы решили отправить Томаса Хэмптона домой – если не с честью, то с миром.

Седьмого апреля, в разгар запрета на полеты в Полтаву и из нее, Хилл сообщил Хэмптону, что переводит его из Полтавы в штаб ВВС США, ныне размещенный в Париже. Его собирались освободить от должности без мотивов, вредящих его репутации. То же самое произошло с его заместителем на базе, подполковником Марвином Александером. Десятого апреля Хилл издал приказ о назначении обоих офицеров на другие должности. На базе считали, что Дин отослал Хэмптона не только для того, чтобы ослабить напряженность, но и потому, что именно полковника он винил в кризисе, приведшем к прекращению полетов. Да, в письмах, которые Дин получал от генералов Антонова и Славина в конце марта, не упоминалось ни о каких нарушениях дисциплины. Но стоило прекратиться полетам из Полтавы, и американское командование баз стало легкой мишенью для гнева своего начальства. Устранение офицеров подавало сигнал советской стороне: американцы прислушиваются и готовы действовать иначе^21.

Одиннадцатого апреля американцы уведомили генерала Ковалева о скором отбытии Хэмптона. Но полеты еще не начались, и Хэмптон провел на базе еще несколько дней, ожидая, когда представится возможность покинуть Советский Союз. Его обязанности немедленно принял новый американский командующий, майор Коваль, бывший главный оперативный офицер штаба и близкий друг Джорджа Фишера. Коваль пробыл в своей новой должности менее суток: 12 апреля Хэмптон получил новый приказ от Хилла. Оказалось, назначение Коваля вызвало протест генерала Славина. Генерал считал, что Коваль “показал себя недружелюбным, нередко враждебным по отношению к офицерам ВВС РККА и послужил причиной ухудшения отношений”. Коваль, свободно владевший русским, как мы уже видели, не раз оказывался в эпицентре многих конфликтов с советской стороной, и Смерш неоднократно упоминал его среди американских офицеров, подозреваемых в шпионаже. Славин потребовал его уволить. Дин и Хилл подчинились. Хилл назначил Коваля в штаб в Париже и в телеграмме приказал Хэмптону взять Коваля с собой при отбытии. Командование базой перешло к капитану Тримблу, прибывшему менее двух месяцев назад и работавшему во Львове с американцами, освобожденными из немецкого плена^22.

Американские военные дипломаты в Москве делали все возможное, чтобы умиротворить Советский Союз и преодолеть кризис. Они устранили командиров полтавской базы, неугодных Советам, и наказали американских офицеров, виновных в проступках. Военный трибунал судил первого лейтенанта Майрона Кинга, который пытался тайно переправить гражданина Польши в Великобританию, и капитана Дональда Бриджа, доставившего советского майора Морриса Шандерова из Венгрии в Италию.

Двенадцатого апреля, когда Хилл назначил Коваля на новую должность, а Тримбла – командиром базы, на аэродроме полтавской базы совершил посадку B-24 – один из немногих самолетов, которым разрешили приземлиться в Полтаве с конца марта, когда полеты прекратились официально. Самолет выполнял сверхсекретную миссию и летел в Москву. Его охраняли вооруженные советские офицеры, не позволяя американцам даже приблизиться, исключение сделали только для обслуживающей бригады, помогавшей с заправкой. В самолете под охраной американской военной полиции находился Шандеров: его везли из Италии в Москву, и казалось на верную смерть. Куда летит самолет, кто его пассажиры – об этом не сказали даже капитану Тримблу. Он узнал правду только после того, как отказался разрешить вылет. Но потом, пусть и неохотно, дал согласие. Приказ шел сверху, и капитан не мог ничего поделать.

В тот же день Тримбл встречал другой американский самолет: на нем летели из Москвы в США генералы Дин и Хилл на встречу с высшим командованием. Хилл отвел Тримбла в сторону и приказал сделать все возможное для сотрудничества с Советским Союзом. Поэтому Шандеровым нужно было пожертвовать^23.

* * *

В Соединенных Штатах, куда направлялись Дин и Хилл, президент Рузвельт 12 апреля с утра обсудил с Дьюи Лонгом, офицером, служившим в Белом доме и отвечавшим за перемещения и путешествия, наилучший маршрут до Сан-Франциско. Там вскоре должна была пройти учредительная конференция ООН. Президент был в Джорджии, в Ворм-Спрингс, и все еще поправлял здоровье после поездки в Ялту. Он хотел лично посетить конференцию, насладиться славой своего величайшего внешнеполитического достижения и убедиться в том, что все пройдет без проблем.

Советско-американские отношения переживали непростое время, и договоренности, достигнутые в Ялте, оказались под угрозой. Сталин всеми силами пытался не допустить формирования представительного правительства в Польше. После кризиса с американскими военнопленными и “бернского инцидента” он решил не посылать Молотова на конференцию, тем самым снизив уровень советского представительства на открытии организации, которая была приоритетом Рузвельта в Ялте. Впрочем, Советский Союз не отказался от участия, и это было важно.

В 10:50, когда Рузвельт работал над бумагами, Уильям Леги, начальник личного штаба президента, передал по телеграфу из Вашингтона в Ворм-Спрингс черновик послания Авереллу Гарриману в Москву. Накануне Леги направил послу текст письма президента, адресованного Сталину, и Гарриман должен был доставить его в Кремль. Рузвельт хотел положить конец спорам вокруг инцидента в Берне. Его послание гласило: “Так или иначе, не должно быть взаимного недоверия, и незначительным недоразумениям такого характера не следует возникать в будущем”. Гарриман не стал доставлять послание сразу, предложив применительно к бернскому инциденту отказаться от слова “незначительный”. Но Рузвельт написал именно то, что хотел написать, и Леги, который лучше всех понимал мысли президента, набросал быстрый ответ: “Я не желаю удалять слово «незначительный», поскольку мое желание и заключается в том, чтобы счесть недоразумение в Берне незначительным инцидентом”. Президент хотел избежать всего, что могло бы поставить под угрозу советско-американское сотрудничество.

В 13:06 Рузвельт одобрил формулировку телеграммы. Через девять минут он сказал своему окружению: “У меня ужасно болит затылок”. Вскоре он потерял сознание. О смерти президента объявили 12 апреля в 15:30. В Ворм-Спрингс близился вечер. В Москве и Полтаве он давно наступил^24.

Глава 18. Последний парад

Осмерти Франклина Рузвельта в Спасо-хаусе в Москве узнали в ночь на 13 апреля 1945 года. Весть прозвучала по государственному радиовещанию: программу прослушал дежурный посольства, затем немедленно позвонил в резиденцию Аверелла Гарримана. Было около часа ночи, но никто не спал – в самом разгаре был прощальный вечер в честь дипломата посольства Джона Мелби. Его отозвали в США, в Сан-Франциско, для участия в конференции по формированию ООН^1.

Кэти Гарриман, взявшая трубку, выслушала сообщение и передала его отцу. Оба подошли к Мелби и посвятили его в новость. Гостей отпустили, не объяснив, почему вечер закончился так внезапно. Когда все уехали, Гарриман, Мелби и другие ключевые сотрудники собрались в офисе посла, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Они решили немедленно звонить Молотову и сообщить ему о смерти Рузвельта. Сталин, страдающий хронической бессонницей, работал до раннего утра и заставлял бодрствовать и своих подчиненных. Молотов действительно был в своем кабинете, когда Гарриман позвонил ему и сообщил новость. Советский комиссар иностранных дел настоял на том, чтобы немедленно приехать в Спасо-хаус и выразить соболезнования^2.

Сталин казался не менее взволнованным, по крайней мере такое впечатление сложилось у Гарримана, посетившего Кремль вечером 13 апреля. Сталин сказал ему: “Президент Рузвельт умер, но его дело должно продолжаться”. По просьбе Гарримана Сталин решил отменить свое прежнее решение и назначить Молотова (вместо советского посла в США Андрея Громыко) главой советской делегации на конференции, посвященной открытию ООН. Именно этого хотел от него Рузвельт, и теперь, получив известие о смерти президента, Сталин решил исполнить его желание. Еще он, вероятно, хотел, чтобы Молотов присмотрелся к неизвестному сменщику Рузвельта, бывшему вице-президенту, а ныне президенту Гарри Трумэну^3.

Как можно скорее увидеть Трумэна хотел и Гарриман. За несколько недель до смерти Рузвельта посол планировал вылететь в Вашингтон, повидаться с президентом и убедить его занять более жесткую позицию по отношению к Сталину и советской стороне. Теперь он решил ускорить свои сборы, выехать как можно скорее и предложить Трумэну помощь в формировании политики новой администрации по советскому направлению. Перед отъездом, 15 апреля, Гарриман еще раз встретился со Сталиным. Его сопровождал Патрик Херли, посол США в Китае: он направлялся из Вашингтона в Чунцин, столицу правительства генералиссимуса Чан Кайши.

Встречу нельзя было назвать дружеской. В присутствии Херли Гарриман схлестнулся со Сталиным по поводу недавних событий в Восточной Европе, находящейся под контролем СССР. Основной темой был состав польского правительства, но самые острые разногласия касались американских ВВС. Сталин обвинил американских авиаторов в поддержке польского подполья против Красной армии. Речь шла о попытке первого лейтенанта Майрона Кинга тайно вывезти из Польши подпольщика-поляка. Расстроенный Гарриман сказал Сталину, что тот, делая такое заявление, подвергает сомнению преданность самого генерала Джорджа Маршалла. Сталин ответил, что подвергает сомнению здравомыслие младшего офицера, и добавил, что американцам не хватает дисциплины. Гарриман предпочитал говорить о “поступке безмозглых солдат, видимо, смелых, но все равно безмозглых”. Херли был удивлен столь напряженным и недипломатичным поворотом беседы. Он не знал, насколько важными персонами стали пилоты ВВС США в повседневных отношениях американских дипломатов и их советских коллег.

Семнадцатого апреля Гарриман уехал в Вашингтон и увез с собой все разочарование, которое он и его соотечественники-американцы, в том числе полтавские офицеры, недавно отосланные из СССР, накопили за последние месяцы отношений с советской стороной. Он намеревался подробно рассказать в Вашингтоне о том, как американцы, побывавшие в СССР, теперь представляют себе советскую политику и способы ведения дел. Краткие совещания, в которых Гарриман участвовал с Трумэном и ключевыми деятелями правительства США, окажут значительное влияние на перемену отношения новой администрации к Советскому Союзу^4.

* * *

На американской базе в Полтаве известие о смерти Рузвельта услышали утром 13 апреля по британскому и немецкому радио. Это стало новым ударом по и без того невысокому моральному духу американцев. Вылетов никто не совершал уже больше двух недель, и личному составу нечем было занять себя. Экипажи, застрявшие в Полтаве, чувствовали себя брошенными, а то и позабытыми. Присутствие на базе полковника Хэмптона, подполковника Александера, майора Коваля, освобожденных с должностей, но не покинувших Полтаву из-за запрета полетов, усугубляло упаднические настроения. Все злились на Советы. Некоторые считали, что президент был бы жив, если бы Сталин за несколько месяцев до того не заставил его совершить опасное и изнурительное путешествие в Ялту^5.

Получив из Москвы известие о смерти американского президента, генерал Ковалев снова собрал подчиненных, приказал выстроиться в колонну и маршировать к казармам американцев, чтобы продемонстрировать им свою солидарность. Подобно Молотову в Москве, Ковалев этой неожиданной демонстрацией сочувствия удивил американских сослуживцев. Появление колонны красноармейцев вывело американцев из апатии, и наутро они устроили свой парад. Они шли строем, во главе шел знаменосец с американским стягом – впервые за все время на базе открыто развевался американский флаг. Раньше все попытки демонстрировать флаг были запрещены, чтобы не настраивать против себя советских военных. Теперь, когда терять было почти нечего, американцы не стеснялись сделать это^6.

В тот день американские офицеры собрались на поминальную службу в честь президента, все как один в парадной форме. Франклин Гольцман впервые увидел свое начальство в Полтаве в таком облике. На церемонии выступил капитан Тримбл, новый командующий базы. “Сегодня Соединенные Штаты потеряли великого лидера. Восточное командование тоже лишилось своего лидера…” – сказал он. Он имел в виду полковника Хэмптона, который сидел в первом ряду рядом с генералом Ковалевым, возглавлявшем на церемонии советскую делегацию. Гольцман вспоминал, что Тримбл первым упомянул Хэмптона, а потом Рузвельта – зал затаил дыхание. Гольцман, выпускник университета, считал Тримбла, не имевшего основательного образования, хорошим человеком, но слишком простым, не соответствующим должности командующего базы в непростых условиях; до этих высоких требований он явно не дотягивал^7.

Пятнадцатого апреля Тримбл как новый командующий базой нанес визит генералу Ковалеву и сказал, что ему приказано сделать все возможное для улучшения отношений с Советским Союзом. Ковалев предположил, что отношения натянуты потому, что американцы не могут отослать из Полтавы экипажи самолетов, потерпевших аварию. Спустя несколько часов генерал дал добро на вылет в Тегеран. Проблемы с разрешением вылетов не исчезли, но “блокада” полтавской базы закончилась. Ковалев, а точнее его начальство в Москве, хотели использовать смерть Рузвельта, чтобы показать свою готовность сотрудничать с новым руководством как в Вашингтоне, так и в Полтаве. Единственный вопрос, который был к американским коллегам в Полтаве – “кто такой президент Трумэн?” Но те сами не знали, что отвечать^8.

Частичная отмена запрета на вылеты помогла поднять боевой дух американских летчиков в Полтаве, но мало кто с оптимизмом смотрел на перспективы сотрудничества с СССР. Эту позицию разделяли командующие Стратегических ВВС США в Париже. Они уже не видели особых причин сохранять полтавскую базу. К концу марта стало ясно, что продвижение американских войск в Тихоокеанском регионе позволяло создать американские авиабазы на захваченных островах поблизости от Японских островов. Потребность в советских авиабазах, с которыми были связаны политические проблемы и логистические трудности из-за протяженных линий снабжения, стремительно уменьшалась. Советский Союз медлил с открытием новых баз в районе Будапешта, что делало весьма туманной общую перспективу использования баз в Восточной Европе, а быстрое продвижение Западного фронта делало их появление бессмысленным. Американцы могли использовать недавно захваченные аэродромы в Западной и Центральной Европе для поддержки своих бомбардировочных операций.

Планы по размещению баз на Дальнем Востоке и в районе Будапешта были отменены к середине апреля. Тогда же Стратегические ВВС США решили закрыть базу в Полтаве. Предложение отправили Джорджу Маршаллу 13 апреля – в тот день, когда Тримбл принял командование и выступил на поминальной службе по Рузвельту. Одобрение Маршалла было получено 19 апреля. Советы официально сняли запрет на все полеты в Полтаву и из нее 27 апреля. Они уже знали, что их давнее желание сбылось, – американцы уезжали^9.

* * *

Эту страницу в советско-американских отношениях военного времени нужно было перевернуть, но горечь в сердцах американцев осталась. В Вашингтоне 20 апреля Гарриман сказал Трумэну, что Советы начали “варварское вторжение в Европу” и приняли американское великодушие за мягкость. Президент внял его словам.

Гарриман получил возможность развить свои идеи 23 апреля, на другой встрече с Трумэном и его советниками. В Овальном кабинете был и генерал Дин. Встреча превратилась в мозговой штурм: президент готовился встретиться с Молотовым, который по приказу Сталина задержался в Вашингтоне перед конференцией в Сан-Франциско. Ключевым вопросом было новое польское правительство. Советская сторона предложила формулу, по которой на трех коммунистов приходился один некоммунист. Гарриман, которого поддерживал Дин, настаивал на том, что позиция СССР нарушала Ялтинские соглашения, по которым советская сторона согласилась на формирование нового правительства Польши.

Впрочем, не все соглашались с истолкованием Гарриманом Ялтинских соглашений. Среди скептиков был военный министр Генри Стимсон. Он считал, что Советы выполнили все свои обещания в военной сфере, а на Гарримана и Дина влияют их московские впечатления, заставляя их быть предвзятыми. “Они довольно долго лично страдали от того, как русские вели себя в малозначительных вопросах”, – отметил Стимсон в дневнике. Он им сочувствовал, но его беспокоило, что их сиюминутные антисоветские мотивы одержали верх: “Они требовали от президента резких слов и жесткой позиции”.

Стимсон верно все понял. В тот же день, встретившись с Молотовым, Трумэн потребовал, чтобы Советский Союз выполнил Ялтинские соглашения по Польше. “Со мной никогда в жизни так не говорили”, – возразил президенту Молотов. “Выполняйте свои обязательства, и с вами не будут так разговаривать”, – парировал Трумэн. Гарриман вспоминал, что сам был ошеломлен отношением Трумэна, так как теперь Молотов мог сообщить Сталину, что политика сотрудничества Рузвельта с Советами завершена. Впрочем, судя по действиям посла, его мало тревожила общая позиция президента. Гарриман считал, что Соединенным Штатам необходимо использовать все доступные рычаги влияния на Советский Союз в Восточной Европе.

На частной встрече с Трумэном 10 мая Гарриман предложил пригрозить сокращением поставки по ленд-лизу и тем самым дать Москве понять, что слова о Польше и Восточной Европе – не пустой звук. Президент подписал распоряжение, понятое как приказ немедленно прекратить поставки. Ленд-лиз был остановлен 12 мая, что вызвало немедленные протесты Советского Союза и Великобритании, так как поставки в обе страны осуществлялись одновременно. Директиву немедленно отозвали: американцы все еще нуждались в СССР как участнике войны с Японией, а Союзу требовались новые поставки вооружения, боеприпасов и продовольствия^10.

Перемена в Белом доме все больше походила на изменение природы советско-американских отношений. Трумэн дал понять, что готов рискнуть даже присутствием СССР в ООН, лишь бы не позволить ему создать сферу влияния в Восточной Европе. Его предшественник никогда бы о таком не подумал. Гарриман сыграл важную роль в инициировании этих изменений, убедив Трумэна в том, что уступки – это путь в никуда и что советская сторона нуждается в американцах больше, чем те – в ней. Так считали и американские офицеры в Полтаве, прекрасно знавшие, что советские военные летали на американских самолетах и ездили на американских автомобилях, полученных по ленд-лизу, а с самими американцами обращались как с нежеланными гостями, которые слишком надолго задержались^11.

* * *

К началу мая 1945 года двое союзников не могли договориться уже почти ни о чем, в том числе и о Дне Победы в Европе. Весть о капитуляции Германии дошла до американцев в Полтаве по радио 7 мая в 17:00. Ликование и стрельба в воздух начались немедленно, но участвовали в нем только американцы. Советские коллеги не получили официального сообщения о капитуляции из Москвы и отказались присоединиться к празднованию.

О победе, которую праздновали американцы, объявили во французском Реймсе рано утром 7 мая. Генерал Эйзенхауэр подписал документы, предусматривающие безоговорочную капитуляцию Германии от имени западных союзников. Генерал Альфред Йодль поставил свою подпись от имени правительства Германии. Советскую сторону представлял генерал Иван Суслопаров, который поставил свою подпись на документе рядом с подписями представителей британского и французского правительств и вооруженных сил. Немцы сдавались как на Западном, так и на Восточном фронтах, но Советы чувствовали, что западные союзники украли у них победу.

Советское правительство объявило документ, подписанный в Реймсе, протоколом о предварительной капитуляции, и организовало новую церемонию в берлинском пригороде Карлсхорст 8 мая. Ключевой фигурой с советской стороны был маршал Георгий Жуков, а с немецкой – фельдмаршал Вильгельм Кейтель. От имени западных союзников документ подписали главный маршал британской авиации Теддер и американский командующий Стратегическими ВВС в Европе генерал Спаатс. Они оба имели отношение к операциям Восточного командования в Полтаве. Советы теперь тоже могли праздновать победу.

Известие о капитуляции Германии в Берлине генерал Ковалев в Полтаве получил 9 мая, около двух часов ночи. Торжества начались немедленно, и на следующий день состоялся совместный советско-американский парад. Сержант Чавкин написал статью, опубликованную в армейской газете: в ней описывался “красочный парад и праздник, на котором бойцы американского авиакорпуса шли плечом к плечу со своими советскими товарищами по оружию”. По факту они шли отдельными колоннами. Американцы заметили, что некоторые из немецких военнопленных, работавших под охраной на стройках Полтавы, обнажили головы, увидев американский флаг. Американцы пренебрежительно скривились. “Сейчас уже слишком поздно проявлять уважение к Соединенным Штатам”, – сказал один из них. Вскоре выяснилось, что многие из так называемых немцев на самом деле были поляками, высланными в Советский Союз. Они надеялись на лучшее будущее с американцами и не проявляли подобного уважения к советскому флагу^12.

В День Победы в СССР 9 мая, когда состоялся советско-американский парад, генерал Спаатс, только что подписавший в Карлсхорсте документы о капитуляции немцев, отдал приказ закрыть полтавскую базу, передав большую часть оборудования и снаряжения в Советский Союз в рамках программы ленд-лиза. Капитан Тримбл и его подчиненные занялись подготовкой к отбытию. Отношения сторон снова улучшились. Советско-американские вечера в честь Победы продолжались весь май, и советские военные занимали места для американцев на выступлениях советских театральных трупп. “Хотя во время службы часто возникали конфликты и трения, – писал лейтенант Калюта, назначенный официальным историком Восточного командования, – личные отношения были очень дружескими”. Затем он добавил: “Это была дипломатическая миссия Восточного командования”13.

* * *

“Дипломатическая миссия” заключалась в укреплении Великого союза и улучшении советско-американских отношений, как это было задумано инициаторами операций “Фрэнтик” еще в начале 1944 года. Но многих офицеров и рядовых Восточного командования полученный опыт преобразил. Встреча лицом к лицу с советскими союзниками произвела на многих американцев сильное впечатление, правда, зачастую не такое, на какое рассчитывали их командование или советская сторона. Они прибыли на Украину с большими ожиданиями и сочувствием к Советскому Союзу, но уезжали совершенно разочарованными, а чаще всего – даже не скрывая своей враждебности по отношению к советскому режиму. Впрочем, были и те, кто сохранил свои первоначальные просоветские взгляды или стал больше симпатизировать народу.

Капитан Джордж Фишер, которому приказали покинуть Полтаву 28 апреля, уезжал из Украины, где провел почти год, с обновленным чувством своей приверженности Соединенным Штатам. Он отправился в Париж, в штаб Стратегических ВВС США, куда он получил назначение, через Тегеран, Грецию и Италию и прибыл вовремя, чтобы отпраздновать там День Победы. Фишер представлял, что его вызвали для важной работы, возможно, для самого Эйзенхауэра. Пришлось спуститься с небес на землю: столь престижного назначения не предвиделось. Полковник Хэмптон, также покинувший Полтаву, беспокоился о своем адъютанте и товарище по антисоветскому крестовому походу и хотел, чтобы Фишер отбыл из СССР раньше, чем у него возникнут серьезные проблемы.

Перед отъездом Хэмптона из Полтавы Фишер дал полковнику прочитать мемуары матери, Маркуши (Берты) Фишер, My Lives in Russia (“Моя жизнь в России”). В книге, вышедшей в США в 1944 году, откровенно рассказывалось о том, что пришлось пережить семье Фишер в Советском Союзе, в том числе во время Большого террора. Маркуша писала, как советская власть пыталась помешать ей и ее детям-американцам покинуть “обетованную землю” коммунизма. Хэмптон понимал, что если бы книгу (несколько экземпляров которой Джордж хранил в своем походном сундучке) обнаружил кто-то из советских, то ему бы не поздоровилось. Вероятно, ему бы даже не позволили выехать из СССР^14.

Для Фишера год в Полтаве не поколебал его любви к “родине” – России, или Советскому Союзу, где родилась его мать и вырос он сам. Тот год усилил его отвращение к сталинскому режиму, впервые возникшее после знакомства с демократическими обществами Запада. Фишер писал в мемуарах:

Старая ненависть. Полтавский год ее приумножил. Ненависть началась вскоре после того, как я уехал из Москвы. Она восходила к немыслимому тридцать седьмому году. Шок снова обрушился на меня, воспоминания вернулись. И я “женился на дяде Сэме” – новом главном враге родины, новом лидере Свободного мира. Ближе к концу того времени, что провел в Полтаве, я понял это^15.

Еще более поразительным была эволюция сознания Уильяма Калюты, нового официального историка миссии. В первые дни пребывания в Полтаве Калюта был взволнован и радостен. Он осуждал за подозрения своих более осторожных соотечественников – лейтенанта Ревердитто, майора Коваля, даже полковника Хэмптона… Но повседневная работа с советскими гражданами трансформировала его взгляды. “Мое представление о России принципиально изменилось, – сказал Калюта осведомителю Смерша в мае 1945 года. – Я думал, в России полная свобода, но на деле здесь властвует диктатура НКВД. Ваши офицеры не чувствуют себя свободными. Здесь люди не могут сказать то, что думают”. В последние недели пребывания в Полтаве обычно общительный Калюта старался держаться подальше от своих советских знакомых^16.

По донесениям Смерша, из американских офицеров, служивших в Полтаве, в Советском Союзе не разочаровался только Чавкин, прибывший позже остальных, в августе 1944 года. Если верить документам Смерша, Чавкин добровольно сообщал о том, как относятся ко всему его сослуживцы-офицеры, и даже огорчился, когда Советы не предприняли необходимых мер, и все эти офицеры остались на своих местах. Он жаловался, что вокруг одни антисоветчики, включая Фишера и Калюту^17.

Но Советы Чавкину не доверяли. Наполовину еврей, наполовину украинец, владеет русским, служит в Полтаве в разведке – он немедленно попал в списки потенциальных шпионов. Его казавшиеся наивными вопросы (например, почему советские республики, скажем, Украина, не могут свободно выйти из Советского Союза?) дали Смершу основания подозревать его в распространении антисоветской пропаганды. Его желание встретиться с советскими офицерами, чтобы написать книгу о Сталинградской битве, расценивалось как попытка шпионить за Красной армией^18.

Франклин Гольцман не замечал усилий Смерша установить наблюдение за ним и его товарищами и пресечь его общение с подругами. Он покидал Полтаву, смотря на перспективы советско-американского союза довольно мрачно, но по отношению к советским гражданам был настроен очень дружелюбно. Он уже довольно хорошо владел русским, с удовольствием смотрел русские и украинские спектакли в местном театре и очень любил слушать советских музыкантов. Не зная, что смершевцы подстроили расставание с его бывшей девушкой, он завязал отношения с другой, некоей Натальей. Он не планировал жениться, а Наталья по неизвестным Гольцману причинам не хотела с ним фотографироваться (явно не желая оставлять доказательств своей связи с американцем). Но позже, уже в США, Франклин искал жену с русскими корнями, отчасти для того, чтобы было с кем поговорить по-русски. Не удалось, но русский язык, выученный в Миргороде, сильно повлиял на жизнь Гольцмана и определил его дальнейшую карьеру^19.

Некоторые американцы покидали Полтаву с разбитым сердцем: на Украине они нашли свою любовь, но не смогли пожениться. Среди них был сержант Филипп Мищенко. Сын украинцев, эмигрировавших в США (его отец приехал из Российской империи, а мать – из Австро-Венгрии), Мищенко служил авиамехаником. Для операции “Фрэнтик” его выбрали благодаря знанию русского и украинского. Помощь в переводе была очень нужна на базах, и Мищенко переводил разговоры американских офицеров с советскими военными, а кроме того помогал сослуживцам общаться с местными девушками. Знание языков естественно и немедленно навлекло на него подозрения в шпионаже. Смерш завербовал красноармейца, одного из сослуживцев-механиков Мищенко, следить за ним^20.

Вскоре агенты Смерша раскрыли связь Мищенко с Еленой Семиженовой, привлекательной молодой блондинкой, работавшей на почте. Когда службисты стали преследовать местных женщин, встречавшихся с американцами, Семиженова стала их главной целью. За 11 месяцев романа ее пять раз задерживали сотрудники НКВД, говорили, что Мищенко – шпион, и приказывали докладывать о нем. Она отказывалась, все отрицала, говорила, что он не шпион и сообщать ей не о чем. За отказ сотрудничать ее снова задерживали. После пятого раза, когда ее заперли на два дня, взволнованный Мищенко сам пришел узнать о ней в управление НКВД. Дежурный сказал, что его невеста-комсомолка на самом деле – проститутка, спала с немцами и у нее венерическое заболевание.

Освободить Елену чекисты отказались. Мать умоляла отпустить дочь, а они сказали, что во всем виноват Мищенко. “Он друг Советского Союза”, – пыталась объяснить мать Елены. “Сегодня друг, завтра враг”, – отвечали ей. Сержант обратился за помощью к генералу Ковалеву, тот заверил, что Елену задержали по ошибке. Действительно, вскоре ее освободили. Она рассказала жениху, что чекисты, прежде чем отпустить, разбудили ее посреди ночи, устроили допрос и сказали, что молодой человек ее бросил и что он ее недостоин, угрожали посадить ее в тюрьму на 10 лет, если продолжит встречаться с ним. В конце концов заставили дать подписку о неразглашении того, что с ней случилось в заключении^21.

Несмотря на непрестанное преследование чекистов, Филипп и Елена решили пожениться. Отец молодого человека в Америке дал свое благословение, а посольство США в Москве – нет. Когда Мищенко прилетел в Москву, чтобы подать прошение в посольство о разрешении на брак, оно было отклонено. Военная миссия США изначально препятствовала таким бракам, зная, что советское правительство не разрешает женам, гражданкам СССР, уезжать с мужьями. Мищенко вернулся в Полтаву с плохими новостями, у Елены началась депрессия. Согласно донесениям Смерша, она боялась, что Филипп уедет и чекисты смогут делать с ней все что угодно. Смерш был озабочен тем, что Мищенко мог попытаться вывезти невесту из страны, посадив на самолет в Тегеран. Он не стал даже пытаться сделать это и убитый горем покинул базу в июне 1945 года. Елена Семиженова осталась в Полтаве, следствие против нее продолжалось^22.

Уильям Калюта пытался помочь товарищу выстоять в борьбе с НКВД и даже написал о них с Еленой в своей “Истории Восточного командования”. Но успешный роман в Полтаве удался только ему. В апреле 1945 года Калюта женился на американке, Клотильде Говони, медсестре полтавской базы, служившей в звании второго лейтенанта. Их свадьба состоялась в здании полтавского горсовета в присутствии множества гостей. Капитан Тримбл заменил на церемонии отца Клотильды. Офицеры-красноармейцы с радостью привезли на свадьбу подарки. Несколько недель медового месяца молодожены провели в Египте, их отбытие из Полтавы задержалось из-за апрельского запрета на полеты^23.

В мае 1945 года Калюта вернулся и принял участие в закрытии базы. Он покинул ее 23 июня вместе с капитаном Тримблом: они уходили последними. Тримбл поднялся на борт Дугласа С-47 “Скайтрэйн”, вылетавшего в Москву, откуда он отправился в Париж, в штаб Стратегических ВВС США в Европе. Калюта на таком же самолете улетел в Каир. Как новый официальный историк миссии, он взял с собой ценный груз – Хроники Восточного командования, послужившие основой для его произведения и одним из ключевых источников этой книги. История полтавских баз подходила к концу, они сами становились частью истории^24.

Часть IV. Начало холодной войны

Глава 19. Трофеи

Американцы, уезжая, оставили не только свои иллюзии, разбитые сердца и воспоминания о Полтаве. Осталось множество материальных объектов: стальное сборное полотно, из которого годом ранее строили взлетно-посадочные полосы, техника, боеприпасы. Вывозить их из Полтавы было слишком дорого, и Советский Союз согласился принять все в рамках ленд-лиза. Гости оставили и провиант. Позже подсчитали, что среди советских офицеров и солдат, пребывавших на базе, распределили в общей сложности 2 тонны пшеничной муки, 1 тонну джема и около 200 килограммов сахара. Личный состав Красной армии не стеснялся выгодно сбывать излишки американских товаров. На полтавском рынке быстро появились жвачка, любимая взрослыми и детьми, шоколадные батончики, сигареты^1.

Львиную долю провианта поделили между собой генерал Ковалев и его заместители. Для Ковалева и некоторых высших офицеров его штаба это были последние дни на базе. Многие из них получили назначения в оккупированную Германию. Двадцать шестого июня 1945 года, через несколько дней после того как последние американцы покинули Полтаву, Ковалева назначили заместителем начальника отдела ВВС Советской военной администрации в Германии (СВАГ), отвечавшей за территорию Германии, занятую СССР, а также за отношения с западными союзниками, которые контролировали остальную Германию. Через несколько лет Германия будет разделена, и восток страны, бывшая советская зона оккупации, станет называться Германской Демократической Республикой (ГДР), а западная часть – Федеративной Республикой Германией (ФРГ). Глава СВАГ маршал Жуков стал сталинским наместником в Германии, оккупированной Советским Союзом, со штаб-квартирой в разделенном Берлине. Он и стал новым командиром для Ковалева.

Войска 1-го Белорусского фронта под командованием Жукова в конце апреля – начале мая 1945 года сыграли ключевую роль в битве за Берлин. Погибли более 80 тыс. советских солдат и офицеров, раненых было в три раза больше. Пришло время отомстить – это было правосудие победителей в худшем виде. К концу июня количество убийств мирных жителей, групповых изнасилований и грабежей, ставших повсеместными сразу после вступления Красной армии в Германию, постепенно сокращалось. Теперь командующие СВАГ руководили гораздо более упорядоченным и систематическим разграблением завоеванной страны. Несколько месяцев назад, в Ялте, Сталин убедил Рузвельта и Черчилля, хотя те противились, позволить Советам получить до десяти миллиардов долларов репараций от побежденного врага. И теперь СВАГ обеспечивала отправку промышленного оборудования, произведений искусства, антикварной мебели и всевозможных ценностей в СССР.

Большая часть техники и товаров, взятых взамен репараций, перевозилась в Советский Союз по железной дороге, но часть доставляли по воздуху, этим занимался отдел Ковалева. Его непосредственный начальник, командующий ВВС СВАГ генерал-лейтенант Тимофей Куцевалов, был давним знакомым и подчиненным Жукова. Оба начали свою карьеру военачальников в 1939 году, в битве на озере Халхин-Гол в Монголии, где победили японцев и получили звания Героев Советского Союза. Жукову и Куцевалову нужны были люди, способные эффективно взаимодействовать с американцами, англичанами и французами. В Ялте решили, что оккупация Германии, как и оккупация ее столицы, Берлина, будет проводиться совместно, и многие активы, желанные для советской стороны, находились за пределами ее зоны оккупации, в основном охватившей сельскохозяйственные земли Восточной Германии, – в промышленном Руре, занятом союзниками^2.

Мало кто в Красной армии общался и сотрудничал с американцами повседневно столь же часто, как Ковалев и его полтавские коллеги, которых и переназначили в Германию. Кое-что о своем новом деле он узнал и от американцев. В Германию был направлен с полтавской авиабазы капитан Виктор Максимов, возглавлявший оперативное управление полтавской базы, и десятки переводчиков, в том числе 22-летний Андрей Сачков, в то время младший лейтенант. Он переводил генералу Ковалеву на четырехсторонних встречах с командованием авиации союзников. В обязанности Ковалева в отделе ВВС СВАГ входили переговоры с союзниками, и ему предстояло часто бывать на заседаниях Управления объединенных ВВС вместе со своим начальником, генералом Куцеваловым^3.

В ноябре 1945 года Ковалев сыграл ключевую роль в создании воздушных коридоров в Западный Берлин, позволивших городу выжить во время блокады 1948–1949 годов. Союзники могли пользоваться ими, не уведомляя советские власти, контролировавшие воздушное пространство вокруг Берлина. Ковалев вел переговоры и о создании советских авиабаз в Западной Германии. Вероятно, опираясь на опыт работы в Полтаве, он просил союзников прислать технических специалистов для помощи советскому персоналу на западных базах. С этим возникла проблема. В отличие от Советов, американцев и англичан не беспокоило присутствие иностранцев на их территории – а вот у самих англичан не хватало техников, чтобы помогать советским военным, и советской стороне разрешили привлечь столько своих специалистов для обслуживания самолетов, сколько потребуется^4. Но в Берлине Ковалев пробыл недолго. В августе 1946 года его отозвали в Советский Союз на должность преподавателя Военно-воздушной академии в Москве, что было явным понижением для генерала на действительной службе. В Берлине Ковалева будут помнить за то, как внимательно и человечно он относился к подчиненным.

Он был отозван не из-за отношения к сослуживцам. Ковалев покинул Германию в разгар крупной чистки среди высшего командования Красной Армии. Чистку начал сам Сталин. Даже маршала Жукова отозвали на несколько месяцев раньше, в апреле 1946 года, и назначили командующим Одесским военным округом. Маршала Победы, как называли Жукова современники, обвинили в том, что он обогащался, похищая из немецких особняков и музеев ценнейшие произведения искусства и мебель. Ковалев будет проходить участником дела о хищении товаров, поставленных в рамках ленд-лиза, и провианта, оставленного американцами на базе в Полтаве. Времена менялись. Если в марте 1945 года он получил выговор за воинственность по отношению к американским союзникам, то теперь оказался под пристальным вниманием чекистов за то, что был слишком дружелюбен с американцами и нажился на этой дружбе^5.

* * *

Чистка началась в феврале 1946 года, когда Сталин выступил с речью на предвыборном собрании в Верховный Совет СССР. Он подвел итог только что завершившейся войны и напомнил согражданам слова Ленина о том, что война неизбежна, пока капитализм правит миром. Многие на Западе увидели в этих словах знак того, что Советы готовятся к новому конфликту. По сути, Сталин просто готовил почву для возвращения полномочий, которые временно уступил во время войны своим гражданским и военным помощникам. “Говорят, что победителей не судят, что их не следует критиковать, не следует проверять. Это неверно, – сказал Сталин собравшимся в Большом театре в Москве. – Победителей можно и нужно судить, можно и нужно критиковать и проверять. Это полезно не только для дела, но и для самих победителей”6.

О каких победителях говорил Сталин и какой он готовил им суд, стало ясно в апреле 1946 года, когда он санкционировал арест Алексея Шахурина, народного комиссара авиационной промышленности. В том же месяце в заключении оказался командующий советскими ВВС главный маршал авиации Александр Новиков. В феврале 1944 года именно ему Сталин приказал удовлетворить американские запросы о создании в СССР авиабаз США. Генерал Дин характеризовал Новикова как “генерала Арнолда красных ВВС” (Генри Арнолд – командующий ВВС США). Оба авиатора конфликтовали с сыном Сталина, генерал-лейтенантом авиации Василием Сталиным, который жаловался отцу на высокую смертность пилотов из-за неисправных самолетов. Новикова обвинили в том, что он сознательно допустил гибель летчиков, принимая дефектные самолеты от ведомства Шахурина. И уже обоим вменили низкое качество советской авиационной промышленности по сравнению с ее западными конкурентами.

Да, проблемы были, и это могли подтвердить советские летчики, которые видели “летающие крепости” в Полтаве и сравнивали их с самолетами, созданными в СССР. Из более чем 80 тыс. самолетов, безвозвратно утраченных советскими ВВС во время войны, 47 % были не боевыми потерями, а результатами аварий, вызванных техническими неисправностями. Но Сталин натравил чекистов на глав авиапромышленности и военно-воздушных сил не из-за недостатков советской авиации, с которыми мирился во время войны, прекрасно зная, что советская продукция уступает американской. В течение многих лет Советы копировали американские C-47 по лицензии, а B-29 – нелегально, после того как в 1944 году некоторые из них, совершив аварийную посадку на Дальнем Востоке, оказались в руках Советского Союза. Сталин хотел не просто наказать чиновников и командиров, не сумевших догнать американцев. Он целился в командиров, которые, по его мнению, слишком усилились во время войны и оттого представляли потенциальную угрозу его власти^7.

Главным следователем Сталина по “авиационному делу” был Виктор Абакумов, долгое время возглавлявший Смерш и в мае 1946 года назначенный министром госбезопасности. Кто мог преследовать генералов лучше, чем бывший глава военной контрразведки? Абакумов хотел, чтобы Новиков дал показания против маршала Жукова, уже отозванного из Берлина. В конце концов Новиков подписал подготовленный для него документ. Позднее он вспоминал:

Арестован по делу ВВС, а допрашивают о другом… Был у Абакумова не менее семи раз, как днем, так и ночью, что можно установить по журналу вызовов из тюрьмы. Вопросы состояния ВВС была только ширма… Морально надломленный, доведенный до отчаяния несправедливостью обвинения, бессонные ночи… Не уснешь, постоянный свет в глаза… Не только по причине допросов и нервного напряжения, чрезмерная усталость, апатия, безразличие и равнодушие ко всему – лишь бы отвязались – потому и подписал – малодушие, надломленная воля. Довели до самоуничтожения. Были минуты, когда я ничего не понимал… Я как в бреду наговорил бы, что такой-то хотел убить такого-то^8.

В письме на имя Сталина Новиков утверждал, что Жуков проявил неуважение к предводителю страны. “Сталин завидует моей славе, – якобы сказал Жуков Новикову. – Не забыл мою способность в первые месяцы войны резко возражать ему и спорить с ним, к чему он не привык”. И это было еще не все. “Новиков утверждает, что это не просто беспардонная и лживая болтовня, но и то, что Жуков может возглавить военный заговор”, – говорилось в докладе Абакумова Сталину. Диктатор явно опасался популярности Жукова и того влияния, которое приобрела военная верхушка во время войны. В нем он видел главный вызов своей власти – потенциальную угрозу следовало устранить, прежде чем она станет реальной^9.

В августе 1946 года Сталин узнал, что таможенники конфисковали семь вагонов, везущих для Жукова мебель из Германии в СССР. Виктор Абакумов, министр госбезопасности, и его подчиненные получили приказ действовать. Пока Жуков был в Одессе, следователи обыскали его квартиру и подмосковную дачу. Нашли целый клад украшений, скульптур, картин и мебели, похищенных из немецких домов, коллекций и музеев. Выбрав время, Абакумов доложил Сталину о находках на даче Жукова: “…дорогостоящих ковров и гобеленов больших размеров, вывезенных из Потсдамского и других дворцов и домов Германии, – всего 44 штуки… ценных картин классической живописи больших размеров в художественных рамках – всего 55 штук, развешанных по комнатам дачи и частично хранящихся на складе”. Обвинений никто не предъявлял. Пристрастие Жукова к трофеям было секретом Полишинеля, и он сам позже признался в своих проступках^10.

Аресты генералов, тесно связанных с Жуковым, в том числе ряда его высокопоставленных помощников в советской военной администрации в Германии, вскрыли сеть организованного воровства и коррупции, в которую входили не только офицеры командования Красной армии, но и сотрудники контрразведки. То, что начиналось как кампания против авиаторов, превратилось в дело против генералов – “трофейное дело”. В начале 1948 года Политбюро рассмотрело результаты расследования. В документе, принятом Политбюро, читаем:

Будучи полностью обеспечен со стороны государства всем необходимым, тов. Жуков, злоупотребляя своим служебным положением, встал на путь мародерства, занявшись присвоением и вывозом из Германии для личных нужд большого количества различных ценностей. В этих целях т. Жуков, давши волю безудержной тяге к стяжательству, использовал своих подчиненных, которые, угодничая перед ним, шли на явные преступления^11.

Жуков, все еще пребывавший в Одессе, был сослан еще дальше – на Урал, командовать малозначительным военным округом. Вскоре к нему присоединился его давний союзник Куцевалов. Его отозвали из Германии в 1947 году и направили руководить второразрядным летным училищем в провинциальном Таганроге, а затем, после того как он окончил Военную академию, отправили на Урал. Как и Жуков, Куцевалов не подвергался аресту, но мог бы много рассказать о том, что похитили из Германии Жуков и его сослуживцы-генералы: множество этих вещей доставляли в Советский Союз транспортными самолетами, которыми командовал Куцевалов^12.

Жукову и Куцевалову посчастливилось сохранить звания, медали и – главное – свободу. А многие из их коллег и подчиненных отправились в заключение. Среди них был генерал Владимир Крюков, конфидент Жукова, командовавший корпусом в Особом военному округе (Кёнигсберг) и отозванный в декабре 1945 года. Следователи обыскали три квартиры и два загородных дома Крюкова, обнаружили автомобиль “Хорхь”, два “Мерседеса”, один “Ауди”, 107 килограммов серебряных предметов высокой художественной ценности, 87 костюмов и 312 пар обуви. Спустя 10 дней арестовали жену Крюкова, Лидию Русланову, популярную исполнительницу народных песен и любимицу советских солдат в годы войны. Крюкову и Руслановой предстояло провести в тюрьмах и лагерях почти пять лет. Выйдут свободу они только в 1953 году, после смерти Сталина^13.

* * *

Очередь генерала Ковалева наступила в октябре 1947 года. Лаврентий Берия, заместитель председателя Совнаркома, в чьем ведении находились и Министерство внутренних дел, и Министерство государственной безопасности, получил письмо от майора ВВС Павла Бондаренко, отвечавшего за поставки бензина и запчастей для американских самолетов на полтавской авиабазе и за их материально-техническое обслуживание. Бондаренко обвинял бывшего командира в подозрительных контактах с американцами и незаконном присвоении товаров и провианта, оставленных теми по отбытии из Полтавы. У Ковалева якобы были двое сообщников: подполковник Николай Щепанков и подполковник Павел Демин^14.

И вряд ли Бондаренко придумывал. Кадровый военный, уроженец Сумской области на севере Украины, в 1940 году он участвовал в советско-финской войне, за что получил свою первую военную награду – орден Красной Звезды. После он удостоился ордена Красного знамени за оборону Ленинграда и медали “За боевые заслуги” за участие в кампании по возвращению в 1944 году Западной Украины и Белоруссии. В Полтаве пользовался уважением, хотя оставался в тени, не попал в отчеты Смерша, и американцы им особо не интересовались.

Бондаренко принял участие в обеспечении 1 100 вылетов транспортных самолетов, 900 вылетов бомбардировщиков B-17 и 138 вылетов разведывательных самолетов, и высокое начальство ставило это ему в заслугу. С декабря 1944 года по март 1945 года он сыграл важную роль в эвакуации американских самолетов, потерпевших аварию и совершивших вынужденную посадку на территориях Западной Украины и Восточной Польши. Семь раз он вылетал на помощь американским экипажам, занимавшимся ремонтом поврежденных самолетов. Если кратко, то он был блестящим офицером, и 31 мая 1945 года подполковник Щепанков, которого Бондаренко позже обвинит в коррупции, подписал документы к представлению о награждении майора высокой правительственной наградой: орденом Отечественной войны II степени^15.

Бондаренко предъявлял бывшему начальству серьезнейшие обвинения: от морального разложения до государственной измены. Он утверждал, что Ковалев присвоил 2 тонны пшеницы и тонну джема, оставленные на базе американскими летчиками. Продовольствие разделили Ковалев, Щепанков и Демин. Эти же трое офицеров якобы завладели американскими автомобилями, а Демин даже передал местному колхозу джип “Виллис”. Еще одна машина, по его словам, досталась чиновнику из Полтавской области. Бондаренко приложил к письму две фотографии, на которых Ковалев был в кругу американцев, и предположил, что в обмен на кожаный комбинезон Ковалев снабдил американцев секретными авиакартами. Смысл был очевиден: теперь, когда американцы больше не считались союзниками, по этим картам американские самолеты могли лететь для проведения операций против Советского Союза^16.

И “авиационное дело”, и “трофейное дело”, затронувшее Жукова и других генералов, в те дни шли полным ходом, и Управление военной контрразведки в МГБ Абакумова приказало провести расследование по обвинениям Бондаренко. Следователи допросили самого Ковалева и многих свидетелей и завершили работу к концу декабря 1947 года. Было установлено, что Ковалев действительно провел немало официальных и частных встреч с американскими офицерами на полтавской авиабазе. Однако утверждения Бондаренко, что Ковалев устраивал с американцами попойки, не подтвердились. Ковалев помогал организовывать обеды, которые давали на авиабазе в честь посла Гарримана, Эллиота Рузвельта, генералов Дина, Уолша и Хилла, и присутствовал на этих обедах. Кроме того, он вместе с подполковником Щепанковым посещал вечера, которые по выходным устраивались в клубе американских офицеров на полтавской базе. Эти обеды и знаки внимания следователи не посчитали “попойками”. Их не интересовало, сколько там пил Ковалев.

Не особо волновали следователей и подарки, которые Ковалев получил от американцев. Пресловутый “кожаный комбинезон” так и не обнаружился, а сам Ковалев, по всей видимости, все голословные обвинения отрицал. Он признал, что порой получал подарки от американцев, но они всегда были взаимными. Генералы Уолш и Дин, гостившие на базе, подарили Ковалеву самозарядное охотничье ружье, авторучку и коробки с духами, а он в ответ прислал им фрукты. От генерала Хилла Ковалев получил шелковый спальный мешок, но и сам во время одного из визитов в Москву преподнес генералу кожаные сапоги. Американцы дарили Ковалеву зажигалки и другие безделушки. Следователи явно не сочли их значимыми.

Следствие установило, что топографические карты действительно были переданы американцам. Но это делалось с официального разрешения: им требовались карты маршрутов в Полтаву из Тегерана и Москвы, а также карты тех районов Западной Украины, где совершались аварийные посадки. Продовольствие, оставленное американцами на полтавской базе, раздали офицерам и солдатам, а часть отправили в штаб Киевского военного округа. Впрочем, установили, что Ковалев и его помощники получили больше остальных. Что касается автомобилей, оказалось, что Ковалеву и Демину они достались не от американской щедрости, а благодаря реквизициям, проведенным Красной армией в Германии. Машину Ковалева доставили в Полтаву из Германии на транспортном самолете, а Щепанков и Демин получили автомобили, изъятые у офицеров-красноармейцев, пригнавших их из Германии в СССР без официального разрешения.

В первую очередь следователей Абакумова интересовало, оставался ли Ковалев когда-либо наедине с американцами. Они установили, что генерал беседовал с полковником Хэмптоном почти всегда в присутствии советских переводчиков. Его незнание английского стало его спасением. Более подозрительными выглядели встречи Ковалева и Хэмптона, на которых присутствовали Джордж Фишер и Сэмюэль Чавкин, которых следователи считали сотрудниками американской разведки. Впрочем, ничего не указывало на то, что на этих встречах произошло нечто нежелательное. К тому моменту майора Бондаренко допросить было уже невозможно – по неизвестной причине он умер в военном госпитале 27 июня 1947 года, за несколько месяцев до того, как его письмо попало в кабинет Берии.

Отчет следователей заканчивался выводом, не сулившем Ковалеву и его помощникам в Полтаве ничего хорошего: “Таким образом, факты, изложенные в заявлении гвардии майора Бондаренко, в основном проверкой подтверждаются”. На самом деле подтвердились лишь некоторые утверждения Бондаренко, но в напряженной обстановке «авиационного дела» и «трофейного дела» следователи предпочитали ошибаться в пользу властей и меньше всего хотели, чтобы их обвинили в сокрытии преступлений. О выводах они сообщили генералу Николаю Селивановскому, заместителю Абакумова, а он решил передать результаты расследования генералу Ивану Москаленко. Как и сам Селивановский, Москаленко служил в Смерше, а во время расследования был помощником начальника 3-го Главного управления МГБ (военная контрразведка)17.

В этом Ковалеву повезло. Москаленко, тоже украинец, был уроженцем Киевской губернии, карьеру начинал в авиации. И, что еще важнее, дочь Москаленко, младший лейтенант Галина Гринько-Околович, служила на полтавской авиабазе одной из переводчиц Ковалева. Начав ревностно расследовать дело Ковалева, Москаленко мог подвергнуть опасности собственную дочь. Ковалев к тому времени уже пребывал в своеобразной “ссылке” в Москве, преподавал в Военно-воздушной академии. Его имя не фигурирует среди преследовавшихся по “авиационному” и “трофейному” делам. Он скончался в 1964 году в Москве.

Ковалеву посчастливилось пережить чистку. Следователи Абакумова прежде всего стремились узнать о контактах генерала с американцами, а чекисты разыскивали признаки коррупции. В 1947 году, когда генерал Москаленко, по всей видимости, закрыл дело Ковалева, Министерство государственной безопасности начало просматривать полтавские папки Смерша, выискивая возможных шпионов. С началом холодной войны подозрительными стали все стороны советско-американских отношений, и даже простой контакт с американцами мог считаться достаточным основанием для начала расследования о шпионаже. Полтавские дела будут еще тщательно изучены в поисках компромата.

Глава 20. Сомнительные личности Полтавы

Умногих ветеранов-американцев, служивших на полтавских базах, послевоенный Берлин вызвал дежавю, причем не столько вид разрушенных улиц обоих городов, сколько знакомые лица по другую сторону советско-американского раздела и, что важнее, знакомые мысли, взгляды и типы поведения. Не только Советы, создавая администрацию оккупированной Германии, полагались на офицеров своей полтавской авиабазы. Американцы тоже разместили своих “полтавских экспертов” в самом сердце Европы.

Советско-американские трения, начавшиеся в Полтаве, продолжились и в Берлине. Город был разделен на четыре оккупационные зоны, но в нем преобладали представители двух послевоенных сверхдержав. Американские и советские военные – полтавские знакомые – встречались снова, казалось бы, как союзники, но все больше и больше как соперники. Американцы не верили в добрую волю советской стороны. Советы в свою очередь не доверяли ни американцам, ни своим “полтавским ветеранам” и следили за всеми, кто общался с американцами в Полтаве или в Берлине. Под подозрение попали даже советские офицеры, доносившие Смершу в Полтаве. Холодная война, главным содержанием которой было соперничество разведок, разгоралась все сильнее. В Берлине союзники медленно, но верно превращались во врагов…

* * *

Генерал-майор Роберт Уолш, бывший глава Восточного командования, располагавшегося на полтавских базах, в ноябре 1944 года улетел из Москвы в Вашингтон и вернулся в Европу два года спустя, осенью 1946 года. Он возглавил 12-е тактическое авиационное командование, которое разместилось в западногерманском городе Бад-Киссинген, а в апреле 1947 года переместился в Берлин, где занял пост начальника разведывательной службы в Европейском командовании под началом генерала Люциуса Клея – нового военного губернатора Германии. Уолш прослужил на этой должности до октября 1948 года, потом вернулся в Соединенные Штаты и как ключевой советник Клея сыграл важную роль в формировании американской политики в отношении Советского Союза в первые месяцы холодной войны^1.

В то время, когда Уолш занял свой пост в Берлине, американо-советские связи стремительно деградировали. Чуть раньше президент США объявил об изменении внешней политики, получившем название “Доктрина Трумэна”, главной целью которой было сдерживание Западом геостратегических устремлений Советского Союза. Трумэн обещал денежную и военную помощь Турции и Греции, в то время находившимся под давлением Москвы и ее коммунистических сателлитов. Так Соединенные Штаты взяли на себя ту роль в Средиземноморье, которую уже не могла играть быстро распадавшаяся Британская империя. В том же году госсекретарь Джордж Маршалл, выступая перед выпускниками Гарварда, объявил о программе экономической помощи разрушенной войной Европе. Эта программа стала известна как план Маршалла. Соединенные Штаты стремились создать Западногерманское государство, объединив американскую, британскую и французскую оккупационные зоны. Советы противились этим планам^2.

По мнению Сталина, план Маршалла означал консолидацию американской экономической, политической и военной мощи в Западной Европе и попытку увести от СССР его новые подконтрольные территории в Восточной Европе. Хорошо понимая, что не может конкурировать с крупнейшей экономикой мира, Сталин мало что мог предложить Восточной Европе, кроме пропаганды и принуждения. Кремль начал военные маневры в своей оккупационной зоне Германии, спровоцировав слухи о том, что у союзников не будет иного выбора, кроме как покинуть Берлин. Вскоре Советы начали чинить препятствия поездам союзников, идущим в немецкую столицу. Казалось, таинственная рука уже начертала “письмена на стене”: рано или поздно и американцам, и их союзникам пришлось бы покинуть свои секторы Берлина, окруженного зоной советской оккупации^3.

То, что советская сторона стала вести себя иначе, генерал Клей впервые заметил в августе 1947 года, когда маршал Василий Соколовский, сменивший Жукова на посту главнокомандующего Группой советских оккупационных войск в Германии, отклонил предложенную американцами денежную реформу. Предполагалось провести ее на всей территории Германии, чтобы помочь преодолеть бушующую инфляцию. Клей не думал, что Соколовский хотел военных столкновений в Германии, но опасался, что планы вышестоящего руководства пересилят любое мнение маршала. Какое-то время Клей держал мысли при себе, однако в марте 1948 года под давлением генерала Уолша и с его помощью он письменно изложил свои опасения по поводу возможного военного конфликта в Берлине^4. “Люциус, если вы чувствуете, что риск войны велик, нам лучше сообщить об этом в Вашингтон”, – сказал Уолш, уже привыкший к советской специфике, Клею, не имевшему такого опыта.

Уолш, желая показать, что его слова не расходятся с делами, сел, взял бумагу, ручку и приготовился записывать мысли Клея. В последнем (официальном), варианте докладной записки, отправленной телеграфом в Вашингтон 5 марта 1948 года читаем:

На протяжении долгих месяцев, основываясь на логическом анализе, я чувствовал, что война маловероятна, по крайней мере в течение десяти лет, и стойко придерживался этой мысли. За последние несколько недель я почувствовал в отношении Советского Союза едва уловимую перемену, которую не могу выразить точно, но именно из-за нее у меня появляется чувство, что война может начаться совершенно неожиданно. Я не в силах подкрепить это изменение в собственных мыслях какими-либо данными или объективными доказательствами, которые проявились бы в деловых связях, могу лишь сказать, что чувствую никогда не возникавшую прежде напряженность в каждом советском гражданине, с которым мы поддерживаем официальные отношения^5.

Телеграмма Клея отправилась к министру обороны Джеймсу Форрестолу. Отчасти благодаря ей было решено начать расследование, насколько вероятен военный конфликт с Советским Союзом. Почти все сотрудники спецслужб, кроме генерала Уолша, считали, что война маловероятна, потому что Советы не готовы к серьезной конфронтации. Но политический вызов, который Советский Союз бросал западному присутствию в Берлине, был очевиден. Вскоре Клей и Уолш получили доказательства, которых им не хватало, чтобы подкрепить свое мнение, что надвигается конфликт с советской стороной. Двадцать четвертого июня 1948 года, когда союзники объявили о планах создания Западногерманского государства, Советы в ответ устроили наземную блокаду Западного Берлина и заявили, что совместная оккупация страны должна быть завершена, а Германия – разделена. Берлин, расположенный в советской зоне оккупации, должен перейти под полный контроль СССР.

Некоторые в Вашингтоне согласились с этой логикой – некоторые, но только не генерал Уолш, вместе с Клеем выступавший против ухода из Берлина. Через два дня после начала блокады, 26 июня, правительство США приказало своим ВВС начать снабжение осажденного Западного Берлина по воздушным коридорам, согласованным еще в 1945 году с помощью генерала Степана Ковалева. Логику решения Уолш объяснял в телеграмме, отправленной накануне блокады: “Сохранять наше положение в Берлине нецелесообразно, и его нельзя оценивать на этом основании… Мы убеждены, что наше пребывание в Берлине необходимо для нашего престижа в Германии и в Европе. Хорошо это или плохо, но оно стало символом предназначения США”. Через два дня после того как был запущен воздушный мост и стало ясно, что он может работать, президент Трумэн дал свое официальное одобрение^6.

Через три месяца, в октябре 1948 года, Уолша отозвали в Вашингтон: он стал представителем ВВС США в объединенных комитетах обороны США и Канады, а также США и Мексики. Снабжение по воздуху продолжалось 321 день, при этом американские и британские грузовые самолеты, в основном C-47 “Скайтрэйн” и C-54 “Скаймастер”, выполнили более 277 тысяч вылетов: приземлялись в аэропорту Темпельхоф каждые полторы минуты. Советы отступили, видя такую решительность, превосходство американской авиации и настоящую экономическую мощь, которая проявила себя в способности снабжать осажденный город продовольствием, топливом, медикаментами, одеждой и другими предметами первой необходимости в течение почти целого года. Четвертого мая 1949 года Москва объявила о снятии блокады, и Западный Берлин остался под совместным контролем США, Великобритании и Франции^7.

* * *

Из офицеров с “полтавским” опытом в Берлине в первые дни холодной войны оказался не только генерал Уолш. Был там и капитан Джордж Фишер, бывший адъютант командира полтавской авиабазы. Он вошел в штаб генерала Клея летом 1945 года, когда Клей, заместитель генерала Эйзенхауэра, занимал должность американского военного губернатора Германии. Непосредственным начальником Фишера в Берлине был полковник Уильям Уиппл, начальник штаба генерала Клея, выпускник Вест-Пойнта и Принстона, оксфордский стипендиат Родса. Военную карьеру он завершил в звании бригадного генерала, но истинной страстью Уиппла было гражданское строительство. В Германии он прежде всего помог Клею отказаться от плана Моргентау, сторонником которого некогда был Рузвельт. Этот план, названный честь Генри Моргентау, министра финансов в правительстве Рузвельта, предусматривал деиндустриализацию Германии. Джордж Фишер тоже склонялся к идее восстановления Германии вместо наказания ее граждан и удостоился лестных слов от полковника Уиппла, когда отец Джорджа, Луис Фишер, приехал в Германию взять интервью у американского военного командования. “Когда я собирался уходить, Уиппл заговорил о тебе. Сказал, ты замечательный парень, полный энтузиазма”, – писал Луис сыну после поездки в Берлин^8.

Подход Фишера-младшего понравился американцам и немцам из левого крыла социал-демократической партии Германии, многие из которых были узниками нацистских концлагерей, но заключение и лишения не поколебали их убеждений. Получив свободу благодаря союзникам, немцы занялись тем же, что делали до войны, – организовывали немецких рабочих, чтобы противостоять и американскому капитализму, и советскому коммунизму. Фишер всячески помогал социал-демократам – даже сбывал на черном рынке сигареты и другие товары, которые мог приобрести в американском штабе, а всю выручку передавал активистам. В конце концов у него возникли проблемы с сослуживцами: те заподозрили его в спекуляциях. Даже мать перестала присылать ему часы американского производства – он продавал их советским военным, чтобы финансировать дело, которое считал правым^9.

В Берлине Фишер встретил двух старых московских знакомых. Это были друзья его младшего брата Виктора: Конрад Вольф, для друзей просто Конни, и Лотар Влох, сын немецкого коммуниста, жившего в Москве. Кони и Лотар сражались на разных сторонах: Конни – в советской армии, Лотар – в вермахте. В 1943 году, в возрасте 17 лет, Конни вступил в Красную армию и служил в подразделении, занимавшемся заграничной пропагандой в политуправлении одной из армий. Когда закончилась война, близкий друг Конни – переводчик с немецкого Владимир Галл – пригласил его на работу в отдел культуры советской военной администрации в городе Галле. Лотар вернулся в родную Германию после того, как его отца-коммуниста казнили в 1937-м во время Большого террора. Он стал пилотом люфтваффе, сражался на Восточном фронте против бывших друзей-коммунистов^10.

Полтавские впечатления способствовали изменениям в мировоззрении Джорджа Фишера – он отказался от коммунистических убеждений юности. Ярче всего это проявилось в тот день, когда Фишер встретился в Берлине с Маркусом Вольфом, или просто Мишей, старшим братом Конни. “Он был моим близким другом в Москве тридцатых, моим лучшим другом среди «красных» немецких изгнанников”, – вспоминал Фишер. Они встретились в 1945 году впервые с 1939 года, когда Джордж, его брат Виктор и их мать покинули Советский Союз. Вольф приехал в Берлин работать на радио “Свободная Германия” и писать для Berliner Zeitung, просоветской немецкой газеты, первый номер которой вышел 21 мая 1945 года. Как репортер он будет присутствовать на Нюрнбергском процессе над нацистскими военными преступниками. Джордж и Миша часто встречались в Берлине, но уже без прежней теплоты. “Мы не говорили ни о чем личном, только о высокой политике, – вспоминал Фишер. – Для Германии, нашей общей родины, Миша желал, по его словам, «ограниченной демократии». Я не соглашался и выступал как минимум за демократию капиталистическую”11.

Позже Вольф писал, что они с Фишером были “рады снова видеть друг друга, но было трудно не обращать внимания на колючее недоверие, возникшее в отношениях”. Вольф критиковал старого друга за общение с антисоветчиками и антикоммунистами (“раскольниками” рабочем движении) и за то, что тот чувствовал себя свободно среди давних мятежников – социал-демократов. Спустя годы Вольф решил, что Фишер связан с американской разведкой. В 1949 году Маркус Вольф поступил на дипломатическую службу в Восточной Германии, а в 1952 году стал одним из основателей Главного управления разведки Министерства государственной безопасности ГДР (Штази) и одним из самых хитрых и успешных шпионов холодной войны.

Но и без Вольфа советские спецслужбы знали, что Фишер в Берлине, с началом нового противостояния они без устали рыли землю в поисках американских шпионов. Они знали, что, покинув полтавскую авиабазу в начале мая 1945 года, Фишер уехал в Каир. В июле того же года он был замечен в Берлине, где бывший советский переводчик полтавской базы младший лейтенант Андрей Сачков виделся с ним в его квартире в американском секторе города. По словам советских агентов, после возвращения из Полтавы Фишер хвастался “в кругу американских троцкистов, что подружился с советским генералом, когда был в СССР”. Советской разведке не удалось установить личность этого генерала, который якобы провел некоторое время в Лондоне, а затем взял с собой Фишера на Ялтинскую конференцию^12.

Военная контрразведка расследовала дело Сачкова в 1953 году, после его возвращения из Германии в СССР. На родине Сачков служил на востоке Украины, в Ворошиловграде (современный Луганск), и особисты, желая проверить его благонадежность, проявляли исключительный интерес к его отношениям с Фишером. Видимо, ничего подозрительного они не нашли, и Сачков успешно прошел испытание. Как выпускник престижного Военного института иностранных языков, он впоследствии сделал хорошую карьеру: устроился в международный отдел московского ЦК КПСС. Но Фишер еще долгие годы возглавлял список неблагонадежных американцев, служивших на полтавских базах^13.

* * *

Охота на американских шпионов, связанных с полтавскими базами, началась сразу, как появились признаки похолодания в отношениях между СССР и западными союзниками. Первые приказы сфокусироваться на “полтавских” американцах поступили от руководства МГБ СССР в феврале 1947 года. Именно тогда бывшие смершевцы, работавшие в министерстве, составили список американских офицеров и советских граждан, подозревавшихся в шпионаже в пользу США. Помимо Джорджа Фишера, в него вошли Элберт Жаров, Уильям Калюта, Петр Николаев, Филипп Танде, Игорь Ревердитто и Александр Бебенин. Важное место в списке занимал Сэмюэль Чавкин^14.

Поскольку Фишер и другие американские офицеры оказались вне досягаемости, советская контрразведка обратила свой взор на советских офицеров, которые поддерживали связь с американцами и, следовательно, могли быть завербованы как шпионы. Первым среди них стал знакомый лейтенанта Калюты Даниил Бабич, заместитель главного штурмана 4-й воздушной армии СССР. Калюта числился в списках американцев в Полтаве как инженер-строитель. Хотя сотрудники Смерша считали, что тот почти не участвовал в каких-либо инженерных работах, однако свободное владение русским и украинским языками вкупе с общительным характером позволили ему установить многочисленные контакты с военнослужащими и местными жителями, что делало его главным подозреваемым в шпионской деятельности.

В августе 1944 года Смерш добрался до записной книжки Калюты. Там они нашли адрес и рабочий телефон Бабича, с которым Калюта впервые встретился в Великобритании. Согласно данным Смерша, Бабич находился там со специальной миссией – осматривал и принимал самолеты американского производства, поставляемые в СССР по ленд-лизу. После его возвращения из Великобритании агенты военной контрразведки отметили, что отношение Бабича к советскому режиму изменилось. Им казалось, что его излишне впечатлил уровень жизни в Британии военного времени по сравнению с тем, что он видел дома:

Бабич проявлял недовольство службой, дисциплиной, а также условиями жизни и обеспечения офицерского состава Красной армии, возводя клевету на советский народ и офицерский состав Красной армии. Одновременно Бабич восхваляет условия жизни народа и особенно офицерского состава Англии, заявляя, что английский офицер высококультурный грамотный человек^15.

Эти сведения передали сотрудникам контрразведки 4-й воздушной армии в дислоцированную в Польше дивизию, в которой Бабич служил в 1944 году. В то время это не вызвало особой тревоги: американцы и англичане все еще были союзниками СССР. К лету 1947 года ситуация радикально изменилась, и в июне контрразведчики запросили у коллег в Киевском военном округе информацию о контактах Бабича среди американцев^16. Те с готовностью откликнулись и вскоре сообщили в штаб 4-й воздушной армии, что, согласно их данным, Уильям Калюта действительно записал адрес и номер телефона Бабича в свой блокнот. Более того, во время службы в Полтаве Калюта передавал привет Бабичу, который, по всей видимости, находился тогда в Москве. Киевские особисты предоставили фотографию Калюты с его будущей женой Клотильдой Говони, сделанную в Полтаве в 1944 году на рождественском вечере. Они не смогли выяснить точный характер отношений между Бабичем и Калютой, но пребывание Бабича в Британии и его реплики, сказанные в присутствии сослуживцев, сделали его главным подозреваемым в шпионаже в пользу англичан. Мы не знаем, чем закончилось расследование. Однако оно, видимо, причинило Бабичу неприятности и не способствовало его военной карьере: несмотря на выдающийся послужной список, среди знаменитостей послевоенной советской авиации его имени нет^17.

Холодная война набирала обороты, советская военная контрразведка изучала дела множества летчиков и технических специалистов, бывших в Полтаве. Как правило, такие расследования начинались, когда они заканчивали службу в Германии и получали назначения в СССР. В служебном рвении смершевцы подозревали даже своих полтавских осведомителей.

Одним из них был капитан Виктор Максимов, самый активный агент Смерша в Полтаве и первый, кто был завербован в апреле 1944 года, так как ежедневно общался с американцами. Он служил в оперативном отделе полтавской авиабазы, его курировали лично начальники полтавского отдела Смерша подполковник Свешников и майор Зорин. После войны Максимова перевели в Берлин, где он служил под началом генерала Ковалева в Военно-воздушном отделе Советской военной администрации в Германии и часто представлял советскую сторону в переговорах с западными союзниками, обсуждая вопросы воздушного движения и воздушных коридоров^18.

Подчиненные Максимова в Германии запомнили его как грамотного офицера, хорошо знающего английский язык и весьма сурового по отношению к русскоязычным связным-американцам, чьи семьи некогда эмигрировали в США. По слухам, у него были высокопоставленные родственники: его старший брат, полковник, служил военновоздушным атташе в советском посольстве в Вашингтоне. Но, видимо, для Управления военной контрразведки в Казани, куда Максимова направили по возвращении из Германии в январе 1953 года, все это не имело значения. Контрразведчиков особенно интересовали контакты капитана с Фишером, Мищенко и Александром Бебениным. Последний, капитан ВВС США и ветеран полтавской базы, в Берлине участвовал в переговорах, где советскую сторону представляли генерал Ковалев и Максимов, получивший тогда звание майора^19.

Максимов как мог доказывал свою невиновность, упирая на то, что все время, пока служил в Полтаве, работал на Смерш. Он рассказал, что его главной задачей был сбор информации об американцах, с которыми он общался. На всех них полтавский Смерш завел особые дела, которые дополнялись ежемесячно. Максимов утверждал, что принимал активное участие в их подготовке и обновлении. Полтавские архивные дела подтвердили его слова, что сняло с него все подозрения. Он уволился из Советской армии в 1963 году в звании подполковника после 25 лет службы. После преподавал на курсах гражданской обороны, 17 лет проработал в Казанском инженерно-строительном институте, где также преподавал студентам цикл дисциплин гражданской обороны (это были важные предметы во время холодной войны). В 1993 году вышел на пенсию в возрасте 72-х лет 20.

Военная контрразведка прочесывала досье полтавского Смерша, прежде всего пытаясь отыскать доказательства шпионской деятельности, которой занимались мужчины, – как офицеры, так и гражданские работники и гости, посещавшие базы. Но и женщин роль объектов пристального внимания снова не миновала. В октябре 1948 года контрразведчики 12-й воздушной армии запросили информацию о Лидии Ромашевской, которая работала разносчицей в советской столовой на полтавской авиабазе. Ее заподозрили в связях с американской разведкой, поскольку в 1944–1945 годах она общалась с американскими летчиками^21.

Под подозрение попали и жены офицеров-авиаторов. Сотрудники контрразведки обыскали все папки Смерша в поисках компромата на бывшую медсестру полтавской авиабазы Марию Солодовник, молодую жену старшего офицера базы подполковника Арсения Бондаренко: она якобы проявляла чрезмерный интерес к официальным документам и делам сослуживцев мужа. К 1950 году Бондаренко, служивший в авиации в Архангельском военном округе, находился под следствием.

В то же время военная контрразведка обратила внимание на заявления, согласно которым Наталья Лавлинская, которой в 1944 году было всего 15 лет, якобы некогда была задержана полтавским Смершем за встречи с американским военнослужащим. Лавлинская вызвала у контрразведчиков особый интерес, потому что вышла замуж за майора Ефима Парахина, летчика, Героя Советского Союза. Следствие ничего не дало, но карьере Парахина, вероятно, не способствовало. Он вышел на пенсию в 1957 году в звании майора, не получив повышения, и поселился в Полтаве, где и умер в 1997 году^22.

Майор Максимов, старший лейтенант Сачков и множество других офицеров, попавших в поле зрения органов из-за общения с американцами, служившими на полтавских базах, или из-за общения жен с ними, избежали серьезных последствий, чекисты сняли с них подозрения в шпионаже. Но, несомненно, служба в Полтаве, которая свела их лицом к лицу с американскими коллегами и могла бы стать полезной ступенью в карьере, с началом холодной войны превратилась из достоинства в помеху. Многие летом 1945 года были переведены в Берлин: их навыки требовались в новом мире, который США и СССР строили пока как союзники. Но надежды на сотрудничество таяли, рассеивалась и вера в то, что дипломатические навыки, с такими усилиями приобретенные советскими офицерами и переводчиками в Полтаве, окажутся полезны в будущем им и стране. Вместо авторитетных командиров и специалистов полтавские ветераны превратились в подозреваемых и оставались таковыми долгие годы.

Такая же судьба ждала и местных украинцев, общавшихся с американцами на полтавских базах и в окрестных городах и селах. Труднее всего пришлось женщинам, встречавшимся с американцами. Любовными связями подданных Сталина – лишь номинально называемых гражданами – органы интересовались еще долго после того, как с базы ушли последние американские пилоты.

Глава 21. Охота на ведьм

Любой, кто в конце 1940-х – начале 1950-х годов читал советские газеты или слушал советское радио, ни на мгновение не сомневался в том, что в необъявленной войне Кремля с Западом главными противниками были американцы.

За кулисами, куда не могла проникнуть никакая пресса, Сталин и ЦК требовали от МГБ (послевоенного воплощения Наркомата госбезопасности) усилить работу по разоблачению западных шпионов, особенно американских. Эта задача выпала Второму главному управлению МГБ, отвечавшему за всю контрразведывательную работу, в том числе против американцев. Задача была непростая: мало кто из советских граждан когда-либо сталкивался с американцами (в отличие, например, от немцев), и мало кого можно было обвинить в работе на них так, чтобы это походило на правду. В Литве, недавно присоединенной к Советскому Союзу, офицерам 2-го отдела МГБ ЛССР удалось за первые десять месяцев 1950 года арестовать 15 предполагаемых агентов немецкой (нацистской) разведки и контрразведки и 7 агентов британской, а в работе на американцев обвинили только одного^1.

В атмосфере растущей враждебности по отношению к Соединенным Штатам, сопровождавшейся шпиономанией, все, связанное с американскими базами ВВС в Полтаве, стало основным направлением деятельности советской контрразведки, украинские агенты которой находились в привилегированном положении по сравнению с их литовскими коллегами. Все три американских авиабазы располагались в пределах Полтавской области, а значит, в ведении областного управления МГБ и его отдела контрразведки, занимавшегося связями с США.

В поисках шпионов и завербованных ими агентов полтавские особисты уделяли особое внимание местным женщинам, встречавшимся с американскими офицерами, подозреваемыми в шпионаже. Список подозреваемых возглавлял Джордж Фишер, лейтенант и позднее капитан. Под номером 7 в нем значился его друг, колоритный русскоязычный лейтенант Игорь Ревердитто – тот самый, которого в сентябре 1944 года отослали в Великобританию за ссору в ресторане и оскорбление офицеров Красной армии и советского режима. Список американских офицеров, подозреваемых в разведывательной деятельности, впервые был составлен в МГБ в феврале 1947 года. И в нем были не только Фишер и Ревердитто, но и женщина, с которой они якобы подружились в Полтаве.

* * *

Зинаида Белуха, привлекательная блондинка-полтавчанка, встречавшаяся и с Фишером, и с Ревердитто, стала главным объектом долгого чекистского расследования. Белуха была из советской элиты. Она родилась в 1922 году и выросла в семье высокопоставленного сотрудника милиции, служившего в системе исполнения наказаний Полтавской области. Отец был арестован и расстрелян в разгар Большого террора; приговор и казнь состоялись в один день – 17 октября 1938 года. У Андрея Белухи остались две дочери – Зинаида и Елена. Особенной приверженности режиму, убившему их отца, они не испытывали, обе без стеснений встречались сначала с немцами, а потом с американцами.

В делах МГБ остались подробности первой встречи Ревердитто и Белухи. Зинаида купалась на местном пляже, когда к ней подошли Игорь с другом, и Ревердитто спросил, можно ли ее сфотографировать. Она согласилась, и друг сфотографировал их обоих. В тот вечер Игорь и Зинаида, приехавшая с подругой Ганной Манько, встретились в театре. Они договорились снова увидеться вечером в субботу, 15 июля 1944 года. Это был период нападений на местных девушек, встречавшихся с американцами, – свидание пошло не по плану^2.

Игорь приехал с другом, американским лейтенантом Александром Бибениным, еще одним русским эмигрантом. Зинаида привела подругу по имени Лида. Они едва успели встретиться в парке, как к ним подошел пьяный гражданин и пнул Лиду ногой. Бибенин тут же отреагировал и в кровь разбил нападавшему лицо. Военный патруль, вызванный на место, указал Ревердитто и его друзьям, что после заката все американцы должны быть в своем лагере. Позже Ревердитто признался Зинаиде, что отношения американцев и советских граждан нельзя было назвать хорошими. Случались драки, в основном из-за девушек. Американцы подвергались грабежу: на улице незнакомцы просили сигарету, затем угрожали пистолетом, отбирали фонарики и другие ценные вещи^3.

Военная контрразведка начала расследование по делу Белухи в ноябре 1944 года, через несколько месяцев после отъезда Ревердитто из Украины. Агент под кодовым именем Лилия сообщила, что во время оккупации Полтавы немцами Белуха встречалась с их офицерами. Этому не придали особенного значения, расследование начали по подозрению в шпионаже в пользу США. Важнее было другое: Лилия утверждала, что Белуха в июле и августе 1944 года встречалась не только с Ревердитто, но и познакомилась с Фишером, который предложил встретиться как-нибудь вечером. Белуха так и не сказала Лилии, состоялась ли встреча^4.

Сразу после войны полтавские расследователи не проявили особого рвения в деле Белухи и ее встреч с американцами. Шли годы, об этом особенно никто не вспоминал. Но в 1950 году, с возобновлением интереса к Фишеру и Ревердитто, Белуха снова оказалась в поле пристального внимания, как и Ганна Манько, которую та позвала с собой в июле 1944 года на первое свидание с Ревердитто в Полтавский драматический театр^5.

* * *

Ганна (Анна) Манько родилась в 1924 году в семье убежденного коммуниста. Ее отец, Терентий Манько, был образцовым революционером: бывший крестьянский парень был назначен ректором Полтавского института сельскохозяйственного строительства еще до того, как он сам его окончил. Но то, что партия давала, она могла легко забрать – и забрала летом 1938 года. “Я проснулась от стука в дверь, – вспоминала Анна, рассказывая о роковом дне 22 июня, ей тогда было четырнадцать. – Отец пошел открывать. Двое в форме вошли в комнату вместе с ним и нашим соседом, которого вызвали понятым. Начался обыск. Они перевернули все вверх дном, рылись в книгах отца, в бумагах. Мама и бабушка горько плакали, а отец, словно с креста снятый, стоял, заслоняя их. Уже рассвело, когда отца вывели из дома и увели”6.

В сентябре 1938 года арестовали и мать Ганны. Через месяц Терентий Манько был приговорен к смертной казни за антисоветскую деятельность. “Потом потянулись черные страшные дни, – вспоминала Ганна. – Меня с бабушкой переселили в старенький институтский домик на Первомайском проспекте. Как мы жили, теперь трудно представить”. Ганна окончила школу июне 1941-го, когда гитлеровские армии, на год раньше, чем ожидал Сталин, вторглись в Советский Союз. После всего, что ей довелось пережить, она не сочувствовала отступающим советским войскам. Агент под кодовым именем Дмитриева считала, что Манько даже радовалась приходу немцев. Согласно более поздним сообщениям, она встречалась с немецкими офицерами, те приходили к ней домой. Она дружила и с Зинаидой Белухой, дочерью еще одного репрессированного, та тоже не возражала против встреч с немцами, а позже познакомила Ганну с Ревердитто^7.

Впервые сотрудники полтавского УМГБ узнали о знакомстве Манько с Ревердитто в январе 1951 года. Агент Бочарова, бывшая под следствием МГБ по подозрению в связях с нацистской полицией и желавшая доказать свою полезность органам, сообщила, что Ганна призналась ей, будто однажды, когда летом 1944 года она гуляла со своей подругой Зинаидой Белухой, к ним подошли американцы и “они пару часов проговорили”. Позже Бочарова встретила Манько, Белуху и Ревердитто на спектакле в театре. Бочарова видела, как Манько подошла к Белухе и о чем-то болтала с ней и Ревердитто^8.

Контрразведчики, желавшие начать расследование против Игоря Ревердитто, были заинтересованы в том, чтобы завербовать Манько как осведомительницу, но что-то в ее поведении казалось подозрительным. А вдруг ее завербовали американцы, чтобы она шпионила против советской родины? Осведомительница МГБ Тищенко, которая до войны училась вместе с Ганной в медицинском училище, а теперь работала с ней в инфекционном отделении больницы, сообщала, что та неплохо жила и при немцах, и после войны. “В настоящее время Манько также шикарно одевается. Только появится новая мода, она все имеет, – сообщала Тищенко, для которой источники предполагаемого богатства Манько оставались загадкой. – Отца у нее нет. Одна мать работает на незавидной должности. Я знаю, что на ставку фельдшера нельзя так одеваться”. В послевоенной Украине иметь больше одного платья считалось роскошью. Чекисты приказали агенту наблюдать за Манько и ее поведением дальше^9.

Подозрения МГБ усилились, когда в органах узнали, что у Манько есть ухажер, военный Михаил. Одна из осведомительниц, агент Кузнецова, спросила у Ганны, хочет ли она выйти замуж за Михаила, и в ответ та сказала, что они не могут пожениться, для этого есть причины. У сотрудников госбезопасности появились новые вопросы, на которые частично ответила агент Бочарова. В марте 1951 года Ганна проговорилась ей о женихе. Оказалось, Манько хотела выйти за него замуж, но боялась, что тот откажется от нее, как только узнает, что ее отец был арестован и расстрелян.

У нее были причины опасаться. Сразу после войны она влюбилась в некоего офицера Павла. Они собирались пожениться, когда Павел спросил об отце Ганны. Едва узнав, что того арестовали и он больше не вернулся, а мать провела полгода в тюрьме, сказал, что как сотрудник контрразведки он не может жениться на женщине, пережившей немецкую оккупацию и имеющей отца-заключенного (Ганна тогда не знала, что его уже нет в живых). Она рассказала Бочаровой, что часто плакала, вспоминая, что произошло между ней и Павлом. Она надеялась, что с Михаилом все будет иначе: он был не контрразведчиком, как Павел, а офицером медицинской службы^10.

Загадка истории с женихом разрешилась, и чекисты собирались привлечь Манько как новую осведомительницу. В рапорте с запросом разрешить ее вербовку сотрудник МГБ заявил как факт, что Манько и Белуха встречались с Фишером и Ревердитто. Он отметил: то, что Манько общается с другими женщинами, которые встречались с американцами – это хорошо. “Грамотная, культурная, развитая, умеет быстро заводить знакомства, в международной обстановке ориентируется хорошо”, – говорится в документе МГБ. План был таким: вызвать Манько в управление и допросить ее на предмет связей с американцами “Если она будет откровенно рассказывать, что ей известно, ей будет предложено сотрудничать с органами МГБ и об том соответствующая подписка”. Запрос одобрили 7 сентября 1951 года^11.

Мы не знаем, отвечала ли Ганна Манько на вопросы чекистов, убедила ли их в своей искренности. И если да, то предлагали ли ей работать на госбезопасность. Нам известно лишь то, что она всю жизнь проработала на одном месте, в той самой больнице, где трудилась во время войны. В 1991 году, после распада Советского Союза, когда местные журналисты, расследовавшие сталинские чистки, обратились к ней с вопросами об отце, Ганна рассказала о его аресте, о том, как жила в положении дочери “врага народа” – по сути, о жизни изгоя в послевоенном советском обществе. Она показала журналистам кандидатскую диссертацию отца, которую тот должен был защищать в день, когда его арестовали: “Теперь я храню эту папку с его расчетами и выкладками как священную, самую дорогую реликвию”12.

* * *

Неизвестно, удалось ли чекистам завербовать Ганну Манько, но Зинаиду Белуху завербовали. Они использовали всех агентов, имевших к ней доступ, узнали все что могли о ее делах и связях, но этого оказалось недостаточно. В конце концов они завербовали мужа Белухи, Бориса: под кодовым именем Федотов он доносил на свою жену. Все, что удалось собрать чекистам в начале 1950-х годов, свидетельствовало: несмотря на большой опыт знакомства с немцами и американцами, Белуха не работала на американскую разведку. Ее можно было вербовать.

В сентябре 1952 года после долгих допросов Белуха согласилась сотрудничать с МГБ. Она призналась, что во время войны встречалась с немецкими и венгерскими офицерами и солдатами:

Должна признать, что во время немецкого присутствия в городе Полтава я вела себя неподобающим образом для советского гражданина: в частности я проводила время с немецкими офицерами, и у нас дома неоднократно устраивались вечеринки с выпивкой, музыкой и танцами. Я несколько раз была в театре… Я была знакома с летчиком по имени Ганс, служившим в звании унтер-офицера, с офицером по имени Рихард, связанным со сферой продовольственного снабжения, с солдатом по имени Ганс и с венгерскими летчиками.

Зинаида также призналась, что встречалась с Игорем Ревердитто в июле и августе 1944 года. Завербованной Белухе присвоили кодовое имя Тайга^13.

Кто кого эксплуатировал в той игре с вербовкой, не совсем понятно: Белуха оказалась не тем агентом, на которого надеялись чекисты. Сведения ее особо полезными не оказались, и в 1955 году, менее чем через три года после вербовки, ее исключили из списка агентов Министерства государственной безопасности, к тому времени переименованного в Комитет государственной безопасности – КГБ. Но в ноябре 1958 года ее имя снова появилось в папках чекистов. Причина была проста: Джордж Фишер ехал с визитом в Советский Союз и, похоже, собирался посетить Полтаву. КГБ рассчитывал использовать полтавчан, которые встречались с Фишером в 1944 и 1945 годах в качестве осведомителей, чтобы проследить за деятельностью гостя из США. Сотрудники местного Управления КГБ уже готовы были связаться с Белухой, когда из Москвы пришла служебная записка, в которой говорилось, что Фишер в Полтаву все-таки не приедет^14.

Белуха снова перестала интересовать КГБ, хотя по иронии судьбы Соединенные Штаты с ее личного горизонта так и не исчезли. Она все надеялась найти в далекой Америке Игоря Ревердитто и связаться с ним. Осенью 1959 года она попросила о помощи своего знакомого Евгения Чучко, бывшего узника немецких концлагерей. Он после войны какое-то время жил в Европе и имел родню в США – может, его родственники поищут Ревердитто? Чучко написал об этом своему дяде Петру. Тот жил в штате Нью-Джерси, в городке Пассейик. Белуха знала только одно – Ревердитто живет в Калифорнии. Этого было мало. В конце декабря 1959 года Чучко получил письмо из Нью-Джерси: попытки найти Ревердитто в Калифорнии не увенчались успехом. Дядя предположил, что Игорь мог сменить фамилию^15.

Полтавский КГБ вновь проявил интерес к Белухе в мае 1964 года: в СССР снова собирался ехать Фишер, получивший от КГБ кодовое имя Мустанг. Чекисты ожидали, что тот приедет в Полтаву, и рассчитывали через Белуху получить о нем информацию. В конце мая 1964 года они встретились с Белухой (Тайгой), чтобы в очередной раз пересмотреть ее контакты с Ревердитто и Фишером во время войны. О Фишере Белуха рассказала, что встречалась с ним всего один раз – когда их познакомил Ревердитто. А вот о Ревердитто она могла сказать больше, если учесть, что она встречалась с ним два с половиной месяца, и что их “связь имела исключительно интимный характер”. Он сказал ей, что живет в Калифорнии. С сентября 1944 года, с того времени как он покинул Полтаву, они больше не общались.

Белуха призналась, что пыталась найти Ревердитто через своего знакомого Чучко. Чекисты предложили ей попросить еще раз, Белуха подчинилась. В материалах КГБ ничего не говорится о том, привела ли к чему-нибудь эта попытка. Скорее всего, родственники Чучко мало чем могли помочь. Белуха так и не смогла выйти на связь с возлюбленным времен войны^16.

Полтавский КГБ был явно разочарован. Впрочем, их вера в то, что Ревердитто – американский шпион, была в лучшем случае надуманной, как и надежды Зинаиды Белухи на будущее с Игорем. Из Полтавы его отправили обратно в Англию, где он вступил в 13-й боевой авиаполк 8-й воздушной армии, а незадолго до окончания войны женился на Полине Нэн Миллард, выпускнице летной школы Колледжа Королевских ВВС. В 1946 году чета Ревердитто и их маленький сын отправились на пароходе в Сан-Франциско, а в 1955 году поселились в Анахайме. В том же году там открылся Диснейленд.

В последующие годы у них родились еще трое сыновей. Ревердитто работал менеджером в Boys Market, по ночам ради заработка играл в карты. В 1987 году Игорь и его сын Тони, театральный режиссер, а затем кулинарный критик, основали в калифорнийской Санта-Ане театр Way off Broadway. В их семье увлекались театром и искусством еще со времен Российской империи, и в Калифорнии традиция сохранилась. Ревердитто прожил долгую жизнь. С первой женой он развелся после 29 лет брака, потом снова женился и умер в феврале 2015 года в Фуллертоне, штат Калифорния, в возрасте 95 лет^17.

Судьба Зинаиды Белухи неизвестна. В 1968 году кто-то донес на нее в КГБ за связи с немцами во время войны. Доносчик, возмущенный тем, что на момент написания доноса Белуха работала в прокуратуре Полтавской области, писал, будто та родила ребенка в госпитале для немцев. КГБ провел расследование, но, по всей видимости, ничего не предпринял. Чекисты не теряли надежды на то, что Белуха сможет привести их если не к Ревердитто, то к Джорджу Фишеру, неизменно возглавлявшему список американцев, подозреваемых в шпионаже во время службы в Полтаве^18.

Глава 22. Встреча в Вашингтоне

Что одному мусор – другому сокровище”, – гласит одинаково любимая археологами и шпионами пословица. Агенты ФБР, роясь в урнах советского посольства в Вашингтоне в начале января 1955 года, нашли, по понятиям разведки, немало “сокровищ”. С наступлением нового года советские дипломаты выбросили старые отрывные календари: то ли в посольстве еще не знали об уничтожителях бумаг, то ли календари не считались чем-то важным – в любом случае часть листков оказалась среди мусора.

На одном, датированном 7 августа 1954 года, значились имя и адрес, привлекшие внимание агентов ФБР: “Профессор и миссис Джордж Фишер, Брандейский университет, Уолтем, 54, Массачусетс”. Местное отделение ФБР в Вашингтоне сообщило о находке в штаб-квартиру. Оттуда новость передали в Бостон, агенты отправились в Брандейский университет – светское учебное учреждение, основанное еврейской общиной в 1948 году в Уолтеме, бостонском пригороде. Женщина в канцелярии сообщила, что на факультете работает профессор Джордж Фишер. Ему 31 год, он родился 5 мая 1923 года, был женат на Кэтрин Хоуг. Семья жила не в Уолтеме, а в Кембридже – городе по соседству, на Уолкер-стрит, 39.

Личность Фишера установили. Но почему его имя было на листке календаря из советского посольства? Неужели он шпион? Или этому есть какое-то объяснение? Агенты ФБР намеревались докопаться до истины. Время было непростое. Французы, потерпев поражение во Вьетнаме, покидали Индокитай, китайские коммунисты стремились захватить Тайвань, сенатор Джозеф Маккарти из Висконсина утверждал, что коммунисты проникли в ядерную промышленность США и даже в ЦРУ. Не только советские офицеры-контрразведчики были жертвами паранойи холодной войны – она поразила и американцев. Любой, кто был связан с бывшими союзниками, которые ныне превратились во врагов, оказывался под подозрением по обе стороны железного занавеса^1.

Джордж Фишер стоял первым в советском списке “американских шпионов” с начала 1947 года до середины 1950-х годов, и любой, кому довелось с ним познакомиться, становился так же подозреваемым и подпадал под пристальное внимание особистов, как это было с Зинаидой Белухой^2.

Эта информация была вне досягаемости для агентов ФБР, которые расследовали контакты Фишера с советским посольством в первые месяцы 1955 года. Если бы они узнали, что думала о Фишере советская контрразведка, их бы это весьма удивило. Ничто из того, что они выяснили, не подтверждало теории Смерша и МГБ. Напротив, Фишер казался идеальным кандидатом для роли советского шпиона: удалось ли Советам настроить его против страны, которой он с честью служил во время Второй мировой войны, что если союз военных лет был ему ближе, чем послевоенная враждебность?

* * *

Аналитики подняли старые дела, запросили послужной список Фишера из архивов ВВС США в Денвере, и оказалось, что он до 29 апреля 1946 года находился за границей и на момент увольнения из армии был в звании капитана. Дальнейшее расследование показало, что вскоре Фишер вернулся в Висконсинский университет – тот самый, который оставил в 1942 году, когда вступил в ряды армии США. К концу мая 1946 года он возобновил учебу в университете, окончил его в сентябре 1947 года, получил степень бакалавра и отправился в Гарвард учиться в магистратуре по славянским языкам и литературе. Программу он окончил в 1949 году, годом раньше успел пройти летний курс в Праге. Это был последний год перед тем, как коммунисты полностью захватили власть в стране.

В 1951 году профессор Клайд Клакхон, директор недавно открытого Центра советских и восточноевропейских исследований в Гарварде, пригласил молодого выпускника поработать над совместной инициативой центра и ВВС США – проектом, посвященным советской политической и социальной системе. Источником данных должны были стать интервью с бывшими советскими гражданами, в основном послевоенными беженцами. Опрашивать предстояло в лагерях для перемещенных лиц в Германии. Исследователи, такие как Фишер, должны были приехать туда. Для работы требовалось разрешение службы безопасности, которое должно было оформлять Управление специальных расследований (Office of Special Investigations, OSI) – контрразведывательное подразделение ВВС США. И на этом этапе относительно личности Фишера возникли сомнения. Оказалось, что его воспитывала Хеде Массинг, жена известного немецкого коммуниста Пауля Массинга. А его отец, Луис Фишер, “член многочисленных организаций коммунистического фронта и причастный к их деятельности”, в 1943 году фигурировал в расследовании по делу о шпионаже. Сам Джордж Фишер, “согласно имеющейся информации, проявлял стойкие коммунистические убеждения”, – так сказано в отчете OSI. Скорее всего, имелись в виду взгляды, которые Фишер якобы высказал в 1942 году, когда попытался поступить на службу в разведку ВМС США^3.

Не зная, что делать со своими выводами, OSI попросило ФБР провести расследование. Сотрудники ФБР, в частности специальный агент Томас Салливан из бостонского отделения, почуяли запах крови. В Нью-Йорке они нашли и опросили Хеде Массинг, бывшую опекуншу Фишера. Ранее она уже сотрудничала с ФБР. В 1949 году, на втором суде над Элджером Хиссом, обвиненным в шпионаже в пользу СССР, она свидетельствовала против него, вспомнив, как в середине 1930-х годов она, вербовщица советской разведки, спорила с Хиссом – в то время, по ее словам, работавшим на советскую военную разведку, – о том, какой ячейке советской шпионской сети должен был отчитываться Ноэль Филд, сотрудник Госдепартамента США. Массинг утверждала, что перестала работать на Советы в конце 1930-х годов. Отвечая на вопрос агентов о Фишере, она вспомнила, что была в Москве с октября 1937 по июнь 1938 года, и “Джордж Фишер был очень просоветски настроен и энергично защищал проводимую в то время сталинскую чистку”. Она сказала агентам, что Фишер отказался от просоветских взглядов в 1938 году, “но никогда откровенно не критиковал советский режим, ведь у него в России все еще много друзей и знакомых”.

Агенты ФБР задумались. Отказался ли Фишер от своих коммунистических взглядов или скрывает их, чтобы не выдать подпольную работу на Советы… Информаторы ФБР в Висконсинском университете, некогда бывшие членами коммунистической партии, показали, что Фишер и правда был антикоммунистом. То же сказали и его гарвардские знакомые. Доктор Димитрий Шимкин, заместитель директора центра в Гарварде, полагал, что Фишер – “левоцентристский либерал”. Начальник Шимкина, профессор Клакхон, который пригласил Фишера в проект по делам беженцев, заявил, что, по его мнению, Фишер не представляет угрозы безопасности страны. Клакхон отметил, что двое известных американских дипломатов, Аверелл Гарриман и Чарльз Боулен, знали Фишера и были о нем высокого мнения. Согласно данным ФБР, во время войны Фишер пользовался доверием еще одного ключевого деятеля американского посольства в Москве – Джорджа Кеннана, ныне работавшего в Принстоне. Кеннан пригласил Фишера стать директором фонда “Свободная Россия”, целью которого было привлечение советских интеллектуалов-эмигрантов к изучению СССР, которое планировалось развивать в США^4.

Не найдя доказательств просоветских симпатий Фишера, специальный агент Салливан в апреле 1952 года прекратил расследование. В своей служебной записке он резюмировал, что расследование “не установило никаких доказательств связей с коммунистической партией или симпатии к ней со стороны объекта наблюдения”. Получив разрешение на участие в проекте гарвардских интервью, Фишер отправился в Европу. Он провел с беженцами немало бесед о политической и социальной системах СССР. В том же году опубликовал в виде монографии докторскую диссертацию по истории сопротивления сталинскому режиму. Фишер писал о Русской освободительной армии (РОА) генерала Андрея Власова, созданной немцами во время Второй мировой войны. Русские националистические и антикоммунистические идеалы использовались для обработки бойцов РОА – в основном это были бывшие советские военнопленные, попавшие в нацистские концлагеря. Затем Фишер продолжил преподавать в Брандейском университете – именно это место значилось на отрывном листке календаря, найденном агентами ФБР в январе 1955 года в мусоре советского посольства^5.

* * *

Расследование в отношении Джорджа Фишера, инициированное ФБР в 1955 году, началось с просмотра последних дел, связанных с советским посольством, и агенты бюро заметили то, чего раньше не замечали. В одном из докладов ФБР, представленном 5 ноября 1954 года и основанном, скорее всего, на прослушивании телефонных разговоров, упоминалось, что некий Джордж Юрий Фишер связался с третьим секретарем советского посольства (это низший дипломатический ранг, равный помощнику атташе) и сообщил, что прибыл в Вашингтон для участия в приеме в посольстве, который назначен на 7 ноября, годовщину Октябрьской революции. Как сказано в документе, Фишер сообщил сотруднику посольства, что готов встретиться с ним 6 ноября, а тот ответил, что перезвонит^6.

В ФБР не знали, состоялась ли встреча, но смогли установить, что Фишер 7 ноября побывал на приеме. Почти не оставалось сомнений в том, что его имя, написанное на листке календаря, и его визит в посольство три месяца спустя связаны, хотя о природе этой связи можно было только гадать. Казалось, обретал очертания некий заговор. Подозрения в отношении Фишера усилились, когда 18 марта 1955 года из “строго конфиденциального, достойного доверия источника, личность которого нельзя раскрывать”, сотрудники ФБР узнали, что Фишер намеревался снова посетить советское посольство 20 марта. Он связался с тем же третьим секретарем, и они договорились в день предстоящего прибытия в Вашингтон ближе к вечеру встретиться в квартире последнего^7.

Конфиденциальный источник сообщил ФБР, что Фишер уже подал в советское посольство два заявления: одно на получение визы в СССР, а другое – на изменение гражданства. Офицеры ФБР забили тревогу, заподозрив, что Фишер готовится переметнуться, стать советским гражданином и исчезнуть за железным занавесом. “Фишер – гражданин США, и если сын Луиса Фишера, знаменитого публициста, столь много сделавшего для борьбы с коммунизмом, откажется от гражданства США, это сыграет на руку советской пропаганде”, – говорится в одной из телеграмм ФБР. Фишер представлял потенциальную ценность для Советского Союза: уехав туда, он бы отказался от своего отца, которого больше не подозревали ни в шпионаже против США, ни в прокоммунистических взглядах и который, по сути, стал антисоветским активистом^8.

Вашингтонский офис ФБР поручил оперативной группе следить за действиями Фишера в американской столице, когда тот прибыл на встречу с сотрудником посольства. Двадцатого марта в 18:41 Фишера заметили на северо-западе Вашингтона у многоэтажного дома, где проживал советский гражданин. Он вышел из зеленого кабриолета “Форд” 1951 года, за рулем которого сидела женщина: группа наблюдения описала ее как “белую, шатенку, в очках, лет 30–35”. Высадив Фишера, она уехала. Фишер вошел в здание, где пробыл почти до полуночи. В 23:50 он покинул его в компании мужчины. Они сели в синий седан “Форд” 1954 года и, согласно отчету, “продолжили движение по кружному маршруту через северо-западную часть Вашингтона”. Водитель, скорее всего, заметил слежку, поэтому агентам ФБР пришлось отстать в 00:21. В 00:55 они заметили объект наблюдения и его спутника у гостиницы, где остановился Фишер. Они стояли и беседовали на тротуаре еще минуты три, потом расстались. Один из агентов зафиксировал время: было 00:58^9.

Теперь агенты установили, что знакомство Фишера с советским дипломатом не было случайностью. Они хотели разузнать больше, но пока не было ничего, кроме отчета слежки и перевода на английский письма, которое Фишер отправил в посольство. В нем говорилось:

До сих пор я не получал из посольства абсолютно никаких известий о двух моих заявлениях: об изменении гражданства и о визе на лето этого года. Я буду вам очень признателен, если в следующий раз, когда я позвоню, вы сможете подсказать мне, с кем в посольстве я могу увидеться лично во время визита.

Почему Фишер перед отъездом в Советский Союз хотел изменить гражданство, которое, согласно данным ФБР, было американским, оставалось загадкой^10.

В конце марта 1955 года в ФБР решили, что единственный способ узнать, что происходит, – это лично допросить Джорджа Фишера. “Бюро настаивает, что немедленно необходимо установить нынешние симпатии Фишера в связи с тем обстоятельством, что он, по всей вероятности, подавал заявление о предоставлении советского гражданства”, – гласила телеграмма, отправленная в штаб-квартиру из бостонского офиса ФБР. Согласно предложенному плану беседы, агентам предстояло сказать Фишеру, что они заинтересовались им в связи с его визитом в советское посольство 7 ноября 1954 года и хотят знать, “рассчитывает ли он, что у него будет постоянная причина для развития знакомства с штатом советского посольства и пожелает ли помочь нам, сообщив свои отзывы на сотрудников представительства СССР”.

Истинная цель беседы была иной: выяснить, подавал ли Фишер заявление о предоставлении советского гражданства, и понять, о чем он говорит с работниками посольства. Но задавать эти вопросы напрямую было запрещено, чтобы не скомпрометировать источники ФБР и не раскрыть того, что Фишер находился под наблюдением в Вашингтоне. “Ему следует очень тактично дать возможность добровольно поделиться информацией”, – говорится в записке ФБР о запланированном интервью. В апреле 1955 года бостонскому отделению ФБР разрешили допросить Фишера, но это было легче сказать, чем сделать. По домашнему адресу (Кембридж, Уокер-стрит, 39) Фишера не нашли^11.

Фишер в то время был в процессе развода с женой, Кэтрин ван Алан Хоуг, уроженкой Пенсильвании и дочерью Гилберта Томаса Хоуга, декана колледжа Хэверфорд. Они поженились в сентябре 1948 года. Теперь Фишер переехал, снял квартиру на Чарльз-стрит в Бостоне. Вероятно, он был в сильном стрессе. Сотрудник почтового отделения, опрошенный агентами ФБР, сообщил, что Фишер уже ссорился с двумя почтальонами и его считали конфликтным человеком. Развод, неуравновешенное поведение, визиты в советское посольство, встреча с советским дипломатом в его квартире, подача заявления на получение визы в СССР и, возможно, на приобретение гражданства… Фишер всем походил на человека, который готовится предать свою страну^12.

Агенты ФБР наконец смогли допросить Фишера 18 мая 1955 года, через четыре дня после того, как в прессе было объявлено о создании организации Варшавского договора – военного союза под руководством Советского Союза, призванного служить противовесом НАТО в Центральной Европе. Фишер отвечал открыто и прямо. Как писали в отчете агенты, он предоставил им много информации о своих визитах в советское посольство в ноябре 1954 года и марте 1955 года, но ничего не сказал о том, что больше всего интересовало ФБР, но было настолько деликатным, что агентам было приказано не спрашивать, – о советском гражданстве.

Фишер подробно рассказал о своем знакомом в советском посольстве: это был третий секретарь Анатолий Зорин, в прошлом глава полтавского Смерша. ФБР уже знало его имя и адрес: Вашингтон, округ Колумбия, Парк-роуд, 1451. Именно там Фишер посетил его в марте 1955 года. Но агенты поразились, узнав о связи Зорина с полтавской авиабазой, где Фишер служил во время войны. Фишер сообщил, что Зорин до войны был инженером, а на базе в Полтаве обеспечивал связь с американцами.

Фишер сказал агентам, что они с Зориным случайно встретились в октябре 1954 года. В тот день Фишер читал лекцию в штаб-квартире Корпуса контрразведки (CIC) в Форт-Холаберд, штат Мэриленд, а после поехал в Вашингтон и столкнулся с Зориным у отеля Statler на 16-й улице, недалеко от советского посольства. Спустя десятилетия в мемуарах Фишер писал, что встреча произошла после его визита в советское посольство, когда он вышел из здания. Зорин первым узнал его и закричал: “Юра! Джордж!” Фишер не сразу узнал Зорина и позже рассказывал жене, что лишь через несколько минут вспомнил, кто он такой. Агентам он сказал, что во время службы в Полтаве знал около десятка советских офицеров, но отчетливо не помнил ни одного. Зорина он в конце концов узнал и назвал уменьшительным именем – Толя^13.

Если вспомнить, что имя Фишера появилось на листке календаря советского посольства от 7 августа, то Зорину явно хватило времени подготовиться к их “случайной” встрече. Бывший смершевец сказал Фишеру, что после войны поступил на дипломатическую службу и вот близится конец его пребывания в Вашингтоне. Но дипломатический пост был для Зорина прикрытием. Еще в октябре 1950 года Зорин, в те дни уже подполковник, прикомандированный к штабу Киевского военного округа, консультировал сотрудников полтавского МГБ по делам американцев, подозреваемых в шпионаже в СССР. Фишер, естественно, был на вершине этого списка. Согласно записям Государственного департамента США, Зорин и его жена проживали в Вашингтоне с 1952 по 1956 год; после этого из дипломатического досье упоминания о Зориных исчезают. Зорин не солгал, когда сказал Фишеру, что его командировка в США подходит к концу^14.

После “случайной” встречи в октябре 1954 года Фишер и Зорин отправились ужинать в греческий ресторан. Вспомнили старые добрые времена Полтавы. “Мы мило болтали, радовались встрече”, – вспоминал Фишер. Зорин жаловался на то, что советское посольство очень мало общается с американцами: почти никто не принимает приглашения на приемы. “Я ненавидел это помешательство на шпионаже и верности стране, эту охоту на ведьм, проводимую правительством США, Маккарти и компанией, – писал Фишер позже. – Я сказал Толе, что хотел бы внести свой вклад в борьбу с ней”. Тот обещал пригласить Фишера на прием, устраиваемый 7 ноября 1954 года в честь годовщины Октябрьской революции; впоследствии он и посетил этот прием^15.

Вспоминая мероприятие, Фишер сказал агентам, что во время встреч с сотрудниками посольства (имен которых он не помнил, поскольку разговоры были очень короткими) ему не задавали никаких подозрительных вопросов, разве что спрашивали о том, какой настрой царит в США, хотя эти сведения вполне можно было почерпнуть из ежедневных газет. Он не планировал общаться с кем-либо из этих людей дальше, за исключением, возможно, Зорина, учитывая их совместную историю. Кроме того, он не был уверен, действительно ли поедет в СССР: поездку должно было профинансировать американское учреждение. И он был не против предоставлять ФБР информацию о советских официальных лицах, с которыми мог встретиться в будущем, но не хотел, чтобы на него возлагались обязательства. Он предложил, что может связаться с агентами, если на таких встречах обнаружится что-нибудь важное. На этом беседа закончилась^16.

Теперь ФБР знало о Зорине и его прошлом. Но обоснованы ли предположения, что Фишер намерен получить советское гражданство? Они решили побеседовать с бывшей женой Фишера, Кэтрин Хоуг, в надежде, что та прояснит этот вопрос. С ней связались в сентябре 1955 года. Хоуг охарактеризовала бывшего мужа как радикального антисоветчика. Он довольно откровенно рассказывал ей о своей советской юности и о встрече с Зориным в Вашингтоне. И она знала, что он гостил у Зорина в столице США.

И самое важное: Хоуг смогла пролить свет на вопрос о запланированной поездке Фишера в СССР и его гражданстве. Она сообщила, что Джордж действительно планировал посетить Советский Союз с исследовательскими целями, но волновался, что Советы посчитают его своим и не позволят покинуть страну, так как он уехал из СССР в 1938 году по советскому паспорту. “Я хотел сразу же подать документы на советскую визу, – вспоминал позже Фишер. – Но отец и мать беспокоились о моем старом советском гражданстве. Сказали, оно не имеет срока давности и его могут использовать аппаратчики в Москве, чтобы устроить мне неприятности, запереть в стране”. Потому Фишер и пошел в советское посольство, пояснила Хоуг. Он даже написал по этому поводу своему старому знакомому Чарльзу Боулену, послу США в Москве, и просил того помочь.

В ФБР сочли вопрос окончательно решенным и рекомендовали больше не расследовать вопрос о гражданстве. Джордж Фишер хотел остаться гражданином США и иметь право при первом желании покинуть Советский Союз. Казалось, дело закрыто^17.

* * *

Итак, Фишера больше не подозревали в шпионаже в пользу Советов. Но ему еще не удалось избавиться от советского гражданства, и он верно предполагал, что рискует свободой, если еще раз посетит СССР. Кроме того, после визита офицеров ФБР в мае 1955 года Фишер явно тревожился о том, что его контакты с Зориным могут быть истолкованы не просто как невинная встреча со старым товарищем, а его переписка с советским посольством и визиты туда восприняты не как попытка отказаться от советского гражданства, а как нечто совершенно иное.

Фишер решил “сознаться” и получить официальное разрешение на дальнейшие контакты с Советами. Но он явно не доверял ФБР. В конце августа 1955 года, за несколько недель до того, как агенты ФБР опросили Кэтрин Хоуг, он написал в Паспортный отдел Госдепартамента. “Двойное гражданство, причиной которого является бывшее советское гражданство моей матери, вызывает у меня особую озабоченность”, – писал Фишер. Он сообщил в Госдепартамент, что намеревается снова связаться с советским посольством, и спросил, имеются ли со стороны ведомства какие-либо возражения против того, чтобы он продолжил заниматься этим делом. Двадцать второго октября 1955 года Паспортный отдел ответил, что контакты Фишера с советским посольством одобрены^18.

Седьмого ноября Фишер вернулся в Вашингтон, снова посетил прием в честь годовщины Октябрьской революции, устроенный в советском посольстве. Как и прежде, перед мероприятием он встретился с Зориным и пообщался с ним и его коллегами в посольстве. Именно тогда Зорин поделился с ним трудностями, с которыми столкнулся при выполнении нового задания. Он собирал данные о нарушениях советско-американского соглашения, подписанного еще в 1933 году, когда страны устанавливали дипломатические отношения. Статья 3 соглашения запрещала правительству США спонсировать или поддерживать антисоветскую деятельность. Зорин утверждал, что правительство США де-факто финансирует частные учреждения, занятые именно такой работой, и готовил меморандум к правительству с просьбой прекратить их деятельность. И теперь он искал тех, кто мог бы помочь ему собрать сведения о нарушениях соглашения. И был готов платить за информацию – деньгами он располагал.

Зорин намекал на сотрудничество, но Фишер почуял неладное и не отреагировал. Казалось, разговор завершен, но вечером Зорин вернулся к нему, напомнив, что Фишер наверняка владеет информацией по упомянутой теме. Зорин попросил Фишера помочь со сбором данных. Все это звучало будто невзначай, совершенно естественно, если учесть, что Фишер был противником маккартизма, чего от Зорина не скрывал. Но еще Фишер прекрасно понимал, что “сотрудничество” с Советским Союзом имеет привкус шпионажа, и не проглотил наживку: сказал Зоину, что тема ему неинтересна.

Зорин не принял отказа и обратился снова. Он упомянул, что ему, возможно, мог бы помочь хороший знакомый Фишера, но, к сожалению, этот человек уже немолод… Фишер ничего не ответил. Он подозревал, что Зорин имел в виду его мать, Маркушу, о которой уже спрашивал раньше. Зорин попытался еще раз убедить Фишера помочь с проектом, тот снова отказался, и они расстались “как обычно, на дружеской ноге”19.

По возвращении в Бостон Фишер решил сделать то, чего и представить себе раньше не мог: написал письмо в ФБР и рассказал о своем недавнем визите в советское посольство. Письмо датировано 8 ноября 1955 года – именно в тот день Фишер вернулся из Вашингтона. На следующий день, 9 ноября, к нему пришли офицеры ФБР и опросили о контактах с Зориным. Фишер явно волновался. Сотрудник ФБР отметили в отчете его “нервный склад характера”. Отчасти поэтому, а равно и потому, что он настаивал, что не желает регулярно докладывать в ФБР, они не советовали делать из него двойного агента. Однако на этот раз Фишер был готов к сотрудничеству. Он предложил связаться со своей матерью и сообщить ФБР, обращались ли к ней Советы. В декабре 1955 года, на очередной встрече с агентами, он сказал, что Маркуша не получала сообщений из советского посольства. Сам Фишер не имел желания общаться ни с Зориным, ни с советскими функционерами вообще. Впрочем, из советского посольства к нему пришли хорошие новости: его советское гражданство наконец было аннулировано, и он мог свободно приехать в Советский Союз^20.

В 1956 году Зорин покинул Вашингтон, и казалось, “полтавская” страница жизни Фишера была закрыта. В 1960-е годы он не раз приезжал в СССР и встречался со старыми московскими друзьями. Эти поездки не имели никакого отношения к его службе в Полтаве, за исключением одной: летом 1963 года он побывал на Дартмутской конференции американских и советских общественных деятелей, проходившей в том году в Ялте. Здесь ему все было знакомо еще с 1945 года, со времен Ялтинской конференции. Мало того, руководителем отдела КГБ, который курировал конференцию из своего управления в Киеве, был его старый знакомый, Анатолий Зорин, уже подполковник. Мы не знаем, встречались ли они в тот раз. Уже в глубокой старости Фишер прочел свое досье, заведенное ФБР, и узнал о многочисленных расследованиях, проведенных на предмет его якобы просоветских взглядов[5]. Посвященных ему папок Смерша он никогда не видел и не знал о судьбе своих знакомых в СССР, которых, как например Зинаиду Белуху, завербовал КГБ, чтобы следить за ним. В полтавском КГБ ждали, что в 1960-х годах Фишер вернется на Украину. Но он этого не сделал. Никогда.

Эпилог

Два ключевых героя “полтавской” истории – Джордж Фишер и Франклин Гольцман – возобновили знакомство в Гарварде. Оба в 1950-х годах получили докторские степени, защитив там диссертации, посвященные Советскому Союзу. Для обоих, хотя и в разной степени, военный опыт в Полтаве оказался важным этапом академической карьеры. Удивительно, но ни тот, ни другой не воспользовались этим опытом ни в исследованиях, ни в преподавании.

Гольцман вспоминал, что когда он как-то в Гарварде спросил Фишера, не собирается ли тот написать работу о Полтаве времен войны, Фишер, который, как было сказано выше, написал диссертацию и монографию о русских коллаборационистах, ответил отрицательно. Причина, которую он назвал Гольцману, была такой: он не мог с уверенностью сказать, что именно происходило с ними в Полтаве. Гольцман, некогда сказавший одному из товарищей по службе в Миргороде, что хотел бы написать книгу об операции “Фрэнтик”, тоже с трудом излагал на бумаге свои военные впечатления, и книга, о которой он грезил в юности, так и не появилась на свет. Так двое ученых, изучавших Советский Союз, предоставили другим возможность написать историю пребывания американцев в Полтаве^1.

Официальные истории различных этапов американских челночных бомбардировок, проводимых с баз в Советском Союзе, записанные Джеймсом Партоном, Элбертом Лепавски и Уильямом Калютой, несли все признаки военных отчетов того периода, часто отличались формальным характером и оставались недоступны широкой публике в течение десятков лет. Впрочем, был один высокопоставленный военный, имевший полный доступ к официальным документам, который стремился рассказать миру о событиях, происходивших на полтавских базах в годы войны. Это был Джон Дин. В 1947 году, уже выйдя в отставку, он опубликовал свои военные мемуары под названием, которое резюмировало его взгляды: The Strange Alliance (“Странный союз”). Одна из девятнадцати глав – “Челночные бомбардировки” – была посвящена исключительно созданию и эксплуатации украинских баз, а другие главы, особенно “Репатриация военнопленных”, прямо или косвенно касались аспектов “полтавской” истории.

Да, Дин пережил много неудач, трудностей и душевных травм оттого, как Советы обращались с полтавскими базами, но считал, что усилия были не напрасны. Разочарованный крушением надежд на будущее Великого союза, Дин все же полагал, что воздушные операции с базированием в Полтаве имели “неизмеримую ценность для Соединенных Штатов”, поскольку дали возможность нанести “восемнадцать мощных ударов по важным стратегическим целям в Германии, которые в ином случае остались бы недоступны”. “Что еще важнее, – продолжал он, – это должно было сокрушить боевой дух немцев… То, что Россия устранила помехи и разрешила американцам проводить операции на своей земле, вероятно, развеяло последнюю надежду, на которую могли рассчитывать немцы: разделить врагов и заключить сепаратный мир с тем или другим”.

Об ухудшении советско-американских отношений на базах после окончания челночных бомбардировок и последующего закрытия базы в Полтаве Дин заметил: “Правда в том, что присутствия американцев в Советском Союзе и особенно на Украине – земле с весьма сомнительной лояльностью – больше не желали. И уже нельзя было скрывать истинного отношения лидеров Коммунистической партии к иностранцам, тем более что в пребывании иностранцев не было насущной необходимости”. Дин с облегчением узнал о решении Стратегических ВВС США в Европе закрыть базу в апреле 1945 года. Его мечты о светлых перспективах американо-советских отношений остались в прошлом. Однако Дин был рад обнаружить “огромную разницу в отношении к американцам, существующую между обычными русскими и их лидерами”. Он, вероятно, имел в виду Советы в целом, а когда дело касалось гражданского населения – говорил в большей степени не о русских, а об украинцах^2.

Дин был убежден в том, что одной из главных причин проблем, с которыми столкнулся Великий союз, стали представления большевиков о капиталистическом Западе. Сталин и его помощники никогда и не считали этот союз чем-то бóльшим, чем временным соглашением, чтобы облегчить ведение военных операций на отдельных фронтах против общего врага. Тесное сотрудничество на местах, особенно открытие военных баз на советской территории, считалось совершенно нежелательным: в нем видели не более чем капиталистический заговор с целью подорвать основы социалистического строя и захватить территорию. Помимо идеологии, важную роль играл страх большевиков, корни которого крылись не в марксизме, а в иностранной интервенции в годы Гражданской войны, когда американские, британские и французские экспедиционные силы заняли русские и украинские порты от Мурманска до Одессы и Владивостока и шли вглубь страны.

Джордж Фишер почти сразу же приобрел книгу Дина и написал на нее рецензию для июльского номера журнала Far Eastern Survey за 1947 год. Через несколько лет, в эпоху маккартизма, журнал будет подвергаться нападкам как прокоммунистический. О книге Фишер отзывался благосклонно, отмечая проницательность наблюдений автора и ценность его “инсайдерской” информации. Однако его не устраивала готовность Дина объяснять трудности американо-советских отношений идеологической враждебностью советских лидеров к капиталистическому Западу. В книге, как писал Фишер, “заслуживающие доверия факты перемешаны с противоречивыми личными выводами”. Не одобрял он и периодических насмешек Дина над Советами и поведением советских граждан. Впрочем, даже здесь Фишер предпочел защитить Дина и не осуждать ни его, ни других разочарованных участников этой военной истории. “Впечатления американцев от России, их чувства, их опыт – это вовсе не абстрактно-рациональные убеждения, и не следует поспешно осуждать их или сбрасывать со счетов, – писал Фишер. – Скорее их стоит рассматривать как важный побочный итог их тесного общения с советской стороной – общения, непрестанно рождавшего все новые проблемы”3.

* * *

И Фишер был прав: не зная о впечатлениях американцев, причастных к “полтавской” истории, нам не понять их отношения к Советскому Союзу. Американцы открывали базы в первую очередь из стратегических соображений, но подразумевали и большие, во многом нереалистичные надежды на будущую дружбу с CCCР. Для американцев военный союз означал тесное сотрудничество на земле и в воздухе, не обремененный идеологическими, политическими, экономическими или культурными проблемами. Но на деле все получилось совсем не так. Учитывая свою численность, технологическое господство и экономическую мощь, американцы полагали, что превосходят советских партнеров. Их ожидания были завышены, и последующее разочарование стало глубоким и длилось долго.

Аверелл Гарриман, посол США в Москве, заметный герой этой книги, разочаровался одним из первых. Его первоначальный оптимизм касательно отношений с Советским Союзом сменился недоверием, и Гарриман занял позицию “услуга за услугу”. Решающую роль в эволюции мнения посла стал отказ Сталина разрешить американцам использовать полтавские базы для помощи повстанцам в Варшаве летом 1944 года. После этого Гарриман стал одним из первых вдохновителей холодной войны. По тому же пути пошел еще один ключевой игрок “полтавской” инициативы – генерал Роберт Уолш, принявший активное участие в послевоенной борьбе за Западный Берлин^4.

Отношение к советскому режиму и его военным устремлениям у большинства американцев, служивших на полтавских базах, тоже изменилось с дружественного на враждебное. Сперва искренне восхищенные советскими людьми и, в меньшей степени, верными сталинистами за их стойкость, жертвы и храбрость в борьбе с нацистской Германией, впоследствии американцы разочаровались. Советская политическая культура и повседневная жизнь отталкивали их вне зависимости от политики, проводимой советским командованием. Так менялись полковник Томас Хэмптон, майор Майкл Коваль, первый лейтенант Уильям Калюта…

И примерно так же менялся рядовой Палмер Мира, создавший свои военные мемуары, возможно, вдохновленный мечтой, которой поделился с ним Гольцман. Он назвал их A Frantic Saga (“Сага об [операции] Фрэнтик”), издал сам и писал, что впечатления, полученные в Миргороде, превратили его в пожизненного противника советской системы. Сторонник выборной демократии, Мира преодолел массу препятствий, чтобы проголосовать на президентских выборах 1944 года, находясь за границей. В Советском Союзе он видел полное пренебрежение демократическими принципами. “Да, они голосовали, – писал Мира о советских гражданах. – Но из кого им было выбирать?” Он продолжил:

После того, что я видел в СССР, меня не интересовали ни социалистические, ни либеральные политические тенденции. Так что всю жизнь я был консервативным республиканцем. И имел к тому достойные причины^5.

Американцы, пробывшие на базах недолго и которых не затронула деятельность советских контрразведчиков, сохраняли благожелательное отношение к советским людям еще долго после командировок в Полтаву. Такие же взгляды разделял и постоянный контингент баз, придерживавшийся левых убеждений: они симпатизировали Советскому Союзу, его социальным экспериментам и особенно военным подвигам. Франклин Гольцман определенно входил в эту категорию. “Я всегда полагал, что отец чувствовал свою принадлежность к военным достижениям СССР” – вспоминал Томас Гольцман, сын Франклина.

По его мнению, именно Советский Союз сражался в войне и победил, заплатив высокую цену. Он гордился тем, что сделал свой маленький вклад в эту борьбу. Когда он рассказывал мне о войне, то говорил в основном о храбрых защитниках Сталинграда и Ленинграда, о героизме Красной армии, о том, как его поразили советские военные, служившие с ним вместе. Рассказывал об ужасных, почти невероятных жертвах, принесенных советским народом. Помню, как он выступал перед Конгрессом по проблеме долгов по ленд-лизу, призывая простить их, учитывая жертвы, принесенные Советским Союзом в войне. Наверное, он относился к Советам не столь критично, как другие на базах, где шла операция “Фрэнтик”, и много в чем им симпатизировал. Когда Российская Федерация вручила ему памятную медаль к 50-летию победы в Великой Отечественной войне, думаю, для него это имело огромное значение – как признание того, что он тоже внес вклад в эту победу^6.

Джордж Фишер, как и Гольцман, восхищался военными свершениями СССР, хотя и зашел гораздо дальше, отделив советский режим от советского народа. В своих мемуарах, написанных в 2000 году, Фишер вспоминал полтавские переживания как борьбу между старой любовью и старой ненавистью. Он любил страну, которую называл Россией, и ненавидел Сталина и его политику. “В своей работе я не сомневался, на чьей я стороне. Я ненавидел кремлевское зло; эта ненависть не позволяла мне колебаться”, – писал Фишер. Он умер в 2005 году, сохранив верность левым убеждениям и оставшись непреклонным противником сталинизма^7.

* * *

Почему почти все американцы, проведшие на базах много времени или занимавшие достаточно высокие должности, чтобы иметь постоянные контакты с советскими властями, в 1945 году покинули Советский Союз с горькой обидой на принимающую сторону? В целом факторы, способствовавшие изменению настроения, не были напрямую связаны с идеологическими различиями или противоположными геостратегическими планами двух государств. В конце концов, геополитические цели военного времени – поражение Германии и Японии – разделяли оба союзника, и многие американцы симпатизировали социализму в широком смысле. Решающими в отчуждении сторон оказались различия в политической культуре.

Одним из примеров таких различий стало обращение советской стороны с военнопленными как с предателями и преступниками, а также отказ разрешить американцам в Восточной Европе помочь соотечественникам, освобожденным из немецких концлагерей, вернуться домой через полтавские базы. Такое отношение вызвало гнев даже президента Рузвельта. Это было самое яркое проявление позиции советских властей, гражданских и военных, которая ужасала американцев. Для них не было долга выше, чем спасение своих военнопленных, которых считали героями, перенесших множество испытаний. Как уже отмечалось выше, советский режим считал красноармейцев, попавших в плен, в худшем случае предателями, а в лучшем – гражданами “второго сорта”, не заслужившими такой же еды и такого же обращения, как те, кто служил в армейских рядах; их даже можно было безнаказанно грабить.

Еще важнее был вопрос отношений. Американцев возмущало то, с каким усердием особисты стремились разорвать личные связи американцев с советскими сослуживцами и травили девушек, встречавшихся с американцами. Конечно, для американцев такое не было в новинку: и в Великобритании, и в освобожденной Франции местные негодовали, видя, как их женщины встречаются с более состоятельными американскими военными. Но на Полтавщине с женщинами, замеченных в отношениях с американцами, жестоко обращались – режим это поощрял, органы госбезопасности возглавляли и направляли эти проявления жестокости. Американцам казалось, что местные жители их приветствуют, а власти – нет. Они словно высадились в стране, оккупированной иностранным режимом, который действовал вопреки желаниям населения.

Так, американцы стали сочувствовать местным жителям (в Полтаве – украинцам, во Львове – полякам) и возмущаться советскими властями, которых называли русскими. Местные в большинстве своем приветствовали американцев и надеялись, что они освободят их от советской власти (как многие надеялись во Львове) либо сделают более либеральной советскую политическую систему (как рассчитывали некоторые в Полтавской области). Женщины, которые встречались с американцами, по-своему сопротивлялись режиму: некоторые происходили из семей, пострадавших от советских властей во время войны, другие за связь с немцами оказались в “черных списках” чекистов. А помимо романтических или материальных соображений, украинки, желавшие выйти замуж за своих американских возлюбленных, мечтали уехать в Соединенные Штаты – страну, которую советские власти считали империалистическим врагом.

Советские командиры, политические руководители, контрразведчики и чекисты видели в американцах не союзников, а потенциальных шпионов и агентов капиталистического влияния. Чрезвычайно уязвимые в экономическом, а зачастую и в культурном плане, Советы очень гордились недавними победами Красной армии, противопоставляя их куда более скромным достижениям союзников в Западной Европе. Советское военно-политическое руководство индоктринировало местное начальство и население именно в таком духе, так или иначе вынуждая их шпионить за американскими знакомыми. Американцы знали об этом и объясняли большую часть трудностей в отношениях с советской стороной действиями отдельных лиц или режима в целом, но не всего народа.

Американцы, за редчайшими исключениями, отвергали ключевые элементы советской политической культуры: культ вождя, режим партийной пропаганды, призванной насаждать официально одобренные взгляды, полицейское государство с его постоянным надзором, запугиванием и ограничением личной свободы. После полтавских впечатлений и общения с советскими властями американцы почти как один отвергли и советскую политическую культуру, и саму советскую власть.

* * *

Такие интеллектуалы, как Фишер и Гольцман, не были склонны однозначно судить о своем “полтавском” опыте, но Палмер Мира, фермер из Висконсина, не испытывал таких сомнений. В его книге находим, пожалуй, самую проницательную оценку долгосрочного значения полтавской истории, данную кем-либо из ее участников: “Я искренне верю, что мы, все мы, кто был на тех советских авиабазах в 1944-м, в дни горячей войны, стали свидетелями начала другой войны – холодной”. Мира был доволен исходом этого конфликта. “Мы были там, и мы вас помним, как и вы помните нас, – писал он, обращаясь к своим старым миргородским знакомым. – Холодная война пришла и ушла… Никогда не думал, будто доживу до того дня, когда больше не будет Советского Союза и Украина станет самостоятельным государством”8.

В словах Миры отразилась атмосфера празднования 50-й годовщины операции “Фрэнтик” в сентябре 1994 года. В том месяце в честь дружбы, связавшей на полтавских базах обычных летчиков и солдат Великого союза, прошли народные гуляния, которые организовали власти Полтавы. На Украине, недавно ставшей независимой, с радостью приветствовали американских и русских ветеранов челночных бомбардировок. Украинские власти открыли полтавскую авиабазу для американских гостей, хотя в советский период там размещались стратегические бомбардировщики, включая сверхзвуковые Ту-160, намеченные цели которых находились в Соединенных Штатах. Гости прибыли с базы ВВС “Барксдейл” в Луизиане на бомбардировщиках B-1B “Лансер” и на бомбардировщиках B-52N с базы ВВС “Дайс” в Техасе. Президент США Билл Клинтон воспользовался случаем, чтобы “поздравить украинских, американских и русских летчиков, 50 лет тому назад принимавших участие в непростой воздушной кампании в Европе и сажавших свои самолеты в Полтаве”9.

Ни один из главных героев этой книги присутствовать там не мог, но прибыли по крайней мере трое американских ветеранов. Это были пилоты “летающих крепостей”, задействованных в челночных бомбардировках. Одним из них был Чарли Бичем из Эль-Рино, штат Оклахома. В Полтаву и Миргород он прилетел вместе с летчиками базы “Барксдейл”. “Празднование длилось три дня, – написал Бичем редактору оклахомской газеты, – у входа на полтавскую авиабазу поставили красивый памятник. Каждому из нас вручили серебряный медальон диаметром в три дюйма с надписью: «На память о встрече украинских и американских летчиков на Полтавской земле»”10.

То был последний раз, когда ветераны трех стран вместе отмечали годовщину операции “Фрэнтик”. Чарли Бичем умер вскоре после своего 90-летия в 2012 году. В его некрологе было сказано, что во Вторую мировую он был награжден пятью медалями, а шестую получил за доставку угля и других необходимых товаров в 1948–1949 годах во время Берлинского воздушного моста.

Но энтузиазм в отношении совместных празднований годовщин операции “Фрэнтик” угасал не только из-за ухода ветеранов^11. В 2004 году, через 60 лет после завершения операции, Украина переживала хаос оранжевой революции, отвергнув спонсируемого Россией кандидата в президенты, а в год 70-летия операции, в 2014-м, вела войну с Россией за свои восточные территории в Донбассе.

Сегодня, когда часть полтавской базы стала музеем, можно увидеть памятник американским и советским летчикам, погибшим при нападении Германии на базу 22 июня 1944 года. Именно его упоминал Чарли Бичем. Но гость музея увидит там и фотографии украинских офицеров и солдат, погибших в нынешних войнах с Россией. Стоит подойти к памятнику, и любой неизбежно услышит рев вертолетов с действующей части базы. Сейчас там полигон для украинских вертолетчиков, участвующих в русско-украинской войне на востоке Украины. Американские самолеты и личный состав вернулись на Украину, но не в Полтаву. Они обучают солдат на Западной Украине для службы на Востоке. Советского Союза давно нет, и теперь Соединенные Штаты объединились с одним из своих бывших партнеров против другого. Но в одном преемственность сохранена: как и во время Второй мировой войны, американцы на стороне тех, с кем поступили несправедливо.

Это продолжение полтавской истории, которую вряд ли можно было представить в 1944-м, 1994-м или даже в 2004 году. Кратковременное примирение между противниками, устроившими холодную войну, по сути закончилось, дуют ледяные ветра… Нам следует взглянуть на американский опыт в Полтаве, чтобы понять, почему распался союз великих держав, и усвоить уроки для тех союзов, которым предстоит появиться. Главный урок в том, что союзы могут держаться, пока длится бой с общим врагом, но выстоят они, лишь когда есть общие ценности. Их и не хватало Великому союзу.

Благодарности

Финансирование, предоставленное программой Фулбрайта, позволило мне провести исследования для этой книги на Украине, где и происходила большая часть описанных здесь событий. Я выражаю благодарность Марте Коломиец, директору программы Фулбрайта на Украине, к сожалению, недавно скончавшейся, и ее сотрудникам, в частности Веронике Алексанич, за их прием и помощь. Также хочу поблагодарить Институт истории Национальной академии наук и его директора Валерия Смолия, принявших меня на Украине. В Архиве Службы безопасности Украины, который унаследовал документы советской военной контрразведки и госбезопасности, приношу благодарность директору Андрею Когуту и Марии Пановой – одному из самых усердных и доброжелательных архивистов, с которыми я когда-либо работал.

Ценные советы мне дали историки: на Украине – Геннадий Боряк и Роман Подкур, в России – Людмила Новикова. Мои коллеги из Полтавского педагогического университета Юрий Волошин и Игорь Сердюк организовали экскурсию по полтавской авиабазе, на которой служили американские летчики в 1944–1945 годах, и по музею, в котором с гордостью представлены уникальные артефакты и фотографии того периода. В Соединенных Штатах Дэвид Энгерман и Хироаки Куромия великодушно поделились со мной своими соображениями и имевшимися у них копиями архивных документов. Наталья Лаас оказала очень ценную помощь в получении копий ряда ключевых документов. По мере того как мои исследования выходили за пределы архивов, мне очень помогли потомки и родственники некоторых главных героев моей истории: Вик Фишер, младший брат Джорджа Фишера; сыновья Франклина Гольцмана – Томас и Дэвид; и наконец, что не менее важно, Тони Ревердитто – сын Игоря Ревердитто. Я благодарен им за воспоминания, которыми они поделились со мной, а также за предоставленные фотографии и документы.

В Гарварде я благодарю Александру Вакру за помощь в организации доступа к архивной коллекции Центра Дэвиса, а также моих коллег из Украинского научного института, в частности исполнительного директора Тимиша Холовински, за поддержку и за то, что они продолжали поддерживать привычный распорядок во время моих творческих и исследовательских поездок на Украину. Как всегда, Мирослав Юркевич, бывший сотрудник Университета Альберты, очень помог мне с редактированием текста и доведением стиля до совершенства. Неоценимую помощь оказала Джилл Нирим – благодаря ей рукопись попала к самым лучшим издателям, на которых я мог надеяться, полным энтузиазма и горячо преданных своему делу: это Тим Бент, Мэрайя Уайт и Мелисса Януцци из Oxford University Press и Касиана Ионита из Penguin UK. Сара Чалфант взяла на себя непростую задачу по продвижению книги среди неанглоязычных читателей. Я благодарен им за помощь и советы. И, как всегда, я благодарен за поддержку моей жене Елене.

Русское издание этой книги не появилось бы без неизменной поддержки главного редактора издательства CORPUS Вари Горностаевой, как всегда внимательной к авторской интерпретации и к точности изложенной информации редакторской работе Александры Лавреновой и конечно же переводу Владимира Измайлова. Всем им за это огромное спасибо.

Примечания

Предисловие

1 Самые современные работы о событиях в Полтаве, см.: Mark J. Conversino. Fighting with the Soviets: The Failure of Ope ration FRANTIC, 1944–1945. Lawrence, KS, 1997; Lee Trimble, Jere my Dronfield. Beyond the Call: The True Story of One World War II Pilot’s Covert Mission to Rescue POWs on the Eastern Front. New York, 2015.

Пролог

1 Подполковник Первушин – подполковнику Ахову: Сводка наружного наблюдения за объектом Турист, 18 мая 1958 г., 11:40–16:25 // Архив Службы безопасности Украины, Киев [далее – Архив СБУ]. Ф. 13. № 1207 (Проверка военнослужащих базы ВВС США в Полтаве). Т. 18. Л. 229–232.

2 Franklyn D. Holzman. Soviet Taxation: The Fiscal and Monetary Problems of a Planned Economy. Cambridge, MA, 1955; полковник Ахов и подполковник Баруздин – подполковнику Зубкову, 25.07.1960, С. 4. Архив СБУ. Ф. 13, № 1207. Л. 327–330.

3 Капитан Храмов и майор Овчинников. Справка на американского военнослужащего авиабазы ВВС США в Полтаве Фишера Ю. А. Май 1964 г.// Архив СБУ. Ф. 13. № 1207. Л. 83–86 об.; Ken Gewertz. From Russia with Thanks: Holzman Awarded Medal for World War II Service Harvard Gazette, 03.04.1997; Франклин Гольцман, интервью “Би-би-си” о впечатлениях в Полтаве, 1995 (любезно предоставлено семьей Гольцман и Центром Дэвиса [Центром российских и евразийских исследований] Гарвардского университета).

Часть I. Великий союз

Глава 1. Миссия в Москве

1 John R. Deane. The Strange Alliance: The Story of Our Efforts at Wartime Cooperation with Russia. New York, 1947, pp. 3–4; Geoffrey Roberts. Molotov: Stalin’s Cold Warrior. Dulles, VA, 2012, pp. 21–90.

2 Роджер Мурхаус. Дьявольский союз. Пакт Гитлера – Сталина. 1939–1941. М., 2020. Гл. 1.; Сергей Плохий. Потерянное царство. Поход за имперским идеалом и сотворение русской нации (с 1470 года до наших дней). М., 2021.

3 Николай Гоголь. Страшная месть // Собрание сочинений в 9 т. М., Т. 1. 1994; David M. Glantz, Jonathan M. House. When Titans Clashed: How the Red Army Stopped Hitler. Lawrence, KS, 1995, pp. 168–178.

4 Дуглас C-54 “Скаймастер”: http://www.warbirdalley.com/c54.htm; Arthur Pearcy. Douglas Propliners: DC-1 – DC-7. London, 1996.

5 Averell Harriman, Elie Abel. Special Envoy to Churchill and Stalin, 1941–1946. New York, 1975, p. 227; Frank Costigliola. Roosevelt’s Lost Alliances: How Personal Politics Helped Start the Cold War. Princeton and Oxford, 2012, pp. 192–193.

6 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Pp. 228–229; John R. Deane. Op. cit. Pp. 3, 9–11.

7 History of Eastern Command, U. S. Strategic Air Forces in Europe, 1941–1944, Headquarters USSTAF, 1944, National Archives and Records Administration (далее NARA), NA/RG 334, box 66, p. 7.

8 Кэтлин Гарриман – Мэри: Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. P. 234.

9 John R. Deane. Op. cit. P. 3.

10 Cordell Hull. The Memoirs. 2 vols. New York, 1948. 2: 1277; John R. Deane. Op. cit. P. 4.

11 Гамильтон – госсекретарю. 18 октября 1943 г., Foreign Relations of the United States (далее FRUS), Diplomatic Papers, 1943: General. Pp. 567–568; Встреча в Кремле 18 октября 1943 г., ibid. Рp. 563–565.

12 The Moscow Conference: October 1943. The Avalon Project: http:// avalon.law.yale.edu/wwii/moscow.asp

13 Frank Costigliola. I had come as a Friend: Emotion, Culture, and Ambiguity in the Formation of the Cold War, 1943–1945. Cold War History 1, no. 1. August 2000. Pp. 105–106.

14 Ibid. Кэтлин Гарриман – Мэри, Москва, 5 ноября 1943 г. С. 2. Library of Congress, Harriman Papers, box 6, folder 9, Correspondence between Kathleen Mortimer and Mary Fisk.

Глава 2. Сталинский вердикт

1 John R. Deane. Op. cit. … Р. 24; Гарриман – Рузвельту. 31 октября 1943 г. FRUS, Diplomatic Papers, 1943: General. Р. 690.

2 Кэтлин Гарриман – Мэри, Москва, 9 ноября 1943 г. С. 3. Library of Congress, Harriman Papers…

3 John R. Deane. Op. cit. Рр. 24–25; Simon Sebag Montefiore. Stalin: The Court of the Red Tsar. New York, 2003. Р. 519–22; Cordell Hull. Op. cit. Vol. 2: 1308–1310.

4 Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 9–12.

5 Стенограмма второй встречи Трехсторонней конференции. 20 октября 1943. FRUS, Diplomatic Papers, 1943: General. Рp. 583–588, 778–781.

6 Ibid., p. 779; Cordell Hull. Op. cit. Vol. 2: 1310; Averell Harriman, Elie Abel Op. cit. P. 239; John R. Deane. Op. cit. Р. 20.

7 Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 65.

8 Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 27–28; Most Secret Protocol, Moscow, November 1, 1943, FRUS, Diplomatic Papers, 1943: General. Р. 773.

9 John R. Deane. Op. cit. Рр. 20–21; Военному атташе в посольстве в Москве. № 75. 26 октября 1943 г. NARA, NA/RG 334, Box 63: US Military Mission to Moscow, Operation Frantic (October 26, 1943 – March 31, 1944), 3 pp.; [Albert Lepawsky] History of Eastern Command, U. S. Strategic Air Forces in Europe, 1941–1944, Headquarters USSTAF, 1944, NARA, NA/RG 334, box 66, p. 7.

10 Дин в AGWAR, Вашингтон. № 28. 29 октября 1943 г. NARA, NA/RG334, box 63, 2 pp.; John R. Deane. Op. cit. Р. 16.

11 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 29; Гарриман – в Вашингтон. 26 декабря 1943 г. NARA, NA/RG 334, box 63, 3 pp.; Дин – в Вашингтон, 27 декабря 1943 г. Ibid., 1 p.

12 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 31; генерал Арнолд – Дину, 27 января 1944. NARA, NA/RG 334, Box 63, 2 pp.

13 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Р. 296; Дин – Славину, 31 января 1944 (текст на английском языке и перевод на русский). NARA, NA/RG 334, Box 63, 2 pp.; Меморандум о беседе: посол США, маршал Сталин, Молотов. 2 февраля 1944 г. NARA, NA/RG 334, Box 63, 4 pp.

14 John R. Deane. Op. cit. Р. 108; Дин – в Вашингтон. 2 февраля 1944 г. NARA, N/A RG 334, Box 63, 1 p.; Арнольд – Дину. 4 февраля 1944 г. 1 p. NARA, N/A RG 334, Box 63.

15 John R. Deane. Op. cit. Р. 108; Меморандум о беседе: посол США, маршал Сталин. 2 февраля 1944 г.

Глава 3. Неистовство

1 John R. Deane. Op. cit. Рр. 30, 108–109; Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 23–25; Von Hardesty, Ilya Grinberg. Red Phoenix Rising: The Soviet Air Force in World War II. Lawrence, KS, 2012.

2 John R. Deane. Op. cit. Рр. 108–109; Дин в AGWAR, Вашингтон. 5 февраля 1944. 3 pp., NARA, N/A RG 334, Box 63.

3 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 32.

4 Ibid., pp. 31–33; Дин – Славину, 25 февраля 1944, NARA, N/A RG 334, Box 63, 1 p.; Col. John S. Griffith, obituary, New York Times, October 16, 1974; От военного атташе в Лондоне в Военную миссию США в Москве. 23 февраля 1944, NARA, N/A RG 334, Box 63, 1 p.; Дин – Славину, 24 февраля 1944, ibid., 1 p.; Дин, процедура первой встречи, 27 февраля 1944, ibid., 1 p.; Челночные бомбардировки, минуты встречи, 28 февраля 1944, ibid., 5 pp.

5 John R. Deane. Op. cit. Рр. 110–111; Встреча в Главном управлении ВВС Красной армии. 16 марта 1944. NARA, N/A RG 334, Box 63, 4 pp., here 1.

6 Гриффит – военному атташе посольства США в Лондоне; AGWAR, Washington, April 2, 1944, NARA, N/A RG 334, Box 63, 3 pp.

7 Дин – военному атташе посольства США в Лондоне; AGWAR, Washington, March 26, 1944, ibid., 2 pp.; Встреча в Главном управлении ВВС Красной армии, 5 апреля 1944, ibid, 5 pp.

8 Ibid; Major General Alfred A. Kessler, Jr, US Air Force: https://generals.dk/general/Kessler/Alfred_August_Jr./USA.html; Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 33, 40.

9 Дин – Никитину, 12 апреля 1944, NARA, N/A RG 334, Box 63, 1 p.; Дин – генералу Евстигнееву, 12 апреля 1944, ibid., 1 p.; Дин – Никитину, 14 апреля 1944, ibid., 1 p.; Никитин – Дину, 14 апреля 1944, ibid., 1 p.; Дин – военному атташе посольства США в Лондоне; AGWAR, Washington, 15 апреля 1944, ibid., 1 p.

10 Дневник 4-го эшелона “Фрэнтик” во время путешествия из Англии в Россию. См.: James Parton. The History of ‘Frantic’, American Shuttle Bombing to and from Russian Bases, 26 October 1943–15 June 1944, Headquarters, Mediterranean Allied Air Force, 1944, in W. Averell Harriman Papers, Manuscript Division, Library of Congress, Washington, DC, Box 188, p. 1; Интервью Франклина Гольцмана ВВС о его пребывании в Полтаве (1995); Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 37–38.

11 Stuart Nicol. Macqueen’s Legacy, vol. 2, Ships of the Royal Mail Line. Brimscombe Port and Charleston, SC, 2001. Pp. 130–49; Дневник 4-го эшелона “Фрэнтик”… Pp. 2–3; Palmer Myhra. A Frantic Saga: A Personal Account of a United States’ Secret Mission inside the Soviet Ukraine during World War II. Iola, WI, 2008. Pp. 17–18.

12 Дневник 4-го эшелона “Фрэнтик”… p. 4–9; Интервью Франклина Гольц мана BBC…; Ken Gewertz. From Russia with Thanks: Holzman Awarded Medal for World War II Service. Harvard Gazette, April 3, 1997; Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 53–54.

13 Рапорт секретного сотрудника Ленинаканского. 29 мая 1944 // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Д. 38, 39. Рапорт секретного сотрудника Шахтера. 30 мая 1944 // Там же. Д. 40, 40v.; Рапорт секретного сотрудника Кравцова. 2 июня 1944 // Там же. Д. 40, 40v.

14 Дневник 4-го эшелона “Фрэнтик”… p. 8–9; Рапорт секретного сотрудника Пики. 17 мая 1944. 3 л. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 168–170.

Глава 4. Полтава

1 Chris Hansen. Enfant Terrible: The Times and Schemes of General Elliott Roosevelt. Tucson, 2012. Рp. 357–359; Гарриман – Дину, 3 декабря 1943, NARA, NA/RG 334, box 63, 1 p.; Дин – Эллиоту Рузвельту, 3 декабря 1943, ibid., 1 p.

2 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рp. 310–12.

3 Андерсон – Спаатсу, рапорт о визите в Россию USSTAF, 21 мая 1944, 9 pp., здесь 2, в кн.: James Parton. The History of ‘Frantic’… Sections 42–50; Полковнику Викеру. Тема: совещание с генералом Грендаллом. 13 мая 1944. James Parton. Op. cit. Sections 66–50; Chris Hansen. Op. cit. Pp. 363–65; Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 67–68.

4 Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 45–46; John R. Deane. Op. cit. Рр. 110, 115.

5 Владимир Савончик. 14-я Смешанная авиационная дивизия: https://proza.ru/2014/10/01/804; Великая отечественная: Комдивы. Военный биографический словарь. М., 2014. С. 561–562.

6 James Parton. Op. cit. P. 10.

7 [Albert Lepawsky]. Op. cit. Chap. 3, sections 22–23; Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 44–45.

8 Подполковник Свешников – комиссару государственной безопасности Виктору Абакумову, 30 апреля 1944 // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Дело по агентурному обслуживанию авиабазы американских ВВС, производивших челночные операции и базировавшихся на аэродромах СССР Полтава, Миргород, Пирятин. Т. 11. Начато в 1944, закончено в 1946 г. 3 л. Лаврентий Берия – Иосифу Сталину. 18 мая 1944 // Там же. 2 л.

9 [Albert Lepawsky]. Op. cit. Chap. 3, sections 15, 22–23, 33.

10 А. Никитин. Челночные операции // Военно-исторический журнал. 1975. № 11. С. 43.

11 John R. Deane. Op. cit. Рр. 115–116; Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 47–49; Sgt. Joe Lockard. Yanks in Russia. Yank. The Army Weekly 3. № 38. March 9, 1945: 8–9.

12 John R. Deane. Op. cit. Рр. 116–117.

13 Эллиот Рузвельт. Его глазами. М., 2003. С. 240–241.

14 Віктор Ревегук. Полтавщина в роки другої світової війни (1939–1945). Полтава, 2004. С. 44–62.

15 Г. А. Антипович и др. Полтава: Книга для туристов. Харьков, 1989. С. 51, 99–100; Віктор Ревегук. Указ. соч. С. 242–267; В. С. Грибов. 1944. Авиабаза особого назначения: союзническая акция СССР – США. М., 2019. С. 3–4.

16 С. Н. Плохий. Врата Европы: История Украины. М., 2018. С. 183–198; Poltava 1709: The Battle and the Myth. Ed. Serhii Plokhy. Cambridge, MA, 2012.

17 Пам’ятник Слави. Полтава iсторична http://poltavahistory.inf.ua/ hisp_u_9.html

18 См. соотв. статьи в Encyclopedia of Ukraine, т. 2 (Toronto, 1989): Павел Петренко “Иван Котляревский”, Дмитрий Чижевский, Данило Гузар-Струк “Николай Гоголь”, Роман Сенькусь “Владимир Короленко”, Святослав Гордынский, Вадим Павловский “Василий Кричевский”.

19 С. Н. Плохий. Врата Европы…

20 Ежедневник. 14 мая 1944. С. 10. В кн.: James Parton. Op. cit.; Serhii Plokhy. Mapping the Great Famine, in The Future of the Past: New Perspectives on Ukrainian History. Cambridge, MA, 2016. Рp. 375–40; Віктор Ревегук. Указ. соч. С. 41–62.

21 Sgt. Joe Lockard. Op. cit.

22 Рапорт агента Пика. 17 мая 1944. 3 л. Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Д. 168–170.

23 Андерсон – Спаатсу. Рапорт о визите в Россию офицеров Генштаба США. 21 мая 1944. С. 8, в кн.: James Parton. Op. cit. Sections 42–50; John R. Deane. Op. cit. Рр.116–117.

24 Эллиот Рузвельт. Указ. соч. С. 240–241.

Часть II. Полтавские битвы

Глава 5. Мягкая посадка

1 John R. Deane. Op. cit. Р. 118.

2 Эллиот Рузвельт. Указ. соч. С. 240.

3 John R. Deane. Op. cit. Р. 118. Donald E. Davis, Eugene P. Trani. The Reporter Who Knew Too Much: Harrison Salisbury and the New York Times. Lanham, MD, 2012. Сhap. 2; Андерсон – Спаатсу. Рапорт о визите в Россию офицеров Генштаба США. 21 мая 1944. С. 2, в кн.: James Parton. Op. cit. Sections 42–50.

4 Кэтлин Гарриман – Мэри, Москва, 4 июня 1944. С. 1; 9 ноября 1943. С. 1. Library of Congress, Harriman Papers…

5 Ibid. 4 июня 1944.

6 US Bombers at Soviet Airfields: Оperation Titanic (Operation Frantic) 1944 USAAF, https://www.youtube.com/watch?v=2A8HBB0_O-8; Сквозной удар. Авиабаза особого назначения (2004): https://www. youtube.com/watch?v=PMtItXpVglU

7 Кэтлин Гарриман – Мэри, Москва, 4 июня 1944 г. С. 1. Library of Congress, Harriman Papers…; John R. Deane. Op. cit. Рp. 116–117.

8 Ibid. Р. 2.

9 Ibid. Р. 118; Кэтлин Гарриман – Мэри, Москва, 4 июня 1944. С. 2–3; Library of Congress, Harriman Papers..

10 John R. Deane. Op. cit. Рp. 119–120.

11 William N. Hess. B-17 Flying Fortress: Combat and Development History of the Flying Fortress. St. Paul, MN, 1994.

12 Raymond Arthur Davies. Inside Russia Today. Winnipeg, 1945. Р. 55; John R. Deane. Op. cit. Р. 120.

13 Кэтлин Гарриман – Мэри, Москва, 4 июня 1944. С. 2–3; Library of Congress, Harriman Papers…

14 В. С. Грибов. Указ. соч. С. 29; П. Лидов. “Летающие крепости” // Правда. 4.06.1944. С. 3.

15 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 61; James Parton. Op. cit. Sections 20, 21.

16 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 59–60.

17 James Parton. Op. cit. Sections 18, 20–21; Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 60; John R. Deane. Op. cit. Рp. 117–118.

18 James Parton. Op. cit. Sections 19, 21; Bill Gunston. North American P-51 Mustang. New York, 1990.

19 James Parton. Op. cit. Section 22.

20 Ibid. Sections 22, 23.

21 Raymond Arthur Davies. Op. cit. P. 57; John R. Deane. Op. cit. Р. 120; Кэтлин Гарриман – Мэри, Москва, 4 июня 1944. С.3; Library of Congress, Harriman Papers…

22 John R. Deane. Op. cit. Р. 120.

23 Raymond Arthur Davies. Op. cit. Pр. 56, 58–59.

24 Ibid. Р. 56; Кэтлин Гарриман – Мэри, Москва, 4 июня 1944. С.3; Library of Congress, Harriman Papers…; Майор Анатолий Зорин. Рапорт о прибытии и отбытии американских военных чинов и официальных лиц. 2 июня 1944 // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Д. 21.

25 John R. Deane. Op. cit. Р. 121.

Глава 6. Братья по оружию

1 Эллиот Рузвельт. Указ. соч. С. 242.

2 Энтони Бивор. Высадка в Нормандии. М., 2015. С. 131–164. Graham Smith. The Mighty Eighth in the Second World War. Newbury, UK, 2001; Richard P. Hallion. “D – Day 1944: Air Power over the Normandy Beaches and Beyond,” Air Force History and Museums Program 1994, http://www.ibiblio.org/hyperwar/AAF/AAF-HDDay/; The D – Day Timeline: https://theddaystory.com/discover/d-daytimeline/

3 John R. Deane. Op. cit. Рр. 150–151.

4 Уинстон Черчилль. Вторжение во Францию. Выступление 6 июня 1944 года в палате общин.: https://winstonchurchill.org/resources/ speeches/1941–1945-war-leader/the-invasion-of-france/; Raymond Arthur Davies. Op. cit. Р. 60.

5 Подполковник Свешников и майор Зорин – в Комиссариат государственной безопасности. Докладная записка о реагировании американских военнослужащих на открытие второго фронта. Июнь 1944. 3 л. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Д. 42–44. Raymond Arthur Davies. Op. cit. Р. 60.

6 Palmer Myhra. Op. cit. Р. 35; Raymond Arthur Davies. Op. cit. Р. 60.

7 Ibid. Рp. 60–61

8 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 66; Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Р. 314.

9 James Parton. Op. cit. Sections 24–25; Запись разговора, присутствовали: посол США Аверелл Гарриман, генерал Икер, генерал Дин, Эдвард Пейдж, В. М. Молотов, г-н Бережков. 5 июня 1944 г. С. 2. Ibid, sections 84–86; Доклад Восточного командования об операциях. Вторая операция (первая с баз на территории СССР. 6 июня 1944 г., 5-е авиакрыло, 15-я воздушная армия – Галац, Румыния, аэродром). Ibid, sections 192–193.

10 Сообщение Спаатса Уолшу для Икера. 7 июня 1944 г. См.: James Parton. Op. cit. Section 168.

11 John R. Deane. Op. cit. Р. 121.

12 Palmer Myhra. Op. cit. Р. 56.

13 Ibid. Pp. 29–31, 64–66.

14 Ibid. P. 65; James Parton. Op. cit. Section 25; В. С. Грибов. Указ. соч. С. 54.

15 Daniel Altman. Franklyn D. Holzman, 83, Economist, Critical of Moscow, New York Times, September 7, 2002; Франклин Гольцман – А. Гольцман. Украина, 29 июня 1944 г.

16 В. С. Грибов. Указ. соч. С. 58.

17 Там же. С. 58–59.

18 Там же. С. 57.

19 Там же. С. 51–53.

20 Там же. С. 53–54.

21 Записка подполковника Уильяма М. Джексона полковнику Кесслеру, командующему, Восточное командование, 4 июня 1944. В кн.: James Parton. Op. cit. “Medical”.

22 В. С. Грибов. Указ. соч. C. 55.

23 James Parton. Op. cit. “Medical”, section 16; Captain Robert Newell, “Supplement to Original Sanitary Report,” May 18, 1944, ibid.; Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 72–73.

24 James Parton. Op. cit. “Medical”, sections 16–17. Капитан Роберт Ньюэлл – полковнику Джексону, “Дополнение к первоначальному санитарному отчету”, 1 мая 1944 г. Тема: Рапорт о санитарном состоянии временных мест размещения некоторых бойцов 5-го отделения в Полтаве, ibid. Капитан Роберт Ньюэлл “Рапорт о санитарном состоянии”, 28 апреля 1944 г., ibid. Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 74–76.

25 Sgt. Joe Lockard. Op. cit.

26 Тимоти Снайдер. Кровавые земли: Европа между Гитлером и Сталиным. Київ, 2015. Anne Applebaum. Red Famine: Stalin’s War on Ukraine. New York, 2017.

27 Тимоти Снайдер. Указ. соч. Timothy Snyder. Black Earth: The Holocaust as History and Warning. New York, 2015.

28 Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 67–68. Подполковник Чернецкий, глава Управления МГБ по Полтавской области, – Сергею Савченко, народному комиссару госбезопасности УССР. Докладная записка по англо-американцам. 30 июня 1944 г. 10 л. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1201 “К литерному делу на авиабазу ВВС США с материалами по связям американских военнослужащих. Начато 25 апреля 1944, окончено 30 августа 1952 на 293 листах”. Л. 52–57.

29 James Parton. Op. cit. “Return to Italy,” sections 26–27. “Excerpt-MASAF Intops Summary no. 235, June 11. Focsani North Airdrome Installations – 5 Wing,” 4 pp., ibid., sections 201–204.

30 Сообщение от Арнолда Дину для Гарримана, 14 июня 1944 в кн.: James Parton. Op. cit. Section 220.

Глава 7. Смерть шпионам!

1 Подполковник Свешников. Характеристика военнослужащих американских ВВС в г. Полтава. Составлена на основании агентурных материалов, полученных с 1 мая по 10 июня 1944 г. 14 июня 1944 г. Л. 6 // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Чернецкий – Савченко: Докладная записка по англо-американцам. 30 июня 1944 г. Л. 1–2 // Там же. № 1190: Первичные агентурные материалы на связи американцев. Т. 7, начато 20 января 1945, закончено 30 декабря 1951 г. Л. 52–53.

2 В. С. Грибов. Указ. соч. C. 36, 52.

3 Свешников Константин Алексеевич // Н. Петров. Кто руководил органами госбезопасности: 1941–1954. М., 2010.

4 Свешников – Абакумову. 30 апреля 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Д. 28–30. Свешников – полковнику Новикову, заместителю начальника 1 Отдела Главного управления контрразведки “СМЕРШ” Наркомата обороны. 8 мая 1944 // Там же. Д. 36–37. Зорин Анатолий Владимирович: https://pamyat-naroda.ru/heroes/podvig-chelovek_ nagrazh denie46495496

5 Подполковник Свешников, майор Зорин – Абакумову: Докладная записка об агентурно-оперативном обслуживании американских ВВС в г. Полтава. 25 мая 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 7.

6 Там же. Майор Зорин – полковнику Новикову. 24 мая 1944 г. // Там же. Д. 19. Л. 1.

7 Подполковник Свешников, майор Зорин – Абакумову. Докладная записка … 25 мая 1944 г. Л. 1–10.

8 Майор Деревенчук, агент Нота. 12 апреля 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Д. 27. Начальник 1-го Отдела полковник Решетников и начальник 1-го Отделения 1-го Отдела УМВД по Полтавской области подполковник Мещеряков – подполковнику Ковалькову, начальнику ОКР МГБ Казанского гарнизона. 29 января 1953 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1179: Переписка по авиабазе серии “К” и “ОК” по ВВС США на 1953 год. Д. 12.

9 Подполковник Свешников – полковнику Новикову, заместителю начальника 1 Отдела Главного управления контррарзведки СМЕРШ. Июнь 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 70. Полковник Полковников, начальник отдела Смерш дальней авиации – генерал-майору Горгонову, начальнику 1 Отдела ГУКР “СМЕРШ” Наркомата обороны. 18 июля 1944 г. // Там же. Д. 76–77.

10 Подполковник Свешников. Характеристика военнослужащих американских ВВС в г. Полтава. Составлена на основании агентурных материалов, полученных с 1 мая по 10 июня 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 58–69.

11 Подполковник Свешников – генерал-лейтенанту Бабичу, заместителю начальника Главного управления контрразведки СМЕРШ Наркомата обороны. 25 мая 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 23, 23 об. Albert Lepawsky. Political Science: Berkeley. California Digital Library: http://texts.cdlib.org/view?docId=hb7c6007sj;NAAN =13030&doc.view=frames&chunk.id=div00034&toc.depth=1&toc. id=&brand=calisphere

12 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 32.

13 Подполковник Свешников – генерал-лейтенанту Бабичу… Л. 23. Майор Самарин, начальник Особой группы 9-го отдела, 2-го Управления НКГБ СССР. Агентурная записка по делу американского подданного: Липавский № 114, проживающий в точке “Н” за 14 апреля 1944 г. 19 апреля 1944 г. 1 л. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1171. Л. 49; Звавич, Исаак Семенович // Советская историческая энциклопедия. М., 1973–1985. Т. 5.

14 Подполковник Свешников – Абакумову. 25 сентября 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 271.

15 Подполковник Свешников – генерал-лейтенанту Бабичу… Л. 23, 23 об. Подполковник Свешников – полковнику Новикову… Л. 67.

16 Отчет агента Майя. Март 1944 г. 1 л. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1171. Л. 72. Майор Самарин, начальник Особой группы 9-го Отдела, 2-го Управления НКГБ СССР. Агентурная записка по делу американских подданных, проживающих в точке “Н”, Джексон № 335 и Сигерд № 302. 04 апреля 1944 г. 1 л. // Там же. Л. 73. Майор Самарин. Агентурная записка по делу американских подданных, Джексон № 335, Вагнер и Тлик, № 218, точка “Н”. 13 апреля 1944 г. 1 л. // Там же. Л. 71.

17 Отчет агента Михайлова. 1 августа 1944 г. Л. 1. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1171. Л. 68. Отчет агента Союзника. Июль 1944 г. // Там же. Л. 59. Отчет агента Розы. Июль 1944 г. // Там же. Л. 59.

18 Подполковник Свешников – полковнику Новикову. 14 июня 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 67–68. Полковник Чернецкий, начальник Управления Наркомата Госбезопасности по Полтавской области – Сергею Савченко, наркому госбезопасности Украинской ССР. Докладная записка по англо-американцам. 30 июня 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1190. Л. 52–57. (Далее: Полковник Чернецкий – Сергею Савченко. 30 июня 1944 г.)

Глава 8. Пёрл-Харбор в степи

1 Colonel Archie J. Old Jr. Report on Shuttle Mission to Russia, July 6, 1944, 6 pp., here 3, Air Force Historical Research Agency, Maxwell Air Force Base (AFHRA), 5201–1, vol. II, pt. I, reel B5121.

2 Major General Robert L. Walsh, U. S. Air Force: https://www.af.mil/ About-Us/Biographies/Display/Article/105289/major-general-robert-l-walsh; Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 51.

3 Archie J. Old, Jr. Washington Post. March 30, 1984, B – 16; Lieutenant General Archie J. Old, Jr. US Air Force: https://www.af.mil/About-Us/ Biographies/Display/Article/106026/lieutenant-general-archie-j-old-jr/

4 Colonel Archie J. Old Jr. Op. cit. Pp. 1–3. Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 84–85. Marvin S. Bowman. Stopping Over at Ivan’s Airdrome. Air Force Magazine. April 1972, 51–55. Major Marvin S. Bowman Diary as compiled by Paul West. 100th Bomb Group Foundation. P. 6: https://100thbg.com/index.php?option=com_content&view =article&layout=edit&id=140. John R. Deane. Op. cit. Р. 151. Philip K. Scheurer. Anatole Litvak – A Movie Career on Two Continents. Los Angeles Times. February 19, 1967.

5 Colonel Archie J. Old Jr. Op. cit. Pp. 1–3 [50–52]. Операцiя “Френтик”. З исторiї бойової спiвдружностi вiйськово-повiтряних сил СРСР i США, цивiльного населення України в рокi Другої Свiтовї вiйни. Збiрник документiв i матерiалiв. Київ, 1998. С. 119.

6 Colonel Archie J. Old Jr. Op. cit. P.3 [52]; Interview. Brigadier General Alfred A. Kessler, July 5, 1944, 7 pp., here 3. AFHRA, 5201–5201. Vol. II, part I, reel B5121. Marvin S. Bowman. Stopping Over…. Glenn B. Infield. The Poltava Affair: A Russian Warning: An American Tragedy: A Minute-by-Minute Account of the Secret World War II Operation That Foreshadowed the Cold War. New York, 1973. Pp. 143–144.

7 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 88.

8 Glenn B. Infield. Op. cit. Рр. 113–114, 125

9 Ibid. Рp. 140–142. Владимир Бровко. Операция “Фрэнтик”, или американский Пёрл-Харбор в Украине: http://narodna.pravda.com.ua/ history/4f1f1cad6ddb1/view_print/

10 Владимир Бровко. Указ. соч.; Glenn B. Infield. Op. cit. Рр. 142–143, 155.

11 Леонид Любимский. Полтавская битва против Гитлера // Военно-промышленный курьер. 3 мая 2006 г.: http://vpk-news.ru/articles/3172

12 Владимир Бровко. Указ. соч.

13 Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 86–87. Генерал Кесслер – командованию. Eastern Command USSTAF, June 25, 1944, 4 pp., here 1, in AFHRA, 5201–1, vol. II, pt. I, reel B5121.

14 Robert H. Hewell. Analysis of Cases Requiring Treatment. July 17, 1944, 3 pp., here 2, in AFHRA, 5201–1, vol. II, pt. I, reel B5121. Joseph G. Lukacek (1919–1944): https://www.ancientfaces.com/person/joseph-g-lukacek/123744280; Lieut. Raymond C. “Ray” Estle: https://www. americanairmuseum.com/person/178011

15 Подполковник Уильям Джексон – начальнику медицинской службы, USSTAF, June 25, 1944, “Observation of Medical Services during Air Attack,” 4 pp., here 2, in AFHRA, 5201–1, vol. II, pt. I, reel B5121; Lieutenant Colonel William Jackson, Case History of: 1st Lt. R. C. Estle, June 23, 1944, ibid., 1 p.

16 Подполковник Уильям Джексон. Доклад о действиях двоих русских военнослужащих во время происшествия 22 июня. June 24, 1944, 1 p., in AFHRA, 5201–1, vol. II, pt. I, reel B5121.

17 П. А. Тупицын. Письмо в посольство США на Украине [ранее июня 1994 г.] // Операцiя “Френтик”. З исторiї… С. 265.

18 Colonel Archie J. Old Jr. Op. cit. P. 4.

19 Генерал Кесслер – командованию, Eastern Command USSTAF, June 25, 1944, 4 pp., here 4, in AFHRA, 5201–1, vol. II, pt. I, reel B512. Полковник Новиков. Справка. 22 июня 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 104–105.

20 Петр Лидов. Таня // От советского Информбюро… 1941–1945. Публицистика и очерки военных лет. М., 1982. С. 127–135; Зоя Космодемьянская: а был ли подвиг? (https://russian7.ru/post/zoya-kosmodemyanskaya-chto-bylo-na-samom/)

21 С. С. Школьников. В объективе – война. М., 1979. С. 100–102. Операцiя “Френтик”. З исторiї… С. 244–245.

22 Капитан Шероченков. Допрос Спасского Алексея Михайловича. 24 июня 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 110–112. Валентин Котов. Петр Лидов. Судьба корреспондента // Коммунисты столицы. 27 января 2012. Олександр Дунаевський. Він з нами назавжди: до 70-річчя з дня народження П. О. Лідова. // Прапор. 1976. № 11. С. 82–85.

23 Подполковник Баранов. Справка. 22 июня 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 103 Операцiя “Френтик”. З исторiї… С. 124.

24 Полковник Новиков. Справка… Леонид Любимский. Указ. соч. Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 85–86, 90.

25 Major Marvin S. Bowman Diary… Р. 6.

26 Susan Heller Anderson. Mildred Gillars, 87, of Nazi Radio, Axis Sally to an Allied Audience. New York Times, July 2, 1988.

27 Palmer Myhra. Op. cit. Рp. 39, 42–43, 49–50.

28 Подполковник Свешников – Абакумову. Докладная записка.

16 июля 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 171–182.

29 Там же. Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 93–94.

30 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 94. Report of Proceedings of Board of Officers, August 2, 1944, 5 pp., here 5, in AFHRA, 5201–1, vol. II, pt. I, reel B5121.

31 John R. Deane. Op. cit. Рр. 121–122. Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 91.

Глава 9. Запретная любовь

1 Howard Whitman. Nude Welcome to Russia Shocks U. S. Bomber Pilots. The Daily News, July 19, 1944; Howard Whitman of NBC-TV Series, New York Times, January 31, 1975.

2 Howard Whitman. See Russia and Blush, Verdict of U. S. Flyers. Chicago Daily Tribune, July 19, 1944, p. 1.

3 Palmer Myhra. Op. cit. Рp. 62–63. Франклин Гольцман – А. Гольцману. 29, 30 июня 1944. Игорь Кон. Был ли секс на Святой Руси // Русский глобус. 2005. № 2 (https://www.russian-globe.com/ N36/Kon.BulLiSexNaSvyatoyRusi.htm)

4 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 101.

5 Подполковник Свешников – Абакумову. 25 сентября 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 271.

6 Элберт Лепавски – командующему генералу, Восточное командование (через заместителя командующего по управлению), July 10, 1944, 3 pp., in AFHRA, 5201–1, vol. II, pt. I, reel B5121; Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 96–97.

7 Полковник Чернецкий – Сергею Савченко. 30 июня 1944 г…. Л. 52–57.

8 Albert Lepawsky. Op. cit. Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 97.

9 [Albert Lepawsky]. Op. cit. Chap. V. Pp. 132–134.

10 Ibid. P. 147.

11 Palmer Myhra. Op. cit. Р. 47. [Albert Lepawsky]. Op. cit. Chap. V. P. 132–133.

12 Ibid. P. 137.

13 Ibid. P. 138.

14 Олег Будницкий. Люди на войне. М., 2021. Anna Krylova. Soviet Women in Combat: A History of Violence on the Eastern Front. New York, 2011.

15 [Albert Lepawsky]. Op. cit. Chap. V. P. 144.

16 Niall Barr. Yanks and Limeys: Alliance Warfare in the Second World War. London,2016. Рp. 336–337.

17 Ibid. Pр. 337–338.

18 Mary Louise Roberts. What Soldiers Do: Sex and the American GI in World War II France. Chicago and London, 2013. P. 70; Duncan Barrett, Nuala Calvi. GI Brides: The Wartime Girls Who Crossed the Atlantic for Love. New York, 2014.

19 Mary Louise Roberts. Op. cit. Рp. 113–121, 131–132.

20 [Albert Lepawsky]. Op. cit. Chap. V. P. 132.

21 Raymond Arthur Davies. Inside Russia Today. Winnipeg, 1945. Р. 56.

22 Рапорт агента Ява. 5 июня 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1171 (Материалы бывших военнослужащих американской авиабазы в г. Полтаве. Начато 6 июня 1944 г., закончено 10 января 1952 г.). Л. 128. Справка на официального сотрудника американской разведки Жарова Альберта М. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169 (Контрольно-наблюдательное дело по авиабазе американских ВВС, производивших челночные операции и базировавшихся на аэродромах СССР Полтава, Миргород, Пирятин. Т. 2). Л. 654.

23 Справка на … Жарова Альберта М. … Л. 654–655. Подполковник Свешников, майор Зорин – Абакумову. Докладная записка… 25 мая 1944 г. … Л. 2–3.

24 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 124. Подполковник Свешников – Абакумову. Сентябрь 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1138. Л. 263–265.

25 Полковник Горбачев. Справка о Екатерине Станкевич. 9 августа 1949 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1138. Л. 693–693об.

26 Подполковник Свешников. Справка // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 202–205.

27 Генерал Перминов – генералу Шибанову. 26 июля 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1138. Л. 200–201.

28 Подполковник Свешников. Справка… Полковник Чернецкий – начальнику 2-го Управления НКГБ Федотову. 7 февраля 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1201. Л. 145.

Глава 10. Драки и ссоры

1 Mark J. Conversino. Op. cit. Рp.113–116, 221–122.

2 Gerd Niepold. Battle for White Russia: The Destruction of Army Group Centre June 1944. London, 1987; Steven J. Zaloga. Bagration 1944: The Destruction of Army Group Center. Westport, CT, 2004.

3 Mark J. Conversino. Op. cit. Рp.117–119.

4 Ibid. Pp. 111–112.

5 Ibid. Pp. 121–23; [Albert Lepawsky]. Op. cit. Chap. V. P. 125.

6 Рапорт агента Ява. 5 июня 1944 г. … Л. 128 об.; [Albert Lepawsky]. Op. cit. Chap. V. P. 124.

7 Ibid.

8 Полковник Новиков. Справка. 5 августа 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 208–209.

9 Mark J. Conversino. Op. cit. Рp.106–108.

10 Интервью Франклина Гольцмана BBC, 1995 г.; Франклин Гольцман – А. Гольцману, 4 октября 1944 г.

11 Свешников – Абакумову. Отчет. 31 июля 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 233–235.

12 Капитан Комков, капитан Широченков, ст. лейтенант Абрамов, лейтенант Кучинский. Акт. 13 сентября 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 274; Кучинский. Объяснение. 14 сентября 1944 г. // Там же. Л. 275–76; Капитан Широченков. Допрос лейтенанта Кучинского. 14 сентября 1944 г. // Там же. Л. 277–278 об.; Выписка из протокола заседаня партийного бюро 42 ВАО. 14 сентября 1944 г. // Там же. Л. 279; [Albert Lepawsky]. Op. cit. Chap. V. P. 126.

13 Интервью Франклина Гольцмана BBC, 1995 г.; Агентурное донесение. Источник: Михайлова. Принял Маркелов. 1 августа 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1171. Л. 68; Капитан Хейсин – полковнику Цурину. Политдонесение. 5 сентября 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1200. К литерному делу на авиабазу ВВС США. Часть 2. Л. 280.

14 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 112.

15 Свешников – Абакумову. 18 сентября 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 302–303.

16 Там же. Л. 303.

17 Свешников. Справка // Архив СБУ. Ф. 13. № 1171. Л. 126; Донесение агента Константинова // Там же. Л. 133; Донесение агента Автомата // Там же. Л. 135; Лейтенант Кальницкий. Справка о бывшей авиабазе ВВС США. 23 января 1954 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 702; Капитан Иванов. Справка. 25 июня 1944 г. // Ф. 13. № 1172 (Дело с материалами [бывших] военнослужащих американской авиабазы в г. Пирятин и Миргород. Начато 10 июля 1944 г… закончено 30 января 1952 г., на 447 листах). Л. 349; Г. С. Курганов, П. М. Куреннов. Тайны русской революции и будущее России. Ingelwood, CA, 1950. Гл. 2; Л. А. Кутилова, И. В. Нам, Н. И. Наумова. Национальные меньшинства Томской губернии: хроника общественной и культурной жизни, 1885–1919. Томск, 1999.

18 Донесение агента Автомата…; Донесение агента Лилии // Архив СБУ. Ф. 13. № 1171. Л. 139–140; Донесение агента Маркова // Там же. Л. 143; Тони Ревердито об Игоре Ревердито, 27 февраля 2015 г.: https://www.facebook.com/groups/647340528728078/permalink/ 654430874685710/

19 Свешников – Абакумову. 18 сентября 1944 г. … Л. 301–302.

20 Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 140–141.

21 Ibid., p. 141; [Albert Lepawsky]. Op. cit. Chap. V. P. 125. Бригадный генерал Альфред Кесслер. Рекомендательное письмо Игорю Ревердито. 15 сентября 1944 г.: https://www.facebook.com/ groups/647340528728078/permalink/647348445393953/

22 Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 139–140.

Глава 11. Падение Варшавы

1 Sgt. Joe Lockard. Op. cit. Рp. 8–9.

2 Кэти Гарриман – Мэри. 30 августа 1944 г. Library of Congress, Harriman Papers, box 6, folder 9, Correspondence between Kathleen Mortimer and Mary Fisk.

3 Norman Davies. Rising ’44: The Battle for Warsaw. London, 2008.

4 Ibid. Рp. 151–53; Serhii Plokhy. Yalta: The Price of Peace. New York, 2010. Pp. 158–161,172–173.

5 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рр. 333–334; Обещание Сталина Миколайчику: https://digitalarchive.wilsoncenter.org/ document/219994; Сталин – Рузвельту. 23 июля 1944 (№ 214) // Переписка председателя Совета министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны. 1941–1945. М., 1958. Т. 2. С. 151; Сталин – Рузвельту. 2 августа 1944 г. (№ 217) // Там же. С. 152–153; Сталин – Рузвельту. 9 августа 1944 г. (№ 218) // Там же. С. 153–154.

6 Черчилль – Сталину. 4 августа 1944 г. (№ 311) // Переписка председателя Совета министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны. 1941–1945. М., 1957. Т. 1. С. 251; Сталин – Черчиллю. 5 августа 1944 г. (№ 313) // Там же. С. 252–253; Черчилль – Сталину. 12 августа 1944 г. (№ 317) // Там же. С. 255.

7 Гарриман – Молотову, 14 августа 1944 г., Записи военной миссии США в Москве 1943–1945, NARA, RG 334, Subject Files, October 1943-October 1945, Box 22, file “Poland,” 2 pp.; Гарриман, беседа, тема: выброска военного снаряжения в Варшаву, 14 августа 1944 г., Записи военной миссии США в Москве, 1943–1945, NARA, RG 334, Subject Files, October 1943 – October 1945, Box 22, file “Poland,” 5 pp.

8 Гарриман, беседа, тема: выброска военного снаряжения в Варшаву, 15 августа 1944 г., Записи военной миссии США в Москве, 1943–1945, NARA, RG 334, Subject Files, October 1943 – October 1945, Box 22, file “Poland,” 5 pp.

9 Дин – Уолшу и Спаатсу, 15 августа 1944 г., Записи Военной миссии США в Москве, 1943–1945, NARA, RG 334, Subject Files, October 1943 – October 1945, Box 22, file “Poland,” 1 p.; Гарриман – Вышинскому, 16 августа 1944 г., ibid., 1p.;.; Гарриман, беседа, тема: выброска военного снаряжения в Варшаву, 16 августа 1944, ibid., 2 pp.; Вышинский – Гарриману. 17 августа 1944 г., ibid., 1 p.

10 Сталин – Черчиллю. 16 августа 1944 г. (№ 321) // Переписка председателя Совета министров СССР… Т. 1. С. 254. Гарриман, беседа, тема: базы “Фрэнтик” и предварительная подготовка. 17 августа 1944 г., Records of the U. S. Military Mission to Moscow 1943–1945, NARA, RG 334, Subject Files, October 1943 – October 1945, Box 22, file “Poland,” 2 pp.

11 Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 119–120; Norman Davies. Op. cit. Рр. 301, 719; Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Р. 342; // Черчилль и Рузвельт – Сталину. 22 августа 1944 г. (№ 220) // Переписка председателя Совета министров СССР… Т. 2. С. 154–155; Сталин – Черчиллю и Рузвельту. 22 августа 1944 г. (№ 223) // Там же. С. 156; Allied Support for Warsaw: Roosevelt-Churchill-Stalin Communications. Selected Documents: http://www.warsawuprising.com/doc/ Roosevelt_Churchill_Stalin.htm; Уинстон Черчилль. Вторая мировая война. М., 2020. Т. 6. С. 450–460.

12 Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 119–120; Norman Davies. Op. cit. Рр. 301, 719; Гарриман – Халлу. 22 августа 1944 г., FRUS, Diplomatic Papers: Europe, vol. 4. Рp. 901–902; Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Р. 344.

13 Norman Davies. Op. cit. Рр. 350–358; Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 146–147

14 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 147.

15 Ibid. Рp. 143–45.

16 Ibid. Рp. 137, 247.

17 Сообщение советского правительства в ответ на сообщение британского правительства от 5 сентября 1944 г., Москва, 9 сентября 1944 г., Записи военной миссии США в Москве, 1943–1945, NARA, RG 334, Subject Files, October 1943 – October 1945, Box 22, file “Poland,” p. 1; Генерал Маршалл – Дину, тема: польские патриоты в Варшаве, 12 сентября 1944 г., ibid, p. 1; Дин и генерал-лейтенант Монтегю Брокас Барроус, главе британской военной миссии – генералу армии Антонову. 14 сентября 1944 г., ibid., p. 1.

18 Генерал Эйзенхауэр – главам штабов, 12 сентября 1944 г., Записи военной миссии США в Москве, 1943–1945, NARA, RG 334, Subject Files, October 1943 – October 1945, Box 22, file “Poland”; Генерал Уолш – генералу Дину, 13 сентября 1944 г., ibid., p.1; Меморандум о беседе. Присутствовали: Гарриман, Дин, Арчибальд Кларк-Керр, Молотов, Павлов, ночь с 12 на 13 сентября 1944 г., ibid, p. 1; Генерал Дин – контрадмиралу Арчеру, действующему главе британской Военной миссии, 13 сентября 1944 г., ibid., 2 pp.

19 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 146.

20 Ibid. P. 148–151, 156; Генерал Спаатс – генералу Арнолду, для Дина. Тема: Поставки повстанцам, 22 сентября 1944 г., Записи военной миссии США в Москве, 1943–1945, NARA, RG 334, Subject Files, October 1943 – October 1945, Box 22, file “Poland”; Дин – полковнику Макарову, Генеральный штаб Красной армии, 21 сентября 1944 г., ibid. Р. 1.

21 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 157; Генерал Спаатс – генералу Дулиттлу. Тема: Положение партизан в Варшаве, 20 сентября 1944 г., Записи военной миссии США в Москве, 1943–1945, NARA, RG 334, Subject Files, October 1943 – October 1945, Box 22, file “Poland”; Дин – полковнику Макарову, 2 октября 1944 г., ibid. Р. 1.

22 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рр. 348–349; Проект о Варшавском восстании inPosterum, http://www.warsawuprising.com/ faq.htm.

Часть III. Странные союзники

Глава 12. Забытые бастарды Украины

1 Palmer Myhra. Op. cit. Рр. 82–85.

2 Подполковник Свешников, капитан Белых – Абакумову. Докладная записка о выезде военнослужащих американских ВВС из СССР. 28 октября 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 319–322; William Kaluta. History of Eastern Command, US Strategic Air Forces in Europe, October 1,1944 – March 31, 1945, chap. 1: Background, p. 4, in NARA, RG 334; United States Military Mission to Moscow, Operation “Frantic,” October 1943 – October1945, Box 66: Engineer to Intelligence.

3 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р. 3.

4 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 120.

5 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I, p. 4; Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 161.

6 Подполковник Свешников – Абакумову. Докладная записка о сокращении американских военно-воздушных баз на территории СССР. 2 декабря 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 328–338; William Kaluta. Op. cit. Сhap. IV. Р. 2.

7 Полковник Новиков, заместитель начальника 1 Отдела Главного управления контрразведки СМЕРШ. Справка по 169-й авиационной базе особого назначения военно-воздушных сил Красной армии // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 310–311; Подполковник Свешников – Абакумову. Докладная записка о сокращении американских военно-воздушных баз… Л. 329–330.

8 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р. 5; Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 162.

9 Colonel Thomas Hampton, Wings of War Webseum. https://militaria-wingswwii.wordpress.com/2012/03/29/new-lot-just-in-1930s-through-wwii-beyond-col-thomas-k-hampton/; Подполковник Свешников – Абакумову. Докладная записка о сокращении американских военновоздушных баз… Л. 328–38; William Kaluta. Op. cit. Сhap. IV. Р. 1.

10 George Uri Fischer. Insatiable: A Story of My Nine Lives. Philadelphia, 2000. P. 104.

11 Ibid. P. 106.

12 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 126; George Uri Fischer. Op. cit. Р. 109; Майор Зорин – Абакумову. Докладная записка об оперативно-агентурном обслуживании американской авиабазы “челночных” перелетов. 23 июня 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. Д. 1169. Л. 559–588.

13 Михаил Коваль в Музее Американских ВВС с Британии: http:// www.americanairmuseum.com/person/240532; Подполковник Свешников – Абакумову. Докладная записка о сокращении американских военно-воздушных баз… Л. 301–306.

14 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 127.

15 William Kaluta. Op. cit. Сhap. V. Р. 33.

16 Ibid. Сhap. V. Рp. 18, 35.

17 Ibid. Сhap. V. Р. 17.

18 Ibid. Сhap. V. Р. 33.

19 Ibid. Сhap. II. Рt. I. Р. 15.

20 Ibid. Сhap. V. Рp. 11, 35.

21 Ibid. Сhap. IV. Рp. 4–5; Подполковник Свешников – Абакумову. Докладная записка о сокращении американских военно-воздушных баз… Л. 328–338.

22 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р. 5.

Глава 13. Сторожевая башня

1 John R. Deane. Op. cit. Р. 246.

2 Ibid. P. 247; Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рр. 363–364.

3 Ibid. P. 363.

4 Ibid. Рp. 355–356, 358–361; Serhii Plokhy. Yalta… Pp. 158–161.

5 William A. Fitchen. The Orange County Register. October 17, 2007: https://obits.ocregister.com/us/obituaries/orangecounty/name/william-fitchen-obituary?id=24487921

6 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р. 41.

7 Бригадный генерал Эдмунд Хилл, глава отдела по делам авиации Военной миссии США в Москве, – послу Гарриману. 28 дкабря 1944 г. NARA, RG 334, United States Military Mission to Moscow, Operation “Frantic”, October 1943 – October 1945, Box 67: Interrogation Reports to Photo Reconnaissance.

8 Доклады о наблюдениях в Польше. Доклад подполковника Томаса Хэмптона. NARA, RG 334, box 67, p. 1.

9 Ibid.

10 W. H. Lawrence. Nazi Mass Killing Laid Bare in Camp; Victims Put at 1,500,000 in Huge Death Factory of Gas Chambers and Crematories. New York Times, August 30, 1944.

11 Кети Гарриман – Мэри, 30 августа 1944 г. Library of Congress, Harriman Papers, box 6, folder 9, Correspondence between Kathleen Mortimer and Mary Fisk; Barbie Zelizer. Remembering to Forget: Holocaust Memories through the Camera’s Eye. Chicago, 2000. Рp. 51–52.

12 Доклады о наблюдениях в Польше. Доклад сержанта Сэмюеля Чавкина. NARA, RG 334, box 67, p. 10; Доклад капитана Джо Р. Джонсона, ibid, p. 3.

13 Lvov. Holocaust Encyclopedia: https://encyclopedia.ushmm.org/content/ en/article/lvov

14 Доклады о наблюдениях в Польше. Доклад подполковника Томаса Хэмптона, NARA, RG 334, box 67, p. 1; Доклад капитана Джо Р. Джонсона, ibid, p. 2; Доклад капитана Майкла Коваля, ibid, p. 5; Доклад сержанта Сэмюеля Чавкина, ibid., p. 8.

15 Письмо британскому послу в Москве. 16 сентября 1944 г., в: Доклады о наблюдениях в Польше, NARA, RG 334, box 67, p. 6; Mieczysław Karol Borodej: https://listakrzystka.pl/en/borodej-mieczyslaw-karol/

16 Доклады о наблюдениях в Польше. Доклад майора Роберта Уайсхарта, NARA, RG 334, box 67, pp. 1–2.

17 Капитан Уильям Фитчен, анкета: [первый] пилот лейтенант Р. Е. Бим, 10 декабря 1944 г.; сержант Джон Дмитришин, “Фрэнтик”, анкеты. Eastern Command, NARA, RG 334, box 67, pp. 7–8.

18 Капитан Уильям Фитчен, анкета сержанта Э. Дж. Келли и сержанта А. Г. Стубауса. 18 декабря 1944 г. Доклады о наблюдениях в Польше. Eastern Command, NARA, RG 334, box 67.

19 Serhii Plokhy. Yalta… Рр. 166–175.

20 Подполковник Свешников – Абакумову. Докладная записка о сокращении американских военно-воздушных баз… Л. 328–338.

21 Там же. Л. 8; Майор Зорин – генерал-майору Новикову. Докладная записка о поведении американских военнослужащих при вылете на вынужденные посадки самолетов. Декабрь 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. №. 1171.

22 William Kaluta. Op. cit. Сhap. IV. Р. 16; Донесение агента Маркова // Архив СБУ. Ф. 13. № 1172, 1168. Л. 125.

Глава 14. Новогодние танцы

1 В новый 1945 год советские люди желали друг другу скорой победы над фашисткой Германией. ТАСС. 1 января 2015 г.: https:// tass.ru/pamyat-o-velikoy-otechestvennoy-voyne/1682585

2 My Dear Mr. Stalin. The Complete Correspondence of Franklin D. Roosevelt and Joseph V. Stalin. Ed. Susan Butler. New Haven and London, 2005. P. 184; Serhii Plokhy. Yalta… Р. 28; Martin Gilbert. Churchill and America. New York, 2005. Р. 325.

3 Франклин Гольман – А. Гольману. 1 января 1945 г.; Интервью Франклина Гольмана BBC, 1995 г.

4 Полковник Ахов, подполковник Баруздин – подполковнику Зубкову. 25 июля 1960 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1207. Л. 327–330.

5 William Kaluta. Op. cit. Сhap. V. Р. 34.

6 Ibid.

7 Уильям Роман Калюта: https://billiongraves.com/grave/William-Roman-Kaluta/10398540; Roman M. Kaluta, US 194 °Census, http://www.archives. com/1940-census/roman-kaluta-ny-55936655 Татьяна Шугайло. История газеты “Русский голос” и ее общественно-политические позиции // Каталог прессы Русского Зарубежья. Владивосток, 2017; Подполковник Свешников – Абакумову. Докладная записка о сокращении американских военно-воздушных баз… Л. Л. 328–338.

8 Майор Зорин – генерал-майору Горгонову. Докладная записка об изучении разведывательной деятельности американских военнослужащих Полтавской авиабазы. 12 февраля 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 414–425; Капитан Захаров. Выписка из докладной записки гвардии капитана Захарова. 10 июля 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1172. Л. 106.

9 William Kaluta. Op. cit. Сhap. V. Рр. 30–31.

10 Полковник Чернецкий, капитан Михалюк, старший лейтенант Нефедов – начальнику Второго управления НКГБ СССР комиссару государственной безопасности 3-го класса Федотову. Докладная записка о результатах оперативно-агентурного обслуживания американской авиабазы в Полтаве за период: декабрь 1944 – январь 1945. 7 февраля 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1201. Л. 146–163.

11 William Kaluta. Op. cit. Сhap. V. Рр. 28–29.

12 Ibid. Р. 29; Майор Зорин – подполковнику Гуляеву // Архив СБУ. Ф. 13. № 1171. Л. 93; Майор Зорин – генерал-майору Горгонову. Докладная записка об изучении разведывательной деятельности американских военнослужащих… Л. 417; Полковник Решетников, подполковник Мещеряков – подполковнику Ковалькову. 29 января 1953 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1179. Л. 12; Капитан Михалюк и старший лейтенант Нефедов – полковнику Слюгеру. Докладная записка о разработке связей американцев в УНКГБ по Полтавской области за февраль месяц 1945 года. 7 марта1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13, № 1201. Л. 181–188.

13 Капитан Шпагин. Справка. 27 марта 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 466–470.

14 Майор Зорин – генерал-майору Новикову. Докладная записка об изменении отношений между личным составом американской базы и военнослужащими 169 АБОН. 7 февраля 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 410–414.

Глава 15. Ялта

1 Гарриман – Рузвельту. 6 декабря 1944 г. Franklin D. Roosevelt Library, Map Room, Presidential Trips, Crimean Conference, box 21, Argonaut 1, section 1; Serhii Plokhy. Yalta… Рp. 27–28.

2 Специальный помощник президента (Гопкинс) – президенту, FRUS, Diplomatic Papers: Conferences at Malta and Yalta, 1945. Р. 39; Serhii Plokhy. Yalta… Рp. 37–38.

3 Гарриман – Рузвельту. 6 декабря 1944 г…

4 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Р. 392.

5 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р. 21

6 Майор Зорин. Справка. Январь 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1171. Л. 119; Майор Зорин – генерал-майору Новикову. Докладная записка о случае с портфелем главного маршала авиации Тедера А. В. 26 января 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 390–393; William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Pp. 22–23; Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 173–174.

7 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Pp. 21–22.

8 Ibid. Р. 23.

9 Генерал-майор Славин – адмиралу Алафузову и комиссару госбезопасности Абакумову. 8 февраля 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 457.

10 Совещание Объединенного комитета начальников штабов. 5 февраля 1945 г., FRUS: Conferences at Malta and Yalta, 1945. Р. 594; Serhii Plokhy. Yalta… Рp. 216–222.

11 Встреча Рузвельта и Сталина. 8 февраля 1945 г., FRUS: Conferences at Malta… Рp. 766–771; My Dear Mr. Stalin… Рp. 292–293.

12 Сто сорок бесед с Молотовым…С. 78; Serhii Plokhy. Yalta… Рp. 166–170.

13 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рр. 406–414; Serhii Plokhy. Yalta… Рp. 241–251; Третье пленарное заседание. 6 февраля. Польский вопрос, FRUS: Conferences at Malta and Yalta, 1945. Рp. 667–71.

14 John R. Deane. Op. cit. Рр.182–190; Двусторонний документ. Соглашение между Соединенными Штатами и Советским Союзом касательно освобожденных пленников войны и гражданских лиц, FRUS: Conferences at Malta and Yalta, 1945. Рp. 985–987.

15 John R. Deane. Op. cit. Рр.186–190; Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Р. 416; Serhii Plokhy. Yalta… Рp. 298–305.

16 John R. Deane. Op. cit. Р. 184.

17 Уинстон Черчилль. Вторая мировая война. М., 1998. Т. 6. С. 203–204.

18 Robert E. Sherwood. Roosevelt and Hopkins: An Intimate History. New York, 1948. P. 879; Serhii Plokhy. Yalta… Рp. 328–329.

19 George Uri Fischer. Op. cit. Рp. 116–117.

20 Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 177.

Глава 16. Пленники войны

1 My Dear Mr. Stalin… Рp. 297–299.

2 John R. Deane. Op. cit. Рр.190–196; Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Р. 419–420;

3 My Dear Mr. Stalin… Рp. 298–299.

4 Подполковник Джеймс Д. Уилмет и др. Отчет о поездке в Люблин, Польша. 27 февраля – 28 марта 1945 г., section “Russian Reactions,” p. 13, NARA, RG 334, Box 22, Prisoners of War; William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р.70; John R. Deane. Op. cit. Р. 191; Mark J. Conversino. Op. cit. Рp. 188–190.

5 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р.71; John R. Deane. Op. cit. Рр. 195–196; Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 193.

6 Подполковник Джеймс Д. Уилмет и др. Отчет о поездке в Люблин… Р. 12.

7 John R. Deane. Op. cit. Рр. 191–194; William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р.73; Подполковник Джеймс Д. Уилмет и др. Отчет о поездке в Люблин… Р. 15.

8 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р.73–74.

9 Подполковник Джеймс Д. Уилмет и др. Отчет о поездке в Люблин… Р. 1–3; Communiqué of the Polish-Soviet Extraordinary Commission for Investigating the Crimes Committed by the Germans in the Majdanek Extermination Camp in Lublin, ed. A. Witos et al. Moscow, 1944; Tomasz Kranz. Ewidencja zgonów i smiertelnosс więźniów KL Lublin, Zeszyty Majdanka 23. [Lublin], 2005: 7–53.

10 Подполковник Джеймс Д. Уилмет и др. Отчет о поездке в Люблин… Р. 4–5; Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 196.

11 My Dear Mr. Stalin… Рp. 299–300.

12 Капитан Уильям Фитчен, анкета: [первый] пилот лейтенант Пид, 17 марта 1945 г. “Фрэнтик”, анкеты. Восточное командование: Доклад о бывших военнопленных. NARA, RG 334, box 67; William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Рр. 50, 73; Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 190.

13 Капитан Уильям Фитчен. Доклад о беседе с тремя бывшими военнопленными: первым лейтенантом Кори, вторыми лейтенантами Мерфи и Гайчем. 21 февраля 1945 г., “Фрэнтик”: анкеты. Восточное командование. NARA, RG 334, box 67; Беляев Владимир Павлович // Большая советская энциклопедия. М., 1970; Юрий Нагибин. Дневник. М., 2009. С. 124–128.

14 Капитан Уильям Фитчен. Доклад о беседе с тремя бывшими военнопленными: капитаном Сланина, вторым лейтенантом Янгом, первым лейтенантом Ингландером. 22 февраля 1945 г., “Фрэнтик ”: анкеты. NARA, RG 334, box 67; William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Рр. 73–77.

15 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р. 78; Капитан Роберт М. Тримбл и др. Отчет о полете в Жешув, Сташув, Львов, Польша. 17 марта 1945 г., “Фрэнтик”: анкеты. Восточное командование. NARA, RG 334, box 67; Lee Trimble, Jeremy Dronfield. Op. cit. Pp. 117–142.

16 Капитан Роберт М. Тримбл и др. Отчет о полете в Жешув… Рр. 3–4.

17 Ibid. Р. 4; Доклад сержанта Ричарда Дж. Бидла. “Фрэнтик”: анкеты. Восточное командование. NARA, RG 334, box 67.

18 Капитан Роберт М. Тримбл и др. Отчет о полете в Жешув… Р. 4; Lee Trimble, Jeremy Dronfield. Op. cit. Pp. 168–174, 180–182.

19 My Dear Mr. Stalin… Р. 300.

20 Гарриман – Рузвельту.12 марта 1945 г., FRUS: Diplomatic Papers, 1945, Europe, vol. 5; John R. Deane. Op. cit. Р. 198; Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рр. 420–421.

21 My Dear Mr. Stalin… Р. 300.

22 Ibid. Рp. 301–302.

23 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рр. 421–422.

24 Подполковник Джеймс Д. Уилмет. Меморандум генералу Дину относительно поездки в Люблин. Полтава, СССР. 13 апреля 1945 г., NARA, RG 334, Box 22; William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р. 78.

25 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Рp. 78–79; Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 196.

Глава 17. Разрыв

1 Майор Зорин – Абакумову. 2 апреля 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 471–472.

2 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р. 7.

3 Майор Зорин – генерал-майору Новикову. 10 апреля 1945 г. Информационная докладная записка // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 499.

4 Serhii Plokhy. Yalta… Рp. 358–364.

5 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рр. 432–439.

6 My Dear Mr. Stalin… Рр. 303–317.

7 Fred L. Borch. Two Americans and the Angry Russian Bear: Army Air Force Pilots Court-Martialed for Offending the Soviet Union during World War II, Prologue Magazine 43, no. 1 (Spring 2011): https:// www.archives.gov/publications/prologue/2011/spring/court-martials. html

8 Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 201–202.

9 Fred L. Borch. Op. cit.

10 Подполковник Свешников. Справка. 30 апреля 1944 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1168. Л. 32; Lee Trimble, Jeremy Dronfield. Op. cit. Pp. 230–231.

11 Fred L. Borch. Op. cit.; Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 203–204.

12 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Рp. 1–2; Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 203.

13 Майор Зорин – генерал-майору Новикову. 10 апреля 1945 г… Л. 499.

14 Ibid; William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Рp. 1–2.

15 Ibid. P. 1.

16 Рапорт агента Козлова. 1 апреля 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 491; Рапорт агента Москвички. 2 апреля 1945 г. // Там же. Л. 490.д

17 George Uri Fischer. Op. cit. Р. 122.

18 Ibid; Soviet Denunciation of the Pact with Japan, April 5, 1945, The Department of State Bulletin 12, no. 305 (April 29, 1945): http://avalon.law.yale.edu/wwii/s^3.asp.

19 Дмитрий Волкогонов. Триумф и трагедия: политический портрет И. В. Сталина. М., 1989. Кн. 2. С. 373.

20 Там же; Зорин – Абакумову. 2 апреля 1945 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 471; Майор Зорин. Справка. 3 апреля 1945 г. // Там же. Л. 485–486; Архів Розстріляного Відродження: матеріали архівно-слідчих справ українських письменників 1920–1930-х років / Сост. О. Ушкалов, Л. Ушкалов. Київ, 2010. С. 376.

21 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Р. 6.

22 Ibid. P. 6.

23 Ibid. Pp. 3–4, 8; Lee Trimble, Jeremy Dronfield. Op. cit. Pp. 233–40, 243.

24 My Dear Mr. Stalin… Р. 322.

Глава 18. Последний парад

1 О Мелби см.: Robert P. Newman. The Cold War Romance of Lillian Hellman and John Melby. Chapel Hill, NC, 1989.

2 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рр. 440–441.

3 Ibid. Рp. 441–443; Robert E. Sherwood. Op. cit. Рр. 883–884.

4 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рр. 445–446; Mark J. Conversino. Op. cit. Р. 205; Frank Costigliola. Roosevelt’s Lost Alliances… Рp. 319–320.

5 William Kaluta. Op. cit. Сhap. II. Р. 1.

6 Ibid. Р. 2.

7 Франклин Гольман – А. Гольцману. 14 апреля 1945 г.; Интервью Франклина Гольцмана BBC…

8 William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Рр. 6–7; Сhap. II. Р. 1.

9 Mark J. Conversino. Op. cit. Рр. 206–207.

10 Serhii Plokhy. Yalta… Рp. 382–383.

11 Averell Harriman, Elie Abel. Op. cit. Рр. 447–453; Frank Costigliola. Roosevelt’s Lost Alliances… Рp. 320–327.

12 Сэмюэль Чавкин. Парад янки и Красной армии на русской базе. Коллекция Франклина Гольмана; William Kaluta. Op. cit. Сhap. I. Рp. 6–7, Сhap. II. P. 2.

13 Ibid. Сhap. I. Рр. 6–7, Сhap. II. P. 2.

14 George Uri Fischer. Op. cit. Р. 120; Bertha Markoosha Fischer. My Lives in Russia. New York, 1944.

15 George Uri Fischer. Op. cit. Р. 121–122.

16 Майор Зорин – генерал-майору Горгонову. Докладная записка об изучении разведывательной деятельности американских военнослужащих… Л. 415–425; Майор Зорин – генерал-майору Новикову. Докладная записка об изменении отношений… Л. 410–414; Донесение агента Козлова. Июнь 1945 г. // Там же. № 1172. Л. 98; Капитан Захаров. Выписка из докладной записки гвардии капитана Захарова. 10 июля 1944 г. // Там же. № 1172. Л. 106.

17 Майор Зорин – Абакумову. Докладная записка об оперативно-агентурном обслуживании американской авиабазы “челночных” перелетов… Л. 559–588; Полковник Чернецкий, капитан Михалюк, старший лейтенант Нефедов – комиссару государственной безопасности 3-го класса Федотову. Докладная записка о результатах оперативно-агентурного обслуживания… Л. 146–148.

18 Полковник Решетников, лейтенант Мещеряков. Справка на военнослужащего бывшей Полтавской базы ВВС США Чавкина Самуила. Январь 1952 г. // Там же. № 1171. Л. 60–62; Майор Зорин, капитан Михайлюк. Справка: Чавкин, Самуил // Там же. Л. 157–58; Рапорт агента Валика. 15 ноября 1944 г. // Там же. Л. 65; Донесение агента Маркова. Январь 1945 г. // Там же. Л. 90; Подполковник Свешников – Абакумову. Докладная записка о сокращении американских военно-воздушных баз. Л. 333.

19 Франклин Гольцман – А. Гольману. 21 февраля, 1, 10 мая 1945 г.

20 Донесения Смерш о Филиппе Мищенко и Елене Семиженовой см.: Архив СБУ. Ф. 13. № 1171. Л. 3–36.

21 William Kaluta. Op. cit. Сhap. 5. Рр. 31–32.

22 Ibid.

23 Донесение агента Маркова // Архив СБУ. Ф. 13. № 1172, 1168. Л. 125.

24 Lee Trimble, Jeremy Dronfield. Op. cit. Pp. 256–258.

Часть IV. Начало холодной войны

Глава 19. Трофеи

1 Справка на бывшего командира 169 Авиабазы особого назначения ВВС ВС СССР Ковалева Степана Корнеевича // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 673–676.

2 Serhii Plokhy. Yalta… Рp. 102–106; Norman M. Naimark. The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945–1949. Cambridge, 1997.

3 А. Н. Челомбитко. Фронтовые генералы Алтая – Перков, Перминов (https://proza.ru/2018/03/04/1228)

4 Записки о 18-й встрече Воздушного Управления, состоявшейся в Берлине, 18 декабря 1945 г., в 10.30, FRUS: Diplomatic Papers, 1945: European Advisory Commission, Austria, Germany, vol. 3; Ноты США касательно западной позиции относительно свободного доступа в Берлин по воздуху, Department of State Bulletin, vol. 45. July – September, 1961.

5 Советская администрация в Германии, 1945–1949. Деятельность Управления СВАГ по изучению достижений немецкой науки и техники в Советской зоне оккупации / Ред. В. В. Захаров. М., 2007. С. 398–440; Георгий Литвин. На развалинах Третьего рейха, или маятник войны. М., 1998. Гл. 1; Советская военная администрация в Германии, 1945–1949: Справочник. М., 2009. С. 840.

6 Приводится по: И. В. Сталин. Сочинения. М., 1997. Т. 16. С. 16; John Gaddis. George F. Kennan: An American Life. New York, 2012. Рp. 215–222;

7 Simon Sebag Montefiore.Op. cit. Р. 532–537.

8 В. В. Карпов. Маршал Жуков: Опала. М., 1994; А. М. Хоробрых. Главный маршал авиации А. А. Новиков. М., 1989.

9 В. Жухрай. Личная спецслужба Сталина. М., 2011; В. Е. Звягинцев. Трибунал для Героев. М., 2005;

10 А. Меленберг. Трофеи маршала Жукова // Новая газета. 9 июня 2003; Г. К. Жуков. Неизвестные страницы биографии // Военные архивы России. М., 1993. С. 175–245.

11 Постановление Политбюро ЦК ВКП (б) “О т. Жукове, маршале Советского Союза”. 20 января 1948 г.: https://alexanderyakovlev.org/fond/ issues-doc/1002762

12 Куцевалов Тимофей Федорович // Русский архив: Великая Отечественная. М., 1993. Т. 12.

13 Крюков Владимир Викторович: https://warheroes.ru/hero/hero. asp?Hero_id=1841&&

14 Справка на бывшего командира 169 Авиабазы особого назначения ВВС ВС СССР Ковалева…

15 Бондаренко Павел Семенович: https://pamyat-naroda.ru/heroes/ podvig-chelovek_nagrazhdenie43320375/

16 Справка на бывшего командира 169 Авиабазы особого назначения ВВС ВС СССР Ковалева…

17 Там же.

Глава 20. “Сомнительные личности” Полтавы

1 Генерал-майор Роберт Уолш, U. S. Air Force: https://www.af.mil/About-Us/Biographies/Display/Article/105289/major-general-robert-l-wals.

2 Michael J. Hogan. The Marshall Plan: America, Britain, and the Reconstruction of Western Europe, 1947–1952. Cambridge, 1987; John Lewis Gaddis. Reconsiderations: Was the Truman Doctrine a Real Turning Point? Foreign Affairs. 52, no. 2. 1974: 386–402; Dennis Merrill. The Truman Doctrine: Containing Communism and Modernity, Presidential Studies Quarterly 36, no. 1. 2006: 27–37; Michael Holm. The Marshall Plan: A New Deal for Europe. Abingdon, UK, 2016.

3 Vladislav Zubok, Constantine Pleshakov. Inside the Kremlin’s Cold War: From Stalin to Khrushchev. Cambridge, MA, 1996. Рp. 50–51.

4 William R. Harris. The March Crisis of 1948, Act I, Studies in Intelligence 10, no. 4. 1966: 3–5.

5 Ibid. Рp. 5–8.

6 Jean Edward Smith. Lucius D. Clay: An American Life. New York, 1990. Р. 488.

7 Roger Gene Miller. To Save a City: The Berlin Airlift, 1948–1949. College Station, TX, 2000; Генерал-майор Роберт Уолш, U. S. Air Force: http://www.af.mil/ AboutUs/Biographies/Display/tabid/225/ Article/105289/major-generalrobert-l-walsh.aspx.

8 Jean Edward Smith. Op. cit. 2nd ed. New York, 2014. Рp. 335–38; Princeton Alumni Weekly. April 2, 2008; George Uri Fischer. Op. cit. Р. 125.

9 George Uri Fischer. Op. cit. Рр. 126–128; Маркус Вольф. Трое из тридцатых. М., 1990.

10 George Uri Fischer. Op. cit. Рр. 129–132; Маркус Вольф. Указ. соч. С. 306–311; Письма Джорджа Фишера семье, датированные 9 и 11 марта 1946 г., Берлин; Victor Fischer, Charles Wohlforth. To Russia with Love: An Alaskan Journey. Fairbanks, 2012. Рp. 81–84; Владимир Галл. Инструктор-литератор, переводчик, парламентер // Владислава Жданова. Нашим оружием было слово: Переводчики на войне. Франкфурт-на-Майне, 2009. С. 122–159.

11 Справка на американского военнослужащего бывшей базы ВВС США Джорджа Фишера // Архив СБУ. Ф. 13. № 1172. Л. 143–44; George Uri Fischer. Op. cit. Рр. 132–33; Markus Wolf, Anne McElvoy. Man without a Face: The Autobiography of Communism’s Greatest Spymaster. New York, 1997. Рp. 27–29, 287, 316–317.

12 Подполковник Солопов – начальнику Управления МГБ по Полтавской области. 13 мая 1953 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1179. Л. 20–21; Генерал-майор Бударев, генерал-майор-Новиков – генерал-лейтенанту Райхману. 15 февраля 1947 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1169. Л. 656–660.

13 Подполковник Солопов – начальнику Управления МГБ по Полтавской области. 13 мая 1953 г…. Л. 20–21; Владимир Тальми. Полный круг: Нью-Йорк – Москва и обратно. История моей жизни. 2014.

14 Генерал-майор Бударев, генерал-майор-Новиков – генерал-лейтенанту Райхману. 15 февраля 1947 г. … Л. 656–660.

15 Майор Зорин – Абакумову. Докладная записка об оперативно-агентурном обслуживании американской авиабазы “челночных” перелетов. 23 июня 1945 г. … Л. 575.

16 Заместитель начальника УКР 4-й Воздушной армии подполковник Сагалов, начальник 1-го отдела УКР 4-й Воздушной армии майор Панов – главе УКР по Киевскому ВО. 12 июня 1947 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1184 “Разная переписка по делу «Союзники»”. Л. 9.

17 Начальник 1-го УКР по Киевскому ВО генерал-лейтенант Осетров, начальник 1-го отдела УКР по Киевскому ВО подполковник Буланцев – заместителю начальника УКР 4-й Воздушной армии подполковнику Сагалову. 26 июня 1947 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1184, “Разная переписка по делу «Союзники»”. Л. 10.

18 Полковник Шабалин, начальник 4-го отдела УКР по Киевскому ВО. Справка на лиц, проходящих по материалам данного меморандума // Архив СБУ. Ф. 13. № 1185 “Разная переписка по делу «Союзники»”. Л. 323–327; подполковник Ковальков – начальнику УМГБ по Полтавской области. 13 января 1953 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1179. Л. 12.

19 Георгий Литвин. Указ. соч. М., 1998.

20 Подполковник Ковальков – начальнику УМГБ по Полтавской области. 13 января 1953 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1179. Л. 12; полковник Решетников и подполковник Мещеряков – подполковнику Ковалькову. 29 января 1953 г. // Там же. Л. 12 Архив СБУ, ф. 13, № 1179, л. 12; К 75-летию Победы: Ветераны КИСИ И. Н. Дубинский и В. И. Максимов – офицеры великой армии-Победительницы: https://www.kgasu.ru/news/official/universitetskaya-zhizn/ k-75-letiyu-pobedy-veterany-kisi-i-n-dubinskiy-i-v-i-maksimov-ofitsery-velikoy-armii-pobeditelnitsy-/?sphrase_id=2250707

21 Полковник Сурков, начальник УКР МГБ 12-й ВА – начальнику ОКР МГБ по Киевскому ВО, октябрь 1948 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1185. Л. 137.

22 Полковник Шабалин, начальник 4-го отдела УКР МГБ по Киевскому ВО. Справка на лиц, проходящих по материалам данного меморандума. Ноябрь 1950 г. // Архив СБУ. Ф 13. № 1185 “Разная переписка по делу «Союзники»”. Л. 323–327; Подполковник Приказчиков – нач. УКР МГБ по Киевскому ВО. 22 ноября 1950 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1186. Л. 36–36 об.; Парахин, Ефим Данилович, Герой страны: http://www.warheroes.ru/hero/hero.asp?Hero_id=6652.

Глава 21. Охота на ведьм

1 Вступление // Особый архив Литвы. Фонд № K-1: КГБ Литовской ССР. Оп. 2 (бывш. ф. № 2: Контрразведывательный отдел НКВД-МГБ-МВД-КГБ ЛССР). http://media.hoover.org/sites/ default/files/documents/lithuanian_kgb_opis02_register.pdf.

2 Белуха, Андрей Яковлевич // Кадровый состав органов государственной безопасности СССР: http://nkvd.memo.ru; Донесение агента Автомата… Л. 135.

3 Донесение агента Лилии // Там же. Л. 139–140; Донесение агента Маркова // Там же. Л. 143;

4 Справка по архивным делам №№ 15078 и 216 на Белуху З. А. 09 декабря 1968 г. // Там же. Ф. 13. № 1207. Л. 99–100.

5 Донесение агента Тищенко. 28 декабря 1950 г. //Там же. Ф. 13. № 1192. Л. 310–310 об.

6 І. М. Наливайко. Гіркий спомин жахливого терору: Історико-публіцистичні нариси. Полтава, 2004.

7 Там же; Донесение агента Дмитриева. 28 апреля 1949 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1192. Л. 304; Донесение агента Тищенко. 28 декабря 1950 г. // Там же. Л. 310.

8 Донесение агента Дмитриевой. 28 апреля 1949 г. …; Донесение агента Кузнецовой. 9 января 1951 г. // Там же. Л. 311; Донесение агента Бочаровой. 12 января 1951 г. // Там же. Л. 312.

9 Донесение агента Тищенко. 28 декабря 1950 г. … Л. 310–310 об.

10 Донесение агента Кузнецовой. 23 января 1951 г. // Там же. Л. 313; Донесение агента Бочаровой. 2 марта 1951 г. // Там же. Л. 318–318 об.

11 Майор Роговцев и подполковник Мещеряков – полковнику Решетникову. 6 сентября 1951 г. // Там же. Л. 301–302.

12 Куди подівся унікальний архів з мини-музею в честь Клари Лучко? // Лтава. 1 июля 2015 г.

13 Справка по архивным делам №№ 15078 и 216 на Белуху З. А. 09 декабря 1968 г. … Л. 99–100.

14 Полковник Хорошун, полковник Ахов (Полтава) – полковнику Перфильеву (Москва). 11 ноября 1958 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1207. Л. 45–47; Полковник Дубас – полковнику Ахову. 25 ноября 1958 г. // Там же. Л. 48.

15 Справка по материалам переписки Чучко Е. В. 30 мая 1964 г. // Там же. Л. 80–80 об.

16 Справка. 29 мая1964 г. // Там же. Л. 75–77 об.; Справка. 11 июня 1964 г. // Там же. Л. 78–79; Полковник Бражко (Киев) – подполковнику Мищенко (Полтава). 4 июня 1964 г. // Там же. Л. 82.

17 Игорь Константинович Ревердитто: https://www.legacy.com/obitu-aries/name/by/reverditto/igor; Jan Herman. Stage Review: ‘Psycho Beach Party’ Has a Screw Loose: The show has energy and brass, but it lacks the one subversive ingredient that might have justified all the silliness. Los Angeles Times. 24.08.1990. https://www.latimes.com/archives/la-xpm-1990-08-24-ca-1360-story.html Тони Ревердитто речь в память об Игоре Ревердитто.13 марта 2015 г.

18 Начальнику КГБ Полтавской области. Заявление. 10 декабря 1968 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1207. Л. 96–96 об.

Глава 22. Встреча в Вашингтоне

1 Служебная записка директору ФБР из Центра специальных операций, Бостон. Тема: Джордж Фишер, Джордж Юрий Фишер. 10 марта 1955 г. 2 л., George Fischer FBI File.

2 Майор Зорин – Абакумову. Докладная записка об оперативно-агентурном обслуживании американской авиабазы “челночных” перелетов. 23 июня 1945 г. … Л. 566.

3 Служебная записка директору ФБР из Центра специальных операций, Денвер. Тема: Джордж Фишер, Джордж Юрий Фишер. 14 марта 1955 г.; В центр специальных операций, Бостон от директора ФБР. 18 апреля 1951 г. Тема: Джордж Фишер, дело о госбезопасности. 18 апреля 1951 г.; Записка г-ну А. Х. Бельмону. Тема: сообщение результатов проверки личностей. 18 апреля 1951 г., George Fischer FBI File.

4 Томас Ф. Салливан, ФБР, Бостон. Доклад о Фишере (Юрии Фишере). Характер дела – госбезопасность, категория С. 12 февраля – 21 августа 1951 г. Рр. 4–6, George Fischer FBI File; Милуоки, Висконсин, ФБР. Доклад о Джорже Фишере. Характер дела – госбезопасность, категория С. 6 ноября – 13 декабря 1951 г. Рр. 2–3, ibid; Джордж Кеннан – Эдгару Гуверу. 29 марта 1951 г., ibid.

5 Доклад. Нью-Йорк, ФБР. Тема: Джордж Фишер, он же Юрий Фишер. 1 февраля – 7 марта 1952 г., George Fischer FBI File; Доклад. Филадельфия, ФБР. Тема: Фишер, он же Юрий Фишер. 7–14 декабря 1951 г., ibid; Записка, Центр специальных операций, Бостон – директору ФБР. 12 апреля 1952 г., ibid; George Uri Fischer. Op. cit. Р. 134; George Fischer. Soviet Opposition to Stalin: A Case Study in World War II. Cambridge, MA, 1952; David Engerman. Know Your Enemy: The Rise and Fall of America’s Soviet Experts. New York, 2009. Рp. 52–53, 61.

6 Записка директору ФБР из Центра специальных операций, Вашингтон. 17 января 1955 г. Тема: Анатолий Зорин, Юрий Фишер, George Fischer FBI File.

7 Телетайп, ФБР, Вашингтон – директору ФБР и Центра специальных операций, Бостон. 22 марта 1955 г., ibid.

8 А. Х. Бельмон – Л. В. Бордмену. 5 апреля 1955 г., ibid.

9 Телетайп, ФБР, Вашингтон – директору ФБР и Центра специальных операций, Бостон. 22 марта 1955 г. …

10 Центр специальных операций, Вашингтон – директору ФБР, 29 марта 1955 г., ibid.

11 Центр специальных операций, Бостон – директору ФБР, 16 апреля 1955 г., ibid.

12 George Uri Fischer. Op. cit. Р. 134; А. Х. Бельмон – Л. В. Бордмену. 5 апреля 1955 г.; ФБР, Бостон – директору ФБР. 5 сентября 1955 г., George Fischer FBI File.

13 Доклад. Бостон, ФБР. 31 мая 1955 г. 6 л., George Fischer FBI File; George Uri Fischer. Op. cit. Р. 193.

14 Полковнику Шабалину. 20 октября 1950 г., пометки от 30 октября 1950 г. // Архив СБУ. Ф. 13. № 1186 “Разная переписка по делу «Союзники»”. Л. 11; Department of State, Diplomatic List, December 1952. Washington, DC, 1952. P. 169; Department of State, Diplomatic List, February 1956. Washington, DC, 1956. P. 43.

15 George Uri Fischer. Op. cit. Р. 193.

16 Доклад. Бостон, ФБР. 31 мая 1955, George Fischer FBI File.

17 Центр специальных операций, Бостон – директору ФБР. 13 июля 1955 г.; Доклад. ФБР, Бостон. 16 сентября 1955 г., ibid; George Uri Fischer. Op. cit. Р. 193.

18 Служебная записка директору ФБР из Центра специальных операций, Вашингтон. 6 декабря 1955 г., George Fischer FBI File.

19 Центр специальных операций, Бостон – директору ФБР. 9 ноября 1955 г. Джон Эдгар Гувер, директор ФБР – Деннису А. Флинну, директору Отдела безопасности, Госдепартамент. 10 ноября 1955 г.; Центр специальных операций, Бостон – директору ФБР. 14 декабря 1955 г., George Fischer, WA. IS-R, ibid.

20 Телетайп ФБР, Бостон – директору. 21 ноября 1955 г. Письмо директору. Офис ФБР в Бостоне. 8 ноября 1955 г.; Интервью с подозреваемым. 13 декабря 1955 г., Доклад офиса ФБР в Бостоне о Джордже Фишере. Характер дела: внутренняя безопасность, шифр R. 28 февраля 1956 г., ibid.

Эпилог

1 Интервью Франклина Гольцмана BBC, 1995 г.; George Fischer. Soviet Opposition to Stalin… Palmer Myhra. Op. cit. P. 80.

2 John R. Deane. Op. cit. Рр. 123–124.

3 Рецензия Джорджа Фишера на книгу Джона Дина: Far Eastern Survey. 16, no. 11. June 4, 1947: 131–132.

4 Frank Costigliola. Roosevelt’s Lost Alliances… Рp. 291–311.

5 Palmer Myhra. Op. cit. P. 80; Sarah Bredesen. Iola Man Writes about Rural Characters. The Country Today. September 26, 2007. Р. 6.

6 Электронное письмо Томаса Гольцмана автору. 5 января 2019 г.; Ken Gewertz. From Russia with Thanks: Holzman awarded Medal for World War II Service. Harvard Gazette. April 3, 1997.

7 David Engerman. Op. cit. Рр. 122, 196; George Uri Fischer. Op. cit. Рр. 122, 196.

8 Palmer Myhra. Op. cit. Pр. 6, 107–108.

9 Билл Клинтон. Поздравление по случаю 50-летней годовщины операции “Фрэнтик” // Операцiя “Френтик”… Р. 7, cf. pp. 267–73.

10 Charlie Beecham. To the Editor: Operation Frantic. The Daily Oklahoman. January 15, 1997.

11 Charles N. Beecham. Mail Tribune. March 13, 2012.

Примечания

1

От frantic – неистовый (англ.). (Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.)

2

Доброе утро, грязный сукин сын (англ.). (Прим. пер.)

3

Звание в армии США между рядовым и ефрейтором.

4

От Мальты до Ялты. Не иди на попятный. (Прим. пер.)

5

Список американских участников встречи Дартмутской конференции в Крыму летом 1963 года: ЦГАМЛИ Украины. Ф. 435. Оп. 1. № 1544. Отчет Зорина по другому делу от 13 марта 1962 года: Архив СБУ. Ф. 16. Оп. 1. № 944. Л. 197. (Прим. авт.)

Content

Сергей Николаевич Плохий
Забытые бастарды Восточного фронта. Американские летчики в СССР и распад антигитлеровской коалиции

Предисловие

Пролог

Часть I. Великий союз

Глава 1. Миссия в Москве

Глава 2. Сталинский вердикт

Глава 3. Неистовство

Глава 4. Полтава

Часть II. Полтавские битвы

Глава 5. Мягкая посадка

Глава 6. Братья по оружию

Глава 7. Смерть шпионам!

Глава 8. Пёрл-Харбор в степи

Глава 9. Запретная любовь

Глава 10. Драки и ссоры

Глава 11. Падение Варшавы

Часть III. Странные союзники

Глава 12. Забытые дети Украины

Глава 13. Сторожевая башня

Глава 14. Новогодние танцы

Глава 15. Ялта

Глава 16. Пленники войны

Глава 17. Разрыв

Глава 18. Последний парад

Часть IV. Начало холодной войны

Глава 19. Трофеи

Глава 20. Сомнительные личности Полтавы

Глава 21. Охота на ведьм

Глава 22. Встреча в Вашингтоне

Эпилог

Благодарности

Примечания

Примечания