СССР-2061 финалисты 2016 г

Алиса Климова

Вампир

— Под бледным мерцанием звёзд неслышно движется он в беспрестанном поиске добычи. Чутьё, превосходящее чутьё любого зверя или человека, неумолимо ведёт к выбранной цели. Невообразимая выверенность движений и точнейший расчёт с самого начала ведут к единственно возможному результату охоты, которая может длиться неделями. О, он умеет ждать! Невидимый и неслышный, пристально следит он за своим очередным трофеем, в ожидании момента, предопределённого естественным развитием событий — когда добыча окажется от охотника буквально на расстоянии вытянутой руки. И лишь тогда, в точно отмеренный срок, совершит он свой бросок. Охватят его руки жертву, заключат в крепкие стальные объятья; клыки, что прочнее алмаза и острее легендарных клинков древности, вопьются в неё в поисках ихора, ценнейшей жидкости, которая только и может продлить существование охотника; и с последними каплями того, что для охотника является синонимом жизни — лишь взметнётся в лунном свете его плащ, предзнаменуя похороны его последней жертвы. Не последние, отнюдь, ибо зверь насытился и стал полон сил; но не заснул, поскольку вложенные его создателем инстинкты не дают ни единого шанса прекратить вечную охоту…

Я остановился, оглядывая свою аудиторию. Не так-то просто держать голос на нужном уровне торжественности, не скатываясь в завывания злодея из дешёвого драматического сериала. Обычно получалось.

— Скажите, как его зовут? — негромко пропел Лёшка из своего закутка, разрушая всю атмосферу.

Стажёрки захихикали. Жизнерадостный толстяк, по злому капризу судьбы назначенный к нам инженером-программистом, обладал сверхъестественной способностью привлекать девчонок. Причём наш мачо-колобок, по меткому, и оттого намертво прицепившемуся витькиному определению, делал это абсолютно машинально, не прилагая никаких усилий, что и угнетало сильнее всего. Как неоднократно демонстрировала жизнь, с момента первого знакомства до, скажем, прилюдного завязывания бантиков на блузке воркующей практикантки проходило, самое большее, дней пять. В прошлом году кто-то даже пожаловался наверх, после чего Дженни собрала всех парней (естественно, кроме Лёшки) и сообщила, что позиция Большого Руководства весьма проста и незатейлива — до тех пор, пока означенные практикантки и впредь будут выдавать одни из наилучших показателей по сектору, оному руководству с высокой колокольни плевать на моральный облик некоторых отдельно взятых сотрудников. Потому что на грамоты, благодарности и квартальные премии мы почему-то никогда не жалуемся. Грамоты и премии были весомым аргументом — справедливости ради, следовало упомянуть и о том, что молодое поколение, причём вне зависимости от пола и симпатичности, Лёшка натаскивал за весь отдел.

— Пафос-пафос-пафос, — захихикала Леночка, комментируя мой рассказ.

— А мне понравилось, — возразила Оля, поддержав меня улыбкой. — Немного напыщенно, зато соответствует моменту. И эмблеме.

Насчёт эмблемы — это было верно. Никто и не помнил, кому первому в голову пришла эта идея, но Дженни её одобрила и пробила наверх. Стилизованный чёрный силуэт летучей мыши на фоне глобуса с девизом «Выше нас только звёзды» у главного входа был предметом особой гордости отдела, хотя и вызывал, обычно, в корне неверные ассоциации с военной разведкой. Впрочем, мы и не думали никого разубеждать, с мужественно-суровыми лицами прогуливаясь по городу в условно-форменных куртках с характерными шевронами, привлекая внимание юных дев и восторженных мальчишек.

— Я, конечно, мог бы рассказать вам про работу отдела словами комсорга, но…

— …девочкам нравятся летучие мыши и байки про вампиров, — пробормотал Лёшка себе под нос, не отрываясь от расчётов. — Вступайте в ряды юных упырят! Выше нас только звёзды, круче нас только…

— Алексей Игоревич, — я постарался придать голосу официальный тон. — Скажите мне, вот какого фига?..

— Я ничё, — моментально отозвался Лёшка, поднимая голову. — Так, к слову пришлось. Кстати, мне на завтра нужны два стажёра, погодники выдали новое расписание.

— А сам никак?

— Михаил Евгеньевич, во-первых, не вмешивайтесь в процесс подготовки молодых кадров, а во-вторых, меня Дженни забирает на пару дней в Переславль.

— Двух не получишь, Юлия, Татьяна и Ольга уже сданы в аренду.

Девчонки захихикали, подозревая в нашей шуточной перепалке очередную подколку. Абсолютно зря, кстати. Стажёры и практиканты в качестве неквалифицированной рабочей силы были весьма востребованы. Чем, собственно, все и пользовались: отдел, в котором на данный момент подрастающее поколение проходило практику, частенько отправлял стажёров к другим, обменивая «стажёрочасы» на определённые блага — машинное время, подготовку внутренней документации или, если ничего такого не требовалось — на пару пачек бумаги или переходящую бутылку коньяка. Отдавать «неквалифицированную рабочую силу» за просто так было бы вопиющим нарушением традиций.

— Тогда возьму Елену, — ни на мгновенье не задумался Лёшка, и продолжил, обращаясь уже к ней. — Леночка, солнышко, Вам когда-нибудь говорили, как чудесно блестят Ваши обворожительные глаза при расчёте градиента поля?..

Я не понимал, как подобное вообще могло срабатывать. Полная мистика. Но готов был поспорить, что сразу после возвращения из Переславля эта парочка будет завтракать вдвоём.

— Михаил Евгеньевич, — обратилась ко мне Юля. — А почему Вы зовёте начальника отдела Дженни?

Алик демонстративно посмотрел на часы. Перед каждым прибытием стажёров или практикантов сотрудники делали ставки. В частности, на то, кем и как скоро будет задан этот очевидный вопрос.

— Потому что пр паспорту её зовут Дженнифер Петровна, в начале века английские имена были в моде. Но это звучит чересчур по-дурацки и все ограничиваются одним лишь именем. Вышестоящие начальники — Дженнифер, а мы — просто Дженни. И да, предупреждая следующий вопрос, фамилия у Дженни…

Пётр Гадин вовсе не был глупым или жестоким человеком. Мать Дженни, Ирина Чибисова, фамилию в браке не меняла, и дочь тоже записала как Чибисову. Фамилию Дженни поменяла на отцовскую уже в сознательном возрасте, находясь на должности замначальника группы. В ЗАГСе, по слухам, её долго пытались отговорить, но сдались перед непробиваемой аргументацией — при такой фамилии руководителю в принципе не надо будет гадать, дали ли ей подчинённые какое-нибудь прозвище. Да и большое начальство перманентно терялось после недвусмысленного и короткого представления «Здравствуйте, я — Гадина!»

По этажу прокатился негромкий, но сразу привлекающий всеобщее внимание перезвон колокольчиков. Практически сразу же из туалета выскочил чертыхающийся Витька, на бегу вытирая наполовину выбритое лицо полотенцем.

— Никогда не успевает, — прокомментировал стажёркам Лёшка.

— Почему?

— Спит до последнего, а потом бреется уже здесь, перед самой сменой. Результат, как вы сами видите, непосредственно на лице. Кстати, девочки, у вас же появилась отличная возможность.

— Посмотреть на небритого Виктора Андреевича?

— Посмотреть на работу небритого Виктора Андреевича! Звонок слышали? Это сигнал часовой готовности.

— Ух ты! Прямо сразу же! — восхищённая галдящая стайка упорхнула вслед за Витькой.

Спустя пару минут в раскрытую настежь дверь кабинета заглянула Дженни.

— Где? — не утруждая себя ненужными уточнениями, сходу поинтересовалось руководство.

— У Измайлова часовая готовность. Детей отправили на охоту поглядеть.

— Это хорошо, — одобрила Дженни. — Курить пойдём?

Курили мы чуть в стороне от главного входа. Лёшка, как обычно, захватил с собой пакет с печеньем — местные белки, чувствовавшие себя на окраине города весьма вольготно, прибегали сразу же, как только видели сидящего на скамейке человека. Мы всё гадали, когда обнаглевшие животные начнут стучаться в окна.

— Что думаете? — Дженни откинулась на спинку скамейки, подставляя лицо тёплому осеннему солнцу.

— Думаю, все останутся, — подумав, ответил я.

— Рано, рано ещё говорить, — лениво возразил Лёшка, пока осторожная белка тырила из его протянутой ладони кусочки печенья. — Два дня только прошло. Я бы сказал, что рассчитывать мы можем на двух или трёх. Но вот надолго ли?

Через стеклянные двери главного входа было видно, как в вестибюль спустилась Оленька. Оглядевшись и заметив нас, девушка, чуть поколебавшись, вышла на улицу.

— Я не помешаю? — чуть смутившись, спросила она.

— Конечно нет, садись! — немедленно отреагировал мачо-колобок. Променянная на стажёрку и оскорблённая в лучших чувствах белка, громко вереща, ускакала на соседнюю сосну.

— А о чём вы говорите?

— О вас, — невозмутимо ответила Дженни. — Прикидываем, сколько стажёров останется после испытательного срока.

— Мы будем стараться, мы не подведём, — возмущённая горячность девушки была понятной. Попасть в Центр было не просто, все кандидаты проходили серьёзный отбор. И, разумеется, все они мечтали работать у нас, хоть где-нибудь.

Просто Оля ещё не понимала.

— Не в том дело, — Дженни потянулась, распрямила спину и вдруг как-то очень серьёзно посмотрела на девушку. — Никто и не сомневается, что каждая из вас сдаст необходимые зачёты и нормативы.

— А в чём же тогда это самое «дело»?

— У нас, на самом деле — тяжёлая, выматывающая и непопулярная работа. Нужная, важная, но почти незаметная. Это сейчас стажёру кажется, что отдел и должность не играют никакой роли, ведь он же работает в Космосе. Но уже через пару лет человек осознаёт, что о нас не упоминают в новостях, мы не совершаем научных прорывов или героических подвигов. Он понимает, что про него не снимут фильм, не напишут песню, не позовут провести школьный урок… да даже простеньких стихов в стенгазете к 12-му апреля не будет. Его ждёт лишь маленький мирок, о котором слышали только специалисты и коллеги. И он начинает искать новую должность, отдел, в котором будет место его амбициям. Свершениям, благодарственным грамотам, премиям, переходящим вымпелам, медалям и фотографиям крупным планом на доске почёта.

— И тогда все уходят? — негромко спросила Оленька.

— Конечно не все, — возразил я.

— Уходят только, эти, как их? Коммуникабельные, активные, целеустремлённые, исполнительные, быстрообучаемые, стрессоустойчивые и желающие работать в команде, — Лёшка попытался выдержать серьёзный тон, но под конец захрюкал, пытаясь скрыть смех. — А остаются одни раздолбаи, вроде нас. Те, у кого в жизни есть не только трудовые подвиги в передовицах и показной героизм.

— Зато у вас весело, — стажёрка улыбнулась.

— И атмосферно, — добавила Дженни. — Вон, Михаил Евгеньевич например, постоянно про вампиров пишет. Знала бы ты, сколько у него фанаток на англоязычных тематических форумах…

— Издержки профессии, — я не удержался и подмигнул Оле. — Ты только вдумайся, вот мы сидим здесь, болтаем, а в это время, под бледным мерцанием звёзд неслышно крадётся он…

Захват прошёл строго по графику. Манипуляторы надёжно зафиксировали цель, контактные виброщупы добрались до систем вытеснительной подачи. Оставалось менее двадцати минут до окончания «питания»: того момента, когда, выкачав так и не понадобившиеся резервы топлива и окислителя, орбитальный мусорщик «Вампир-4У» раскинет плащ атмосферного паруса, сводя отработавшую ступень на трёхдневную траекторию контролируемого падения…

Спящий Сергей Николаевич

Городские соты

Приложение называлось «Советский патруль».

— Установи, — посоветовал Колька Синицын.

Кто такой Колька? Одноклассник. Однокашник. Свой брат инженер. Наверное, можно сказать, что друг.

Влад поинтересовался: «Оно мне надо?»

Разговор проходил на заводской проходной. Конец рабочего дня, люди выходили из тёплого и душного помещения в наполненный стылой прохладой воздух. Поднимали воротники. Доставали из карманов перчатки. И, словно мелкая металлическая стружка из-под сверла, разлетались по своим делам.

— Всё просто. Увидел недостаток — фотографируешь, описываешь, указываешь место на карте. Другими словами: сообщаешь, — объяснил Синицын: — Разбором претензий занимается специальная служба. Под это дело и приложение выпустили. В рамках повышения гражданской бдительности. Или солидарности, не суть важно. Главное, инициативным пользователям обещали балов гражданской активности накинуть.

Влад согласился: —Баллы это хорошо. Сам уже пользовался?

— По мелочи. Вчера сообщил о сломанной скамейке в парке. Сегодня отписались, что поставили новую скамейку. Надо будет сходить посмотреть. Ладно, до завтра.

— Бывай.

Колька поднял воротник. Влад достал из кармана перчатки. Удивительно холодный конец августа. Впрочем, синоптики обещали тёплую погоду через несколько дней.

— В наше время нельзя быть равнодушным, — заявляло приложение.

Как будто в какое-то другое время было можно. Влад усмехнулся, но выбрал пункт «установить».

— Только общими усилиями, направленными на…, можно добиться…

Влад перестал читать. Он и так всё это прекрасно знал. Интересно: баллы гражданской активности засчитают?

Одиннадцатый час вечера. Не то, чтобы очень, но для семейного человека уже поздно. Автобус летел через накрытый ночью город. Не отклоняясь от маршрута и строго придерживаясь расписания, как и положено автомату.

— Создаваемой пользователем входящей заявке присваивается номер, по которому можно будет за ней проследить.

Город сиял. Город горел. Сотнями миллионов электрических искр разгоняя темноту.

— Благодарим за установку приложения!

— Вам спасибо, товарищи программисты, что разработали.

Коммуникатор запищал и ткнулся в ладонь, предупреждая хозяина: пора выходить. Мигнув на прощание габаритными огнями, автобус покатил дальше. Идти от остановки напрямик минут пять. Но пройти напрямик не выйдет, помешают огороженные покосившимся забором остатки торговых павильонов. Закопчённые, обвалившиеся развалины. Павильоны выгорели ещё при старой власти. То ли кто-то специально поджёг, то ли случайно, теперь уже не узнаешь. Новая власть огородила пепелище забором и сочла задачу выполненной. День за днём. Год за годом. Приходится обходить, тратя лишние пять-десять минут.

— Это, конечно, не поломанная скамейка в парке, — подумал Влад — но почему бы и нет? Если власть хочет получать обратные отклики, то мы ей эти отклики с радостью предоставим.

— Благодарим за проявленную сознательность.

— Пожалуйста, программа. Это было не сложно.

— Обращение будет рассмотрено в установленные регламентом сроки.

— И на том спасибо.

Миллион сиюминутных электрических огней над городом отразился в зеркале вечного звёздного неба. Отойти в сторону от ярких фонарей остановки, задрать голову и смотреть, пытаясь найти подмигивающие точки спутников. Красиво.

Утром на завод. Вечером домой. Пять дней в неделю творишь, решаешь задачи, выдаёшь продукт. Тратишь по восемь часов в день, чтобы улучшить этот мир с перерывом на обед и парочку перекуров. Время от времени начинает казаться, будто получается — улучшить. Пусть даже в малости. Самой малейшей малости.

Влад заметил её, как только миновал проходную. Свежий воздух лохматил волосы. Ностальгирующее по уходящему лету вечернее солнце сверкало в кронах деревьев яркой позолотой. Коллеги-инженеры, творцы на зарплате, в конце пятничного рабочего дня разлетались брызгами расплавленного металла, проливающегося через узкое горлышко заводской проходной. Влад и сам собирался было «разлететься».

— Здравствуйте, — сказала девчонка. Горчично-жёлтый шарф с кисточками на концах взлетающих при резких движениях: — Вы Владимир Чесноков?

Влад заинтересованно кивнул. Подходя к проходной, он почувствовал, как дрогнул в кармане ком, извещая хозяина, что где-то рядом находится чей-то чужой ком, настроенный на уник Влада. Поэтому, выходя на улицу, Влад крутил головой, выискивая кого-то знакомого. Но вместо этого подошла незнакомая девчонка в горчично-жёлтом шарфе. На студентку похожа.

— Большакова Маша.

— Константин. Можно просто Костя, — без спроса, как всегда делал с молодыми и красивыми девушками, влез в беседу Синицын.

Девчонка кивнула, но продолжила обращаясь к Владу: — Вы подавали жалобу на окружённую забором свалку?

Надо сказать, что рабочая неделя выдалась суматошным. Как всегда неожиданно вскрылась ошибка планирования. Болванки обещали подвезти только в четверг, а готовые изделия требовались уже во вторник. Кто-то здорово отхватил по шапке и это, конечно, приятно. Но расхлёбывать ситуацию пришлось операторам станков. Нет болванок нужного типа, значит придётся использовать другие. Начальство сказало: думайте, ищите, генерируйте идеи — вы ведь советские инженеры. Колдуйте и крутитесь, инженеры. Сроки срывать нельзя.

Выкрутились. Переписали программы. Процент брака прыгнул до сорока процентов, в отсев уходила чуть ли не половина болванок, но план удержали. У Влада в станке лопнуло сверло, пришлось менять. В четверг пришли нормальные заготовки и все вздохнули свободно.

Поэтому нет ничего удивительно, что Влад не сразу вспомнил о какой жалобе говорит девчонка.

— Когда сможете начать? — спросила девчонка: — Инструмент дадут, я договорилась, одежду тоже.

Под вечер голова уже не варила, Влад уточнил: — Вы из службы разбора жалоб и заявок?

— Нет, я из Сот. В службе разбора вашу жалобу отклонили.

— Каких ещё Сот? Постойте, почему отклонили. На каком основании? — Влад достал ком и запустил приложение.

— Не хватает людей для разбора завалов и благоустройства территории. Сами знаете, сейчас людей нигде не хватает.

Влад машинально кивнул. У них на заводе тоже не хватало. Станков больше, чем инженеров. Обещали прислать народ на обучение после нового года, а до тех пор лишние станки стояли в режиме консервации и морально устаревали.

— Не совсем понимаю…

— Что тут непонятного. Вы жалобу подавали, что у вас вместо двора под окнами горелый пустырь и окружённая забором свалка? Когда у управления благоустройства дойдут руки до вашего двора неизвестно. Задача, увы, далеко не первоочередная. Придётся решать своими силами. Ну, или, ждать лет пять, если не десять. Насчёт инструмента и расходников, вроде мешков и перчаток, я договорилась. Технику тоже дадут, если у кого-то есть допуск к управлению. Если ни у кого допуска нет, будем выкручиваться. Нужно только собрать жильцов окружающих домов, которым мешает свалка. И вперёд, за дело.

— А вы кто?

— Маша. Я из Сот.

Как будто это всё объясняло.

— Кажется, я слышал о ваших «сотах», — заявил помрачневший Синицын: — Работы предлагается выполнять силами добровольцев? Баллы гражданской активности на уники вы начислить сумеете? Повысить рейтинг лояльности? Про деньги я даже не спрашиваю.

Девчонка, как там её, Большакова Маша, смутилась. Неотрывно глядя Коле в глаза, она сказала: — Начислять баллы активности я не имею права. Изменять рейтинги тоже. Из денежных ресурсов у меня только студенческая стипендия.

— То есть плюшек не будет? — уточнил Синицын.

— Не будет, гражданин. Забора и свалки тоже не будет, если мы как следует, поработаем.

— Простите, гражданка, но мы свои права знаем. Нельзя заставлять человека работать за кукиш с маслом. Для того старую власть и заменили новой.

— По-вашему, лучше жить рядом со свалкой?

— Не наша юрисдикция. Мы, с товарищем, на заводе работаем, а не в управлении по благоустройству.

— Жаль, что вы так думаете.

Она развернулась и пошла. Кисточки от шарфа болтались из стороны в сторону.

Влад попенял Синицыну: — Зря ты так резко. Всё же девушка.

В ответ Колька от души хлопнул Влада по спине и с каким-то удовольствием заявил: — Попал, братец. Придётся помучиться, пока эта отстанет.

— Скажи толком, — разозлился Влад. От дружеского хлопка заболела спина и непонятные тайны раздражали.

— На сайте «Голоса» писали о «сотах». Очередное новаторство. Кузница новых кадров. Подготовка передового отряда. Выявление пассионариев. Школа молодых руководителей с очень жёстким отбором, что-то в таком роде. Это у них вместо практики: каждый должен сам, без использования внешних ресурсов, собрать инициативную команду, так называемую «соту». Не смог собрать — вылетаешь с концами, плохой руководитель. Я сам не до конца понимаю, но суть в том, что уговорить тебя бесплатно вкалывать у них что-то вроде первого практического экзамена. Причём именно уговорить, чтобы ты сам согласился. Камрады пишут на форуме, что рычагов давления нет. Можно спокойно слать лесом без всяких последствий. Зайди на сайт «Голоса», почитай. Только через Google иди, из выдачи «Спутника» его выпиливают.

— Если можно слать лесом, то в чём подвох? — удивился Влад.

— Их там учат, как тебе качественно мозги заморочить. Психологически трюки, разные манипуляционные техники. Эта Маша ведь не отступится так просто. Всеми силами будет пытаться сформировать свою соту, чтобы практику не завалить. Серьёзно говорю, почитай форум на сайте «Голоса».

— Установил, блин, приложение…

Синицын виновато развёл руками. И снова хлопнул по спине: — Прорвёмся!

Ночью Владу снилось какая-то фата-моргана, будто Маша Большакова, девочка в жёлтом шарфике, щёлкает кнутом и гонит его, в одной набедренной повязке, разбирать свалку…

«Спутник» вырезал из поисковой выдачи одни сайты, «Гугл» вырезал другие. Если пользоваться обоими поисковиками сразу, можно худо-бедно попытаться составить полную картину. Ох и тяжёлое это занятие, пытаться совместить две практически не имеющие точек пересечения сетевые реальности.

В коме сохранился уник Большаковой. Влад вышел на её профиль в социальной сети. Тот оказался полностью открыт. В том числе и для гостевого доступа. И даже просмотр географического положения её кома в реальном времени был разрешен. Видимо в таинственных «Сотах» студентов, подобно руководителям высокого ранга, заставляли придерживаться принципа полной прозрачности личной жизни.

Самое интересное, что карта показывала, будто ком Большаковой находится в окрестностях его, Влада, дома. Он выглянул в окно и в тот же момент заметил ярко-жёлтый шарф пытающийся пролезть на оставшееся после торговых павильонов пепелище через дыру в заборе. Кажется, девчонка зацепилась и сейчас осторожно дёргалась, стараясь сорваться с крючка и при этом не порвать одежду.

Убедившись в отсутствии дыр, Маша принялась отряхиваться: — Большое спасибо!

Подсадивший её Влад пролез следом и сейчас они стояли с другой стороны забора и могли любоваться на торчащие из земли обгорелые остовы.

— Бросала бы ты эти глупости, — посоветовал Влад.

— Почему вы вообще терпели эту свалку столько лет? — удивилась Маша: — Собрались бы двором и устроили бы здесь каток или футбольное поле. Или парк.

А действительно — почему? Почему терпели?

Резче чем хотел, Влад сказал: «Это наш двор», — в смысле, не лезь.

— Но это мой город, моя страна и моя планета, — ответила девчонка. Вдобавок развела руками, показывая, что может быть и хотела бы бросить всё, но не может, потому, что город действительно, в какой-то мере, и её тоже. И страна. И, даже планета.

Наверное, в этих самых Сотах их учат так отвечать.

Влад потоптался, сминая распадающиеся в труху остатки горелых досок, не придумал ответа и просто спрыгнул обратно, оставляя девчонку копаться на свалке, если ей так того хочется. Несколько раз он выглядывал из окна, наблюдая за целенаправленными перемещениями жёлтого шарфа по огороженной забором свалке. Один раз выглянул, не нашёл. Залез в сеть, зашёл в сетевой профиль и по обновляющимся в онлайне координатам Машиного кома понял, что он не видит её из окна из-за забора вокруг свалки.

В профиле Большаковой уже появились фотографии свалки, отрывочные размышления о том, как лучше начать её разбирать и подсчёты: сколько всего понадобиться. А она серьёзно настроена.

Серьёзная девочка серьёзно настроена.

Листая сделанные Машиным комом фотографии, Влад наткнулся на снимок своего дома, где, при должном увеличении, разглядел самого себя, выглядывающего из окна с обеспокоенным выражением лица. Ох уж этот принцип прозрачности личной жизни, что для руководителей высокого ранга, что для пытающихся стать таковыми студентов из Сот!

Гадская девчонка собрала людей через сеть. Вообще-то адрес места проживания не показывался при соответствующих настройках профиля, но видимо у неё имелась возможность выбрать из общей базы уники людей живущих по соседству с горелым пустырём. И сейчас Большакова вещала:

— Уже десять лет как советская власть, а вы всё думаете, что если увидел посреди дорогу яму, то сообщи, кому следует, и спокойно иди себе дальше? Нажал пару кнопок в приложении, выполнил свой гражданский долг. Яму пусть заделывают те, кому положено. А ты — герой, потому, что кто-то другой, может быть, даже нажимать кнопочки не стал. Просто прошёл мимо.

А если те, «кому полужено заделывать ямы», не смогут за всем следить и разбирать ваши жалобы? Если они страшно заняты? Если нет свободных людей, совсем нет? Пусть тогда яма так и остаётся, пока в неё не свалится какой-нибудь прохожий?

Нет, я понимаю. Вы почти все люди семейные. Занятые семейными делами, а если не семейными, то личными. Опять же, восьмичасовой рабочий день. Наверное, устаёте под вечер?

По закону никто не может заставить вас работать бесплатно. И просить работать бесплатно тоже не может. Даже если это нужно вам самим. Если это ваш двор и ваши дети лазят по горелым развалинам в поисках приключений. Может быть, вам нравятся горелые развалины? Думаю нет. Чесноков Владимир подал жалобу на неблагоустроенную дворовую территорию. Наверное, он думал, что тот, кому положено этим заниматься, придёт, всё быстро сделает и покрасит свежей краской?

К сожалению, прислали одну меня. Остальные, из тех, кому положено, страшно заняты более важными и более неотложными делами. Правда, краску мне дали. Также как и комплекты рабочей одежды и инструменты и пообещали дать технику, если найдётся кто-то умеющий ею управлять. Требуются только люди. Люди с рабочими руками и неравнодушными сердцами.

«В наше время нельзя быть равнодушным» — вспомнилось Владу. По случаю тёплой погоды собрание проходило на улице. Маша, сегодня без своего жёлтого шарфа, уговаривала людей, в свободное время, поработать на их общее и её, Большаковское, благо.

Камрады с форума на портале «Голоса» предупреждали о подобной инициативе сотовцев. И рекомендовали, как следует ответить. Влад решил воспользоваться рекомендациями сетевого разума.

— Маша, можно спросить?

Девчонка повернулась к нему: — Конечно, Влад.

— Расскажи, пожалуйста, про своё задание на практику. Тебе ведь нужно подписать нас на какой-нибудь трудовой подвиг? Разумеется, для нашего собственного блага.

— Вовсе нет, Влад.

— Не…, — он споткнулся, словно спортсмен во время бега, и обескуражено переспросил: — Как нет?

— Практика будет зачтена, когда на месте этого пустыря появиться парк или, хотя бы футбольное поле. Другими словами, Влад, когда твоя жалоба на неблагоустроенную территорию будет удовлетворена и закрыта. В целом, ты прав. Сейчас я именно что пытаюсь подписать вас на выполнение моей практики. Ничего не поделаешь: такая уж досталась мне практика — благоустроить ваш двор. Ресурсов не выделили. Так у нас заведено: с обрыва в реку и посмотреть, кто сможет выплыть.

— Я могу отозвать заявку? — предложил Влад решить вопрос полюбовно.

Маша только улыбнулась.

Кто-то из толпы поинтересовался: — А если выплывешь — станешь начальником?

— Не сразу. Если выплыву много-много раз, то когда-нибудь стану. Когда научусь плавать так хорошо, чтобы не позволить тонуть другим. Поэтому позвольте признаться, что мною движут исключительно эгоистичные мотивы. И для их удовлетворения я взываю к вашим эгоистичным мотивам: хотите получить парк для прогулок вместо свалки за дырявым забором?

— Почему обязательно парк? — возмутился стоящий перед Владом мужчина: — Я хочу футбольное поле.

— Лучше подготовить каток к зиме.

— Летом футбол. Зимой каток.

— Товарищи, пусть будет парк. С ребёнком негде гулять.

— Спокойно гражданка. Здесь и на парк для прогулок и на зимний каток места хватит.

— А если я хочу крытое футбольное поле, чтобы и зимой играть можно было?

— Разберёмся!

Столкнувшись взглядом с Владом, Маша лукаво подмигнула. Вот ведь чёртова девчонка!

Вечером на портале «Голоса» форумчане обсуждали новую стратегию сотовцев. Видимо, хитрые студенты Сот тоже читали форум и заранее готовили ответы на каверзные вопросы и контраргументы на все предложенные форумчанами аргументы.

Отложив планшет, Влад заварил сладкого чаю. Переговорил с женой, на две недели улетевшей в Калининград на симпозиум по вопросам изменений климата. Жена жаловалась на затяжные дожди и шутила, что это отличная иллюстрация к её докладу о дрейфе климатических зон. Допив остывший чай, Влад подошёл к окну.

Заметив копошение на свалке, он заглянул в профиль Большаковой и прочитал, что вместе с добровольными помощниками из числа жильцов она приступила к разборам завалов. На сделанных комом фотографиях забавно смущались вышедшие бесплатно потрудиться знакомые и незнакомые соседские лица. На своё и на Машино благо. Это и называется правильной организацией труда, когда эгоистичный мотив сдать практику, умножаемый на эгоистичный мотив получить под окнами парк для прогулок и зимний каток, дают вполне себе альтруистическое поведение? Странная советская математика…

— Полная открытость профиля в сети ничего не доказывает. Думаешь у «кого надо» нет соответствующих возможностей для редактирования или имитации?

Влад пожал плечами. Спорить не хотелось.

— Есть такие возможности, брат! — продолжал то ли убеждать Влада, то ли доказывать самому себе, Колька Синицын: — Поверь мне, есть.

Влад напомнил: — Пятнадцать минут назад не ты ли убеждал вообще никому не верить?

— Погорячился, — отмахнулся Колька.

Понедельник — традиционно тяжёлый день. А вчера, в воскресенье, всё так хорошо начиналось. Всем двором они разбирали начавшую копиться ещё при старой власти свалку. Ладно, пусть не всем двором. Но человек сто набралось точно. Люди радостно приветствовали друг друга, обсуждали как всё здесь хорошо обустроят. Маша Большакова улыбалась каждому, решившему немного потрудиться добровольцу и практически каждый улыбался ей в ответ. Влад сначала собирался поработать часа два, но неожиданно для себя увлёкся. Не успел оглянуться, как обнаружил, что уже вечер и солнце склоняется перезрелым апельсином к горизонту.

Под этим вечерним оранжевым солнцем, отбрасывающим длинные тонкие тени, они сидели на месте недавних работ и ели бутерброды, вынесенные жильцами. В этом было что-то от древнего ритуала братания — обмена едой. Никто не остался голодным. Влад откусывал большие куски от бутерброда с колбасой. Запивал крепким, сладким чаем. Куда более крепким и сладким, чем он любил, а вдобавок ещё и остывшим чаем. Он был полностью счастлив.

Можно легко представить, будто они не жильцы окрестных домов, а строители где-нибудь в тундре. Или в горах. Возводят новый город. А, может быть, даже космодром. Закрыв глаза представить, и бутерброд в руках становится ещё вкуснее, а чай слаще. Расправляются плечи, хочется дышать полной грудью свежестью тундры или холодом гор и смеяться. Открываешь глаза — снова во дворе, посередине старой свалки, которую они постепенно превращают в парк. Не новый город, конечно, но всё же, всё же…

Бутерброды приготовили сами жильцы. И работали тоже они. Зачем нужна была Маша Большакова — непонятно. Неужели они сами бы не раздобыли лопаты, ломы, прочие инструменты? Сами бы не договорились с ребятами из службы вывоза мусора, чтобы те подогнали машину и не нашли бы пару тягачей на пару часов работы? Старые куртки вместо новеньких рабочих комбинезонов, розданных Машей. При желании отыскались бы и лопаты и тягачи и всё остальное бы. И желание даже было. Но, видимо, не доставало чего-то иного. Не всё у них во дворе в порядке с самоорганизацией, если для концентрации усилий понадобилась эта девчонка со стороны.

«Всё началось с его заявки — вспомнил Влад. Вспомнил и улыбнулся: — Сам создал заявку, сам её выполняю. Такое вот у нас гражданское общество».

Конечно, работа далеко не закончена. Здесь ещё пахать и пахать, но, Влад был уверен: теперь они не отступятся, пока не закончат. Просто жалко будет потраченных усилий. А когда закончат, то, возможно, возьмутся за что-нибудь ещё.

— Привет, пчелиная королева, — взмахнул рукой Влад. Не дожидаясь вопросов, поспешил объяснить: — Пчелиная потому, что вот она, твоя сота, практически сформированная. А королева, потому, что пчелиная.

Студентка из Сот присела рядом. Усталая, маленькая королева. Городские соты складываются в ульи. Дворы объединяются в районы, районы в города, а города в страны.

— Не хочу быть пчелиной королевой, — заявила Маша.

— А что хочешь?

Она задумалась: — Шоколадное мороженное. Пока не началась зима, хочу два стаканчика шоколадного мороженного.

Прошло совсем немного времени. Двор изменился. Исчезла свалка, пропал забор. Появился небольшой парк и футбольное поле, временно выполняющее функции зимнего катка. Заново покрашены подъезды. Совет жильцов решил вскладчину закупать продукты, что давало неплохую такую экономию. Он, кстати, тоже появился словно бы сам по себе — совет жильцов.

Что это — коммуна, сота? Как это — форма организации общества или всего лишь образ жизни с немного по-другому расставленными акцентами?

А что до приложения «Советский патруль» — оно всё ещё установлено в коме Влада. Хорошее, в целом, приложение. Даже полезное, наверное. Вот он недавно написал, что автобусы энного маршрута ходят переполненными, и через какое-то время пустили параллельный маршрут. Обратная связь от народа к власти, и всё такое…

Кто такие эти таинственные «кому положено»? Кому положено исправлять всяческие недостатки, положено не быть равнодушными и не проходить мимо? Кто они?

А девочек из Сот на всех может не хватить. И даже наверняка не хватит. Может, их и нет на самом деле, этих Сот…

Но люди есть. Миллионы обычных людей. Целая страна.

Михаил Савеличев

Девочка, с которой всё случалось

Как меня прозвали Почемучкиной.

Мама говорила, что в детстве читала книжку, которая называлась «Девочка, с которой ничего не случится». А вот книжку про меня нужно назвать «Девочка, с которой всё случалось». Но такую книжку еще не написали. Я спрашивала Федю. Он долго думал, а потом сказал, что книги с таким названием в его каталоге не значится.

Ну и пусть. Я сама такую книжку напишу. Буду рассказывать Феде все, что видела, и получится книга. Федя говорит — такая книга называется дневник. По-моему, он путает. Дневники в школах, в них ставят оценки. В школу я пока не хожу. И оценок мне не ставят. Но я все равно буду писать книгу.

Федя сказал, что в начале нужно рассказать о себе.

Меня зовут Софья Почемучкина. То есть, зовут по-настоящему Софья. Почемучкиной меня прозвала мама. Когда я была совсем маленькой, постоянно ее спрашивала:

— Почему?

Мама говорила, что это первое слово, которое я сказала. Другие дети говорят «мама», а я — «почему». А когда я научилась ползать, а потом ходить, то задавала этот вопрос всем, кого встречу. Маме говорят:

— Ой, какая у вас хорошая девочка! Как ее зовут?

А я говорю:

— Почему?

Мама говорит:

— Ее зовут Софья.

А я говорю:

— Почему?

Мама мне отвечает:

— Тебя папа так назвал. В честь знаменитой ученой.

А я опять:

— Почему?

И мама начинает снова и снова рассказывать об ученой, в честь которой меня назвали. А я твержу:

— Почему?

Других слов ведь пока не выучила.

И только когда выросла, стала взрослой и мне исполнилось пять лет, мне подарили Федю. На все мои «почему?» у него есть ответ. Почти на все. Поэтому когда он чего-то не знает, я все равно спрашиваю:

— Почему ты не знаешь?

Такая вот я Почемучкина.

Как я ловила космонавтиков.

Когда я была еще совсем маленькой, то думала, что в ракете живут маленькие космонавтики.

Ракета — как настоящая. Очень похожая на те, которые летают в космос. На Луну, на другие планеты.

Она стоит на полке рядом со столом, за которым работает мама. И мне казалось, что когда мама там сидит за вычислителем, космонавтики за ней подглядывают. Точно так же, как я. Накроюсь одеялом с головой, сделаю дырочку и смотрю.

Космонавтикам одеялом не надо покрываться. Они могут подглядывать сквозь иллюминаторы. Стекло в иллюминаторах темное, не заглянешь. А изнутри все должно быть видно.

И мне очень хотелось с ними поиграть. Мне и с ракетой хотелось поиграть, но мама строго-настрого запретила ее трогать. Я расплакалась, но это не помогло. Вообще-то, я никогда не плачу. Только если мне очень-очень чего-то хочется. Но мама все равно сказала, что ракета — не игрушка. Она сказала, что это — память об одном человеке. А я ее могу сломать.

Космонавтики должны любить сладкое. Поэтому я тайком оставляла рядом с ракетой кусочки шоколадок, которые приносила мне мама. А сама забиралась в кровать, накрывалась с головой и делала вид, что сплю. Только я не спала, а наблюдала в дырочку. Ждала, когда откроется люк, и оттуда выпрыгнут космонавтики. Они должны быть в таких же крошечных скафандрах. Конечно, на Земле скафандры им не очень нужны. Но они же — космонавтики. Поэтому должны носить их не снимая. Для тренировки.

Федя говорил, что никаких космонавтиков в ракете нет. Я пыталась приспособить Федю ловить космонавтиков, но он отключался еще раньше, чем засыпала я. Такой у него режим, говорила мама. И у меня должен быть режим, говорила она мне, когда замечала, что я не сплю, а смотрю в щелочку. Она думала, я на нее смотрю, а я не говорила, что на космонавтиков.

И я все-таки их увидела! Мама заснула прямо за столом. У нее часто так бывает. А в это время люк ракеты распахнулся, и оттуда по выдвижной лесенке спустились крошечные космонавтики в белых скафандрах. Их было трое. Они подошли к оставленной мною конфете, подхватили ее и потащили к ракете. Тащить было трудно. Конфета выскальзывала у них из рук. Мне захотелось встать и помочь. Но я не хотела их испугать. Им, наверное, надоело питаться из тюбиков. Конфета — другое дело.

Но самое трудное для них оказалось затащить конфету по лесенке. К тому же она начала таять, и они перепачкались в шоколаде. Но все же у них получилось. Конфета скрылась в люке, лесенка поднялась, люк захлопнулся. И только крошечные следы остались на столе. Шоколадные следы.

Как я стала Президентом.

Мне очень хотелось в школу. Но Федя сказал, что в школу берут только с шести лет. А с пяти лет в школу не берут. И даже с четырех. Так полагается.

— Почему?

— Такой закон, — сказал Федя.

— Плохой закон, — сказала я. — Нужно придумать другой закон.

И я стала думать. Придумалось мне вот что: сделать такой закон, чтобы в школу ходили с любого возраста. Если кто-то хочет, пусть идет с семи лет. А если кому-то не терпится, как мне, то можно и с пяти. По-моему, хороший закон получится.

Но тут опять Федя вмешался.

— Закон должен быть принят, — сказал он. — Его нужно вынести на голосование. Люди должны его прочитать и согласиться с ним или не согласиться.

Вечером я спросила у мамы:

— А как принимают новые законы?

Про свой закон я промолчала. Я ведь понимала, что если пойду в школу, то придется переехать. У нас, на Земле Санникова, школ нет. Ради одного ребенка вряд ли будут новую школу открывать. А мама и так грустная, я же вижу. И тут еще мне уезжать!

Мама не удивилась. О чем я только ее не спрашивала.

— Вот смотри, — она показала на вычислитель. — Каждый человек у нас в стране имеет право голосовать за любой закон. Законы разрабатывают специальные люди, но могут придумать закон и любая коммуна.

— Даже наша? — спросила я.

— Даже наша, хотя она у нас очень маленькая. Вот смотри, я набираю свой личный номер и попадаю в свод законов, стоящих на голосовании. И теперь могу по любому из законов сделать предложения или проголосовать за его принятие или отклонение. Как депутат нашей коммуны могу предложить какой-то свой закон. Понятно?

Я посмотрела на экран вычислителя и сказала, что понятно. И сделала вид, будто мне не очень интересно. На самом деле я кое-что придумала.

На следующий день мне, конечно же, попало. А ведь Федя предупреждал.

— Ну-ка, иди сюда, — поманила мама. — Это что такое?

— Закон, — говорю. — О том, что в школу можно с любого возраста идти.

— Как же ты его сюда внесла? — удивилась мама. — У тебя ведь и кода доступа нет.

— Я запомнила твой, — шмыгнула носом жалостливо. — А напечатать Федя помог через голосовой набор.

— Ой-ой-ой, — сказала мама. — Хулиганка ты, Софья Почемучкина. Зря я стенки около твоей кровати листами из старого учебника обклеила. И папа с подарком поторопился. Рано тебе с Федей общаться.

Я сильнее зашмыгала. Я же понимаю, что мама не сердится. Она не сердлявая.

— Ладно, — говорит, — иди спи, Президент. А то мне еще извинения писать надо, да код доступа другой получить. А со школой… со школой потерпи немножко.

Как я ходила на океан.

Федя всегда говорил:

— Выходить из купола нельзя.

И мама говорила:

— Не выходи из купола, простудишься. И всегда включай на курточке электроподогрев.

Но я не люблю этот подогрев. Будто тебя в одеяло закутали. Колючее. Все тело чешется. И в куполе не люблю сидеть. Потому что плохо видно океан. Внутри тепло и зелень — кусты, деревья, трава.

Но снаружи — интереснее. Федя говорит, там одни камни. Земля Санникова недавно из океана поднялась, растений на ней нет. Но меня не растения интересуют. Однажды я видела белого медведя. Он прошел рядом с куполом. Повернул к нам с Федей голову и принюхался. А потом дальше пошел. К океану.

На входе в купол — дверь. Шлюзом называется. Чтобы выйти, нужно набрать нужные цифры. Но я с цифрами дружу. Я знаю, что нужно нажимать. Я видела, когда мама брала меня в обсерваторию. Поэтому я сделала так, как делала мама, и шлюз открылся.

— Туда нельзя, — сказал Федя.

— Ну и не ходи, — сказала я. Просто так сказала, потому что знала — он все равно за мной пойдет. Как привязанный. Потому что должен идти.

На тропинке среди камней стоял указатель.

Обсерватория — 1 км.

Океан — 500 м.

Москва — 10 000 км.

В обсерваторию мне не нужно. Я там была. Вон белые купола светятся, будто шарики от пинг-понга разбросаны. Отсюда они маленькими кажутся, а на самом деле — огромные. Еще дальше — такой же огромный купол абэвэгэдэйкиных. Из него длинная дорога прямо в океан тянется. Там корабли стоят. И подводные лодки.

До берега совсем недолго оказалось. Только холодно. Я прибавляла, прибавляла подогрев, но ветер под куртку забирался и кусал. Но я терпела. По сторонам смотрела. Вдруг медведь опять покажется? Нет, я медведя не боялась. Со мной ведь Федя был.

На берегу оказалось много интересного. Но самое интересное — корабли. Вереницы кораблей.

— Северный морской путь, — сказал Федя. Будто я сама не знала. Но у него привычка такая — все объяснять. — Глобальное потепление позволяет использовать этот путь круглый год. Раньше навигация длилась всего лишь несколько месяцев.

Мы стояли и смотрели на корабли. Они плыли далеко от нас, но было понятно — какие они огромные. Много кораблей. Я даже про холод забыла.

Потом я набрала красивых камешков, и мы пошли домой в купол.

Медведя так и не увидели.

Как меня лечили.

Мама потрогала мой лоб:

— Ты заболела!

Горло драло, из носа текло. И было очень холодно. Я прижимала к себе Федю, но не могла согреться.

— Где ты простудилась? — спросила мама. Но я ничего не сказала. Ведь пришлось бы сказать, что мы ходили на берег. Без разрешения.

Нет ничего противнее горячего молока с медом. И горчичников. А потом пришел врач и стал кричать:

— Разве так можно! Запустили ребенка! У нее воспаление легких!

А мама сказала:

— Не надо кричать. Надо лечить, — и заплакала.

А врач опять сказал:

— Вызывайте врача из абэвэгэдэйки. У них должны быть нужные антибиотики.

Я хотела спросить что такое антибиотики, но не смогла. Тоже хотелось плакать. Мама и так плакала и гладила меня по щеке. Поэтому я сдержалась. Только сказала, что мне стало очень жарко. А потом — очень холодно.

А потом пришел другой врач с большим чемоданом. В чемодане какой-то прибор с лампочками. И проводки. На концах проводков — шарики, которые врач прикладывал ко мне. Шарики щипались. А врач приговаривал:

— Хорошо… хорошо… хорошо…

А мама стояла рядом с врачом и держала кружку с горячим молоком и медом. Но врач сказал:

— Мед и горчичники — устаревшие народные средства. А мой диагност подтверждает диагноз вашего поселкового врача.

— Неужели у военных нет лекарств? — спросила мама.

— Не волнуйтесь, товарищ, — строго сказал врач. — У военных есть все, но для детей это не подойдет. Я свяжусь с Новосибирскими островами, они пришлют лекарство.

— Погода нелетная, — опять заплакала мама. И я заплакала.

— И на море шторм, — сказал врач. — Но не переживайте. Арктическая боевая войсковая группа не оставит ребенка в беде. Что-нибудь придумаем. Лекарство будет через два часа.

Врач сидел рядом и рассказывал мне сказки. И мама сидела рядом и говорила:

— Она у нас взрослая, сказки ей неинтересны.

— Товарищ, — строго сказал врач, — сказки интересны всем.

А потом в дверь постучали, и вошел человек в черной форме и пилотке. И с чемоданчиком.

— Здравствуй, Петров, — сказал врач.

— Здравствуй, Иванов, — сказал Петров. — Доставил все, что просил. А кто у нас больной?

— Я больная, — сказала я.

А врач Петров открыл чемоданчик, достал шприц и сделал укол. Не больно. Просто приложил к плечу трубку, и мне сразу стало легче.

— Как вы быстро, — сказала мама.

— Скоростная подводная лодка, — сказал Петров. — Шли на максимальной скорости под водой. Наверное, рекорд поставили. Больше не болейте.

Я хотела сказать, что больше не буду болеть, но не успела. Заснула.

Как мы поехали путешествовать.

— Ребенку нужны фрукты, — сказал Валя. Валя работает вместе с мамой в обсерватории. Он большой и толстый. И я ни разу не видела, чтобы он ел фрукты. Обычно он ест хлеб с колбасой. Но пока я болела, он приносил мне апельсины. И яблоки. Суб-ли-ми-ро-ван-ные. Вот какое длинное слово. Федя объяснил, что их такими делают специально. Чтобы больше к нам привезти. Яблоко вроде маленькое, сморщенное, но пакет разорвешь, и оно становится большим.

— Ребенку нужно солнце, — сказал Валя, когда я совсем стала здоровой. Но мама меня из дома не выпускала.

— Мы ходим на облучение, — сказала мама. — Вчера ходили. И завтра пойдем.

Облучение — это когда заводят в комнату, раздевают до трусиков, заставляют надевать темные очки и включают специальную лампу. От лампы плохо пахнет, но от нее другая польза. В организме витамины вырабатываются.

— Сублимированные фрукты, облучение, — хмыкнул Валя. — Ребенку нужны настоящие фрукты и настоящее солнце. Отправлю я вас в отпуск. Тем более и повод есть.

— Я не поеду в отпуск, — сказала мама. — У меня программа исследований полетит. Сам знаешь.

— Пойдешь как миленькая, — сказал Валя. — Ребенку нужно не только здоровье. Ребенку нужны новые впечатления. А что он тут на острове видит? Даже белых медведей не видит.

Я хотела сказать, что белого медведя я видела. Но промолчала. Чтобы маму не расстраивать.

— У нее есть Федя, — сказала мама.

— А еще у нее есть папа, — сказал Валя.

— Перестань, — сказала мама.

Но все же Валя маму уговорил. И вечером она сказала:

— Мы едем в отпуск.

— Ура! — закричала я. — И Федю в отпуск возьмем?

Мама посмотрела на Федю.

— Не оставлять же его здесь, — сказала мама. И стала собирать чемодан. А я стала собирать рюкзак.

Как мы сели на дирижабль.

Когда мы все собрали, мама надела на Федю ошейник и дала мне поводок.

— Зачем ошейник? — спросила я. Феде ошейник не понравился.

— Мы полетим на дирижабле, — сказала мама. — Он может испугать пассажиров.

— Я никого не буду пугать, — сказал Федя, но мама сказала, что наденет еще и намордник, и нам пришлось согласиться на ошейник.

— Готовы? — спросил Валя. — Тогда поехали. Места для вас я заказал. Полетите с демобилизованными.

— А кто такие — демобилизованные? — спросила я.

Оказалось, что это — солдаты, которые отслужили на нашем острове и теперь возвращаются домой.

— Значит, мы тоже демобилизованные, — сказала я, и Валя рассмеялся.

— Софья зрит в корень! — крикнул он, и мы поехали.

Мы ехали на вездеходе на воздушной подушке. У нас на острове дорог нет. Я не очень люблю на таких вездеходах ездить. Меня укачивает. Но мы ведь ехали в отпуск. Поэтому можно и потерпеть.

— Смотри! Смотри! — опять крикнул Валя. — Наша обсерватория!

А потом он закричал:

— Смотри! Смотри! Причал!

Около причала стояла большая подводная лодка. Я подумала, что это та, на которой приплывал доктор Петров и стала махать рукой. Вдруг он меня увидит?

Но Валя опять закричал:

— Новый стратег швартуется! Первый раз такие вижу!

А потом мы остановились перед воротами. К нам подошел офицер.

— Куда направляетесь, товарищи? — строго спросил он.

— В отпуск! — крикнула я. Но так как двигатель выключили, то получилось очень громко. Не надо было кричать.

— В отпуск — это хорошо, — сказал офицер. — Ваши документы, товарищи.

— Будто в лицо нас не знаете, — обиженно сказал Валя и протянул ему карточку.

— В лицо знаем, товарищ директор САО, а так полагается при спецрежиме.

— А что такое спецрежим? — спросила я. А мама меня ущипнула.

— Это когда у нас стратегический ракетоносец швартуется, — сказал Валя. — Так, товарищ офицер?

— Проезжайте, — сказал офицер. И ничего не ответил Вале. Потому что — военная тайна. Так мне Федя объяснил.

А потом мы выехали на ровное поле, и мама сказала:

— Вот и аэродром.

Валя сказал:

— Вот ваш дирижабль.

— Где? Где? — закричала я, а потом увидела.

Он похож на огромное белое облако. Внизу у облака прикреплена кабина с множеством круглых окошек.

— Новая серия, — сказал Валя. — Полетите с комфортом. С реактивными движителями.

— На самолете было бы быстрее, — сказала мама.

— Зато весь Севморпуть как на ладони, — сказал Валя. — Софье понравится. Так, Софья?

— Так, — сказала я. Мне уже сейчас нравилось. И не терпелось забраться в кабину дирижабля.

Валя помог вытащить наши вещи. Мы встали в конец очереди. Мама вежливо спросила:

— Вы крайний?

Солдат в форме ответил:

— Да.

— Тогда мы за вами будем, — сказала мама.

Но солдат сказал:

— Проходите вперед, товарищи. Мы вас пропустим.

Мама не соглашалась, но вокруг нас собрались остальные солдаты и стали наперебой уговаривать пройти и сесть в дирижабль без очереди. Потому что мама с ребенком, то есть со мной. И еще с Федей.

Когда маму все же уговорили, мы подошли к лесенке. Там стояла строгая тетя в синей форме.

— Ваш билет, пожалуйста, — сказала она.

— Корзина, картина, картонка и маленькая собачонка, — сказал Валя.

— Собака привита? — спросила тетя.

— А что такое привита? — спросила я Федю.

— У вас девочка с собакой разговаривает, — сказала тетя.

— Это не собака, — засмеялась мама. И протянула тете какие-то бумаги.

— Добро пожаловать на борт, — отдала нам честь тетя.

И мы поднялись по лесенке. Внутри нас встретила еще одна тетя в форме и проводила к нашим местам. Кресла были такими большими, что я залезла с ногами.

— Если девочка захочет спать, то можно разложить в кровать, — сказала тетя. — Одеяло и подушку я вам принесу.

— Я не захочу спать, — сказала я. — Еще чего! Я буду смотреть в окно!

— В иллюминатор, — поправил Федя. — И это не тетя, а бортпроводник. На самолетах их называют стюардессами, а на дирижаблях — бортпроводниками.

— Устроились? — сказал Валя. — Ну, тогда я пошел. Счастливого полета!

Он помахал нам рукой и уехал.

Скоро мы полетели.

Как мы летели на дирижабле.

Я смотрела в окно, которое называлось иллюминатором. Наш остров стал совсем крошечным, а потом все закрыли облака. Мне стало скучно, я пошла гулять.

— Ты куда? — спросила мама.

— Гулять, — сказала я. — Можно?

— Только осторожно, — сказала мама.

И я пошла. Много мест было свободных, садись где хочешь. В других сидели солдаты. Демобилизованные.

— Куда вы летите? — спросила я у них.

— Наша служба закончилась, — сказал солдат. — Теперь мы все летим домой.

— А где ваш дом? — спросила я.

— У меня в Твери, — сказал солдат. — Я теперь поступлю в университет и буду учиться на учителя математики.

— А у меня — в Алма-Ате, — сказал другой солдат. — Я тоже поступлю в университет и буду учиться на агронома. У нас знаешь какая целина?

— Не знаю, — сказала я.

— Приезжай, увидишь, — сказал солдат из Алма-Аты.

Третий солдат ткнул пальцем в иллюминатор:

— Смотрите! Грузовой тримаран!

И все стали смотреть. И меня пустили посмотреть. Облака немного разошлись, стало видно море, и крошечный кораблик, похожий на букву Ж. За ним тянулась тонкая белая линия.

— Я на таком хочу плавать, — сказал солдат. — Буду поступать в Мурманское судоходное училище. Знаешь, какая у него скорость?

— Не знаю, — сказала я. А Феди рядом не было. Поэтому спросить я не могла.

— Большая! — солдат головой покрутил.

А внизу появилось много крошечных кораблей. Они двигались в противоположные стороны. А потом показалась земля.

— Ой, какая девочка! — сказала девушка в форме. — Пойдем к нам! Мы тебя угостим.

Девушки тоже были демобилизованными. Но в иллюминатор они не смотрели. Они смотрели в зеркальца и красились. Мама никогда не красилась. А девушки красились, и мне было интересно на них смотреть.

— Как же я соскучилась по макияжу, — сказала девушка, что привела меня к их столику. — Два года без помады!

Другая засмеялась:

— Ты же сама нам запрещала краситься, товарищ старший сержант!

— По уставу не положено, — сказала старший сержант. — Вот ты, девочка, красишься?

— Нет, — сказала я. — Мама говорит, я и так красивая.

И девушки стали смеяться.

Как я вступила в общество чистых тарелок.

Я смотрела как девушки красились, а потом меня нашла мама и отвела на наше место. Там ждал дядя в белой форме, перед ним стоял ящик на колесиках.

— Что будете кушать? — спросил дядя.

— Мороженое, — сказала я.

— Куриный суп и макароны с котлетой, — сказала мама. — Мороженое дают только тем, кто все съест. Правильно, товарищ стюард?

Товарищ стюард сказал:

— Точно так, уважаемые пассажиры. По строгому распоряжению капитана нашего судна десерт полагается только членам общества чистых тарелок.

— А что это за общество такое? — спросила я.

— Как! — всплеснул руками товарищ стюард. — Вы даже не слышали о таком обществе? Его основал Владимир Ильич Ленин специально для девочек и мальчиков Советского Союза. Только тот, кто все съедает со своих тарелок, имеет право вступить в него.

— Мама, и ты была членом общества чистых тарелок? — спросила я.

— Я и сейчас в нем состою, — сказала мама. — Давай, ешь. Спасибо вам, товарищ стюард.

— Когда все съешь, я приду и проверю, а потом напишешь заявление на вступление в общество, — товарищ стюард подмигнул.

Вообще-то, я суп не люблю. Поэтому я даже на тарелку не смотрела. Смотрела в окно, на воду, чтобы не видеть, как много еще супа осталось.

А потом я увидела остров.

— Мама, мы уже прилетели? — спросила я.

— Нет, но уже недолго, — сказала мама. — Это остров Буровой. Искусственный остров. С него бурят дно океана и добывают нефть. Видишь, сколько вышек торчит? И корабли.

Я ела суп, потом макароны с котлетой и разглядывала остров Буровой. Вокруг него было много кораблей. Федя сказал, что они называются супертанкерами. Это огромные корабли, которые развозят нефть по всему миру. Я стала считать, но сбилась. Слишком много супертанкеров. И они ведь не стояли на месте, а двигались.

А потом товарищ стюард принес мороженое и листок бумаги, чтобы я написала заявление о вступлении в общество чистых тарелок. Я написала.

— Надо же, — товарищ стюард покачал головой, — ни одной ошибки, товарищ Софья. С удовольствием принимаю вас в наши ряды, — и написал что-то на бумаге.

Я потом прочитала: «Надо принять».

Как мы прилетели в Арктанию.

Я заснула. А проснулась оттого, что мама меня будила.

— Просыпайся, засоня! Мы подлетаем.

И я стала смотреть в иллюминатор. Океана не видно. Видна земля. И город. Точно такой, как по телевизору показывают. И на картинках. И не такой, как наш поселок. Купола в городе гораздо больше, чем у нас. И они не круглые, гладкие, а будто из кусочков составлены. Федя сказал, что так специально сделано. Для крепости.

Мне сначала показалось, что они зеленые, ну, то есть, стекло куполов. А они оказались прозрачными. Вся зелень — внутри. Много зелени. Целый лес. И трава. И еще дороги. По ним люди ходят, машины ездят. Не такие, как у нас, а на колесах.

— Это Арктания, — сказала мама. — Столица Арктики. Здесь даже зоопарк есть.

— Хочу в зоопарк! — сказала я. Я испугалась, что мы в городе мало времени будем.

Но мама сказала:

— Обязательно сходим. Поселимся в гостинице и сразу пойдем. А потом поедем дальше.

— Опять на дирижабле? — спросила я.

— Нет. На поезде. Видишь? — показала мама.

Сначала я не поняла, куда она показывает, а потом увидела, что от города в разные стороны расходятся тонкие нитки. Будто кто-то их привязал и натянул. А по ниткам двигаются длинные гусеницы. Ну, то есть, не живые, конечно. А металлические.

— Вот на таком и поедем, — сказала мама. — Вмиг домчимся.

А потом мы прилетели. На аэродроме было много дирижаблей. Разного размера. Наш самый маленький. А мне он казался огромным! Федя сказал, что это потому, что наш дирижабль обслуживает местные линии. А есть такие, которые летают в другие страны. И грузы перевозят.

Оказалось, что из нашего дирижабля даже выходить не надо. Садишься в лифт и спускаешься. А там — аэропорт. И много людей. Я столько людей сразу не видела. Поэтому одной рукой за маму схватилась, а другой за Федю. Чтобы не потеряться.

Людей было так много, что они сидели не в креслах, а на полу. Или им так нравилось. Потому что они играли на гитарах и пели. Мама сказала, что это — комсомольский призыв. То есть те, кто специально приехал осваивать Арктику.

Как мы ехали в зоопарк.

Гостиница — это большой дом. Гораздо больше, чем наш. И в нем все делают за тебя. Ничего самому не надо делать. Только получить магнитный ключ.

— Добро пожаловать, — сказала нам девушка в гостинице. — По любому вопросу обращайтесь ко мне.

— Спасибо, — сказала мама.

Но ничего не спросила. А у меня целая куча вопросов. И я спросила:

— Где зоопарк?

— Здесь близко, — сказала девушка. — На первом маршруте монорельса до конечной станции. Купол шесть бэ. И оденьтесь потеплее, зоопарк находится на открытом воздухе.

— А почему на открытом воздухе? — спросила я.

— Иначе животным будет жарко, — сказала девушка.

— А какие там животные? — спросила я.

— Сама увидишь, — мама взяла меня за руку, и мы пошли в нашу квартиру, которая почему-то называлась номером. Наверное, из-за номера на двери.

Там оказалась ванная. Такая большая, что в ней можно плавать. Я попробовала, но только воду разлила. Плавать я пока не умею. Федя сказал, что этому легко научиться. Я обязательно научусь. Я хотела помыть и Федю, но мама сказала, что не надо. Он и так чистый. А вода может его повредить.

Потом мы пошли в зоопарк. Монорельс — это такая проволока, протянутая по всему городу. И по ней бегают вагончики. Проволока высоко над землей и над деревьями. И никому не мешает. Поэтому люди ходят по земле пешком. А если нужно далеко или быстро, то садятся на монорельс. Так мне мама объяснила.

Федя сказал, что вагон скользит не по самой проволоке, а над ней, за счет сверхпроводимости. Высокотемпературной сверхпроводимости, вот.

Пока мы ехали в вагончике, я смотрела сверху на город. Так много людей я никогда не видела! Я всем махала рукой. А потом вагончик остановился.

— Конечная станция. Зоопарк, — сказал водитель вагончика. — Спасибо, что воспользовались услугами нашего монорельса.

— Спасибо! — крикнула я, а мама сказала, что кричать не надо, потому что водитель — робот, а не человек. А я сказала, что спасибо надо говорить всем, даже роботам.

Как я смотрела мамонтов.

На входе продавали билеты. Мама купила билет себе.

— И мне билет! — закричала я. Я подумала, что мама решила меня не брать в зоопарк.

— Для маленьких вход бесплатный, — сказала тетя, которая продавала билеты.

— Я не маленькая, — сказала я. Но мама взяла меня за руку, и мы пошли туда, где всем давали теплые куртки. Федя сказал, что куртки специальные — они издают неслышный сигнал, чтобы опасные животные близко к нам не подходили.

— Где здесь мамонты? Где здесь мамонты? — спрашивала мама у всех. Но мне было интересно и на других животных посмотреть. Которых я живыми не видела. Только в кино.

Там были козы. Были коровы. Лошади были. И еще олени. Их можно было покормить самому. Рядом с ними было мало людей. Наверное, все хотели посмотреть мамонтов. А мне и здесь интересно.

— Можешь сесть на него, — сказал человек, который кормил оленей.

— Что вы говорите, товарищ! — крикнула мама. — Разве так можно?

— Можно, — сказал человек, подхватил меня под руки и посадил на оленя. Тот повернул голову и посмотрел на меня.

— Издалека приехали? — сказал человек.

— Земля Санникова, — сказала мама.

— Понятно, — сказал человек. — Ребенок домашних животных еще не видел.

И он взял меня за руку и провел по всем домашним животным. Даже птиц показал, которые по загончику ходили и клевали.

А потом мы пошли к мамонтам. Для этого пришлось выйти из купола. Дверей там не было, только сильный горячий воздух из земли бил. Тепловая завеса, назвал ее Федя. Это специально, чтобы в куполе температуру не нарушать.

Там было большое поле, покрытое травой, и по нему ходили мамонты. И носороги. И все они покрыты длинной шерстью. Чтобы не замерзнуть. Они оказались вблизи такими огромными, что я прижалась покрепче к маме.

— Не бойся, милая, — мама засмеялась. — Они нас не тронут.

А я и не боялась, что тронут. А вот наступить могут. Вон они какие огромные! Рядом с ними даже мама выглядит крошечной.

Федя рассказал, что мамонты и носороги давным-давно вымерли. Но ученые нашли их живые клетки и вырастили заново. И пустили здесь пастись. А раньше здесь только олени паслись.

— А коровы? — спросила я.

А мама опять засмеялась и сказала, что нам пора. Завтра у нас поезд рано-рано утром. Поэтому надо выспаться.

Как мы сели на поезд.

Я очень хотела спать, но мама сказала:

— У нас поезд. Вставай, засоня!

Пришлось вставать. За окном темно. Даже искусственное солнце еще не зажгли. Федя говорил, что давным-давно никаких таких солнц не было. Потому что люди еще не умели управлять такой энергией. Термоядерной. И в этих местах была полярная ночь. И полярный день. Как сейчас. И если бы купол по ночам не делали темным, было бы светло. Как у нас на острове.

— Счастливого пути, — сказала нам девушка, которой мама отдала ключ от номера. — Приезжайте еще.

— Приедем! — сказала мама.

И опять мы поехали на монорельсовой дороге. Только в другую сторону. Не туда, где зоопарк. А туда, куда мы прилетели на дирижабле. Потому что это — транспортный узел. Не такой, который на веревке завязывают. А такой, куда дороги приходят. И уходят. Так Федя объяснил.

Когда мы туда приехали, мне уже совсем не хотелось спать. Но люди, которые там были, спали. Не все, конечно. Мама подошла к кассе и напечатала куда нам нужно. И получила билеты.

Мы пошли на поезд. Федя сказал, что раньше поезда ездили по земле, где клали специальные железные полосы. Они так и назывались — железная дорога. Их и сейчас много используют. Но мы по ней не поедем. То есть по железной дороге. Мы поедем по струнной дороге. Поезд по ней мчится гораздо быстрее. Потому что на магнитной подушке.

Пришлось подняться по длинной лестнице. Дорога оказалась похожей на струны на гитаре. Только струн больше. И они толще. На каждой струне по поезду. Много-много вагонов.

Мы подошли к нашему вагону. Там стояла тетя в форме и проверяла билеты. А рядом с ней стоял дядя в форме абэвэгэдэйкина. И держал на поводке собаку. И еще автомат у него был.

— С собакой в купе нельзя, — сказала тетя. — Вам нужно разместить ее в специальном отделении.

— Это не собака, — сказала мама. — Посмотрите, на нее даже овчарка не реагирует.

— Овчарка дрессированная, — сказала тетя. — Она только на опасные вещи реагирует. А ваша собака не опасна. Но ей все равно в купе нельзя.

— Это не собака, — объяснила я. — Это Федя. Он всегда со мной.

А потом мама объяснила. И нас впустили всех вместе.

Как мы ехали в поезде.

Я думала, что внутри как в дирижабле. Но там было по-другому. Был коридор и двери. Двери раздвигались и за ними были комнаты. С кроватями. Одна над другой. А еще была комната с умывальником. И маленький столик. На столике стоял чайник и лежали разноцветные коробки.

— Вот и наше купе, — сказала мама. — Спать будешь внизу. Чтобы не упасть.

— Я хочу спать наверху, — сказала я. — Оттуда лучше видно.

Мама засмеялась.

— Когда спишь, в окно не смотришь. А днем можешь там сидеть. Только осторожнее.

Пока я думала, как мне залезть наверх, мама откинула небольшую лесенку.

— Забирайся, а я пока вещи разложу. Нам долго ехать.

— Сколько часов? — спросила я.

— Не часов, — опять засмеялась мама. — Мы будем ехать три дня. С севера на юг. По Широтной магистрали.

— А что мы будем кушать? — Я даже испугалась. Столько дней ехать! Я никогда так долго никуда не ездила.

— Чай можно и здесь попить, — мама показала на коробки. — А потом что-нибудь придумаем. В ресторан сходим.

— Ресторан? — В ресторане я тоже никогда не была.

— Да. Красиво оденемся и пойдем. Только сейчас еще рано туда идти.

Мама стала раскладывать вещи, а я стала смотреть в окно.

А потом в дверь постучали. Мама открыла, и человек в форме сказал:

— Скоро отправляемся, товарищи. Если в купе есть провожающие, то им пора выходить.

— У нас только отъезжающие, — сказала мама. — Провожать нас некому.

— Сожалею, товарищи. По любым вопросам обращайтесь ко мне, я ваш бортпроводник, — человек в форме отдал честь.

Поезд поехал. Я даже не сразу поняла, что это мы поехали. Мне показалось, что поехал соседний поезд. И только когда внизу замелькали дома, я закричала:

— Ура! Поехали!

Мама тоже присела у окна и сказала:

— Когда я была маленькой, то ездила по старым железным дорогам. И всегда любила слушать стук колес. А тут никаких звуков. И скорость как у самолета.

Поезд выехал из-под купола. И смотреть стало не на что. Все коричневое и зеленоватое. И плоское.

Как мы пошли в вагон-ресторан.

— Пойдем в ресторан, — сказала мама. — Надо покушать горячего.

Федю оставили в купе и пошли. Люди стояли у окон и смотрели. Я тоже заглянула и увидела еще город. Много куполов. Из них торчали длинные трубы. Такие длинные, что уходили в небо.

— Горный комбинат, — сказал мне дядя, который увидел как я смотрю. — Видишь трубы какие высокие? Чтобы не загрязнять воздух их вывели высоко-высоко.

Я хотела спросить, но мама ушла вперед. И я побежала за ней, так как не хотела заблудиться. Но где здесь заблудиться? Один коридор, даже не заметно как из одного вагона в другой переходишь. Только цвет меняется. Наверное, чтобы все помнили — в каком вагоне они едут.

В ресторане купе не было. Были столики. Как в том ресторане, в который мы ходили в Арктании. Или в столовой на острове. Все столики были заняты. Но тут нам замахали:

— Товарищи, идите ко мне, здесь есть места.

Махал нам дядя. Столик, за которым он сидел, был у самого окна. Окна были не как в купе. От потолка до пола. Поэтому казалось, будто мы по воздуху едем. Без всякого поезда.

— Здорово, да? — подмигнул дядя. — Меня зовут Иван. А вас как звать-величать?

Мама сказала, и мы пожали друг другу руки. Я тоже пожала, ведь я почти взрослая.

Я думала, что к нам подойдет официант, но здесь не было официантов. Мама нажала кнопки заказа, в центре стола открылось отверстие. Мама поставила передо мной суп. Самый нелюбимый. Куриный.

— Чем занимаетесь? — спросил дядя маму.

Мама рассказала, чем она на острове занимается. Я неохотно ела суп и смотрела в окно. Но тут Иван хлопнул в ладоши:

— Да что вы говорите?! Такой специалист, как вы, мне позарез нужен! Представляете, у меня целый завод, а рабочих рук не хватает! То есть, все автоматизировано, роботизировано, как положено, но с управленческими кадрами — беда!

Мама сказала:

— Пригласите молодых специалистов. Их в Арктании целый вокзал сидит, ждет направления на стройки.

— А зачем, по вашему, я сюда приезжал? — сказал Иван. — Именно для этого. Ходил на вокзал и уговаривал ехать к нам, в Молдавию. У нас тепло, фрукты круглый год. Море! Нет, не хотят! Представляете?! Арктику им подавай. Трескучий мороз и мороженую оленину. Романтика, я не спорю. А у нас что? Пошив рубашек, костюмов и прочий текстиль. Но ведь в Арктике и без рубашки холодно?

— Проблема с рабочими кадрами стоит остро, — сказала мама.

— Не хочу больше супа, — сказала я.

— Значит, в Молдавию? — обрадовался Иван. — Софья, хочешь купаться в море и есть виноград?

— Хочу, — сказала я.

— Ну, нет, — мама засмеялась. — Как-нибудь в другой раз.

Как я увидела железную руку.

После обеда мама сказала:

— Я буду спать. А ты забирайся на верхнюю полку и смотри в окно.

Я лежала и смотрела. Но ничего интересного не было. Иногда проезжал встречный поезд. Но так быстро, что не разглядишь. И рукой не помашешь. Федя сказал, что тундра скоро кончится. И будет тайга. Это лес такой. Огромный и густой.

Мне надоело лежать и смотреть. Я слезла по лесенке и вышла из купе. У окна стоял дядя и смотрел. Ему, наверное, было интересно.

— Здравствуйте, — сказала я. И рядом встала.

— Здравствуйте, — сказал дядя. И помахал мне рукой. Будто мы не рядом стояли.

Я сильно удивилась. Рука у него оказалась железной.

— Вы — робот? — спросила я. Федя рассказывал про роботов. И мне стало интересно.

— Нет, — сказал дядя. — Я — человек.

— У вас рука железная, — сказала я. — Можно ее потрогать?

— Сколько угодно, — дядя улыбнулся. — Это кибернетический протез. Вообще-то, мне советовали носить перчатку, чтобы не пугать маленьких детей, но я забыл об этом.

Железная рука оказалась теплой.

— Здорово, — сказала я. — А зачем вы свою руку поменяли на железную?

— Пришлось, — дядя вздохнул. — Аварийная ситуация в космосе. В скафандр попал микрометеорит. Такой крошечный камешек, а может и не камешек, а обломок старого спутника. Их много на орбите вращается. Так вот, микрометеорит пробил руку. Система аварийной герметизации меня спасла. А руку — нет.

— Вы — космонавт? — крикнула я. — Вот здорово! Я тоже хочу быть космонавтом!

— Ну, в космос я теперь не летаю, — сказал космонавт. — С железной рукой в космос не берут. А чтобы стать космонавтом, надо хорошо учиться. Сейчас все мечтают полететь в космос.

— А на Луне вы были? — спросила я.

— На Луне был, — сказал космонавт. — И даже к Марсу летал.

— Ух ты! И как на Марсе?

— Мы там не высаживались, — сказал космонавт. — Жалко, конечно, но программой полета этого не предусматривалось. Следующая экспедиция сядет на его поверхность.

Я хотела рассказать космонавту про то, что у нас есть дома ракета, в которой живут крошечные космонавтики, но не стала. Подумаешь!

Как я потерялась.

— Сейчас будет большой город, — сказала мама.

— Такой же, как Арктания? — спросила я.

— Гораздо больше, — засмеялась мама. — Новосибирск. Я там училась. Очень большой город. Столица Сибири.

И я стала смотреть в окно. Мы пересекли широкую реку, Обь называется. Куполов здесь не было. Были дома. Большие и очень большие. И дороги. Многоэтажные. Одна из дорог поднялась так высоко, что сравнялась с поездом. По ней ехал красный автобус. В нем сидели люди и махали нам. Я тоже помахала.

Потом поезд поехал так медленно, что машины нас обгоняли.

— Стоянка в Новосибирске тридцать минут, — сказала мама. — Можно погулять. Только не потеряйся. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я и тут же потерялась. Потому что никогда не видела столько людей. Даже в Арктании. Оказывается, там было очень мало людей. А здесь их столько, что надо постоянно уворачиваться.

На нас ехал дяденька на тележке, которая висела в воздухе, а он управлял ею рычажками. Я засмотрелась, дяденька мне подмигнул. И в этот момент я и потерялась. Отпустила мамину руку. И осталась одна.

Но не испугалась. Чего здесь пугаться?

— Девочка, ты не потерялась? — Тетя подошла ко мне. — Может, тебе помочь?

— Нет, не потерялась, — сказала я. — Мне надо вон туда.

Я решила на лифте подняться на самый верх, откуда и вокзал видно, и город. Там люди гуляют и смотрят. В общем, я нисколечко не испугалась.

Сверху все видно. В одну сторону посмотришь — Новосибирск. В другую сторону посмотришь — вокзал. И купола в городе все-таки были. Только не для жилья, в них деревья росли. Федя сказал, что это специальные круглогодичные парки. Там всегда тепло, даже когда на улице холодно. Поэтому и деревья тоже специальные — всегда зеленые, тропические. Вот бы нам на остров такой парк!

А потом ко мне подошел человек в форме и приложил руку к фуражке и сказал:

— Вас зовут Софья?

— Софья, — сказала я.

— Сержант милиции Степан Заботин, — сказал он. — Товарищ Софья, вы знаете, что вас ищет мама? Разрешите вас проводить к ней?

Как мы отстали от поезда.

Дядя Степа взял меня за руку и повел вниз. Мама увидела меня и закричала:

— Вот ты где! Ты куда пропала?!

— Я не пропала, — сказала я. — Я город смотрела.

— Первый раз в Новосибирске? — спросил дядя Степа.

— Дочка — в первый, — сказала мама. — А мы вот от поезда отстали. Что нам теперь делать, товарищ милиционер?

— Не беспокойтесь, товарищи, — сказал дядя Степа. — Я сообщу на поезд, чтобы ваши вещи с ближайшей станции доставили в Новосибирск. А вам придется здесь подождать. Заодно и город посмотрите, — и дядя Степа мне подмигнул.

Я подмигнула в ответ. Мама, конечно, расстроилась. Но только слегка. Я же видела. И хорошо, что Федя со мной. Один в поезде он бы загрустил.

— Пойдемте в комнату матери и ребенка, — сказал дядя Степа, — я вас пока там устрою, а затем отвезу в гостиницу.

— Раз уж здесь оказались, — сказала мама, — то надо показать Почемучкиной Академгородок.

— Обязательно покажите, — сказал дядя Степа. — И ВАСХНИЛ покажите. А вы куда направлялись?

Мама рассказала, куда мы направлялись.

— Я вам советую продолжить путешествие на экраноплане, — сказал дядя Степа. — Подниметесь вверх по Оби до Ханты-Мансийска, а затем по каналам вниз, на юг до Казалинска. Это новый маршрут, очень популярный у туристов.

— Хочу на корабле! Хочу на корабле! — Я захлопала в ладоши.

— Ты, наверное, поэтому и от поезда отстала, — сказала мама. Но я же видела, что она не сердилась. Почти не сердилась.

Потом мы отдыхали в комнате матери и ребенка. Я рисовала, а мама сидела в кресле и разговаривала с другими тетями. Там было много детей. А потом пришла еще одна тетя и стала с нами играть. А потом мама позвала меня, и мы пошли в гостиницу.

— Тебе понравилось играть? — спросила мама.

Я сказала, что понравилось.

— Пора тебя в детский сад отдавать, — сказала мама. — Одичала ты у меня на острове.

— Я в школу хочу, — сказала я. — А что такое одичала?

Но мама ничего не ответила. А Федя объяснил потом, что это означает. Только я не поняла — почему мама так сказала?

Как мы приехали в Академгородок.

Утром в дверь постучали. Мама умывалась и ничего не слышала. Я открыла дверь. На пороге стоял человек и улыбался. Он спросил:

— Кто заказывал такси на Дубровку?

— Мы в Академгородок заказывали, — сказала я и хотела закрыть дверь, но дядя вошел. В руках он держал цветы.

— Тебя зовут Софья? — спросил он.

Тут вышла мама, взвизгнула и подскочила к гостю. Гость подхватил маму и закружил. Мы с Федей переглянулись, Федя мотнул хвостом. Мы с ним ничего не понимали.

— Твоя? — кивнул дядя на меня.

— Чья же еще, — сказала мама. — Софья Почемучкина.

— А почему вы обнимались? — спросила я.

— Потому что мы — однокашники, — сказал дядя. — Меня зовут Пётр.

— Пётр Первый, — сказала мама.

— Пётр Первый был царём и давно умер, — сказала я.

— Типун тебе на язык, Софья Почемучкина, — сказал Пётр. — Я не царь. Я — физик. Первый — это мое прозвище.

— Потому что ты всегда был первым, — сказала мама. — Красивые цветы!

У Петра был автомобиль. Он стоял рядом с гостиницей и заряжался. То есть из него торчал шнур, и он был подключен к розетке. Как чайник.

— Разрядился, пока я к вам спешил, — сказал Петр. — Древняя конструкция, конечно. Раритет. Сейчас ведь все с индукторами. Но, ничего, поедем. Я вам Академгородок покажу.

Мы сели в машину и поехали.

Я думала, что Академгордок — это где живут одни академики. Важные такие. Ученые. А там оказалось полным-полно молодых людей. И ни одного академика.

— А где академики? — спросила я.

— Я — академик, — сказал Петр.

Академгордок оказался весь в лесу. По нему даже ездить нельзя, только ходить по тропинкам. Идешь, идешь по лесу, и вдруг — бах! — здание.

— Экология, — сказал Петр. — Сколько ты здесь не была?

— Как университет закончила, — сказала мама. — Ничего не узнаю.

А еще тут было полным полно роботов. Больших, очень больших и маленьких. Маленькие убирали улицы. А большие и очень большие строили дома. И просто по тропинкам ходили.

— Институт роботехники забавляется, — сказал Петр. — Проверяет на нас — как сможет человек приспособиться к высокороботизированной среде.

Один из роботов стоял и продавал мороженое. В груди у него была дверца. Опускаешь монетку в прорезь, он открывает дверцу и достает эскимо. Или стаканчик. Денег у меня не оказалось, поэтому робот дал мне мороженое просто так.

— Попрошайка, — вздохнула мама.

А я и не просила. Я просто перед ним стояла и смотрела. Честно-честно!

Как мы запускали солнце.

— Я вам такое покажу, — сказал Петр. И палец к губам приложил. — Только пока никому не рассказывайте.

Мы сидели в столовой и кушали. Столовая почему-то называлась «Под интегралом». Я головой вертела, но интеграла так и не увидела. Сначала мы взяли подносы и встали в очередь. Потом брали тарелки. Я хотела взять сладкие ватрушки, но мама поставила мне суп. И кашу. Но я все равно взяла ватрушки. А когда мы подошли к кассе, которая тоже оказалась роботом, то робот сказал:

— За девочку платить не надо. Дети до шестнадцати лет к кормлению допускаются бесплатно.

— А можно я еще ватрушку возьму? — спросила я. И взяла.

— Попрошайкина, — сказала мама. — И что же ты нам покажешь, Петр? «Токамак»? Или «Глобус»?

— Прошедшая эпоха, — сказал Петр. — Сколько мы с этими «Токамаками» возились, помнишь? В общем, кушайте быстрее и поедем. Такое пропустить нельзя.

Суп я не доела. Зато ватрушки все скушала. Мы сели в электромобиль и поехали. Дорога поднималась вверх и вела над лесом. Внизу ходили по тропинкам люди. А мы ехали к высокому зданию. То есть, я подумала, что это здание. Но до него мы не доехали. Остановились на площадке, где было много людей, машин и роботов. И все смотрели куда-то вверх.

— Как дела? — спросил Петр.

— Все идет в штатном режиме, Петр Семенович, — сказали ему хором люди в белых комбинезонах. На груди у них были нашиты солнышки с улыбками.

— У нас есть спецодежда для научных сотрудников младшего возраста? — спросил Петр. — Принесите, пожалуйста.

Я думала, что принесут комбинезон только маме, но и мне такой дали. И еще темные очки. И даже Феде очки одели.

А мама забеспокоилась:

— Феде не повредит?

— Магнитный импульс экранируется, — сказал Петр. — У нас тут много аппаратуры. Ничего с вашим Эфдэ не случится.

Я хотела поправить, что Федя не Эфдэ, но тут все зашумели.

И стало так светло, что даже в очках хотелось зажмуриться. Но я не зажмурилась. Я смотрела. И увидела высоко над острым шпилем здания еще одно солнце. Оно было яркое и теплое.

И все стали хлопать в ладоши и толкать друг друга в плечи. И говорить:

— Вот мы и зажгли наше солнышко!

Меня кто-то подхватил подмышки и подбросил вверх. Я не испугалась. Новое солнышко светило в лицо. Было очень тепло.

Как мы сели на корабль.

Петр сказал:

— Мы такие солнышки везде в Арктике зажжем. То, что там сейчас светит, — устаревшие модели, слабый энерговыход, короткое время работы. Вот это — совсем другой коленкор. Будет у вас там так тепло, что ананасы начнут цвести.

Я рассматривала корабль. На нем мы сейчас поплывем. Петр привез меня и маму на причал. Это не море, это река. Обь. Широкая, но другой берег все равно виден. И волны не такие, как в море. И вода не холодная.

— Об экологии подумай, — сказала мама Петру. — Вся Арктика от ваших солнц растает. Мамонты опять вымрут.

— Что-нибудь придумаем, — сказал Петр. — Среднюю Азию преобразуем, так неужели Север пустынным оставим? Советские люди должны жить везде. И жить в комфорте!

Корабль дал гудок.

— Нам пора, — сказала мама и взяла меня за руку. — Спасибо, Петр.

— Смотри в оба, Почемучкина, — сказал мне Петр. — Вы еще такое увидите!

Потом он долго нам махал, а корабль плыл по реке. А река становилась все шире и шире.

— Это море? — спросила я.

— Ювенальное море, — сказала мама. — Искусственное море, специально сделанное для гидроэлектростанций.

— Здесь все искусственное, — засмеялась я. — Солнце, море, роботы.

— Зато люди самые настоящие, — сказал дядя, который проходил мимо нас. — Настоящие ученые, настоящие труженики. Вырастешь, тоже постарайся быть такой.

— А вы кто? — спросила я, а мама дернула меня за руку.

Дядя приложил ладонь к фуражке и ответил:

— Я — капитан этого славного судна. Федос Петрович Бывалый. Бывалый — это фамилия такая.

Я засмеялась. Разве такие фамилии бывают? Но Федос Петрович не обиделся, а даже пригласил нас подняться на мостик. Я не могла понять — где мостик? Оказалось, так называется место, откуда управляют кораблем.

— Корабль хоть и небольшой, но очень быстрый, — сказал капитан. — Как только выйдем на фарватер, то сразу взлетим.

— Разве корабли летают? — удивилась я. Но Федос Петрович рассказал, что это особый корабль. Он может плавать, может летать. Только невысоко над водой. Зато очень быстро. Поэтому мы и глазом моргнуть не успеем, как окажемся в другом месте.

Я моргнула, но вокруг все еще было море. Наверное, мы пока не вышли в этот самый фарватер.

Как мы плыли по каналу.

Корабль летел. Быстрее, чем дирижабль. Из корпуса выдвинулись крылья.

— Как на самолете, — сказала мама. — Смотри, чтобы тебя не продуло!

— Не продует, — сказала я. Место, где гуляли пассажиры, называется палубой. Мы там сидели и смотрели. С боков корабля поднялись прозрачные стекла, поэтому ветра не было. А берег несся так быстро, что дух захватывало.

Федя сказал, что корабль, а точнее — экраноплан, набрал крейсерскую скорость. Мимо нас не только берег проскакивал и стоящие на берегу города. Проскакивали другие корабли. Много кораблей. Все они были грузовыми. Но были и такие, как наш. Первый раз я испугалась, что мы столкнемся с другим экранопланом. Он несся нам навстречу и ревел. Но Федос Петрович объяснил, что столкновений быть не может. Всеми кораблями управляет большая вычислительная машина. Она следит чтобы никто не столкнулся.

— Скоро войдем в канал, — сказала мама. Она следила по экрану за нашим кораблем. — Видишь, тут начинается система каналов, по которым вода из сибирских рек идет в пустыни и степи. Раньше там не было воды, все оказалось мертвым. Даже море высохло. Но теперь все по-другому.

— А разве море может высохнуть? — спросила я.

— Может, — сказала мама. — А вот и канал. Канал имени Ленина.

Я ничего не заметила. Такая же река, как и раньше. А потом берега стали сближаться. А наш корабль замедлил полет. А затем и вовсе сел на воду. И крылья убрал. И прозрачные стекла. Мы стали как обычные корабли.

— Видишь, какой берег? — показала мама.

Берег был выложен шестиугольниками. Они блестели на солнце.

— Это специальное покрытие, — сказала мама. — Чтобы вода не уходила в почву, чтобы течение сохранялось. А еще оно получает энергию прямо от солнца.

Мы стояли на палубе и смотрели. И махали руками проплывающим кораблям. Мы ведь теперь не летели. Мы плыли. Как и остальные корабли.

По берегам росли деревья. На них висели яблоки. Мне захотелось попасть на берег и сорвать яблоко.

— Скоро будет стоянка, — сказал матрос. — Там и покушаете фрукты.

Как мы были на базаре.

— Это — базар, — сказала мама. — Здесь продают фрукты, овощи.

Повсюду стояли полосатые разноцветные палатки. В палатках стояли столы. На столах лежали кучи фруктов, орехов и овощей.

— Сейчас что-нибудь купим в дорогу, — сказала мама. — Стоянка два часа, время у нас есть. Всегда мечтала побывать на восточном базаре!

И мы пошли мимо прилавков. За ними стояли люди.

— Подходи! Пробуй! Кушай! Покупай! — кричали они.

Пахло очень вкусно. У меня слюнки потекли.

— Что ты хочешь? — спросила мама.

— Все, — сказала я. У меня глаза разбегались.

— Вай, какая хорошая девочка! — закричал один продавец. — Иди сюда, девочка, иди!

Я подошла, и он дал мне большое красное яблоко. Мама протянула ему карточку.

— Зачем деньги? — удивился продавец. — Так кушайте!

Мама тоже получила от него яблоко. И мы пошли дальше. Я почти не знала как называются то, что лежало на прилавках. Федя подсказывал. Дыни, арбузы, грецкие орехи, яблоки, груши, финики, ананасы, персики. И нам все давали попробовать. И денег не брали. Только руками махали. Одна женщина со множеством косичек сказала:

— Мамаша, что же у вас ребенок такой бледненький? Совсем ее фруктами не кормите?

— Мы на севере живем, — сказала мама.

— Вай-вай-вай, — сказала женщина. — Зачем на севере? Приезжайте к нам жить! У нас тепло! У нас витамины! В нашем колхозе всем работа найдется!

— Спасибо, — сказала мама.

— Мы приедем, — сказала я. Очень мне понравились ее косички.

Женщина дала маме дыню. Хотела дать еще арбуз, яблок, орехов, но нам и класть было некуда. Мама опять попыталась заплатить. Но женщина замахала руками.

Я объелась. Я перепробовала все, чем угощали. Когда мы вернулись на причал, знакомый матрос сказал:

— Тут всегда так. Не знают куда урожай девать. То есть знают, конечно. Но если берешь понемногу, то денег не берут. Кушай на здоровье. Вот что значит вода! Без каналов тут пустыня была. А теперь — цветущий сад.

— А как строится канал? — спросила я. — Лопатами копают?

Матрос засмеялся.

— Скоро увидишь, — сказал он.

И я скоро увидела.

Как строится арык.

Мне надоел этот мальчик. Он был гораздо меньше меня. И постоянно задавал один и тот же вопрос:

— Папа, а как строится арык?

А папа ему отвечал:

— Арык строится так. Берут лопаты, заступы. Отмечают место, где пройдет арык.

— Как отмечают место? — спрашивал мальчик.

— Ну, протягивают веревочки от колышка к колышку. Колышки — это таки заостренные палочки, которые втыкают в землю.

Наш корабль плыл по каналу. Здесь он не мог разогнаться так, чтобы лететь над водой. Как сказал капитан, тут слишком узко. Я хотела пойти в каюту, потому что наизусть знала как строится арык, но тут папа мальчика сказал:

— Вон, смотри, там прокладывают новый канал.

— Где? Где? — закричал мальчик.

— Да вон же, — показал его папа. — Видишь там облако?

— Ой, пожар! — вновь закричал мальчик. Папа рассмеялся.

— Нет, не пожар. Это пыль. Специальная машина прокладывает канал.

Я тоже стала смотреть. Пыль поднималась до неба. А по земле ползла огромная машина, похожая на черепаху. Впереди у нее вращались огромные колеса с ковшами. По бокам двигались лапы. Лапы были и сзади. Они перебирали и укладывали что-то блестящее.

— Смотри, — сказал папа мальчику. — Впереди у копальщика роторные ковши. Они извлекают почву, делают глубокий ров. Почва внутри самой машины превращается в плотную пленку, которую укладывают в ров, чтобы вода не уходила в землю. Спереди машина похожа на крота, а сзади — как паук. Видишь, как ловко она перебирает лапами? Внутри целый завод.

— Какая она большая! — закричал мальчик.

— Нет, эта машина еще не большая, — сказал его папа. — Она прокладывает маленький канал, почти как арык. Для колхоза. Видишь, там домики? Арык дойдет до домиков, будет у них своя речка. А такой канал, по которому мы плывем, прокладывают гораздо более крупные машины.

Я слушала и смотрела. Мне тоже стало интересно. И захотелось посмотреть на машину, которая делала канал, по которому плыли мы. А мимо нас плыли другие корабли. Даже не верилось, что этот канал делала машина. А машину делали люди.

А потом мальчик опять спросил своего папу:

— Папа, расскажи — как делают арык?

И я пошла в каюту.

Как мы ехали на Байконур.

Корабль поплыл дальше. А мы остались. Мама сказала:

— Сейчас за нами приедут.

Вокруг была степь. И очень жарко. Мама надела мне на голову панаму. Федя поводил боками, охлаждался.

— Смотри! — вдруг крикнула мама и показала вдаль.

Там вспыхнул яркий огонек, а в небо поднялся столб дыма.

— Ракета взлетает, — сказала мама. — Здесь космодром. Байконур. Мы туда поедем.

— Мы полетим в космос! — я от радости захлопала в ладоши. — Мы полетим в космос!

Но мама сказала, что никуда мы не полетим. Чтобы лететь в космос, нужно очень долго готовиться. И много знать. И много уметь. И всегда чистить по утрам зубы и умываться. И съедать всю кашу.

— Я все это буду делать, — пообещала я. — Честно-честно!

А потом подъехала большая машина. Такая белая, что больно глазам смотреть. Из нее выскочил человек и закричал:

— Кто тут Ковалевские? Кто тут Ковалевские?

— Тут мы! — закричала я в ответ.

— Садитесь в машину, меня Федя зовут, — сказал Федя.

— Его тоже Федя зовут, — сказала я и показала на Федю.

— Только я не собака, — сказал Федя.

— А где Юра? — спросила мама. — Он обещал нас встретить.

— Не смог, — сказал Федя. — Предстартовая подготовка. Садитесь, я вас мигом домчу. И ты, тезка, запрыгивай.

И мы поехали дальше. Дорога была прямая. Федя сидел за рулем. Мама сидела рядом с ним. А мы с моим Федей — сзади.

— Там в холодильнике есть мороженое и лимонад, — сказа Федя. — Бери что хочешь.

Я открыла дверцу. Глаза разбегались — так много было мороженого и лимонада. А еще конфет.

— Это все мне? — спросила я.

— Объешься, — сказала мама. — И вообще — у тебя горло. Холодное в жару есть опасно. Можно простудиться.

— Это Юра постарался, — Федя засмеялся. — Пусть кушает.

Я поделилась со всеми. Маме дала фруктовое мороженое. Федя взял эскимо. А я взяла шоколадное. Оно в самом большом стаканчике было.

— Когда назначен старт? — спросила мама.

— Сегодня заседание государственной комиссии. Там и определят точно. Они готовы хоть сегодня лететь, — сказал Федя. — Но вы успеете.

Мама вздохнула.

Как я увидела космонавтов.

Ракету я узнала. Она была точно такая же, как у нас дома. Только настоящая, а не игрушечная. И еще она была окружена решетками, а внизу было много машин. Мама надвинула мне на лоб кепку, которую дал Федя вместо панамы. На ней была надпись «Байконур». А еще он мне дал значок, на котором была нарисована ракета.

— Нравится? — спросил Федя. — Ближе нельзя подходить. Стартовая зона. Но отсюда тоже хорошо видно.

Я привстала на цыпочки, чтобы рассмотреть еще лучше. Федя засмеялся и посадил меня на шею.

— Командир завидовать будет, — сказал он маме. — Он все мечтает дочку на шее покатать. Его тоже в детстве так катали.

— Пусть завидует, — сказала мама. На ней были черные очки. Кепку она не стала надевать, которую Федя дал. Повязала косынку.

— А что там делают машины? — спросила я.

— Идет заправка ракеты, — сказал Федя. — Скоро старт. Видишь, какая ракета огромная. Ей надо много топлива, чтобы взлететь. Очень много топлива.

— А по-моему, она очень маленькая, — сказала я. — Как у нас дома.

Конечно, я так не думала. Я всего лишь хотела пошутить. И Федя опять рассмеялся. Про таких мама говорит, что у них смешок во рту застрял. Федя всегда смеялся.

— Вы так не переживайте, — сказал Федя маме. — Все будет хорошо.

— Я хотела успеть до начала процедур, — сказала мама. — То есть, я думала, что успею. Но потом… — мама замолчала, а я ничего не поняла. Она была почему-то очень грустная, хотя старалась не показывать этого. Но я же вижу — ей грустно.

Федя спустил меня на землю.

— Теперь поедем, я вас покормлю, а там и время подойдет. Сможете увидеться.

— С кем увидеться? — спросила я.

Но мама ничего не сказала.

Там было много зданий. Они казались плоскими. Мы зашли в одно и там не было жары. Было прохладно. Федя повел нас в столовую. А потом отвел в комнату, где был диван и кресла. И еще большой телевизор. Во всю стену. Телевизор работал, но звука не было. Зато были космонавты. Точно такие, каких я ловила, когда думала, что они живут в той ракете.

— А что мы будем делать? — спросила я у мамы.

— Будем ждать, — сказала мама и зачем-то меня обняла. Будто я хныкала. Или капризничала. А я ничего не делала. Честно-честно.

Как я поймала космонавтика.

А потом я заснула. И спала долго-долго. И проснулась от стука в дверь. Мама все сидела и смотрела. Только телевизор не работал. Она держала платок. Я подумала, что она простудилась, но она прикладывала его к глазам. Я поняла, что она плакала. И мне стало ее так жалко-жалко, что я сама всхлипнула.

— Ты чего, Почемучкина? — мама услышала, что я плачу. — Подожди, не реви. Я дверь открою.

Она открыла дверь. И в комнату шагнул космонавт. Я сразу поняла, что это космонавт. Он был в белом скафандре, а на голове у него был шлем. Весь прозрачный. Не такой, какой в кино показывают.

— Здравствуй, — сказал космонавт и протянул руки.

Но мама стояла и не двигалась. Я подумала, что она испугалась. Хотя чего тут бояться? А Федя хвостом замотал.

— Здравствуй, — сказала мама.

Космонавт шагнул и посмотрел на меня. Я встала и не знала, что делать. Лицо у него было очень доброе. Поэтому я нисколечки не испугалась, когда он подхватил меня и подкинул к самому потолку. Только чуть-чуть испугалась, что ударюсь. Подбросил он меня высоко. А потом еще раз.

— Софья! Софья! Премудрость божья! — кричал он и подбрасывал. — Как я по тебе соскучился!

— Я не премудрость, — сказала я. — Я — Почемучкина. Меня так мама зовет.

— И Федька с вами, — сказал космонавт. — Еще функционируешь, старый кибер?

Федя вился около ног космонавта. Я никогда его таким не видела.

— Тебе разрешили прийти? — спросила мама. Она так и стояла у открытой двери.

— Как видишь, — сказал космонавт. — Только скафандр пришлось надеть. Для герметизации. Я сейчас стерилен аки младенец, — и космонавт подмигнул мне.

Поставил меня на пол.

— Жаль, конечно. Хотел бы вас расцеловать.

— У тебя было много времени, — сказала мама. И я поняла, что она сердится. Не сильно. Но сердится. — Мог бы вырваться к нам.

— А ты бы меня на порог пустила? — спросил космонавт.

— Я бы пустила, — закричала я. Мама всегда говорила, чтобы я не вмешивалась в разговор взрослых. А у них был такой разговор. Я поняла. — А как вас зовут? А куда вы полетите?

Космонавт присел на корточки. И сказал серьезно-серьезно:

— Я твой папа, Софья, Премудрость божья. Я был очень занят, поэтому давно тебя не видел. Прости меня за это. Завтра я улетаю. Вторая пилотируемая экспедиция с посадкой на Марсе, понимаешь?

— Понимаю, — кивнула я.

— А когда я вернусь, мы больше никогда не будем разлучаться. Я тебе обещаю. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я и обняла папу.

Все-таки я поймала космонавтика.

Михаил Денисов

До конца смены осталось …

Персональный профиль 82150.9163.165

=======================================================

Несанкционированное разглашение преследуетсяпо закону Союза ССР «О защите личной информации»

=======================================================.

ФИО: Иванов Юрий Эдуардович.

Год рождения: 2029.

Гражданство: гражданин СССР по рождению.

Рейтинг гражданской ответственности: 93.

Семейное положение: женат— жена Иванова Надежда Александровна, 2026 г. р., преподаватель обществознания— дети:

— Иванова Екатерина Юрьевна, 2052 г. р., школьница.

— Иванов Артём Юрьевич, 2055 г. р., школьник.

Образование:

— политехникум, г. Елец— филиал академии гос. управления, г. Смоленск.

Воинская обязанность:

— резервист СА.

— ВУС 03.09, оператор ударных БПЛА— отметка о прохождении сборов: 2059 г. зачтено.

Увлечения:

— историческая реконструкция, член клуба «Блиндаж», г. Ржев.

Общественная деятельность:

— зарегистрированный сторонник общественного движения «Буря и натиск».

Публикации:

— «Задача оптимизации поиска эвристик в поле нечетких решений», бюллетень кафедры теоретической кибернетики академии гос. управления, 141 просмотр, 5 ответов

— «Тактика действий механизированных ударных групп Советской армии в операции „Самум“ 2040 г.», журнал «Рекон», 6073 просмотра, 82 ответа

====================================================

Союз Советских Социалистических Республик; административный округ Европа-Центр, г. Ржев;.

Главный информационно-управляющий центр при Совете Министров СССР

=====================================================

--------------

18.06.2061 Суббота 12.00 МСК

ГИУЦ при СМ СССР. Пост Г12

--------------

Нейроинтерфейс — активирован.

Полномочия — подтверждены.

Пульс — норма.

Давление — норма

Уровень глюкозы — норма

ЭЭГ-ритмы — норма

-------

Вход в систему

-------

> Оперативный дежурный 1 смены Каримов Р.С. смену сдал, без замечаний

> Оперативный дежурный 2 смены Иванов Ю.Э. смену принял, без замечаний

> Начальник комплексной смены: пересменку подтверждаю

Сообщения системы:

— главный канал подключён,

— канал «Молния» подключён,

— канал НКС подключён,

— оперативные каналы 1-50 подключены,

— ресурсы потоков операций выделены

Таймер системы: до конца смены осталось 4 часа 00 минут.

----------------------------

===============

Служебный канал

===============

Рассылка месткома:

Народ! Есть путёвка в Гоа на двух человек. Октябрь,7 дней, турбюро «Спутник». Скидка 50 % за счёт соцфонда. Оплата в рассрочку от предприятия. Заказывайте, не пожалеете [смешарик]

=======

5 канал

=======

Проект: информационная магистраль Москва — Владивосток «Терабит-8».

Прокладка участка Иркутск-Тайшет, опережение графика на 17 часов.

Прогноз экспертной системы: разбалансировка графика стыковки участков

<Решение>

Начальнику участка Иркутск — Тайшет

Замедлить работы для выравнивания графика. Меры на ваше усмотрение. С сохранением заработной платы работников.

Виза: Оперативный дежурный ГИУЦ при СМ СССР Иванов Ю. Э.

<Отправить>

Директору строительства ИМ Москва-Владивосток

Пометка «минус» в рейтинге начальника участка Иркутск-Тайшет

<Отправить>

=======

7 канал

=======

[Для сведения]

От: Главсевморпуть

Проводка каравана номер 3 Мурманск-Камчатка отстаёт от графика на 6 часов в связи с напряжённой ледовой обстановкой. Привлечения дополнительных средств не требуется.

<Запрос>

Дальстрой. Управление строительства Пенжинской ПЭС.

Предоставить оценку последствий задержки каравана номер 3

<Отправить>

<Запрос>

МО СССР, ВМФ

Предоставить дислокацию линейных атомных ледоколов класса А в секторах Арктика-3, Арктика-4

[Канал НКС для визирования]

<Отправить>

===============

Служебный канал

===============

[Чат-поток_1 открыт]

От: Семён

> Юрий, друг мой. Ты ведь заявлялся на выездную игру, а до сих пор молчишь как рыба об лёд.

< Здравствуй, Семён. Про какую игру речь, я на три заявлялся.

> «Оборона Славянска». В июле.

< Извини Семен забыл снять заявку. В июле никак. У нас два человека из смены уходят, отдел кадров попросил выйти поработать. Там останется три дня, но я Наде обещал вместе с ней в Крым метнуться. Она у меня махолётами увлеклась, сама конструирует. Хочет на конкурсе махолётов выступить.

> Юра, подводишь клуб. Где мы ещё пулемётчика найдем?

< [минорик. вставить]

> Ну хоть махолёт-то у Нади получается?

<Прерывание служебного канала>

[Чат-поток_1 сохранён]

=======

2 канал

=======

[Для сведения]

Министерство энергетики СССР,

полигон Института Экспериментальной Энергетики, административный округ Средняя Азия — Прикаспий, г. Актау

Срыв плазмы в 3 блоке реактора ЭРМК. Жертв нет. Разрушения незначительны. Установка генерации мюонных пучков не пострадала.

<Резолюция>

Окружной информационно-управляющий центр административного округа Средняя Азия — Прикаспий

Взять ситуацию на контроль. О результатах расследования доложить.

Виза: Оперативный дежурный ГИУЦ при СМ СССР Иванов Ю. Э.

<Отправить>

===============

Служебный канал

===============

[Чат-поток_1 восстановлен]

< Ну, 20 минут держит [смешарик. вставить] Потом синтет-мышцы сдыхают. Да кстати, а кто Стрелкова на «Обороне Славянска» будет отыгрывать?

> Юра! Ты что наши клубные рассылки вообще не читаешь? [минорик] Намекну, ты смотрел «Донбасс в огне»?

< Конечно. Мы всей семьей смотрели. Специально прошивку у голопроектора обновлял. Ударная вещь. Полная аннигиляция. Когда наши из Славянска на прорыв пошли Надя с Катюшей плакали, мы с Артемом по мужски молча превозмогали.

> Да, эпизод термоядерный. Ночь, бездонное небо, где-то фашистские гаубицы лупят. И ансамбль «Антиматерия» пульсирует тему «Кембрийский взрыв» Тер-Оганесяна почти в инфразвуке. Вова Сумбаев в таких случаях говорит «Катарсис мощный как гамма-всплеск»

< Вообще-то пошляк Вова обычно говорит «Оргазм мощный как гамма-всплеск» [смешарик. вставить] Но в данном случае слово катарсис хорошое, правильное как E=mc квадрат.

> Ну так вот

< Неужели сам Гусев? Хаос, тьма и вечная энтропия! Как обидно, что не еду.

> Но на «Ржев-1942» ты как штык?

< Железно. Не сомневайся Семен. Я рассказывал, у меня там предок по линии матери погиб. Не почтить его память это выйдет непорядочно.

> Якши. До связи Юра.

< До связи Семён.

[Чат-поток_1 закрыт]

==============

Канал «Молния»

==============

[Срочно]

Административный округ Средняя Азия-Юг

Проект: Система безракетного запуска, 4 район строительства

ЧС 1 уровня, диверсия. Есть потери. Потеряна связь с бортом отряда ОСНАЗ охраны объекта. Судьба экипажа неизвестна. Идёт спецоперация по нейтрализации диверсантов.

<Решение>

<Запрос приоритета 1>

Циркулярно: МО СССР, МГБ СССР, МВД СССР, отделам ООП исполкомов ГБАО Таджикской ССР

— Развёрнутый доклад о ситуации не позднее 13.00 МСК 18.06.2061. Доклад о принятых мерах не позднее 15.00 МСК 18.06.2061. Доклад о ходе спецоперации каждый час.

— Ситуация на контроле предсовмина.

— Канал НКС — для визирования

<Отправить>

=====================================================

Поток операций «Оперативный доклад председателю Совета министров СССР»

=====================================================

Пометка во втором слое доклада. Метки СБЗ, диверсия

<Отправить>

<Запрос приоритета 1>

Госплан СССР, Комитет по международному сотрудничеству при СМ СССР

Предоставить оценку рисков срыва графика строительства СБЗ в связи с ЧС 1 уровня

Виза Оперативный дежурный ГИУЦ при СМ СССР Иванов Ю. Э.

<Отправить>

<Оперативное распоряжение>

МИД СССР.

Открыть постоянные каналы связи с МИД КНР, МИД Индийского союза. Транслировать оценку ситуации партнёрами.

Виза: Оперативный дежурный ГИУЦ при СМ СССР Иванов Ю. Э.

<Отправить>

<Запрос>

СВР при СМ СССР, ГРУ ГШ МО СССР

Предоставить экспертный анализ ситуации не позднее 18.00 МСК 18.06.2061

Канал НКС — для визирования

<Отправить>

========

12 канал

========

[Для сведения]

От: Минсельхоз СССР

Административный округ Европа-Юго-запад, Полтавская область, госхоз «Гигант»

На массиве опытных полей зернового клина собрано

— озимой пшеницы 89 ц. с га

— озимого ячменя 71 ц. с га

Технология обработки почвы и сортамент семян рекомендованы для тиражирования на агропредприятиях черноземного пояса СССР

<Резолюция>

Минсельхоз СССР

Подготовить проект плана мероприятий не позднее 30.08.2061

Виза: Оперативный дежурный ГИУЦ при СМ СССР Иванов Ю. Э.

<Отправить>

=================================

Поток операций «Журнал 3 квартал»

=================================

[Пометка в 3 слое журнала метки]

расширенное заседание СМ СССР по с/х, увеличение урожайности зерновых, Черноземье

Триггер на дату: 20.09.2061

<Отправить>

===============

Служебный канал

===============

[Чат-поток_1 открыт]

От: отдел кадров

> Здравствуй Юра. Это Анжелика. Люда с месткома говорила, что у твоего отца со здоровьем нехорошо. Там что-нибудь серьёзное? Если квот минздрава не хватит и нужно будет доплатить, обращайся. Поможем.

< Пока ничего серьёзного. Но вы же родителей знаете. Родились в прошлом веке, медицина была пещерная. Ни генотерапии, ни регуляторов метаболизма, ни микропропротезных комплексов. Потом в Реконструкцию страну из разрухи поднимали, о здоровье не думали. Хотим отца на обследование положить, а он на наши с матерью уговоры отвечает обсценно и всё поминает какого-то зайца энерджайзера. При чём здесь заяц?

> Да уж. Герои, титановые люди [минорик]

< Сейчас ведь не 40-е годы, очередей в медцентры нет. Даже в центр имени Пирогова в Виннице записаться не вопрос.

> Ладно, проблему поняла. У тебя ведь отец так в Ельце и проживает?

< Да. К нам переезжать не хочет. И к брату не хочет. Говорит «Чего бегать, здесь родился, здесь и помру.»

> А давай я с ельцовским горздравом свяжусь. Они из диспансерного отдела предписание на медосмотр пришлют по всей форме. Отцы наши в этом смысле дисциплинированные, старая школа.

< Да, это может сработать. Спасибо Анжелика.

> До связи, Юра.

[Чат-поток_1 закрыт]

========

10 канал

========

[Для сведения]

От: Госстат СССР

За отчётную декаду в секторе электронной торговли предприятий всех форм собственности отмечено увеличение коэффициента конвертации просмотр-заказ на 3.2 % от среднеквартального значения. Коэффициент удовлетворённости покупателей за тот же период снизился на 0.73 %

<Резолюция>

Министерство торговли СССР, Институт изучения спроса;

АН СССР, Институт прикладной антропологии

Прошу пояснить приложенные данные. Потребители заказывают больше, а удовлетворённость снижается.

Виза: Оперативный дежурный ГИУЦ при СМ СССР Иванов Ю. Э.

<Отправить>

=======

6 канал

=======

[Сообщение]

От: Совинформбюро

17.06.2061 парламент ЮАР утвердил язык суахили официальным языком государства. Таким образом, декларация Конгресса нации банту от 2047 года вступила в силу.

[Справочно]

К настоящему моменту суахили является официальным языком следующих государств Восточной и Южной Африки: Уганда, Кения, Танзания, Мозамбик, Зимбабве, ЮАР.

<Резолюция>

Министерство образования СССР.

Предоставить справку о положении дел с изучением языка суахили в учебных заведениях СССР.

Виза: Оперативный дежурный ГИУЦ при СМ СССР Иванов Ю. Э.

<Отправить>

===============

Служебный канал

===============

[Чат-поток_1 открыт]

От: Света

> Гой еси, брате Гюргий!

< Здравствуй Света. Опять славянскую фентези смотришь? [смешарик. вставить]

> Атож [смешарик]. Ты знаешь, что у Эльбруса Толгоева из отдела главного энергетика жена в положении?

< Нет, Эл ведь молчит как исламист в МГБ. И давно?

> Два месяца уже.

< ЭКО или старый добрый пролетарский способ?

> Не те у них обстоятельства чтобы на удачу рулетку крутить. ЭКО конечно.

< Сколько?

> Трое. Два мальчика и девочка.

< Ну Эл, ну ударник демографического фронта. Там наверное помощь какая нужна?

> Люблю общаться с понимающими людьми.

< У нас от Артёмки коляска осталась. ИЖ-3510. Нужно только аккумулятор проверить и прошивку обновить. И у Нади спрошу, что из детского добряка есть.

> Юра, им ведь коляску на троих нужно [смешарик]

< ИЖ модульная, расширяема платформа. Хоть 5 модулей вешай, в два этажа. Поспрошай пожалуйста народ про модули.

> Поняла, не дура [смешарик]

< И маякни мне после смены, я в склерознике помечу чтобы не забыть.

> Хоп. Договорились Юра.

< До связи Света.

[Чат-поток_1 закрыт]

=======

4 канал

=======

[Для сведения]

От: МПС СССР

Ускоренный контейнерный поезд «Восточный ветер» преодолел маршрут Порт Охотск — Порт Усть-Луга за 87 часов.

<Резолюция>

[Циркулярно]

МПС СССР, Министерство внешней торговли СССР, Минфин СССР, Комитет по международному сотрудничеству при СМ СССР, Торгово-промышленная палата СССР.

Создать объединённую рабочую группу. Подготовить предложения по перспективам коммерциализации ускоренной доставки контейнеров по Транссиб-2.

Виза: Оперативный дежурный ГИУЦ при СМ СССР Иванов Ю. Э.

<Отправить>

==========================================================

Таймер системы: до конца смены осталось 3 часа 45 минут.

Константин

Дороги сыновей

Так уж вышло, что вовремя выйти из дому не получилось, и поэтому до школы Женьке пришлось бежать. В два прыжка преодолев ступеньки высокого крыльца, он с размаху толкнул створку двери и влетел в просторный и пустой вестибюль. Массивная створка, дойдя до крайней точки, плавно двинулась назад и гулко бухнула в спину Женьке, который не сбавляя темпа уже устремился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Прыгая через две ступеньки Женька вдруг вспомнил, какой большой ему казалась эта лестница давным-давно — семь лет назад, когда он только пошел в первый класс. Широкая, с гладкими вытертыми ступенями, она служила мостом между царством младшеклассников, занимавшихся на первом этаже и вотчиной старших классов на втором, третьем и частично четвертом. В первый же день Женьку, как и всех первоклассников, провели по всей школе, от спортзала на первом этаже и до актового зала на четвертом, но все-таки верхние этажи еще некоторое время оставались для него terra incognita и на долю лестницы также приходилась часть окутывавшего их флера таинственной многозначительности. Разумеется позднее, когда над Женькой взяли обязательное шефство, он по нескольку раз на дню (а иногда и на одной перемене) взбегал на второй или третий, реже — на четвертый этаж и прежний флер развеялся почти без остатка, напоминая о себе лишь в редких случаях.

Второй этаж встретил его гулом голосов. В коридорах и рекреациях стояли, сидели, куда-то шли или бежали не только семиклассники, которым в этот день надо было быть в школе, но и малыши с первого этажа, пришедшие проведать своих шефов. Это было необязательно (в этот день уроков не было, и у младших классов был выходной), но если между шефом и его подопечными устанавливались хорошие отношения, к нему приходили — поделиться успехами или пожаловаться на трудности, попросить совета, просто поболтать, и конечно же поддержать старшего друга и первыми услышать о результатах собеседования.

Пространство для маневра в коридоре было ограничено и Женька перешел на шаг. До кабинета математики, у которого он договорился встретиться с одноклассниками оставалось совсем немного и можно было не спешить. Вглядываясь в лица окружающих и приветствуя знакомых из параллельных классов, Женька вдруг заметил как навстречу ему спешит третьеклассник Сашка Сушкин — как всегда жизнерадостный и растрепанный. Родители Сашки обладали хорошо развитым чувством юмора и были хорошо осведомлены о сходстве их фамилии с фамилией великого русского поэта. Поскольку отца звали Сергеем, с выбором имени для сына затруднений у них не возникло. Третьеклассник Сушкин, обладая характером легким и незлобивым, никогда не обижался на многочисленные шутки по поводу своего имени и фамилии. Такая своеобразная близость к гениальному тезке несколько льстила ему, хотя за всю свою жизнь он еще не подобрал ни единой рифмы и даже с чтением стихов наизусть у него порой возникали трудности.

Очевидно Сушкин был уверен что свободного места в коридоре достаточно; он стремительно мчался навстречу своему шефу, уже издали пожирая его глазами. Когда он поравнялся с небольшой группой старшеклассников, один из них вдруг резко выставил ногу и Сашка, зацепившись за нее на всем скаку, рухнул как подкошенный. Грохнувшись о паркетный пол, он немного проехался по инерции, затем вскочил и, не оглядываясь на своего обидчика, стал суетливо отряхивать запылившиеся брюки.

— Постой, Александр Сергеевич — сказал ему Женька. — Так ты их не очистишь. Платок есть с собой? Опять нету? Ладно. Отправляйся в туалет, намочи ладонь — только не сильно, и тогда уже стряхивай пыль. Только с водой не переборщи, а то сейчас ты грязный, а будешь еще и мокрый.

Сушкин — он уже опять улыбался — с готовностью кивнул и стремительно развернулся в нужном направлении, но Женька положил руку ему на плечо.

— Подожди минутку — сказал он.

Оставить случившееся как есть было нельзя. Дело было не только в Сушкине или в Женькином самолюбии. Через несколько лет Сашка сам станет шефом, сам будет отвечать за одного или нескольких младшеклассников, и поэтому он уже сейчас должен видеть и знать, как должен поступать старший, когда кто-то обидел его подопечного. Женька немного знал парня, подставившего ногу Сушкину — он недавно появился в их школе. Краем уха Женька слышал, что он с родителями приехал издалека — не то из другой части страны, не то вообще из-за границы. Это отчасти объясняло его выходку, но не оправдывало ее.

— Ты зачем это сделал? — спросил Женька, подойдя поближе к новичку. Стоявшие рядом с ним парни из параллельного «А» с любопытством уставились на них с Сушкиным.

— Тебе не все равно? Иди отсюда, — холодно ответил новичок, глядя сквозь Женьку прозрачными серыми глазами.

— Мне не все равно. Это мой друг — спокойно сказал Женька — Он пока еще не может дать тебе сдачи. Зато я могу.

— Ты одурел? — спросил новичок, начиная раздражаться. — Ты чего такой наглый? Давно по рогам не получал? Чудило, из-за глисты какой-то шум поднимает!

В поисках поддержки новичок оглянулся на своих одноклассников, но вместо сочувствия увидел на их лицах спокойный интерес зрителей. В отличие от него, остальные представители седьмого «А» учились здесь не первый год и хорошо знали, что обижать младшеклассников не принято.

— Завтра, после уроков, за школой. «Глисту» я тебе тоже припомню, — сказал Женька и повел Сушкина в туалет, чистить брюки.

* * *

Институт шефства был сравнительно молодым — ему было всего около семи лет и он еще считался педагогическим экспериментом. Истоки нововведения терялись в архивах министерства просвещения, там же, наверное, находилось и всестороннее обоснование проекта. Ведомственные документы найти было непросто, прочесть и понять — еще сложнее, но к счастью для всех исследователей вопроса, смелый педагогический эксперимент привлек внимание общества и прессы. В продолжительной и бурной дискуссии высказывались разные мнения и доводы — сторонники нововведения утверждали, что с его помощью удастся повысить уровень ответственности молодежи и подавить развитие инфантилизма, противники же предрекали падение успеваемости шефов ввиду возросшей нагрузки или вырождение начинания в пустую формальность. Не осталась незамеченной и некоторая вторичность идеи — сходство шефов с пионервожатыми также расценивалось неоднозначно. На министерство образования сыпались многочисленные упреки и обвинения в формальном копировании традиций советской школы. Хватало, впрочем, и положительных отзывов и благодарностей — за возрождение тех же традиций. В министерстве решили что вопрос выходит из чисто педагогической плоскости в плоскость политическую и вылили в бушующее море общественной дискуссии несколько бочек масла, заявив об ограниченном введении новшества. Педагогические советы совместно с родительскими комитетами школ решали, стоит ли принимать участие в экспериментальной программе и в случае положительного решения подавали заявку в министерство. Последнее, рассмотрев полученные заявки, определило достойных и эксперимент начался. Учителя из выбранных школ прошли необходимую подготовку, провели необходимые занятия с учениками и печально посмотрели на новые формы отчетности. Через некоторое время в избранных школах начался отбор первых шефов из числа учащихся пятых классов — каждому из них предстояло взять под свою опеку от одного до трех первоклассников и вести их до окончания начальной школы.

* * *

Завершив чистку брюк, Женька с Сушкиным вновь двинулись к кабинету математики. По дороге Женька выяснил, что в последнем домашнем задании Сушкину попалась заковыристая задача про два поезда и ужасно длинный стих про ледовое побоище. С задачей сообща решили разобраться позднее, в более спокойной обстановке. Проверить же стихотворение можно было хоть сейчас — в свое время Женька тоже учил его наизусть и приблизительно помнил, о чем там речь.

— Излагай — скомандовал он.

Улыбка медленно исчезла с лица Сушкина. Он страдальчески сморщился, уставился в потолок и затеребил пуговицу на куртке.

— Это… В субботу, пятого апреля… м-м… пятого апреля… Ага, сырой, рассветною порой, передовые рассмотрели… идущих немцев темный строй. На шапках перья птиц веселых, на шлемах… На шлемах конские хвосты… Ерунда какая-то! Хвосты, перья!.. Зачем на шапках хвосты?!

— На шлемах, — машинально поправил Женька. — Для красоты. И чтобы видно было издалека.

— Глупость какая, лучше бы они веток понатыкали для маскировки.

— Тогда еще маскировку не изобрели. Давай дальше.

— Э-э… А на чем я остановился?

— На хвостах.

— Ага… Хвосты… хвосты.

— Мечты!.. Цветы!.. Не чтец, не декламатор ты! — раздался сзади знакомый голос.

Улыбаясь, Женька обернулся и протянул руку старому приятелю. Алексей Стогов — человек редких увлечений, любитель фантастической и приключенческой литературы, нумизмат и филателист, весело сиял очками, с интересом приглядываясь к Сушкину.

— Не выйдет, Евгений, из вашего экземпляра второго Пушкина. Посмотрите, какой неприязнью к поэзии горит его взор!

— И пусть, — добродушно сказал Женька — Нам же сейчас сочинять ничего не нужно, только выучить. Давай пока без критики и без подсказок.

К тому времени, когда они втроем дошли до кабинета математики, Сушкин с грехом пополам добрался до первого натиска немцев на княжескую дружину и запросил пощады. Взяв с него честное слово, что к сроку он выучит все остальное, Женька усадил его на широкий подоконник и вручил награду за труды — румяное яблоко, принесенное из дома.

— А где Генка? Я думал, он тут — сказал он Алику.

— Был тут. Но у него в седьмом «А» знакомый есть, он как раз сейчас должен быть на третьем этаже. Может Генка его караулит на лестнице, ждет когда он спустится?

— Может быть. Александр Сергеевич, ты пока тут посиди, а мы пойдем поищем нашего сокола, — сказал Женька.

Третьеклассник кивнул, перестал грызть яблоко и настороженно спросил:

— А в спортзал когда?

— А в спортзал — сразу же, как его найдем. Алик, пошли.

Два приятеля двинулись на поиски третьего. По пути Алик сообщил Женьке, что седьмой «А» уже почти прошел собеседование, осталось человек семь — так что пара-тройка часов у них еще есть. Женька поинтересовался подопечными Алика, и тот вздохнув объяснил, что одного сегодня повел в зоопарк отец, работающий сутки через трое, а другой болеет и сидит с бабушкой дома. Затем он слегка оживился и заметил, что сушкинской энергии вкупе с Генкиными близнецами вполне должно хватить для того, чтобы он не чувствовал себя одиноким и всеми покинутым.

— Ранимая творческая натура — сказал Женька, — бедная Лиза.

Алик возразил в том смысле, что бедная Лиза творческой натурой считаться не может и пригрозил оставить всех критиков и завистников без помощи и поддержки на следующем сочинении. Пришлось признавать неправоту — Алик каким-то образом ухитрялся за время, отведенное на классное сочинение не только написать свое, но и помочь одному-двум соседям тезисами и подсказками по части орфографии и пунктуации. Изучением правил, изложенных в учебнике, он себя не обременял и из всего их богатства знал только метод выявления мягкого знака в глагольных окончаниях. Когда у него спрашивали, откуда ему известно как пишется то или иное слово, он пожимал плечами, говорил что просто знает — и очень редко ошибался. В плане пунктуации дела обстояли чуть хуже, но все равно оценки за сочинения у Альки были всегда положительными. Все объяснялось довольно просто — хорошей памятью и начитанностью. В начальной школе Алька запоминал стихи, которые строчка за строчкой читали всем классом, и как-то раз вызвал подозрения у студентки-практикантки, дававшей им небольшое изложение. Прочитав текст вслух, она попросила изложить услышанное как можно более точно. Алька постарался на совесть и вручил удивленной девушке дословную копию прочитанного. Обвинив его в списывании, она немного испугалась — в классе начался галдеж, смысл которого сводился к тому, что Алька запоминает все сходу и на уроках русского, наоборот, списывают у него. К сожалению, удивительная и полезная способность помогать окружающим не распространялась на другие предметы, а в части точных наук Алька и вовсе отставал от основной массы учеников седьмого «Б».

На третий этаж вели две лестницы, в левом и правом крыле, но идти в левое крыло не имело смысла: дверь левого крыла третьего этажа, выходящая на лестничную площадку сегодня была заперта. Шагая по длинному и широкому коридору, Алик и Женька обсуждали последние события, не забывая всматриваться в лица ровесников и малышей, ища даже не столько самого Генку, обладавшего довольно заурядной внешностью, сколько его подопечных близнецов Севку и Савку, всегда неразлучных и тем примечательных. Первыми увидел их Алик.

— Смотри, вон они, — указал он Женьке на дальний угол холла. Близнецы стояли рядом у стены, но друг на друга не смотрели. Перед ними на корточках сидел Генка, и что-то говорил, положив ладони им на плечи и слега встряхивая близнецов, видимо в такт словам.

— Воспитывает, — предположил Алик. — Вкручивает вовсю. Не иначе молодежь довела бабулю свою до инфаркта. Или дом спалила, к примеру.

— Геннадий, друг мой, — вкрадчиво произнес он, подойдя поближе. — Позвольте вас ненадолго прервать. Я привел вам еще один объект воспитательной работы. Запущенный случай — на встречу со мной прибыл с опозданием. Разберитесь, прошу вас.

Генка широко улыбнулся.

— Тебя, писатель, самого еще воспитывать надо, — сказал он, поднимаясь. Затем вновь перевел взгляд на близнецов.

— Стыдно! Вы же братья — так или нет?

Близнецы синхронно кивнули.

— Ну вот и делите все пополам. Это, Севка, в первую очередь к тебе относится. А ты, Савка, заруби себе на носу — если человек жадничает, это еще не повод бить его портфелем. Да еще по голове. Все, идите в спортзал. Мы вас догоним.

— А что случилось? — спросил Алик.

— Да опять подрались, — с досадой ответил Генка — Видишь, как получилось — шли они в школу и по пути встретили свою тетю. Тетя у них, между прочим, тот еще фрукт — Севку прямо съесть готова, а Савку недолюбливает почему-то. Ну, угостила она Севку конфетой и дальше пошла. Савка у него конечно половину попросил, а этот пожадничал. Ну и вот…

— Понятно. А чего он с портфелем-то шел? Уроков же нет.

— Модель мне несли. Сами клеили, красили. Теперь будем чинить — уже втроем, а то как бы они снова не передрались… над обломками авиакатастрофы.

— Ага, то есть это был очередной самолет? Хотя бы раз твои орлы кораблик собрали. Или машинку. Или вообще рисованием занялись… музыкой! Забиваешь им голову своей авиацией, суживаешь кругозор! — Алик обличительно ткнул в Генку указательным пальцем.

Генка немедленно вспылил.

— Знаешь что, писатель!.. У тебя свои подшефные есть, лепи из них кого хочешь! А я свои интересы скрывать не собираюсь! И если на то пошло, то летчики стране нужнее, чем всякие там артисты-музыканты!

— Никто тебя не заставляет делать из них музыкантов! Но личность должна развиваться гармонично, а не зацикливаться на модельках!

Женька вздохнул. Алик и Генка придерживались диаметрально противоположных взглядов на работу с подшефными, и этот спор был далеко не первым. Первые споры, проходившие пару лет назад, довольно быстро переходили в драки; тогда Женьке приходилось оттаскивать в сторону разгоряченного адепта гармоничного развития или хватать поклонника авиации поперек туловища, прижимая ему «крылья» к «фюзеляжу»…

* * *

Авиацией Генка заболел давно, лет шесть или семь назад, хотя сам он утверждал, что интерес к этой области у него появился уже в возрасте одного года. Сам Генка, конечно, не сохранил тех воспоминаний, однако по рассказам его родителей выходило, что их годовалый сын, несомый по летному полю от автобуса до трапа, действительно демонстрировал значительный интерес к огромной дюралевой птице. Родители опасались, что необычная обстановка напугает Генку и он начнет плакать — и Генка действительно громко ревел, но только когда полет закончился, и его уносили прочь от самолета.

В детском саду его любимыми игрушками были пластмассовые лайнеры и истребители, в начальной школе он начал собирать простенькие модели планеров. Недовольный малой дальностью их полета, Генка обратился к отцу и тот рассказал ему, какую форму следует придать крылу и как снабдить планер тягой. Эта консультация имела ряд следствий, как приятных, так и не очень — модели действительно стали летать дальше, но Генкина мама, оставшись без резинок для волос, поставила «конструктора» в угол и сделала выговор «научному консультанту». Выйдя из младшего школьного возраста, и получив доступ к компьютеру, Генка открыл для себя авиасимуляторы. Глубоко презирая любые упрощения, он выбрал наиболее реалистичные программу — и сразу же понял, что даже не знает, как запустить двигатель. Генка закрыл программу и открыл руководство. Открыть программу вновь и приступить к процедуре запуска двигателя он позволил себе только через несколько дней — когда с помощью отца и профильных ресурсов сети более-менее освоил первые главы. Перейдя в пятый класс, он с такой же серьезностью стал относиться к изучению английского — международного языка гражданской авиации. Параллельно с обычным алфавитом, он заодно выучил и фонетический, знание которого вскоре продемонстрировал на уроке, удивив класс и рассмешив учительницу. «Copy that, Genndy.You’re clear to land»[1] — ответила она, и попросила впредь все же придерживаться школьных правил произнесения слов по буквам. Переубеждать учительницу Генка не стал — он знал, где найти более благодарных слушателей. Севка и Савка искренне полагали что самое интересное место на свете — это Генкина комната с моделями, стоящими на полках и подвешенными к потолку, иллюстрированными справочниками и роскошным джойстиком, очень похожим на настоящую ручку управления самолетом.

После того как Генке попались на глаза правила медицинского освидетельствования лиц, поступающих в летные училища, в его комнате появились эспандер и гантели. Вестибулярный аппарат он тренировал изо всех сил раскручиваясь на гимнастическом диске и ежедневно съедал по морковке, иногда сочетая ее с черникой. Единственным, но существенным недостатком этого увлечения стало существенное охлаждение Генки к непрофильным, по его мнению, предметам. Биологию, химию, историю он едва вытягивал на четверки, скатываясь иногда на тройки. По части русского языка и литературы он почти полностью полагался на помощь Алика, который хоть и не одобрял «узколобую специализацию» Генки, но никогда не бросал его в трудную минуту.

* * *

Когда они пришли в спортзал, жадный до зрелищ Сушкин сразу же потащил Женьку к турнику, укрепленному растяжками в центре зала, но тот сказал что ему еще надо размяться и пробежать несколько кругов. Генка и Алик, оставив свои разногласия, дружно потащили к турнику маты. Выполнив все положенные упражнения Женька проверил растяжки, вытряхнул на ладонь из принесенного с собой флакона несколько щепоток талька, и, легко подпрыгнув, ухватился за чуть пружинящую перекладину. Слегка раскачавшись, он сделал склепку, используя инерцию маха вышел в стойку на руках, и начал крутить солнышко.

* * *

Можно сказать, что в секцию спортивной гимнастики при местной школе олимпийского резерва он попал случайно. Первоклассник Женька просто бежал по коридору, спеша в класс, когда его остановила незнакомая подтянутая тетенька. «Ну-ка, мальчик» — сказала она, не тратя слов понапрасну — «Покажи мне, как ты умеешь делать мостик». О каком мостике его спрашивают Женька не понял даже тогда, когда тетя, поддерживая руками, опрокинула его навзничь и попросила дотянуться ладонями до пола. Вернув Женьку в вертикальное положение, она достала из сумки узенькую полоску бумаги с напечатанным текстом и велела передать ее родителям. Родители, ознакомившись с приглашением, не стали чинить препятствий. Так Женька начал посещать уже две школы — обычную и спортивную.

* * *

Солнышко Женька освоил пару месяцев назад. Алик и Генка, которых он держал в курсе всех своих достижений, попросили его показать новый элемент. Демонстрацию было решено провести перед ближайшим уроком физкультуры, для чего всем заинтересованным лицам следовало заблаговременно явиться в спортзал. Заинтересованные лица явились, прихватив по дороге припудренного меловой пылью Сушкина, у которого как раз кончились уроки. Когда все уже были в сборе Женька вдруг вспомнил, что перед тем как крутить солнышко следует обвалять руки в тальке. В спортивной школе для этой цели служили специальные чаши на подставках, но в их спортзале таких чаш не было. Грустно поглядев на товарищей, Женька сказал, что демонстрацию по техническим причинам придется перенести. Семиклассники приуныли, но затем находчивый Генка ухмыльнулся и посмотрел на Сушкина. Через некоторое время Женька уже крутился на турнике. Алик, ехидно улыбаясь, заметил что Женька «взлетел» только благодаря третьекласснику и доставленной им «пыльце», что делает его похожим на Питера Пена, а Сушкина — на фею Динь-Динь.

Физрук Владимир Анатольевич не был свидетелем блестящего разрешения проблемы с тальком и не слышал ироничной реплики Алика. Поэтому зрелище, которым встретил его знакомый спортзал стало для него совершенным сюрпризом: в центре зала на турнике крутился Женька, а вокруг турника бегал восторженный Сушкин с криком «я Динь-Динь!» Рядом на лавке хохотали Алик и Генка. Владимир Анатольевич быстро справился с удивлением, стремительно подскочил к турнику и перехватил Сушкина, который, увлекшись, начал сильно сужать круги и уже проносился в опасной близости от Женькиных ног.

— Дубровский — спокойно обратился он к Женьке — прекращай упражнение.

Восстановив порядок, Владимир Анатольевич прочел друзьям небольшую лекцию о технике безопасности при нахождении в спортзале и выполнении различных упражнений, особо выделив раздел печальных последствий, к которым приводит нарушение правил. В заключение он доброжелательно сообщил им, что сегодняшний урок физкультуры они проведут за уборкой спортзала, а их одноклассников он поведет на улицу, играть в футбол — чтобы не мешали. На участии Сушкина в уборке Владимир Анатольевич не настаивал, но тот все равно остался и добросовестно помогал перетаскивать мячи и маты в кладовую, носить ведра с водой и мыть пол. Окончив уборку, друзья прилегли отдохнуть на ту же скамью, благо та была достаточно длинной. Отдых длился недолго: урок уже подошел к концу и физрук вернулся принимать работу. Пройдя по залу, он подозвал к себе Женьку.

— Дубровский, — вполголоса сказал Владимир Анатольевич. — Так сколько оборотов ты успел накрутить?

* * *

Близнецы утащили Сушкина играть в «осла». Для победы в этой несложной, но увлекательной игре надо было метко забрасывать мяч в баскетбольную корзину и быстро бегать, поскольку следующий бросок разрешалось производить лишь с места где мяч был пойман или коснулся пола. За каждый промах начислялась штрафная буква, полностью собравший их выбывал, а оставшиеся продолжали до тех пор, пока на площадке не оставался один-единственный победитель.

Женька, Алик и Генка сидели на знакомой скамье и смеясь вспоминали первое «солнышко».

— Прочно все-таки тебе Анатольевич вколотил тогда технику безопасности, — отсмеявшись, сказал Генка — вижу, тальк теперь с собой таскаешь.

— Он, между прочим, нам всем тогда вколачивал, если ты забыл…

Не договорив, Женька повернулся к открывшейся двери. В дверном проеме появилась знакомая худощавая фигура. Большие, чуть навыкате глаза настороженно оглядели спортзал и с недовольством уставились на трех друзей. Альберт Анохин по прозвищу Кукиш шагнул через порог и брюзгливо произнес:

— И тут сидят. Позаниматься спокойно негде. Мелюзгу еще свою притащили…

— Тебе, Анохин, отдельную аудиторию что ли, подать? — сердито спросил Генка — Занимайся, кто тебе мешает?

— Ага, занимайся! Вы ржете как кони, да еще мелочь ваша галдит!

— А тебя, Кукиш, здесь никто не держит, — негромко сказал Генка, покосившись на занятых игрой малышей. — И кто кому здесь сильнее мешает — это еще неизвестно…

Недовольно бурча, Анохин сел на дальний край скамьи, достал задачник, тетрадь и погрузился в вычисления. В точных науках он соображал лучше, чем кто-либо в седьмом «Б». Пожалуй, и в параллельных классах не было никого, кто мог бы с такой же легкостью справляться с задачами повышенной сложности, которые Анохин любил решать в свободное время, забегая вперед программы. Если такую задачу разбирали на уроке и тот, кого вызывали к доске затруднялся с решением, Анохин презрительно цедил «тундра, тьма вселенская» и нетерпеливо тянул руку. Сначала на переменах к нему обращались за помощью, просили объяснить как он решил ту или иную задачу, но получая в ответ недоуменно-высокомерную отсылку к учебнику, где «все написано», спрашивать перестали. Свое неприятное прозвище он получил отказавшись как-то раз дать Алику раритетный электронный калькулятор. Когда Альберт с гордостью достал из портфеля это необычное устройство, вокруг его парты столпился весь класс, забыв на время о неприятных сторонах личности владельца раритета. Надо сказать, что калькулятор, несмотря на приличный возраст отлично справлялся со своей работой и Алик, завороженный сиянием зеленых цифр на небольшом экране, захотел рассмотреть его поближе.

— Дай посмотреть — попросил он Альберта.

— Фиг тебе, сонная тетеря, — ответил тот, подкрепляя слова соответствующим жестом.

— Чего ты мне свой кукиш тычешь? — спросил уязвленный Алька — я же просто посмотреть хотел.

— Знаю я твое посмотреть. Разобьешь или сломаешь. Ты же в кабинете математики как в воду опущенный.

Справедливости ради надо сказать, что обвинения Альберта не были необоснованными. Если во время рассмотрения задач обычной сложности Альке еще удавалось следить за мыслью учительницы, то во время рассмотрения более сложных заданий он полностью терял нить рассуждений и впадал в своеобразный транс, не прекращая, впрочем, добросовестно списывать решение задачи с доски в тетрадку. Друзьям он говорил, что при этом всякий раз надеется разобраться с задачей дома, но из этого редко выходило что-либо путное, поскольку замечательная память Алика на уроках математики работала с перебоями.

Слово, случайно брошенное Аликом в разговоре, прилипло к Альберту и еще больше отдалило его от одноклассников. Последнее, впрочем, не сильно его огорчало: Альберт собирался стать крупным ученым и полагал, что удел выдающегося ума — одиночество. В пользу этого убеждения говорило и отсутствие прикрепленных к нему подшефных, хотя и в параллельных классах попадались «одинокие» ученики. Как правило, это означало наличие какой-то внеклассной нагрузки; в самом деле, если человек после уроков спешит в музыкальную или художественную школу, а потом до вечера играет гаммы или рисует, то времени на младшеклассников у него просто не остается. Женька со своими занятиями в спортшколе тоже чуть было не остался без подшефного, и ему даже пришлось обратиться к педсовету с соответствующей просьбой. На педсовете пришлось объяснять, зачем ему вдобавок к обычной школьной нагрузке и занятиям в спортшколе еще и шефство, и обещать немедленно поставить в известность завуча, если он вдруг почувствует что слишком много на себя взял. Альберт не посещал никаких секций, но зато усиленно занимался дома; взять шефство ему не предлагали, а сам он об этом просить не стал.

— Осёл! Осёл! — звонко разнеслось под сводами спортзала.

Савка показал язык бывшим соперникам и покинул площадку. Почти сразу же он нашел себе новое занятие — прыгая, размахивая руками и крича во все горло отвлекать игроков и таким образом мешать им попасть мячом в корзину. Видимо обстановка в зале стала окончательно нерабочей, поскольку Альберт закрыл задачник, поднялся со скамьи и направился к выходу. Проходя мимо троих друзей он язвительно сказал:

— Какие шефы, такие и подопечные.

— Какие — такие? — спросил Генка, хватая за куртку и усаживая обратно вскочившего было Алика.

Вопрос прозвучал Альберту в спину, однако он приостановился, и бросил через плечо:

— Разгильдяи.

Прозвучавшее обвинение было настолько неожиданным и оскорбительным, что уже все трое одновременно вскочили со скамьи. Альберт окончательно остановился и повернулся лицом к одноклассникам. Женька еще не оправился от удивления и молча смотрел на Анохина, зато Алику было что сказать:

— Чья бы корова мычала! — запальчиво воскликнул он — Тебе вообще живого человека доверить нельзя, у тебя компьютер вместо башки!

Услышав громкий голос Алика, малыши прекратили игру и с беспокойством посмотрели на стоящих в другом конце зала семиклассников.

— Все в порядке, ребята! — крикнул им Генка — Играйте дальше!

— А ты давай потише, — прошипел он Алику — И вообще, пойдемте-ка в раздевалку, там и поговорим. Что скажешь, Анохин?

Альберт презрительно улыбнулся.

— Ну конечно. «Говорить» все вместе будете? Или все-таки по очереди?

— Не переживай. Я сказал — поговорим, значит просто поговорим, — Генка выразительно посмотрел на Алика.

— Дуэли должен предшествовать формальный вызов, — важно подтвердил тот — Что, в учебниках математики об этом не пишут?

— Там про всякую ерунду вообще не пишут. Давайте быстро, мне на третий скоро подниматься.

* * *

— Ну? Чего хотели? — спросил Альберт, когда все четверо зашли в раздевалку.

— Объяснений, — ответил Генка — Ты нас разгильдяями назвал — вот и расскажи, за что.

— А что, вам непонятно? Ладно. Вы в седьмом классе учитесь, а кем стать хотите, знаете? До сегодняшнего дня задумывались?

— Ну ты спросил, — улыбнулся Генка — Про меня все знают…

— Да не о тебе речь. Тоже, кстати, занятие, — всю жизнь за баранкой сидеть!

— Много ты знаешь о баранках! На самолетах их давно уже нет…

— Не в этом дело. Такая работа в принципе не отличается от работы водителя автобуса.

— Ладно, — процедил Генка, — ты сказал — речь не обо мне. А о ком тогда?

— Да вот об этих двоих, к примеру — Альберт показал подбородком на Женьку и Алика. — Один, наверное, так и будет прыгать по всяким перекладинам, как дрессированная мартышка, а из второго вообще непонятно что выйдет.

Женьку не оскорбило сравнение с мартышкой. Он понимал, что Альберт хотел его задеть, но сравнение с ловкой и быстрой обезьянкой ему даже немного польстило. Алика же, очевидно, настроила на церемонный лад собственная отсылка к дуэльному кодексу. Он задрал подбородок и надменно глядя на Альберта, спросил:

— А кто же выйдет из вас, сударь?

— Я буду ученым. Это давно решено, и я готовлюсь к этому не первый год. Понимаете? У меня нет времени на всякие глупости и на возню с сопливыми первоклассниками. Я знаю, что буду заниматься важной работой и каждый день готовлюсь к этому. А вы играете в бирюльки, носитесь со своей малышней и вообще не задумываетесь о будущем. И вы еще обижаетесь, когда вас называют разгильдяями! Все, я ухожу.

Дверь за Анохиным закрылась. Семиклассники в замешательстве молча смотрели друг на друга.

— Видали образец целеустремленности? — наконец озадаченно спросил Алик. — Мы что, получается, действительно разгильдяи? А, Женька? Вот ты кем будешь? Ты вообще об этом думал когда-нибудь?

— Не знаю, — неуверенно ответил Женька. — До окончания школы еще ведь далеко, только седьмой класс… И потом, тут бы с уроками справиться, на тренировку успеть… Да еще Сушкин стихотворение до конца не выучил…

— Ладно, — сказал Генка. — Хорошо что этот вопрос не одних вас беспокоит, а то еще наломали бы дров… Время поджимает, забираем малышей и двигаем наверх. Сегодня вам помогут определиться.

* * *

Фрагмент стенограммы заседания совета министров от 17.04.204* года.

Министр трудовых резервов: …две довольно важных задачи — ликвидация нехватки кадров в науке и промышленности, а также повышение производительности труда.

Министр тяжелого машиностроения: Звучит очень хорошо. Но было бы еще лучше, если бы вы наконец дали нам необходимое количество специалистов. Или хотя бы сказали, когда дадите.

Министр электронной промышленности: На наших предприятиях тоже людей не хватает…

Министр здравоохранения: А это ваша недоработка. Промышленность можно автоматизировать и дальше, вы говорили что соответствующий потенциал есть. А вот полностью автоматизировать процесс лечения пока что невозможно. Вы знаете, какова сейчас средняя нагрузка участкового терапевта?..

Министр электронной промышленности: Я знаю, что мои предприятия работают круглосуточно, а в научно-исследовательских институтах люди нередко задерживаются после окончания рабочего дня! Нагрузка на них тоже не маленькая!

Председатель: Товарищи, товарищи! Давайте не будем никого обвинять. Всем тяжело, всем не хватает людей. Как же все-таки будем решать проблему?

Министр трудовых резервов: Мы в сотрудничестве с профильными ведомствами подготовили проект, который позволит обеспечить основные отрасли народного хозяйства не просто квалифицированными специалистами, но энтузиастами, сознательно выбравшими свои профессии. Реализация всех запланированных мероприятий также позволит повысить уровень производительности.

Председатель: Расскажите подробнее.

Министр трудовых резервов: Ни для кого не секрет, что от прежнего режима нам досталась масса специалистов, ныне невостребованных. Часть этих людей удалось переучить, остальные продолжают оставаться безработными. Это всем известно. Денег на переподготовку было потрачено немало и в целом расходы окупаются. Казалось бы, программу можно сворачивать, но нет! Спрос на профессиональную переподготовку по-прежнему есть, причем исходит он от людей получивших образование уже в наше время! Посмотрите на диаграмму, там указано процентное соотношение. А вот здесь вы видите другие цифры — это процент выпускников высших и средне-специальных учебных заведений, работающих не по специальности. То есть, человек получает образование, некоторое время работает по своему направлению, затем понимает что эта профессия — не его, и увольняется…

Министр металлургии: Так не надо отпускать! Пускай как раньше — контракт подписывает, и все!

Министр тяжелого машиностроения: Верно. У нас в отрасли все условия созданы — зарплаты более чем достойные, жильем обеспечиваем. Школы, больницы — все есть. За перевыполнение плана на предприятиях такие премии выплачиваем, что вам, товарищи, и не снилось. Здесь таких денег не заработать. Так пусть, в самом деле, и работники берут на себя обязательства.

Министр металлургии: …А то мы вокруг них пляшем, а они: «хотим — работаем, не хотим — не работаем».

Председатель: Подождите, товарищи. Дайте докладчику высказаться.

Министр трудовых резервов: …Мы также провели ряд опросов, результаты которых вы видите перед собой. Среди тех, кто работает по специальности и не собирается менять род занятий, нередко встречаются люди, которым данная работа в общем неинтересна. Свой профессиональный выбор они сделали с подачи родителей или исходя из меркантильных интересов. Попадаются также те, кто выбирал вуз не по предлагаемым направлениям подготовки, а по принципу наибольшей доступности. Во всех смыслах — от «где меньше конкурс» до «что ближе к дому». Естественно, от таких специалистов великих свершений ждать не стоит. В лучшем случае в большинстве своем это будут добросовестные середнячки, в худшем — люди, работающие не по специальности или безработные.

Как вам всем известно, товарищи, людей у нас не хватает. Мы не можем позволить себе роскошь нецелевого расходования человеческого капитала. Да и не только человеческого — переподготовка специалистов тоже отнимает время и стоит денег. Поэтому, завершив анализ результатов опросов, мы приступили к выработке контрмер. Как я уже говорил, к участию в этой работе мы пригласили все заинтересованные ведомства. Результатом стал проект системы профессионального отбора, который, в случае одобрения, мы будем реализовывать в тесном сотрудничестве с министерством просвещения.

Министр электронной промышленности: Но в школах уже есть что-то такое. Учебно-производственные комбинаты проводят свои тесты, распределяют детей по группам и обучают…

Министр трудовых резервов: Нет. Тесты проводят один раз — в первый день занятий. Даже самые лучшие из существующих методик, а используются все-таки не самые лучшие, не позволят за один раз определить профессиональные склонности с высокой надежностью.

Министр юстиции: А почему используются не лучшие тесты?

Министр трудовых резервов: К сожалению, лучшие тесты рассчитаны исключительно на взрослых — это сложные методики, на заполнение всех опросных пунктов уходит несколько часов. Кроме того, достоверность единовременного тестирования нас все-таки не устраивает. В общих чертах — мы предлагаем комплексный, пролонгированный подход: начинать сбор сведений о профессиональных склонностях буквально с первого класса, в старших классах проводить собеседования и предлагать школьнику несколько наиболее подходящих лично ему профессий на выбор. Или одну, если склонности выражены очень ярко. Если человек соглашается — подключается представитель соответствующей отрасли и проводит занятия по введению в специальность. Затем человек поступает в сознательно выбранный техникум или вуз и возвращается в отрасль уже в качестве мотивированного специалиста.

Министр юстиции: А если человек не соглашается? Если вообще к вам придут родители и скажут, что они против того, чтобы за их ребенком следили и собирали какие-то сведения?

Министр трудовых резервов: Если школьника не устроит ни одна из предложенных профессий, никто, разумеется, не станет заставлять его поступать в то или иное учебное заведение. Но льгот при поступлении он также не получит. Что же до возможной негативной реакции родителей, то такое, безусловно, возможно, как возможны и отказы от участия в программе профотбора. Однако наши специалисты считают, что процент «отказников» будет незначительным — надо просто объяснить людям, что государство хочет помочь им в выборе профессии. Разумеется, какое-либо принуждение здесь просто невозможно — нам не нужны работники из-под палки. Нам нужны люди, которые хотят работать, которым интересно работать.

Председатель: Каковы сроки реализации вашего проекта, когда вы нам дадите этих замечательных людей?

Министр трудовых резервов: Работу в школах мы планируем начать в следующем году, соответственно первые результаты появятся через девять лет — если говорить о выпускниках вузов. Те, кто выберет средне-специальное образование, разумеется, приступят к работе раньше — через шесть-семь лет.

Министр тяжелого машиностроения: Все равно, срок очень большой. Неужели нельзя быстрее?

Министр просвещения: Мы сейчас разрабатываем программы ускоренного обучения по наиболее востребованным направлениям для учреждений среднего профессионального образования. Пока еще говорить о результатах рано, но возможно, нам удастся значительно сократить время подготовки.

Министр трудовых резервов: И я хотел бы обратить внимание присутствующих на то, что названные мною сроки — минимальны. «Проектной», так сказать, мощности мы достигнем значительно позже — через тринадцать-шестнадцать лет. Тогда получат профессии те, кто в следующем году только пойдет в школу. В этой связи, кстати, я хочу обратиться к министру массовых коммуникаций с просьбой подготовить средства массовой информации — чтобы не было через год дешевых сенсаций в духе «громкий провал амбициозного проекта! где тысячи обещанных специалистов?»

Министр массовых коммуникаций: Понимаю ваши опасения, но подготовительную работу все-таки следует вести нам вместе. Потребуются разъяснения, придется отвечать на вопросы, участвовать в обсуждениях. Я же не могу скомандовать: «никаких негативных отзывов!»

Министр трудовых резервов: Хорошо, давайте встретимся и обсудим это. Товарищи, копии проекта в вашем распоряжении. Прошу вас ознакомиться и сообщить свои замечания.

Министр тяжелого машиностроения: У меня уже есть замечание — срок очень большой. Ну хоть конкретно сказали, когда — и на том пока спасибо.

Министр электронной промышленности: Идея интересная, конечно. Увлеченный своим делом профессионал дорогого стоит.

Министр металлургии: Да, поскорее бы получить таких специалистов и посмотреть на рост производительности труда.

Председатель: Товарищи, мне кажется, вы упускаете главное. Окончательная ликвидация нехватки кадров и повышение производительности безусловно, важны, но этот проект может дать нам гораздо больше.

Министр тяжелого машиностроения: Чего же больше?

Председатель: Люди станут счастливее.

* * *

Первые пятилетки двадцать первого века стали для страны временем больших и новых трудностей. Коммунизм был делом далекого будущего, а капитализм был днем вчерашним. Чтобы начать строительство будущего, нужны были люди, ресурсы и деньги. Люди были нужнее всего, но их едва хватало для того чтобы обеспечивать потребности существующих предприятий и организаций. Эти трудности, впрочем, были ожидаемыми — новая, масштабная индустриализация не входила в планы прежнего правительства и никакой подготовительной работы, разумеется не было. Именно поэтому новое правительство после национализации основных отраслей развернуло кампанию по привлечению необходимых рабочих и специалистов. Частично нехватку рук удалось восполнить за счет внутренних резервов, частично — за счет трудовых мигрантов из ближнего и дальнего зарубежья. Последние обходились казне дороже «своих», поскольку помимо зарплат им обеспечивали жилье и компенсировали дорожные расходы. На эти траты приходилось идти, как и на многие другие — стране были нужны новые предприятия, дороги и электростанции. Экономить на них было нельзя, как нельзя было экономить на зарплатах рабочих и инженеров. Обычные люди, еще вчера жившие при капитализме, знали цену деньгам и хорошей работы от них стоило требовать только в тогда, когда эта работа хорошо оплачивалась. Расходы удалось сократить за счет обновленного аппарата государственного управления. Работа народного депутата и чиновника перестала быть источником власти и денег и превратилась в трудное и неприбыльное дело — во всяком случае, для членов правящей партии. Вакантные должности пришлось занимать коммунистам, делом доказывая, что для них общественное благо важнее личного. Там, где коммунистов не хватало — брали беспартийных управленцев, укрепляя их сознательность повышенными окладами. Нередко получалось, что за одну и ту же работу беспартийному платили в два-три раза больше и на это были свои причины. В партии знали, что далеко не все разделяют их идеологию, и признавали право человека работать не только ради светлого будущего, но и ради личного, сиюминутного блага. Высокие оклады для беспартийных управленцев также позволили провести чистку рядов — любой член партии мог в любое время претендовать на повышение размера оплаты своего труда. Правда, для этого нужно было навсегда отказаться от партбилета и перспектив роста — «потолком» для беспартийного была должность председателя городского исполкома. Затраты на оборону также удалось сократить, после того как министр обороны заверил правительство, что перевооружение армии и флота можно отложить до выполнения задач первых пятилеток.

К началу сороковых годов дефицит кадров удалось значительно сократить за счет автоматизации многих производственных процессов, ранее требовавших участия человека. Избытка рабочей силы, однако, по-прежнему не наблюдалось — новые, небывалые задачи требовали от страны максимального напряжения сил. Надо было наращивать темпы производства, развивать лунную базу, думать о марсианской экспедиции, а призрак катастрофической нехватки квалифицированных кадров бродил вокруг столов в залах правительственных заседаний и надо было принять все меры, чтобы не дать ему вновь вернуться к жизни. Для этого следовало как можно более рационально распоряжаться ограниченными людскими ресурсами и система профессионального отбора должна была способствовать этому. Данные опросов показывали, что далеко не каждый старшеклассник хорошо представляет себе, кем он хочет быть. В общем, это было нормально — не у каждого подростка есть перед глазами достойный и увлекательный пример, а заниматься его поисками и вообще сильно задумываться о будущем людям в таком возрасте, как правило, не свойственно. Система профотбора должна была компенсировать легкомыслие юности и предложить школьнику наиболее подходящее направление подготовки. Будущие инженеры, рабочие и ученые только приступали к изучению букваря, когда на каждого из них заводилось досье, в котором со временем появлялись сведения о успеваемости, любимых играх, мультфильмах, книгах, ресурсах сети, секциях и кружках. Сведения о подшефных (при их наличии) также заносились в соответствующую графу, представляя особую важность для тех, кто собирался избрать профессию педагога или врача. Собранные сведения обрабатывались машинами, выдававшими профессиональные рекомендации как правило, трижды: в седьмом, девятом и одиннадцатом классах. Окончательное решение, разумеется, принималось людьми — в определенные дни в школах собирались советы, в которых помимо учителей присутствовали психологи, представители исполнительной власти и, в некоторых случаях, представители заинтересованных предприятий. С каждым школьником проводилось небольшое — до получаса, собеседование, результаты которого также заносились в систему и оказывали влияние на формирование следующей рекомендации. Первое собеседование проводилось с учащимися седьмых классов и считалось предварительным. По результатам второго, в девятом классе, школьников распределяли по группам введения в специальность. Итоги третьего, финального собеседования в одиннадцатом классе были основанием для предоставления льгот при поступлении в рекомендованное учебное заведение.

Первые результаты, внедрения системы, были, как и ожидалось, скромными, поскольку они базировались на данных, собранных в течение одного года, вместо запланированных семи. Во время, к которому относится наш рассказ, первое собеседование должны были проходить школьники, которых вели с первого класса. От них самих, от их выбора зависело очень многое, но от бремени этого знания их старательно оберегали.

* * *

— Смотри, твоя фамилия, — Генка показал на табло, висящее в холле второго этажа.

— Да, надо подниматься. Александр Сергеевич, побудь с Геной и Аликом. Я скоро спущусь и расскажу, что там было, наверху, — сказал Женька.

— Удачи, спортсмен, — сказал Алик, улыбаясь.

— Удачи, — повторил Генка.

Женька обменялся с друзьями рукопожатием и зашагал к лестнице на третий этаж. На площадке его догнал запыхавшийся Генка.

— Постой. Что там у тебя с этим новеньким из седьмого «А»?

— Да ничего. Завтра после уроков выясняем отношения, он Сушкину подножку подставил.

— Что ж ты молчал?

— О чем тут говорить? Это наше с ним дело.

— Нет, извини. Это будет ваше дело, если ты ему физиономию начистишь. Ну а если он тебе по тыкве настучит, то это уже будет и наше дело. Тогда и я с ним драться буду, на следующий день, конечно. А если и мне не повезет — тогда Алик, он уже рвется в бой. Потом снова ты — и так до победы.

— Думаю, этого не потребуется. Он же не чемпион мира по боксу, в конце концов.

— Я тоже так думаю, но наш план должен быть безупречным. Ладно, шагай, — будущий авиатор хлопнул Женьку по плечу и пошел обратно.

Улыбаясь, Женька зашагал наверх.

* * *

— О, Анохин спускается, — Алик ткнул локтем Генку.

Генка как раз заканчивал складывать бумажный самолетик для Сушкина и близнецов по какой-то своей хитрой методике. Неторопливо разгладив последние складки, он протянул бумажную конструкцию третьекласснику и сказал:

— Запускайте с лестницы, по очереди. Сильно не бросайте, тогда полетит прямо и далеко. Алик, пойдем, спросим у этого светила науки, какое направление им решили усилить. Интересно же все-таки.

Анохин, так и не взглянув на одноклассников прошел мимо и стал спускаться по лестнице. Алик и Генка обнаружили его уже в вестибюле.

— Анохин, подожди, — окликнул его Генка, но тот, словно не слыша, продолжал идти к входной двери.

— Вот еще принц заморский, — выдохнул Алик, пускаясь вдогонку. — Ему там наверное такого наговорили, что он теперь и знать нас не хочет.

Догнав Анохина, рассвирепевший Алик схватил его за плечо, развернул к себе — и отшатнулся. По лицу лучшего математика их класса катились слезы. Анохин часто моргал, вытирал глаза тыльной стороной ладони, но слезы продолжали бежать, прокладывая новые дорожки по щекам к подбородку.

Злость Алика моментально испарилась, он оторопело смотрел на Анохина и молчал.

— Ты чего, Анохин? Что случилось? — спросил подоспевший Генка.

Анохин стряхнул руку Алика, который машинально продолжал держать его за плечо, задрал подбородок, видимо собираясь сказать что-то неприятное, но губы его задрожали, он молча отвернулся и двинулся к выходу.

— Не трогай его, — сказал Генка Алику и двинулся следом за Анохиным.

— Что тебе сказали на собеседовании? Какую профессию предложили? — спросил он. — Ты чего так расстроился, ну?

— Экономист! — крикнул вдруг Анохин на весь вестибюль. — Финансист, плановик! Всё! Довольны теперь? Ну и отцепитесь!

Он быстро дошел до двери, резко распахнул ее и вышел на улицу. Теперь уже Генка в замешательстве смотрел ему вслед.

— Это же что-то с деньгами связанное, да? — неуверенно спросил он Алика.

Алик задумчиво посмотрел на дверь, закрывшуюся за Анохиным и перевел взгляд на Генку.

— Ну в общем да. Но по-моему они вообще все считают, не только деньги, но и материалы всякие — кому сколько надо, кому чего дать. Нужная, в общем, профессия, раз предложили.

— Но он-то ученым быть хотел!

Алик пожал плечами.

— Систему не дураки придумали.

— Мда, — промычал Генка и вдруг сорвался с места, распахнул дверь и вновь устремился за Анохиным. Алик немного постоял, удивленно глядя на удалявшегося Генку, пожал плечами и побежал следом.

— Ты что, вот так сразу сдался? — резко бросил Генка в понурую спину. — Раз предложили — значит все? А что ты нам про науку говорил, про подготовку свою?..

— Мало ли чего я говорил, — тускло ответил Анохин. — Теперь это уже неважно. Результаты зафиксированы, ничего уже не сделаешь.

— Чудак ты… Альберт! Это же только первое собеседование! Еще два впереди! До следующего — целых два года, а за это время человек знаешь как поменяться может!

Альберт недоверчиво посмотрел на Генку.

— Тебе легко говорить. У тебя, считай профессия в кармане.

— Да ничего подобного! В летные училища знаешь какой строгий отбор? И по здоровью, и по всему. Но если меня в летчики не возьмут, пойду в диспетчеры — буду самолетами управлять хотя бы с земли. Не возьмут в диспетчеры — пойду в техники! Если и это не выйдет — буду летную полосу от снега чистить! Лампочки менять в посадочных огнях! Так или иначе, я в авиацию попаду, кто бы мне чего не говорил. И ты не сдавайся!

— Ага, не сдавайся. Мне сказали, время ученых-одиночек давно прошло, надо уметь работать в коллективе. И еще, что не только с цифрами надо уметь работать, но и быть всесторонне развитым человеком… А экономист, говорят, из тебя получится хороший, будешь делать нужную работу, большую пользу приносить.

— Польза — это конечно важно, — серьезно сказал Генка. — И если ты уже готов забыть про науку, я тебя уговаривать не стану. Но вообще-то мы могли бы тебе помочь. Алик, считай, готовый специалист по гармоничному развитию. Он тебя так разовьет — сам не рад будешь! Женька тебе физподготовку подтянет, ну и я может, на что сгожусь.

— Правда? — с надеждой спросил Альберт.

— Конечно! А про всяких финансистов ты забудь! Эту работу вообще должны делать машины. Где это видано — предлагать такую профессию живому человеку?!

Бескаравайный С.С

Задумки лесничего

Семён поправил на поясе кобуру, оглянулся перед выходом. В доме был привычный порядок.

В углу аккумы гирляндой свисали с потолка. Россыпь малиновых огоньков, что зимой исполняла роль ночника. Печка погашена. Дверцы шкафа закрыты. Еда на столе под прозрачными крышками, а дверь на кухню — ещё и на щеколде.

Бардак, если честно. Но без грязи и расхлябанности. И без ощущения наспех прибранного жилища. Так сегодня будет правильно.

Семён захлопнул дверь — момент сосредоточенности на реальном закончился, проскочил между пальцами, как малёк в реке. Вокруг закружились полупрозрачные окна сайтов, сейчас еле заметные, ощущающие, что хозяин занят.

Пальцы на лямки рюкзака — и вперёд, быстрей уйти с тёплого пятачка, от аромата гейзера…

Семёну надо было подняться из небольшого распадка — он еще помнил, как его привозил сюда отец, и вокруг был бесконечный стланик, придавленный к земле ветром, да бирюзовых оттенков ягель. Низкие волны холмов скрывали горизонт. Только «Каблук» выбивался из общего ряда своими неправильными каменными гранями.

Теперь и холмов не видно, и какой горизонт в молодом лесу?

Вокруг росли лиственницы.

Уже выше макушки, руками не у всякой получается согнуть ствол, и привычные ряды саженцев скрадывает хвоя. Вот когда здесь вымахает настоящий мачтовый лес, и хвоя укроет землю, отпадут нижние ветви — тогда бесконечный квадратно-гнездовой порядок стволов снова станет намекать на простенькую программу посадочного робота.

Сейчас же тропа — это настоящая траншея в зеленой массе, надо идти по привычным ориентирам.

Обход.

Семнадцать контейнеров с аппаратурой, которые живут своей машинной жизнью, каждый день подпитываются от раскрытого зонтика батарей, выпускают стайки «ласок». Сами себе лесники и биологи — форпост пущинских ребят.

Только вот человеческий глаз тоже нужен.

Наливались цветом виртуальные окна — как раз, чтобы сличить очередные данные с реальностью. Андреевые мхи — вот они, в шаге от поворота тропы. Посмотреть, оценить через свой «визор» — да, растут, цифры подтверждаются… Следующая сверка через три сотни метров.

В голове Семёна начал сам собой складываться следующий пост — про вчерашних ужей, песца и первую в этом году лисицу, забредшую с юга. Фотки был вполне подходящими, без суеты и лесных кровавостей, получался вполне милый рассказец в стилистике «лесного происшествия».

Такие рассказы — литературная прокладка между простыми фотографиями закатов и нудными рассуждениями о потенциале экологической системы лиственничного леса. Первые иногда нравились читателям, а вторые — были средством бодаться с «биоорганическими химиками». Эх, пущинские…

— Наглость у лесных жителей работает вместо второй челюсти и серьёзно повышает все боевые качества… — наговаривать тест на микрофон уже как год вошло в привычку. Ноги шли, руки делали, язык говорил, я глаза посматривали по сторонам — лес всё-таки.

Но пост — обыденная мелочь, вроде помытой посуды. Разминка перед серьезным текстом.

Серьезный текст не может быть длиннее трех строчек — большего от лесника читать не будут. Даже с такой фамилией. И главное в нём — адресат.

Семён вызвал на одном из окон детальную структуру министерства. Лятовкина передвинули. Бармаш отвалил — инсульт. Сидоров или Товгань? В отделе санконтроля, который мог взяться за свежую породу инсектов, других людей он не знал. Лесник пересмотрел биографии, и решил, что Товгань — тётка основательная, такая при случае просто вымотает нервы самарцам.

Отбил «телеграмму».

Через час, обойдя точки, Семён вернулся к подножью Каблука. Проверил картинку на планшете, довольно кивнул. Поворот, еще поворот — и в минуту можно было подняться на площадку.

Но вертолету было еще с четверть часа лететь до «Каблука» — как раз время скомпоновать пост, выложить фотографии, и глянуть первые комменты.

«Ты всегда на посту;)» — Юля ёрничала. В вертушке особо делать нечего, пассажиры из сети не вылезают.

Семён размял спину, поприседал. Уж сколько времени хотел сделать тут скамейку нормальную, и навес — но нельзя, тут уже «защищенная местность». А из остатков стланика подходящей коряги, чтобы на ней сидеть можно было, пока не увидел.

Пора. Шляпки гвоздей в подошвах защелкали по камням.

Наверху было хорошо — зеленое море. Легкий ветер, который не успеет продуть до костей, и «стрекоза» вертолёта над холмами.

Семён махнул руками, включил фонарь — хоть день, а надо обозначить точку. Шум леса внизу дополнился сверху механической интонацией, вертушка надвигалась, и когда стало возможно различить лица за стеклами, Семён стал на одно колено.

Автоматика — автоматикой, а голову надо беречь. И, заодно, убрать большую часть виртуальных окошек.

— К приёму готов? — голос Коляна, пилота «Астры», прорезался в наушниках.

— Подтверждаю! — приходилось кричать, — Завтра в десять?

— Да!

Лопасти уже были над головой, машина зависла над «площадкой», раскрылась дверь.

Юлька, как чертик их коробочки, выпрыгнула из салона, прямо в объятья лесника.

— Жаркой ночки, прокипяти её хорошенько! — Колян не удержался от шуточки, и вот уже машина сдвинулась чуть вверх и вбок, а шум моторов начал уходить вместе с ней.

— Ну ты даешь — в пятницу во Владике, а в субботу здесь, — Семён поцеловал невесту.

— А ты… медведь ленивый… нет чтобы смотаться… все на заимке этой…

Стоять коленях, да ещё на холодных камнях, было жутко неудобно — через полминуты они отлипли друг от друга.

Юлька, в полевом комбинезоне, тоже с легким рюкзаком, была той самой «лаборанткой по голосеменным», как обозвала её подружка, представляя их на январской конференции. Сдвинутые на нос очки допреальности, какие-то футляры на поясе. Вполне себе ботаник из полевого лагеря.

— Снова без ружья, лесник?

— Мне и этого хватит, — Семён давно решил, что от медведей, если забредут, он и из старичка «лебедева» отобьётся, — Пошли, покажу что нового…

— Ой, экскурсовод магаданский. На весь свет о новой лесенке раструбил, а теперь вот мне показать решился…

— И зря ты говоришь только про лестницу, — Семён отшучивался, придерживая гостью на поворотах «каблука», — Я и про ванну мог бы рассказать, и про новый ледник, да только сюрприз дело святое, и портить его анонсом надо в самый последний миг…

— Помню, помню твой последний миг, и месяца не прошло. Встречает такой веселый меня на скале, а в руках скафандр. Специально, говорит, заказывал, потому как гнуса много, съедят нас. И сам физию под шлемом держит. Инопланетянин…

— Вполне себе гуманоид, сама видела…

Июльский, без нескольких ней августовский, лес одуряюще пах под солнцем, и казалось, что в жизни может быть только хорошее.

Скоро показался распадок — с крохотным гейзером на склоне холма, с избушкой, и ручьем…

— Блин, да ты водопроводчик и сантехник, — Юля поцеловала лесника.

— Вот-вот, скромный бассейн своими руками, только зимой из него зверье выгонять придется.

— А я тоже молодец, тебе ядрёных цитрусов привезла.

— Каких?

Юлька захохотала.

— Ну ты что думаешь — я вот к тебе еду, и везу не ядрёные цитрусы? Ты ж меня не поймешь… — и взялась за деревянный поручень лестницы.

— Как тебе лес? — Семён решил не брать такой быстрый разгон.

— Вчера картинки сверху смотрела, на Мологдинке рост весь долбанулся, ну так зима холодная была. И пьяные леса плохо растут — мерзлота под корнями подросла…

— Знаю. Татаринцев свою березу сажать не рвется?

— Пф… Да черта лысого у него в этом году проект протолкнуть выйдет, черта лысого, — гостья с удовольствием начала пересказывать сплетни, — Он финикам хочет тему по сосне впарить. Которая с новой целлюлозой.

— Клюют?

— Да вроде ведутся, — она дёрнула дверь.

— Кто там? — строго спросил голос из мультика и послышался тревожный механический звук.

— Ё! — Юлька дернулась, как от электричества.

— Вот услышит такое лисица, и в дом заходить не будет, — наставительно хохотнул Семён.

Гостья пихнула лесника локтем в бок.

— Все из головы вылетает — ты лесник или лесничий? — внутри она осмотрелась, вспоминая, где тут что.

— Да всё вместе — обходы как у лесника, но ближнее начальство в Магадане сидит, так что вроде и лесничим получаюсь. Электроника всё равно от академии идёт. Что есть будешь, золотце?

* * *

Неправильная полярная ночь. Только закончился единственный час темноты, и за окнами снова солнечное утро. Семён вылез из-под одеяла, подкинул дров в печку, включил было лампочку над столом, но электрический свет мешал солнечному. Лучше было смотреть на огонь. Он причудливо гармонировал с пылинками, плясавшими в солнечном луче.

— Чего такой тревожный? — богатство впечатлений за последние сутки гнало сон прочь, но и просыпаться гостье совершенно не хотелось.

— Проект уже который год в клещах.

Юлька непонимающе прищурилась.

— Помнишь, как с лесами всё начиналось?

— Я еще совсем соплюшкой была и меня «кукла-Сонечка» по жизни занимала, — она зевнула.

— Отец тогда за ум взялся. Дед-то просто экологом был, плохо кончил, — Семён чуть дернул головой, отгоняя неприятные воспоминания, — А я тоже пацан-пацаном, только по дворам знал, что бегать, да в «броневички» резаться.

Треснуло еловое полешко.

— Отец первым рабочую модель «новых лесов» составил — идёт потепление, есть хорошие работы по генокоду лиственницы, давайте передвинем границу тундры на полторы сотни километров. Окультурим севера. У Бахметьева, тогдашнего министра, всё пробил — и деньги свободные как раз у лесовиков появились. Ясно стало, что пластик окончательно дерева не заменит, можно на перспективу сработать. И сработали. Дёшево и сердито. Десяток больших теплиц на сезон заняли, а потом роботы по лесотундре прошли…

— Ты тогда на биолога пошел учиться?

— Нет. То есть да, я и статьи читал, и в школе тянул, и в сообществах мог выступить… Только всё чушь. Вздор. Я по деду сильно скучал. Он-то хоть и по жизни ничего толкового не сделал, сотни часов записей оставил. Своё мнение по любым вопросам. А говорить он умел…

Лесник утер ладонью лицо.

— Так и получилось — отец был занят на северах, я покойника слушал, и вроде как по семейной линии шёл. Тихо-мирно, пока не случилось того дела с тайским рисом. Поганая история, вся эта агентура влияния…

У Юльки под рукой кроме подушки не было вообще никакой техники, а лезть сейчас за телефоном, чтобы глянуть подробности старых дел, было бы откровенным хамством.

— Мне хватило ума, чтобы не взять тогдашние гранты, что предлагали, и не уехать в Австралию. Но глупости, чтобы поругаться с отцом — тоже хватило. Дурацкая ситуация, когда всё, что ты делал раньше — в пять минут становится не твоим, и надо менять вектор. Я плюнул. Вспомнил курсы по военке, дернул добровольцем на управление беспилотников… Загорелась Фергана, и понеслось.

Про Третий киргизский инцидент она как раз знала в мельчайших деталях.

— Там у меня мозги на место встали. Когда мимо тебя очередную тушку без головы проносят — мы рядом с госпиталем размещались — понимаешь, что этот человек уже никаких глупостей не сделает. У него все в прошлом.

— Словом, через пару лет помирился, вернулся, начал осваиваться по новой, и тут отец на Путарано грохнулся…

Слова были лишними. Одна из тех катастроф, которые меняют лицо науки. Вот был человек-двигатель, но сгорел в дурацкой вертолетной катастрофе.

— Я покрутился — и вот здесь осел. Одна из его старых точек. Охочусь и рыбачу, раз в три месяца выпрыгиваю на конференции. И так, в принципе, могу прожить до пенсии — и он замолчал, уйдя в себя.

— Так в чем проблема, Сёмка? — гостья окончательно проснулась, — У тебя авторитет броневой — ветеран. В академики не лезешь, клевать тебя не за что. Спокойно живи. До наших седых волос тут уже всё вымахает, хорошие дровеняки станут. Обычные вырубки с посадками пойдут, как везде. И охотники набегут.

Семён всё смотрел в огонь.

— Шелкопряд 2j-q — проблема этого месяца, — голос у него стал равнодушный, уставший. — Ребята из Самарского отделения. Прошили саранчу промышленным шелкопрядом и купольной медузой. Эта дрянь жрёт хвою и дает полимерную нить экстра-класса. Семьсот кило разрыва на квадратный… А, — он махнул рукой.

— Читала я о них. Обычная рацуха. Сели на лесозаготовках, присобачили контейнеры к машинам по обдирке стволов. Возни много, — она перевернулась, нашарила заколку, стала собирать волосы на затылке в привычный пучок, — Их через пару лет химики в очередной раз сожрут.

— На внешних рынках растёт спрос. Если пойдет ажиотаж — они могут пробить в министерстве большой проект.

— Погодь…

— Да, можно запустить саранчу, чтобы выжирала целые районы. Ограниченное число поколений, выход на стерильность. Потом поставят несколько тысяч сборщиков — дешевых роботов — будут склевывать коконы, у тех «срок хранения» на открытом воздухе года два. Или три. Не помню. Через минвнешторг можно так тряхнуть рынок — мало не покажется.

Гостья задумалась.

— Они такие… одни? С глобальной перспективой?

— Верно мыслишь, Юленька. Таких команд сейчас штук двадцать. Все молодые и резвые, все хотят новые леса в дело пустить… В топку поступательного развития экономики.

— А ты?

— Если начну мотаться по коридорам в министерствах — весь отцовский авторитет дымом уйдет. За полгода. Я стану копией деда. Каким-то недоумком, что стоит на пути прогресса и несёт околесину. Меня перестанут принимать в кабинетах, забанят на официальных форумах, и придется идти, собирать подписи под очередными петициями «спасем лиственницу».

Раскрытой ладонью он яростно потёр засвербевший нос.

— А ещё через годик-другой я перегрызусь со всеми стоящими ребятами из министерства, и окончательно уйдут во флорозащитники…

— Но ты здесь сидишь… — Юля понимала, что серьезный разговор идёт и про него, и про неё. Попусту такие разговоры не начинаются…

— А я в засаде. Тот случай, когда резерв и угроза контрудара куда важнее самого удара… Есть, понятно, и вторая чаша весов. Противовес борзым ребятам. Академики.

— Филоненко.

— Да, золотце моё, этот бронтозавр с двумя сотнями монографий знакомствами по всему миру. Долькин. Павколко. Твой руководитель ещё — достаточно маститый. Отец ругался с ними до хрипоты, но когда его не стало и всё покатилось по инерции — они зубами вцепились в тему.

— Какими зубами. — Юлька захохотала и поправила сползающее одеяло, — Там уже докторские на пять лет вперёд поделены, всё расписано. Тебе ж сколько раз предлагали.

Семён равнодушно поморщился — в глазах ровно ничего не отразилось, а губы шевельнулись, так и не сложившись в презрительную ухмылку.

— Ещё престиж. Этими лесами козыряют — такого масштаба и в Канаде не получили, финики с норгами на слюну исходят… Половина переделки фауны естественным путём идет, как с теми выдрами…

— Так чего ты дурью маешься посредине жизни? Хорошо хоть меня встретил, а так бы сидел в лесу, корчил бы из себя юнната до конца дней. Выбери сторону, Сёма. Сторожить отцовский авторитет до седых волос — не твоя тема.

— Раньше это называлось «золотой акцией». Я держу бога за бороду, только она иногда становится волчьими ушами… — саркастическим тоном Семён обратился к потолку. Снова помолчал, — Отцовское дело продолжить это не в кабинете поселиться, и не здесь себя похоронить…

Гостья морщила нос, а отсветы огня из печки играли на её задумчивом лице.

— Ты уже что-то придумал?

— Придумал бы — начал делать. Пока вот на заимке семейную жизнь строю… И, кстати, было бы неплохо строить её еще сколько-то лет…

И тут «специалистка по голосеменным» не съехала с темы на обсуждение горечей воды и хорошего питания. Не зацепилась за быт. В глазах Семёна этим она сдала небольшой экзамен.

— Так чего ты хочешь — продолжатель? И чего хотел отец? На большой земле его именем сейчас все лесоводы козыряют…

Тяжелей всего Семёну было говорить затёртые слова так, чтобы они шли изнутри, а не копипастились из сети…

— Отец хотел ресурсов для страны. Это самое начало пятидесятых, только все налаживаться стало. Получились леса, что лучше любого банковского вклада — сами растут. Если бы ничего не менялось — я бы точно знал, что надо ещё двадцать лет простоять. Ночь продержаться… Загонял бы в аналитику спутниковые фото, смотрел бы, где незаконные вырубки, а потом в ту же аналитическую прогу загонялись бы спутниковые фото дачных поселков. И структура администрации. Надо было бы просто смотреть на доходы и долбать коррупцию. Пф… А так я не хочу, чтобы отец вторым Кольбером стал.

— Кем? — у неё рука дернулась к телефону.

— Тот во Франции первоклассные леса насадил. Чтобы мачты для парусных кораблей делать. Четыреста лет назад. Как раз к созданию пароходов они и выросли.

Юлька окружным путём вспомнила эту историю. Да, сколько раз рассказывали на лекциях, но поначалу в голове всплыли фильмы, а только через них — леса.

— Я тебе предлагаю приличное семейное дело… — взгляд Семёна был совершенно серьёзен.

От резкой перемены темы у неё вздёрнулись брови.

— Генетических проектов будет всё больше. Лишайники модифицированные. Грибы. Перепрошитая живность. Очень скоро ни я, ни твои руководители не смогут помешать «рацухе».

— Ну ты сальто-мортале зате… — она сообразила.

— Да, чтобы леса стали промысловыми, чтобы тут фабрика зеленая запустилась, надо выбрать правильные проекты. И наследство не профукать, и собакой на сене не сгнить. В одиночку у меня не получится. Знаний не хватит. Но в тот день, когда появится что-то правильное и я… — он поправился, — и мы согласимся, что это надо запускать в реализацию…

— Ты прямо на белом коне… — она обольстительно улыбнулась.

— Пожму руку очередному доценту из Пущинского филиала академии. Или профессору. И сделаю всё, чтобы его тему поставили в реализацию. Лучше, если у него будет целостный план по нескольким видам…

Гостья задумалась.

— Мы сколько с тобой знакомы?

— Вчера было полгода, с конференции в Мичуринске, ты же помнишь…

У неё вдруг резко дёрнулась щека. Она шепотом заругалась, вспоминая чью-то родню, села на перине, завернулась в одеяло.

— Ты, вполне себе милый и приличный биолог. Не какой-то перестарок, со свитером и седой бородой, свихнувшийся на своей трубке, а нормальный парень. Не без гонора, тьфу, амбиций, хотела сказать, но не карьерист. И тут у тебя идея — как перевернуть Землю за два часа.

— Не Землю, а новые лиственничные леса, и совсем не за пару часов… Тут вся жизнь уйдёт.

— И ты мне предлагаешь вот в этом деле участвовать?

— Да. Без тебя не получиться.

Она выругалась уже в голос.

— Это опасно?

— Чем? — удивился Семён.

— Блин, у тебя что, лобовая броня вместо башки?

— Ты хочешь сказать, что твой прохфессооррр возьмёт пробирочку с ядом и попытается отравить меня, потому как я ему всю малину с докторантами испортил?

Гостья отрицательно замотала головой, но прежде чем начала снова ругаться, он продолжил.

— Самарское отделение и всякие перспективные ребята? Там где выход на большие деньги и можно что-то невзначай сделать против государственных интересов? Да?

Утвердительный взгляд.

— Ты немножко недооцениваешь уровень планирования. Не моего, а как раз государственного. Как сказали бы сто лет назад «в госплане дефицит на дураков».

Она слушала.

— У отца была картинка использования лесов на сто лет вперёд. Вполне традиционная. Она до сих пор лежит в министерстве, и её-то нарушением получается отпугивать наших замечательных авантюристов. Про меня они как раз практически не знают. Я для них, — Семён пошевелил пальцами, ища правильные слова, — Теневой облом. Но идеи «быстрой эксплутатации биоты» с каждым разом всё заманчивей. И не всегда они тупые или жадные. Прогресс потому как. Нужен коллектив, который будет делать опережающий план развития. С учётом генетических выдумок завтрашнего дня. И если такой коллектив возникнет, его прикрывать будет как раз государство. Потому как альтернатива, в итоге — закупать долговременные планы развития у калифорнийцев. Или у китайцев. Там, — лесник указал пальцем в потолок, — окончательно дозреют лет через десять, и если не будет нормального проекта, то и за тупиковые варианты могут схватиться. Кому оно надо?

— И как начнёшь им перспективы предлагать, самарцы решат, что ты им дозарезу необходим?

— Не то, чтобы я был такой уникальный и ценный кадр, но если во не увидят «ключ к проблеме», то чего на меня доносы писать?

В голове у Юли щелкнул еще один контакт.

— Тебе первому в голову пришла такая идея? С долговременным планированием?

— О нет, — Семён беззвучно засмеялся. Организм требовал чем-то заправиться, а рядом, под прозрачной крышкой, лежал бутерброд, — Сейчас расскажу.

Юля тоже потянулась за едой, и получилась короткий «ночной дожор»…

— О планировании лесов уж сколько лет кричит Самарцев. У него вполне годное сообщество в сети собрано, идейки там мелькают серьезные, но это болото. В сороковые они были на слуху, и оттуда многие на дело ушли. В пятидесятые туда заглядывали «вдруг молодые есть», и кого-то за уши наверх выдергивали. А сейчас остались там старики, которые между собой уже триста раз поругались, да молодые лентяи с бойкими языками. Их форумы читают, но и шарахаются — тамошний контингент… — пожал голыми плечами Семён.

— Обгадит всё… — закончила Юля.

— Есть Хромов и Полющенко — в Питере. Серьезные парни, и если они попрут наверх, я у них на дороге становиться не буду. Но они больше на перелицовке сидят.

— Да, — закивала гостья, — Читала их статью по дубравам средней полосы и модифицированным клещам. Передрали у бритишей…

— Тоже уметь надо. Кстати, большая часть наших планировщиков — как раз на средней полосе, да на южных областях сидит. Оборот биомассы выше, идей больше, и при случае на коллег посмотреть можно.

— Чего за бугром… — она снова задумалась.

— Раньше бы сказали про новые территории: «некем взять». Сейчас такое с идеями.

— Так ты, — он вскинула голову, — На отцовское место метишь? Или как?

— На отцовском месте сейчас Ломищев. Раньше чем он уйдёт, я туда и соваться не буду. По многим причинам. Но мне нужен детальный проект. Нужна команда. В идеале — нужна структура. Но не обязательно… Ты — со мной?

Юля прищурилась.

— Я подумаю. Недолго, — она вполне серьезно кивнула, — А теперь хорош размахивать саблей, абстрактный ты мой. Махни мне чем-то… Чем-то конкретным…

Семён засмеялся.

Он точно знал, что Юля согласиться. Потому как у её семьи была собственная история, которую сейчас совершенно некстати было вспоминать…

* * *

Настоящее утро пахло яичницей, разогретым мясом и чужой для этих мест корицей.

Юля, уже одевшаяся для дальней дороги — только без рюкзака и куртки — сосредоточено намазывала на хлеб медовую пастилу.

— Дольше пяти, ну шести лет — у тебя тут отсиживаться не выйдет. Как только австралийцы запустят свой проект по лизиновым гусеницам, на эвкалиптах — всё. В министерстве схватятся за голову и крикнут, что мы отстаём.

— Мг, — лесник уплетал глазунью, — И про зарыбление не забудь. Модификаты осетра. Охотское море — это через пять лет. Если получится, промысловики на хрен с цепи сорвутся.

— Ох, и кто из нас вульгарничает? А? — она фыркнула, вспоминая, как в их первые свидания Семён пытался её воспитывать, — Но что-то из комплексных программ надо будет выбрать раньше. До всеобщей запарки.

— Вот. Ты сидишь на вопросах комплексной работы с биотой. И вокруг тоже тебя как раз этим занимаются. Если я правильно понимаю, половина дипломниц у Кудрявцева ищет противоречия в новых проектах…

— Катастрофические последствия в локальных экологических системах в краткосрочном и среднесрочном плане… — официозные интонации получались у неё весьма впечатляющими, — Декан приговаривает, что долгосрочные дают слишком большие цифры, чтобы кого-то ими пугать.

— Тебе лучше видны перспективные вещи… И люди — присмотрись, кто подходит. У меня в запасе только одна попытка, когда с именем отца можно будет начать проект. О таком каждый день не болтают…

Юля удачно поддела вилкой «глазок».

— А как ты рубишь всякий шлак, Сёма? Саранчу ты уже наверняка застопорил…

— Потом расскажу, — оскалился лесник, — Долгая история.

— Да, у тебя есть доступ, — она отставила чашку и посмотрела на бесконечные волны хвои… — Сёма… Игру ты затеял. И дело вроде правильное. Но сидеть там, в нашей «эко-лаборатории», корчить из себя не пойми кого… Охотницу за головами?

— Так не изображай из себя Миледи. Оставайся здесь… Не сегодня, понятно, но приезжай надолго.

— Работа по сети?

— Кудрявцев тебя знает, кандминимумы ты сдала. А тут всё вместе — сбор материала и лаборатория в одном флаконе. Получишь своего рода независимость от коллектива. И новый проект не покажется тебе «перебежкой». Муж и ребенок прилагаются…

Она показала большой палец, но, отложив вилку, постучала костяшками пальцев по лбу.

— Здесь всё чертовски романтично, только вот роды в дикой природе — не мой конёк…

— Юля, я что, на хипаря похож? Медицина должна быть правильной. Я о другом… Если у ребенка здесь первые годы пройдут — ему не придется искать смысл жизни.

Он тоже отложил вилку, прикрыл ладонью её пальцы.

— Как там в столицах повернётся — ни ты, ни я не знаем. Если люди снова за деньгами гоняться станутся — ребёнку объяснить что-то сложно будет.

— А сейчас?

— Сейчас спокойно всё… Деду ж твоему за квартиру не платить, как при старом режиме? Законсервируй свои две комнаты, и сюда. Никуда библиотека не денется. Если нет ЧП — раз в две недели можно на большую землю летать.

Она задумалось. Всё было правда. Честное предложение, такое не каждый день делают.

Но пока, пока надо было собираться и выходить — до вертолета оставалось сорок минут. Ответ надо будет дать по дороге.

Евгения Л

Запах яблонь

1.

— Посторонись!

Пятитонная махина контейнера обманчиво медленно скользит по направляющим, но силу инерции не стоит недооценивать — оказавшимся на ее пути не поздоровится. Даже в скафандре. Наш американский гость, до того стоявший столбом посреди погрузочного шлюза, проворно рыскнул в сторону.

— Какого хрена он вообще тут делает, — сквозь зубы сказал Никольский.

Я ответила не сразу — сначала несколькими едва заметными движениями руки в сенсорном поле манипулятора загнала контейнер на развилку рельс, направляя его к левому выходу.

— Новости не слушаете, Константин Евгеньевич? Международный тендер они выиграли. На геологоразведку нагорья Аравия.

— Тенн-дерр, — передразнил завхоз, умело изобразив звон мореходной «склянки». — Да слушаю, конечно. Знаю, что базу разворачивают. Здесь-то он что забыл?

— Любопытствует. По международному соглашению пятьдесят пятого года, не пустить не имеем права. Хотя бы в шлюз.

— Не люблю я этих… — проворчал Никольский, добавив крепкое словцо из тех, что во времена его молодости служили для обозначения американцев. Ворчал он, конечно, больше для виду, для поддержания имиджа. По неистребимой еще со времен первого Союза культурной традиции завхозу полагается быть старым, ворчливым и бородатым. Что Никольский совсем не стар, да и должность его по документам называется гораздо длиннее и заковыристей — это уже частности. Зато с бородой задумка удалась.

Сочиняя следующую недовольную реплику, он, конечно, столбом не стоял — регулировал движение грузов, как и я. Контейнеры ему достались поменьше, зато и «дирижировать» приходилось сразу в двух сенсорных полях. Под потолком сновали гибкие «руки» манипуляторов, подхватывая грузы магнитными захватами. Ювелирная работа! И делать ее нужно быстро, под радиоактивным марсианским небом посылкам с Земли жариться не стоит. Каждая лишняя минута за пределами базы увеличивает срок дезактивации контейнера перед открытием. Над защитой индивидуальных скафандров, понятное дело, инженеры поработали на славу, но не обшивать же каждый контейнер с гайками сверхдорогим защитным покрытием!

Конечно, отвлекать на подобную работу персонал, тем более научный — идиотизм. Так я им и сказала в первый раз, когда меня «припрягли». А мне ответили, что электронные «мозги» автоматов барахлят из-за солнечного ветра. Внутри базы, под защитой, все работает, а в разгрузочном шлюзе… м-да. При проектировании баз следующего поколения управление разгрузкой наверняка перенесут в командный центр. Ну а мы торчим тут в скафандрах и по старинке, вручную, гоняем проклятые контейнеры.

В первый раз я один такой чуть не угробила. Многотонный блок со всей дури «вписался» в стену. К счастью, ничего особо бьющегося внутри не было.

И чего от меня, собственно, ожидали? Я микробиолог, и не обучена работе с объектами крупнее нескольких микрометров. Так я Никольскому тогда и сказала.

А теперь спокойно разгружаю, и ничего. Еще бы под ногами не мешались всякие… всякие…

— Не думаю, что можно так его обозвать, — вполголоса заметила я. — Его американское гражданство в данном случае значит гораздо меньше, чем принадлежность к «Арес индастриз».

— Капиталисты! — завхоз немедленно нашел новый ярлык. Не будь в скафандре, сплюнул бы, наверное, себе под ноги характерным движением.

— Они самые, — подтвердила я, наблюдая, как гость широкими прыжками приближается к нашей платформе. При таком низком тяготении — лучшая стратегия передвижения. А парень, однако, привычен к работе в космосе. Может, на лунных базах стажировался? Интересно…

Одним длинным прыжком поднявшись к нам, американец оскалил зубы в показной улыбке и постучал по шлему в районе уха, призывая нас включить внешний канал связи.

— Добрый вечер! — с легким акцентом произнес он по-русски. — Сейчас ведь вечер? Я еще не разобрался в местных временах суток.

— Что-то вроде, — пробурчал Никольский.

Американец задал ему несколько довольно профанских вопросов о работе разгрузчика, а потом вдруг повернулся ко мне.

— У вас такое серьезное лицо, — произнес он с улыбкой. — Девушкам нужно чаще улыбаться. Здесь, вдали от Земли, мы очень скучаем по вашим улыбкам.

Наверное, лицо у меня стало еще «серьезнее». Гость аж попятился немного.

— Не мешайте работать, — процедила я, демонстративно отворачиваясь к экранам.

Ну вот, теперь общее мнение, что характер у меня мерзкий, приобретет наконец международный статус.

— А ты бы с ним пообщалась, — скучным тоном обронил Никольский, когда американец нас наконец покинул. — Может, узнала бы чего…

— Хреновая из меня Мата Хари, Константин Евгеньевич. Не с моей, как говорится, харей. Да и чего с него взять, придурочного? Улыбок ему не хватает, видите ли… Производственные секреты у них выведывать? Так у нас геологоразведка не хуже всех этих корпорэйшенов работает.

Завхоз покачал головой, и по его лицу я поняла, что он еще вернется к этой теме. Уж по крайней мере, новый предмет шуток на ближайшую неделю из нее состряпает. Тут, на базе, где новые лица появляются в лучшем случае раз в два года, когда транспорт приходит с Земли, а не с промежуточных баз, каждая новая сплетня — на вес золота.

Раздражение на них обоих — завхоза и американца — неуклонно копилось и, в итоге, разрядилось в виде грома и молний на голову попавшемуся мне уже во внутреннем коридоре станции аспиранта Никиты.

— Гуляем, да? А в лаборатории кто?

— Я Лене ключ оставил, она…

— Она стажер и по технике безопасности не должна быть одна! Хочешь, чтоб из-за твоей безответственности…

Знаете, есть такая порода зловредных теток, разного, впрочем, возраста и даже пола, но единых по сути своего взаимодействия с миром. Еще одно клише из старых фильмов, наряду с бородатым завхозом: уборщица со шваброй, кричащая «Куда по помытому?». Или, собственно, вахтер на входе в некое учреждение — «Без документов не пропущу». Конечно, с развитием автоматики уборщицы со швабрами оказались на свалке истории, и пришлось им искать себе иные ниши. Получив некие властные полномочия и не обладая при том волшебной способностью организовать все как надо с самого начала, они только и делают, что тычут других носом в сделанные ошибки. А потом еще ходят по пятам и повторяют, повторяют, повторяют специально для революционно настроенной молодежи правила и инструкции, которые эту молодежь вполне закономерно возмущают и ограничивают ее, молодежи, вдохновенный полет мысли.

Право же, только став одной из них, понимаешь суть. Ответственность за других — вот что давит на плечи, заставляя отращивать горб бабы-яги.

Великие фантасты прошлого — мечтатели и оптимисты — были уверены, что к звездам полетят не бородатые завхозы и злые мелочные тетки. В их произведениях прекрасноликие и гармонично сложенные юноши и девушки в серебряных костюмах покоряют Галактику, периодически отвлекаясь на чтение поэм о красоте увиденных туманностей.

Мои нынешние стажеры ни за что не поверят, что я тоже когда-то писала стихи. А ведь их даже печатали в университетской газете, среди прочих возвышенных творений, пропитанных неземным пафосом. «Лучистые созвездия» соседствовали в них с такими тяжеловесными эпитетами, как «интергалактический» или даже, да простят меня великие фантасты, «гиперпространственный» и «квазитрехмерный».

Все наше поколение так или иначе «болело» космосом. Новый щтамм социального вируса столетней давности, новый виток гордого шествия Человечества по просторам Вселенной…

— Сейчас контейнер приедет, его Лена разгружать будет? Она половину реактивов еще в глаза не видела! А ты….

…Наше поколение… вот аспирант Никита — он «наше поколение» или уже следующее? Разница между нами — меньше десятка лет, но все меняется так стремительно на родной Земле, что уже и не скажешь однозначно. Его ровесники со школьных лет осаждают тренажерные залы, прося программу «как у космонавтов». Заканчивают экстерном все, что могут, дипломы делают в основном «с прицелом» на космос. Взгляды устремлены вверх, походка пружинит, в голосах — непоколебимая уверенность в том, что завтрашний день будет лучше вчерашнего.

И сколько же шуму было в мировом сообществе, когда полетела первая партия таких вот «стажеров»! «Бесчеловечный тоталитарный режим» использует «детей» как «пушечное мясо» в опаснейшей миссии! Тоже мне, детей нашли.

«Молодым везде у нас дорога!» гласит один из удачно реанимированных старых лозунгов. Когда-то были агитплакаты, теперь — распространяемые в интернете «мемы». Второе эффективнее, засядет в голове картинка — хрен выкинешь потом.

Я так скажу: что было бы действительно, так это не пускать их в экспедиции. Молодежь всегда рвется на фронтир, на передний край, где бы он ни был — в тайге, в космосе…

Кого ж еще посылать в десятилетние экспедиции, как не выпускников-аспирантов? Вернувшись, они, возможно, даже будут в состоянии слетать еще раз, передавая бесценный опыт новому поколению.

Ну, допустим, я диссертацию еще на Земле защищала. А в целом — да, именно такими были и мы. Первое поколение, родившееся в обновленном Союзе. Дети новой эпохи! На родителей поглядывали свысока, все лишнее безжалостно клеймили «отрыжкой потребительского общества». Стихи, да… разговоры до утра на студенческих кухнях, дискуссии о прошлом и о будущем. Восторг от получения первой «настоящей» темы исследований. Будущее лежало в раскрытых ладонях; казалось, из всех проблем, стоящих на пути, страшнейшая — злой научник, в пятый раз заставляющий переписывать статью, да функционеры с кафедры, надоедающие со скучной отчетностью. У, бюрократы, ретрограды, пережитки капитализма! Нет уж, в космос мы их с собой ни за что не возьмем. Чтобы перешагнуть этот барьер, нужно мыслить творчески, нестандартно. Новая наука будет синтезом науки и искусства, вещали особо вдохновенные субъекты, запрыгивая в порыве вдохновения на стол. Космос — это поэзия, космос — это музыка!..

… музыка грохочущих по рельсам пятитонных контейнеров.

Я ведь не жалуюсь. Работая здесь, быстро понимаешь: такую роскошь, как «узкая специализация», внеземные колонии и базы не скоро смогут себе позволить. Поэтому кандидаты наук принимают грузы, доктора занимаются сваркой в вакууме, инженеры ухаживают за опытными теплицами, и так далее. Слишком мало нас тут, окопавшихся в окружении враждебной и чуждой среды. Тут не до церемоний: руки есть — хватай инструмент и делай что-нибудь полезное. Ну и, конечно, основных обязанностей твоих никто не отменял. Вот сейчас моя обязанность — понять, почему при добавлении в сообщество бактерий, успешно перерабатывающих марсианскую почву, всего одного вида, все сообщество работать перестает. Причем не во всех пробах, а каким-то совершенно, на первый взгляд, случайным образом.

И топаем мы с понуро опустившим плечи аспирантом в лабораторию, где нас ждут бесконечные горы чашек Петри, заполненных красноватым марсианским грунтом.

Знаю я, куда он «намыливался» — к инженерам в отсек. Зазноба там у него, как донесла до меня «голубиная почта» местных сплетен.

А работать кто будет, спрашивается?

Так вот и превращаешься в мерзкую занудную тетку. Но я ведь права, нет?

Не цветут еще на Марсе яблони, чтоб под ними детишек делать. Не цветут, проклятые! Им, чтоб цвести и расти, почва нужна. И магнитное поле, чтоб атмосферу держать. С проблемой поля, допустим, физики с инженерами сейчас возятся, вроде есть у них разумное решение, для начала, можно и в закрытых теплицах выращивать… А вот почва — образование, что называется, биогенное. Без живых организмов, получается, взять ее неоткуда. А кто у нас самые неприхотливые и быстро размножающиеся живые организмы? Собственно, бактерии и есть. И к радиации некоторые устойчивы, и к замерзанию. И полезными генами, эту устойчивость передающими, они друг с другом радостно «поделятся» — никакой генной инженерии не надо. Хотя, конечно, и без нее в нашем проекте не обошлось. А началось все с бактерий-экстремофилов. Ну, таких, что обитают черт-те где. Некоторых с глубоководья достают, некоторых — на свалках ядерных отходов откапывают. Их-то в итоге советская наука и наградила правом первопроходцев в деле колонизации Марса. В Европе и Штатах тоже, конечно, разработки велись, но мы успели первыми. Застолбили, так сказать, приоритет.

Помню ту пресс-конференцию, где шеф распинался про нашу уникальную бактерию. А мы все стояли с серьезным видом, сдерживая неуместное хихиканье: ох и намучились мы с этой «неприхотливой» тварью, пока подобрали нужные условия!

Давным-давно, десяток лет назад и за примерно триста миллионов километров отсюда, болтая с симпатичными юношами-физиками или, и того пуще, с математиками, я не стеснялась обронить кокетливое замечание о том, что для точных наук мне недостает «строгости мышления». Сейчас, вперив в такого юношу тяжелый взгляд архетипической «зловредной тетки», я бы продолжила: «… зато мне хватает крепости нервов, чтобы работать с живыми объектами!»

Представьте себе, уважаемые адепты точных наук, что у вас в расчетах, скажем, число «пи» каждый раз получается немного иным. Ужас, правда? А у нас это — обыденное явление. Живые системы, чтоб их. Нелинейно, хаотически, спонтанно и беспрестанно изменяющиеся. Эволюционирующие и приспособляющиеся. Даже самые крохотные бактерии — сложные молекулярные машины, сложнее всего, что когда-либо придумало человечество.

Теории хаоса давно пора покинуть сферу математики и стать краеугольным камнем биологии, мрачно думала я десять минут спустя, когда Никита, наспех облаченный в костюм биозащиты, извлекал из термостата очередную партию чашек с грунтом.

Не растет на этом грунте ничего, вчера росло, а сегодня нет. Если б опыт удался, за ночь бактерии уже образовали бы видимую невооруженным глазом пленку.

— Ну вот чего они, а? — с неподдельным отчаянием пробормотала Лена.

— Теория хаоса, — важно произнес Никита. Он-то моих упаднических речей успел наслушаться, он тут хоть и не с начала проекта, как я, но уж несколько лет точно. — Нелинейные системы… Даже в одной клетке процессы не описать линейными моделями, а уж в сообществе! Одной молекулы достаточно, чтоб запустить какой-нибудь каскад…

— И откуда же она прилетела, эта молекула? — я бесцеремонно перебила его излияния. Объяснения придумывать — это мы мастера, результаты вот кто получать будет?

Никита растерянно покосился на мембрану шлюза, через которую только что прошел. Это мы стоим снаружи, за толстым стеклом, отделяющим бокс повышенной стерильности от основного помещения. А он парится там в полностью закрытом защитном костюме. На Земле такие предосторожности используют только при работе с патогенными штаммами, что вызывают серьезные болезни. Наши же бактерии совершенно безобидны. Не себя от них мы защищаем, а наоборот. Все параметры среды для эксперимента должны быть известны точно, занесем что-нибудь лишнее — в жизни потом не разберемся, отчего изменились данные.

— Может, шлюз работает недостаточно эффективно? Система очистки что-нибудь пропустила…

— Вот и разберись с ней.

— Я же не техник и не электронщик, — обреченно вздохнул аспирант. Знает уже, что подобные отговорки здесь не работают.

— А я — не разгрузчик контейнеров. Кстати, о разгрузке…

2.

На следующий день эти микроскопические сволочи выросли на чашках, как миленькие. И это было бы радостным событием, если б только мы могли установить его причину.

Вызов от службы безопасности был, как гром среди удивительно ясного на данный момент марсианского неба.

— Ваш зонд для отбора почвы сейчас далеко от кратера 3410?

— Наш зонд в спящем режиме, — я озабоченно нахмурилась, а Никита уже замельтешил пальцами в сенсорном поле, выводя на экран карту, где зеленой мигающей меткой был отмечен робот-зонд. — В трех километрах оттуда. Положение не менялось уже двадцать часов. Если кто-то безобразничает в кратере, то это не мы.

— Знаю, — вздохнул мой собеседник. — Амеры там копаются, это ж граница их участка. Только что прислали странный запрос, интересуются, не можем ли мы, если нас не затруднит, прислать на помощь им какой-нибудь легкий зонд.

— Легкий? Интересное уточнение. А со спутника не видно, что там у них?

— Не видно. Они под грунт закопались. Ну что, поможете им?

— Не вопрос. Дайте только частоту, на которой с амерами поболтать можно. Никита, активируй Семёныча!

Безопасник, отключаясь, отчетливо фыркнул. Можно подумать, никто на базе не знал, что мы свой разведзонд любовно окрестили в честь шефа нашего проекта. Раз уж он сам полететь не смог, пусть хоть тезка его погуляет по окрестным горам, набирая в контейнеры красноватый марсианский грунт.

Негромко звякнул сигнал: робот ожил, и на боковом экране появился пустынный пейзаж — вид с передней камеры зонда. Картинка чуть дрогнула и сместилась — зонд начал движение.

— Станция «Титов» вызывает миссию «Диггер» в кратере 3410! Что у вас стряслось, джентльмены?

Я перешла на английский, в его деловой, американизированной форме. Мой собеседник на канале связи явно владел тем же диалектом.

— Приятно слышать ваш голос, мисс! Я здесь один, так что множественное число не обязательно. Айвен Крамер, геолог. У вас есть легкий зонд?

— Наш зонд уже в пути. Масса — чуть больше ста килограмм, устроит?

— Пожалуй. На нашем установлен бур и генератор, что дает почти тонну, а здесь такой тонкий перешеек, что, боюсь, он обрушится под весом «Диггера».

— «Здесь» это где? Мы не видим вас со спутника.

— В стене кратера на северо-северо-востоке есть отверстие. Здесь большая подземная каверна, ну, знаете, из тех, что когда-то убедили нас в существовании воды под поверхностью…

— И тонкий перешеек поверх? Занимательно. Предлагаете ее исследовать с помощью зонда?

— Дело в том, что он уже частично обрушен, — как-то неожиданно застенчиво произнес американец. — А я остался по другую сторону…

Никита так и подскочил в кресле. Картинка с передней камеры задергалась рывками — зонд, повинуясь его сигналу, ускорил движение.

— Крамер, вы идиот? — поинтересовалась я прежде, чем успела оценить свое высказывание с точки зрения международных отношений.

— Тогда мне это показалось весьма разумным решением, — вздохнул американец. — Даже в скафандре я вешу немного, всегда был субтильным парнем… Маме удавалось впихнуть в меня обед только под предлогом, что иначе меня не возьмут в космонавты.

— Я не об этом. Почему вы не послали сигнал «СОС» своим?

— Но сигнал «СОС» это как-то чересчур серьезно. Непременно зафиксируют в отчетности. Я же не в смертельной опасности пока что. А послание своим я отправил. Но наша станция довольно далеко, и все поисковые группы сейчас на западной границе…

— И только вы подобрались вплотную к восточной.

— Фактически, я мог немного залезть на вашу территорию. Исключительно из-за особенностей рельефа, понимаете, здесь по периметру пещеры проходит выступ, который…

— Можете не продолжать. У вас, должно быть, высокие полномочия, раз вы можете себе позволить самовольные вылазки в приграничные районы. Надеюсь, ваше начальство сделает выводы. Мне до вашей карьеры, как вы понимаете, никакого дела нет.

На экране показался пролом в стене кратера, явно проделанный буром. Похоже, геолог целенаправленно прорубался именно к этой каверне. Интересно…

— Я только что прилетел с Земли, — зачем-то сообщил Крамер. — Возможно, вам знаком энтузиазм новичка?

На пути робота беспомощной тушей застыл гигантский зонд геологов. Действительно, под этакой махиной скалы раскрошатся.

— Не знаком, — пробормотала я сквозь зубы. — У нас очень строгий психологический отбор. Отбирают только самых закоснелых зануд.

Мои лаборанты и геолог рассмеялись почти синхронно. Думают, я шучу, ага.

— Какую программу задать? — спросил Никита, притормаживая зонд на краю действительно масштабной каверны. На другую ее сторону вел клиновидный выступ, обрывавшийся всего в паре метров от противоположного края, где замерла белая фигурка в скафандре, ярко полыхнувшем серебряными отражателями в луче нашего фонаря.

— Какая тут может быть программа? Спасение людей в прошивке зонда не предусмотрено. Пусти-ка, — я согнала аспиранта с кресла и уселась сама, погрузив пальцы в сенсорное поле.

В конце концов, пусть потом на меня ляжет ответственность. Детям-то зачем такие строчки в характеристику.

Как бы так все-таки не уронить зонд в эту дырищу, чтоб никому эти строчки писать не пришлось?

Это ведь не может быть сложнее, чем разгрузка контейнеров, правда?

— Я могу попробовать перепрыгнуть, — любезно подсказал Крамер. — Но край немного крошится. Вот если бы вы могли подъехать и подстраховать?

— Раз крошится, лучше не рисковать. Оставайтесь на месте! — Я двинула рукой, посылая зонд по прямой, ровно по центру выступа.

— А если оно… — испуганно пробормотала Лена за спиной.

— Если бы да кабы… — зонд осторожно полз вперед, сначала пробуя дорогу. — Ничего, мы осторожно.

Чтобы управлять каким-никаким, а все ж коллективом, нужно быть для молодежи либо доброй мамочкой, либо командиром со стальными нервами. Из меня ни то, ни другое не вышло, но второе проще изображать в стрессовых ситуациях. Поэтому — никакой дрожи ни в руках, ни в голосе, пока за спиной напряженно сопят представители следующего поколения. Да и перед американцем слабину не дашь — только что ведь хвасталась психологической подготовкой, надо держать марку. Даже если камень под колесами робота начинает крошиться.

— Грунт довольно плотный, но надо счистить все, что может обвалиться. Потом попробуете перепрыгнуть, опираясь на наши манипуляторы.

— Здесь довольно узкая полоска для ваших «гусениц», включите боковой обзор…

— Вижу. Ничего, втиснемся.

В какой-то момент гусеницы едва не свешивались с края выступа, однако обошлось. Ухватившись за вытянутые манипуляторы, Крамер прыгнул «в объятия» нашего зонда.

— Фантастика! — выдохнул он, едва выбравшись из пещеры. — Милая леди, я обязан вам жизнью, а ведь так и не узнал ваше имя…

— Марина Клименко, координатор биологического сектора. Учтите, я обязана буду доложить своему начальству об этом инциденте.

— Понимаю. Если будут какие-то проблемы, я с удовольствием расскажу о ваших умелых и решительных действиях…

— Не думаю, что это понадобится. До связи!

Разговор я оборвала стандартной фразой, только после отключения сообразив, что дальнейших разговоров по данному каналу вообще-то не предполагается. Ну и черт с ним.

Никогда не умела принимать похвалы и комплименты. Ответить на выпады или критику — всегда пожалуйста, а вот что сказать в ответ на искреннюю благодарность, для меня загадка.

Зонд, теперь уже без спешки, возвращался на прежнюю позицию. Подумав, я направила его в соседний кратер — пусть заодно захватит местный грунт с повышенным содержанием железа. Да, железо как дополнительный катализатор процессов мы уже пробовали, ну да вдруг здесь попадется особенно удачное соотношение элементов?

Только после этого встала с кресла и поспешно спрятала руки в карманы, чтобы скрыть запоздалую дрожь.

— Кого они только на Марс отправляют, с ума сойти! Авантюрист и раздолбай, с первых секунд видно.

Лаборанты молчали, только смотрели почему-то с восхищением. Чтобы избежать очередного неловкого разговора, я вцепилась в свой терминал и поспешно развернула на экране страницу лабораторного журнала.

— Ладно, давайте разбираться. Что изменилось за прошедшие сутки? В чем разница между двумя экспериментами?

— Никакой! Всё абсолютно одинаково! — заверила меня Лена.

— Разница только в одном: в первом случае рост есть, в другом нет, — меланхолично заметил Никита. — И кстати, шлюз исправен. Я с инженерным отделом проконсультировался.

— Прямо-таки со всем отделом? Или все же с Юлей? — каюсь, не удержалась от подколки.

Аспирант сердито засопел, но все же нехотя ответил:

— С ее шефом.

— Значит, эту версию отбрасываем. Еще варианты будут?

Ну вот, уже и руки не дрожат. Хорошо, что прямо сейчас не нужно возиться с пробирками да микропипетками, а то непременно разбила бы что-нибудь.

Сколько их на моей совести, тех пробирок, перебитых в студенчестве? Как и у любого микробиолога, наверное. Но сейчас об этом вспоминать не стоит. Пусть молодежь твердо верит, что у начальства не руки, а манипуляторы, точно у лучшего из роботов. Провести зонд по узкому осыпающемуся перешейку — плевое дело.

Они ведь и верят, судя по всему. Каждый раз, как сами что-нибудь уронят, такими перепуганными глазами смотрят — хоть на паспорт фотографируй. Впрочем, им этой шутки уже не понять: паспорта с фотографиями окончательно заменили микрочипами с полной записью генома незадолго до моего совершеннолетия.

3.

Крамер нашел меня на моем любимом месте — небольшой безымянной возвышенности с чудесным видом на кратер Кассини, который, как утверждают, был когда-то озером, сравнимым с Байкалом. И надо ж было ему заявиться именно в редкие часы отдыха, когда никого, повторяю, никого, даже своих, видеть не хочется!

Пришлось, конечно, включать связь. Участок этот, к сожалению, никак не может быть мной приватизирован, а значит, любимое соотечественниками Крамера правило «по нарушителям границ частной собственности стреляем без предупреждения» тут сработать не могло. Да и стрелять, честно говоря, нечем было. Разве что — камнем кинуть.

— Я решил, что должен лично поблагодарить вас, Марина…

Лицо американца за щитком шлема показалось знакомым. Так и есть: именно он топтался у нас в разгрузочной в качестве экскурсанта. А я и не запомнила фамилию с первого раза, досадно. Что ж, по крайней мере, на этой планете один такой авантюрист, а не два, и то хлеб.

— Вас ведь за потерянный зонд… могли и расстрелять?

Хоть и не настроена была общаться, а все-таки невольно рассмеялась.

— А как же, непременно, из сигнальной ракетницы… Вы на Земле много боевиков про Союз смотрели, да?

— Даже был у вас, несколько раз. Знаю, что медведи с красными знаменами по улицам не маршируют. Но, знаете, страшилки — такая неотъемлемая часть массовой культуры. Веришь, не веришь, а заседает в подкорку.

— Я действовала согласно инструкции. Человеческая жизнь однозначно важнее зонда.

— Надо же, — американец покачал головой в тяжелом шлеме. — А я-то думал, по велению сердца!

— Нет, — повторила я. — По инструкции. Она у меня как раз вместо сердца, точно как в ваших боевиках.

— Именно таким и должен быть майор КГБ! — радостно заявил мой собеседник. От неожиданности я чуть не свалилась в кратер.

— Ну как же, — пояснил он, широко улыбаясь. — Всем известно, что Советы отправляют в космос КГБ-шников, чтоб те следили за неразглашением государственных тайн. Раз вы координатор сектора, значит, в звании не меньше майора. Правильно я рассуждаю?

— С этой вашей массовой культурой никакой информационной войны не надо, сами себе голову морочите, — фыркнула я. — Что еще интересного вы знаете про Страну Советов?

— Если без шуток, у вас очень интересная история, — неожиданно серьезно сказал Крамер. — И культура. Я изучал ее в университете. Помню, была такая песня…

И он неожиданно пропел неплохим, поставленным баритоном, по-русски, пусть и с акцентом:

— Покидая нашу Землю, обещали мы,

Что на Марсе будут яблони цвести!

— Да, у нас ее пели, — улыбнулась я. — Правда, популярнее оригинала все же был техно-ультра-драйв-ремикс с электрогитарами. А мне сейчас другие строчки про яблони ближе: «Не жалею, не зову, не плачу, все пройдет, как с белых яблонь дым…»

— О, Есенин! Душа русской культуры! — американец театральным жестом воздел руки к пустому марсианскому небу, чем окончательно утвердил меня в подозрениях.

Нарочито дурацкое поведение Крамера укладывалось во вполне прозрачную схему. Похоже, он тщательно выстраивал личные контакты. Попадался на глаза… черт, может, он и аварию подстроил специально? Я вроде как спасла его, это дает мощную психологическую «завязку». Теперь вот он старается, прощупывает точки пересечения. Надо бы выяснить, кому еще из наших он глаза мозолил. Но неужели шпион станет работать так явно? С другой стороны, хочешь спрятать что-то надежно — прячь на видном месте. За маской легкомысленного и восторженного новичка в экспедиции можно скрыть многое.

Интерес к нашему сектору вполне понятен — хоть мы свои «земные» разработки и публиковали, не прятали от мира, но в марсианских условиях непременно должны были появиться новые данные, и вот их пока сообщать мировому сообществу никто не спешил. Шпиону, конечно, невдомек, что там и сообщать пока нечего… Может, стоит убедить его в том, что у нас нечего ловить? Пусть отстанет на время… А я передам сообщение по соответствующим каналам, пусть его проверят.

Забавно вышло, Никольский шутливо предлагал меня к американцу подослать в качестве шпионки, а выходит… Стоп, вот это совпадение! Или он меня таким образом предупреждал?

Кому же еще предупреждать, как не ему.

Потому как у нас, конечно, не каждый в КГБ работает. Но и совсем без присмотра база не оставлена. Стратегический же объект.

— Но отчего же вам близки стихи об увядании? — Крамер тем временем умело изобразил озабоченность. — Или пейзаж навевает?

— Скорее, мироощущение в целом… — почти неподдельно вздохнула я. — Энтузиазм новичка, о котором вы упоминали — как раз хочу спросить, как вам удается сохранять подобную восторженность? Насколько я могу судить, вы все-таки несколько старше моих лаборантов…

— Секрет очень прост: перед отлетом я развелся, — усмехнулся американец. — Очень освежающее ощущение, знаете ли. Впрочем, жизнь с человеком, не разделяющим твои жизненные убеждения, тоже неплохой способ поддерживать тонус. Придает сил за счет ежедневной дозы здоровой злости. Если хотите попробовать, советую найти для этой цели какого-нибудь дремучего мужлана. У вас такие вряд ли остались, но можно привезти себе из Штатов, скажем, кого-нибудь из вымирающего племени мормонов. Или иной закрытой секты. Он примется доказывать, что ваше место на кухне, и будет тем самым ежедневно подпитывать ваш внутренний вулкан ненависти.

— И как вас пустили в космос? — искренне поинтересовалась я. — Вы совершенно несносный тип.

— Я заплатил большие деньги, — Крамер наклонился так, чтобы я точно видела его лицо за бликами на щитке, и заговорщически подмигнул.

— Да, мне стоило догадаться… Ну, о вулкане ненависти, как вы поэтично выразились, мне беспокоиться нечего. Эти проклятые бактерии каждый день пытаются доказать, что мое место если и не на кухне, то уж точно не в лаборатории.

Так, наживка брошена, теперь стоит проследить за реакцией. Он должен выказать интерес, но не чрезмерный. При первом контакте лишних вопросов не задавать — может, лишь несколько наводящих.

— Я читал о вашем проекте, — американец нахмурился, припоминая. — Идея в том, чтобы создать устойчивое сообщество бактерий-экстремофилов, которое преобразует местную почву, верно?

— Да, так и есть. Бактерии ведь и в земной почве живут в сообществах. Зачастую это множество разных видов, объединенных такими тесными и сложными связями, что их впору счесть единым квазиорганизмом. Кто-то трансформирует одни элементы, кто-то — другие… Вот мы и решили самые выносливые земные штаммы собрать в команду, дать им кое-какие «бонусы» при помощи генной инженерии, и отправить заселять Марс. Это гораздо перспективнее, чем пытаться «засеять» почву монокультурой, то есть, одним видом.

Я излагала общеизвестные вещи, вплетая в речь специфические термины, чтобы понять, насколько мой собеседник знаком с темой. И он ни разу не переспросил, что значит то или иное слово. Геолог, говорите… впрочем, бывают ведь специалисты, сведущие в нескольких смежных науках?

— Как это символично, — сказал Крамер. — Как советские люди поют оды силе коллектива, так и советские бактерии лучше всего работают, когда рядом есть товарищи! Непохожие друг на друга, но объединенные одной целью…

— За символизмом — это к идеологам первого Союза, — ехидно ответила я. — Мы такой ерундой не занимаемся. Мы опираемся на законы природы и эволюции. Если коллективы и советы эффективнее, чем общество, где «человек человеку волк», возможно, стоит признать нашу правоту в том числе и с точки зрения эволюции?

— Но чем же они досаждают вам, эти бактерии? — с живейшим интересом переспросил американец.

Вот теперь мне предстояла тонкая работа, тоньше, чем стыковка контейнеров или выведение зонда на узкий выступ скалы. Выдать дозированную информацию, отвести от себя интерес, и не сказать ничего лишнего…

— Вы когда-нибудь видели бактерий на чашке Петри? Ну не самих бактерий, а их скопления, достаточно большие, чтоб разглядеть невооруженным глазом… Да, разноцветные пятнышки, все верно. В таком пятнышке — миллионы и десятки миллионов клеток. Пока вы будете их рассматривать, как минимум одна из них мутирует — спонтанно, за счет внутренних механизмов. Пока вы отойдете на обеденный перерыв, она поделится надвое. Сколько их будет через сутки — считайте. Это мы не рассматриваем еще мутагенез при повышении уровня радиации! Затем, если условия среды изменятся, может статься, что мутант более приспособлен к новым условиям — и бесполезная на первый взгляд мутация пригодится ему, чтобы выжить. Но мы не можем предсказать заранее, где и как произойдет мутация, понимаете? Мы можем постоянно редактировать геномы бактерий, пока они у нас в лаборатории, но в марсианской почве им придется справляться самим.

Крамер серьезно кивал, но, кажется, мне удалось его немного «заболтать». Пусть думает, что наша главная проблема — повышенный мутагенез. На самом деле, с ней-то мы разобрались еще в прошлом году.

— Так что, говоря о символизме… да, пожалуй, бактерия сродни советскому специалисту. И тому его учат, и этому, а что пригодится — не знаешь заранее… Три года пишешь диссертацию о микробных сообществах, а потом прилетаешь на Марс и занимаешься разгрузкой контейнеров!

— И вытаскиванием геологов из пещер, — поддакнул Крамер. — Знаете, я вас слушаю, и совершенно не понимаю причин вашей меланхолии. Вещи, которые вас волнуют, совершенно неизмеримы… несопоставимы с тем, что занимало умы ваших сверстниц каких-то сорок лет назад! Да, знаю, советские люди не слишком любят вспоминать так называемый «демократический» период своей истории, но ведь он был, и форма, в которой эта демократия была реализована… Ладно, я не эксперт в политике. Просто скажу, что человек определяется, помимо прочего, уровнем своих проблем. И если вы можете всерьез переживать из-за того, как непредсказуемо мутируют ваши бактерии, вы счастливый человек, Марина. Там, на Земле, еще есть места, где вам пришлось бы думать скорее о том, чем вечером накормить своих детей…

— Ничего, мы и это исправим обязательно. Однажды. Может, даже раньше, чем засадим Марс яблонями. Это и есть ваш рецепт, как не унывать? Все время думать о том, что где-то кому-то хуже?

— Почему бы и нет? А по поводу ваших бактерий… знаете, моя бабушка держала виноградник в Калифорнии. Она всегда говорила, неважно, что ты выращиваешь, главное — делай это с любовью!

Я всерьез задумалась, что бы такого поязвительней выдать в ответ на подобную банальность, когда мозг, утомленный размышлениями о шпионах, вдруг выдал яркую, точно вспышка молнии, мысль.

— С любовью… — повторила я и поднялась на ноги. — Прошу простить, но мне срочно нужно проверить эту гипотезу.

4.

В отделе у инженеров на меня смотрели, как на врага. Думали, наверное, про себя «а, это та вредная тетка, кто к нам Никиту не пускает». Злая мачеха прекрасного принца, архетипический образ с небольшими поправками. Ладно еще молодежь, так ведь и начальник сектора грудью встал на защиту несчастных влюбленных. Разумеется, прежде, чем разобрался в вопросе.

— Да не будет ему никаких дисциплинарных взысканий, — устало повторила я в очередной раз. — Все, что мне нужно, это график включений-выключений вашей установки и хоть примерное время, когда мой лаборант заходил в сектор!

Разумеется, наш сектор экранирован от всех посторонних полей и излучений. Разработчики проекта базы учли, что биологам придется работать в непосредственной близости от других отделов, и не могли допустить, чтобы их эксперименты повлияли на наши. Чего они не учли, так это непреодолимой силы притяжения, возникающей между влюбленными. И того, что лаборант-биолог, едва поставив очередной эксперимент, понесется тратить свободное время на помощь инженерам с физиками, подбирающими конфигурацию искусственного магнитного поля. Они бы и рады всю планету опутать своими сверхпроводниками, но этого им пока что никто не позволит — в особенности китайцы в своей зоне, у них свой проект имеется. Да и американцы вот начали подтягиваться, небось, тоже вылезут со своими разработками. Смешно становится, если задуматься: по одному шарику ползаем, а программы терраформирования у всех разные. Будто бы о разных планетах речь.

Оно и на Земле-то смешно, так себя вести, просто на Марсе это еще очевиднее становится.

В общем, ничто не мешает нашим инженерам разрабатывать мини-установки и испытывать разные конфигурации. Может, хоть разгрузочный шлюз в результате удастся прикрыть магнитным «щитом».

Нам-то что, наши бактерии в чувствительности к слабому магнитному полю замечены не были до сих пор. Они и на орбитальной станции готовы расти, без всякой магнитосферы. Шеф инженерного отдела мне так и сказал, проявил, видите ли, общую эрудицию.

— Тем более, в районе ваших термостатов поле даже без экранирования было бы совсем слабым!

— Им, похоже, вполне достаточно, — проворчала я в ответ. Испуганная Юля притащила мне кусок старинной миллиметровки, на котором карандашом нацарапала… и правда, график посещений сектора ее другом сердешным! То есть, натуральный график, с осями координат, время и частота посещений… Далеко пойдет девочка, а.

— Вполне достаточно… слабого поля и очень кратковременного его колебания.

Пока открывались и закрывались двери отсеков на станции, да. Похоже, мгновенный перепад напряженности поля наши бактерии восприняли, как сигнал.

Влияние слабого магнитного поля на клетки — до сих пор довольно спорный вопрос. Множество более серьезных задач решили, а вот к этой только подбирались. Будут теперь и у студентов на Земле новые темы для диплома.

Один из парнишек-инженеров резво уступил мне терминал, и вскоре на экране развернулся наш журнал с датами. На первый взгляд, все сходилось.

— Похоже, придется нам теперь тесно сотрудничать, — усмехнулась я. — Буду присылать к вам Никиту с герметичным контейнером, посмотрим, как эти твари ведут себя вблизи от установки.

Даже не стала оборачиваться — сияющие счастьем глаза Юли я прекрасно разглядела и в отражении в погасшей панели экрана.

5.

— Вот теперь вы наконец-то выглядите точь-в-точь как девушки с советских агитплакатов, — довольным тоном заметил Крамер.

Я скептически хмыкнула, вспомнив свою физиономию в зеркале. Девушки с плакатов все же хоть немного, а пользуются косметикой. И пятнистого «космического» загара у них нет, и кожа от сухого воздуха герметичной станции не шелушится. И уж наверняка у них больше поводов получать комплименты, чем демонстративная вежливость американского шпиона.

— Просто решили одну мелкую техническую проблему, за которой скрывалась очередная непознанная тайна природы.

А теперь, по законам жанра, ему следовало бы осторожно развить тему, чтобы выпытать подробности.

— Ну, ведь ради подобных моментов вы и выбрали эту профессию, верно?

— По крайней мере, так мне казалось во время учебы в университете.

— Вот за что мне нравится ваша система образования, — вздохнул американец. — Есть одна коварная иллюзия, подстерегающая каждого молодого специалиста: во время обучения студент все-таки в основном решает задачи, ответ на которые известен преподавателю, или хотя бы предсказуем. А для космоса нужен иной подход. Нужно учить решать нерешаемые задачи. Кажется, именно этим занимаются в советских университетах?

— Мой научный руководитель еще считал, что очень важно научить студента мечтать, — ностальгически усмехнулась я. — Что решение невыполнимых задач начинается именно с мечты.

— Вроде этих яблонь из старой песни, — подхватил Крамер. — Вот, например, глядя на этот апокалиптический пейзаж, кто сможет представить себе цветущие яблони? И, как наяву, почувствовать дурманящий запах осыпающихся бело-розовых лепестков?

Он так убедительно заливал про эти яблони, что я и правда будто бы почуяла тонкий, с детства знакомый аромат. Показалось вдруг, что ветер гонит по унылым красноватым холмам не светло-серую пыль с высоким содержанием минеральных слей, а облака сорванных с ветвей лепестков. И что-то зашевелилось в груди, нечто давно забытое и странно похожее на стихи, в тот миг, когда они уже готовы сорваться с кончиков пальцев в неровные строчки в блокноте или аккуратные столбики слов на экране…

— Давайте прогуляемся в одно любопытное место. Тут недалеко, — небрежным тоном предложил геолог, и все мое мечтательное настроение как рукой сняло. Что это было вообще, гипноз? Новые технологии управления сознанием? Впрочем, в этой области и старые технологии довольно эффективны. Не расслабляться!

Никольскому я сказала, как бы невзначай, о настойчивом интересе Крамера к нашему сектору. Тот, кажется, не особенно и удивился. Буркнул себе под нос «разберемся». И, поскольку особых указаний больше не поступало, на предложение «прогуляться» я согласилась. В конце концов, как показал недавний опыт, иногда это бывает полезно для процесса мышления — прекратить таращиться в журнал или на экран портативного секвенатора, и выбраться, так сказать, на свежий воздух. В среднем минус пятьдесят по Цельсию, куда уж свежее.

Место, куда притащил меня американец, находилось на «нейтральной территории» и на карте имело пока только ничем не примечательное цифро-буквенное обозначение. Однако и нам, и американцам было прекрасно известно, что в новой редакции карт ему непременно дадут какое-нибудь громкое имя. «Аномалия Буровицкого», например, раз уж именно наш Костя Буровицкий первым потерял там зонд. Потерял, конечно, не навсегда: оказавшись рядом, он смог вывести аппарат практически вручную.

Уникальная структура местных скал вместе с близкими к поверхности массивными залежами железосодержащего минерала маггемита создавала весьма неприятную для наших зондов «зону радиомолчания». К слову о важности магнитных полей, да. С этого небольшого «пятачка» невозможно было связаться ни с одной из баз. Подслушать разговор, происходящий по ближней связи, впрочем, тоже.

— Вы умная девушка, Марина, — проникновенно сказал американец, остановившись на дне оврага, покрытого необычайно яркими для марсианской поверхности красными и желтыми пятнами. — И наверняка уже догадались, зачем я вышел с вами на контакт.

— Несколько версий есть, да.

Я уже некоторое время размышляла над вопросом: что именно из стандартного оснащения скафандра можно использовать в качестве оружия? Выходило, что немногое. Даже выстрелив сигнальной ракетницей прямо в грудь противника, я смогу разве что ненадолго его оглушить. Можно, конечно, направить на него выхлоп реактивного ранца, с помощью которого я сюда и прилетела. Но атаковать шпиона, развернувшись к нему спиной — не лучшая идея.

Впрочем, с чего мне беспокоиться насчет оружия? Пожалуй, голливудские боевики стоило бы вообще запретить к просмотру, если бы это вообще было технически возможно в нынешнем всепроникающем информационном пространстве. Все-таки они порождают в голове зрителей довольно идиотские представления.

Вряд ли моей жизни что-то угрожает в таких условиях. Скорее всего, меня просто сейчас попробуют завербовать. Видимо, Крамер все-таки принял мое постоянное брюзжание за недовольство жизнью. А недовольному жизнью человеку агент противника всегда найдет, что предложить. Ну-ка-ну-ка, что ты мне предложишь, Бонд космического разлива? «Пойдем со мной в новый мир, где можно заниматься чистой наукой, не разгружая контейнеры, и где результаты экспериментов раз за разом воспроизводятся, как и должны?»

Не деньгами же меня соблазнять, после речей о том, как благоухает яблоневый цвет на Марсе по весне.

— Здесь нас не смогут подслушать, — сообщил американец.

— Зато сам факт нашего разговора прекрасно фиксируется со спутника. Об этом вы подумали?

— Насчет этого не беспокойтесь. Мои коллеги на базе уверены, что у нас с вами роман, и сейчас происходит объяснение в любви. Впрочем, есть подозрения, что и на вашей базе думают примерно так же.

— На нашей базе люди работают, а не болтают о чужой личной жизни! — возмутилась я. Несколько покривила душой, конечно: подобная болтовня неистребима. Трех десятилетий нового общества, по крайней мере, все же маловато, чтоб переделать человеческую природу.

— Если так, у меня только что стало на одну причину больше сказать то, что я собираюсь… Марина, помогите мне перебраться в СССР.

«Хитрая у него схема вербовки, однако, — одобрительно подумала я. — Хочет использовать доказательство „от противного“, что ли?»

— Я не врал, когда говорил, что заплатил большие деньги, чтоб оказаться здесь. Наши спецслужбы ничего не заподозрили: много лет в их глазах я был инфантильным мальчишкой-энтузиастом, наследником богатых родителей, что мог позволить себе увлечься космосом, не думая о средствах к существованию. И это было убедительно, потому что было правдой. Да, виноградники моей бабушки приносили отменный доход, а деловая хватка моего отца превратила нас в миллионеров. Я только не упомянул, что мой дед был русским. Айвен-Иван, меня назвали в честь него. Мои предки покинули страну в нелегкое для нее время и, как мне кажется, втайне всегда сожалели об этом. А у меня было все, о чем может только мечтать среднестатистический американский ребенок, и тогда я начал мечтать о большем. О решении заведомо нерешаемых задач, о подвиге, условий для которого не могло предоставить капиталистическое общество! Вот это томление духа, неясное и неостановимое стремление ввысь, так явно прослеживаемое в стихах русских поэтов… как знать, может его частичка осела и в моих генах?

«Мать его так, он ведь это, похоже, всерьез».

— Менталитет, записанный в генах — полная чушь, уж поверьте мне как биологу. Культурная преемственность — иное дело. Однако странный же способ вы выбрали для эмиграции! В Москву через Марс?

— Там меня достали бы наши спецслужбы. Стоило мне привлечь их внимание, точнее, мне и моим деньгами… Живьем я не доехал бы до точки назначения. Их следящими системами опутана вся планета. А так, я несколько раз слетал на Луну, убедил их в серьезности своих намерений, от меня и отстали, записав в романтические дурачки…

Из-за ближнего к нам края оврага показался робот-зонд. Оценив крутизну и сыпучесть склона, наш потрепанный «Семеныч» поджал гусеницы, выпустил длинные паучьи ноги-ходули и принялся спускаться.

Повернувшись в его сторону, я помахала рукой в камеру и показала пальцами V-образную «галочку» — универсальный знак, символизирующий, что все в порядке. Символизирующий победу, если уж на то пошло.

— Вы мне не доверяете. — с грустью сказал Крамер. — А мне показалось, именно с вами у меня есть шансы установить доверительные отношения. Потому я к вам и обратился. Шутка про КГБ была шуткой только отчасти. Я еще на земле вычислял, к кому из вашей экспедиции могу обратиться. Вы сможете связать меня с нужными людьми?

— Я поговорю с теми, в чьей компетенции решать такие вопросы.

— Спасибо, — американец сверкнул улыбкой за стеклом шлема. — Пока что это все, о чем я прошу. Да, чуть не забыл: на остатки своего наследства я через подставных лиц выкупил контрольный пакет акций «Арес индастриз». Компанию ни за что не допустили бы к тендеру, зная, кто ее истинный владелец. Но теперь… вы понимаете перспективы? Приоритет Союза в освоении Марса станет неоспоримым!

— Бизнесом вам у нас заниматься не разрешат, имейте в виду, — строго сказала я. Крамер лишь отмахнулся.

— Этого всего я с детства накушался, хватит. Мне другое нужно, понимаете?

— Что ж, если это и правда так… искренне желаю вам вернуться на Землю уже советским космонавтом. Ох, и шума же будет в международном сообществе…

— Непременно будет, — рассмеялся американец. — Пожалуй, нам стоит расходиться… Буду ждать от вас сигнала. Я пойду первым, чтоб вам не пришлось поворачиваться спиной к вероятному противнику.

— Я не настолько параноик, — сконфуженно пробормотала я.

— Нет-нет, вы совершенно правы. Я думал о ваших словах насчет психологического отбора космонавтов. Сюда рвутся романтики и мечтатели, но может, есть резон отбирать, напротив, людей ответственных, дисциплинированных, склонных подозревать худшее и быть готовыми ко всему…

— Айвен, — окликнула я его, и удаляющаяся фигурка в белом скафандре замерла на клоне оврага.

— У нас есть мечтатели. И романтики, и восторженные энтузиасты. Девушки с агитплакатов, которыми вы так восхищались. Вы не разочаруетесь. Пожалуйста, не судите по мне обо всех советских людях. У меня отвратительный характер, эмоциональное выгорание и кризис какого-то там возраста. Вряд ли после этой миссии психологи еще хоть раз пустят меня в космос. Но у нас не все такие, вот увидите, вы найдете, с кем работать и дружить.

— Вы себя недооцениваете, Марина, — Крамер был уже довольно далеко, но я слышала улыбку в его голосе. — Хотел бы я однажды послушать ваше недовольство чересчур быстро эволюционирующими бактериями, прогуливаясь с вами под руку по яблоневым аллеям на берегу озера Кассини.

— Договорились. Вот когда яблони вырастут, тогда и будут романтические прогулки. Никак не раньше, — серьезно ответила я. — Сначала яблони, потом озеро и Есенин.

— Разумная расстановка приоритетов, — одобрил американец и исчез за краем холма. «Семеныч» копошился где-то на горизонте — пока мы болтали, я кинула Никите текстовое сообщение с предложение набрать местного маггемитового песка, чтоб добавить в экспериментальную среду еще и магнитный материал. Ну, раз уж он все равно пригнал сюда зонд.

Оглядев окружающий пустынный пейзаж, я собиралась было продемонстрировать ему холодную усмешку, достойную советского майора КГБ из голливудского боевика, однако из груди вдруг вырвалось совершенно неуместное хихиканье. Странный звук, лет семь его уже, наверное, не издавала. К счастью, никто не мог его услышать — хвала магнитной аномалии.

Александр Горбов

Зарянка

Кто бросил клич: «Марс — дело общее»? Этот вопрос долго интересовал часть работников Звездного городка. Очень уж хотелось поймать этого умника в темной подворотне и применить к нему «непарламентские аргументы».

Вторая Марсианская экспедиция с самого начала подготовки ажиотажа не вызывала. Один раз были? Ну, и хорошо, гнаться за третьей американской экспедицией или четвертой китайской смысла нет — лучше лунную базу до ума доведите. Но экспедиция потихоньку набиралась, модули корабля строились, финансирование приходило. Космонавты начали тренировки, утверждалась научная программа, выбирали место высадки.

Пока тот самый умник не спросил: «Марс — дело общее?» Нестройный хор голосов энтузиастов подтвердил: «Общее!» А умник спросил снова: «А что же тогда обычных людей в экспедиции нет? Хоть пять мест могли бы выделить!» Кто-то на скорую руку слепил видеоролик с красивой нарезкой о космосе и со скабрезным вопросом в конце. Через неделю лозунг «Марс дело общее! Даешь Марс для всех!» облетел страну. Вопрос, к великому удивлению, замять или спустить на тормозах не удалось. Волна требований докатилась до Верховного Совета и не успокоилась, пока в экспедицию не включили два места для людей «с улицы». Любой мог подать заявку на открытый конкурс в надежде стать участником марсианской экспедиции. С условием: хорошее здоровье и наличие личной исследовательской программы. После первичного отсева, одного должно было выбрать жюри из участников Первой Марсианской, а второго — народное голосование. Тысячи людей вспомнили о мечте стать космонавтом, удивленно воскликнули «О!» и встали в очередь к приемной комиссии в Звездном городке.

* * *

Лихнецкому не повезло. Когда в очередной раз запороли тесты четвертого блока, он попался Старику под горячую руку.

— Сережа, вы мне опять корчите клоунаду. Вам наверняка надо сходить и помочь нашему цирку.

Так Старик называл приемную комиссию для добровольцев, куда и командировал Лихнецкого в помощь. Через три дня Сергей чуть ли не в ногах валялся у Старика, с просьбой вернуть его обратно, но тот был непреклонен. Так и пришлось долгих два месяца сидеть на собеседованиях, принимать документы и мечтать вернуться к нормальной работе.

Сегодня первыми кандидатами оказались двое студентов и модель, Сергей с чистой совестью завернул их за отсутствие научной программы. Следующим оказался длинноволосый поэт, высокий, нескладный, с тоской в больших серых глазах, готовый долететь до Марса в поисках своей музы. Его он тоже отправил вслед за остальными.

Образовалась пауза и уже, раздумывая об обеде, Лихнецкий расслабился, не ожидая подвоха. И получил его: следующим кандидатом оказалась пожилая женщина. Кудрявые седые, как снег, волосы, мягкое лицо, прочерченное морщинами, яркие голубые глаза, похожие на летнее небо, и популярный среди добровольцев синий комбинезон на лямках.

— Добрый день. Добро пожаловать в звездный городок. — Сергей заученно улыбнулся, заранее готовясь отказать. — Меня зовут Лихнецкий Сергей. Могу я увидеть ваши документы?

— Здравствуйте, Сергей, вот, пожалуйста, — голос гостьи оказался на удивление мелодичный. И вся она производила успокаивающее впечатление. Такой Сергей мог представить бабушку. Не свою, а среднестатистическую, пекущую блины и пирожки, подкармливающую голубей в парке, к которой ездят внуки на каникулы. Что она делает здесь? Что ей нужно в космосе?

К удивлению Сергея у нее оказалось все в порядке со здоровьем, естественно, с поправкой на возраст. Но полет в космос это не прогулка в парке, и уже на этом стоило бы отказать. Но Лихнецкий, не желая сразу расстраивать такую милую женщину, листал документы дальше, обнаружив неплохую научную программу: немного биологии, немного астрономии, немного физики. Не для фундаментальных исследований, нет. Упор делался на трансляцию образовательного курса для школьников на Землю. Вполне увлекательно и полезно. Ах, если бы не возраст, ей, пожалуй, в команде были бы рады. Но увы, увы. Сергей с сожалением закрыл папку с документами.

— Екатерина Ивановна, я посмотрел ваши документы. У вас чудесная научная программа. Действительно интересно.

— Спасибо, — от улыбки, вокруг её глаз побежали морщинки, — несколько моих знакомых педагогов удалось уговорить помочь в её составлении. Если у вас будут замечания, мы их быстро устраним.

— Да нет, замечаний не будет. Мы не корректируем программы кандидатов. Только в случае попадания в экипаж могут вноситься корректировки для совмещения графика с остальным экипажем. Проблема в другом.

Сергей потер переносицу, подбирая слова, чтобы не обидеть собеседницу.

— При всех наших технических возможностях, экспедиция на Марс остается очень сложным и дорогостоящим предприятием. Ограничения в тоннаже отправляемых на орбиту грузов лимитируют нас в оборудовании, — Лихнецкий засыпал её словами, чтобы отказ не прозвучал слишком резко. Ему оказалась симпатична эта женщина, и отказать в лоб казалось слишком грубым. — Увы, но экспедиция в течение всех месяцев полета должна будет обходиться минимумом медицинского оборудования. Только самое необходимое, рассчитанное на возможные несчастные случаи. Помните вторую американскую? С такими авариями мы справимся. Есть даже реанимационный блок и возможность провести экстренную операцию.

Женщина удивленно смотрела на него, не понимая, зачем он ей это рассказывает.

— Но мы не можем обеспечить длительного лечения и проведения процедур, — непроизвольно Сергей отвел взгляд, — тем более, постоянного плотного контроля в процессе высадки экспедиции. Размер экипажа ограничен, и выделение отдельного врача для контроля здоровья во время непосредственной работы на Марсе для нас непозволительная роскошь.

— Но у меня же все хорошо со здоровьем.

— Да, конечно, текущее состояние у вас удовлетворительное. Однако в экспедиции предполагаются существенные нагрузки, тяжелые даже для совершенно здоровых молодых людей.

— Вы хотите сказать, что я слишком старая, чтобы лететь в космос? — в её голосе прорезались нотки обреченности, — так? Но ведь у вас нет ограничения по возрасту. Нигде не указан предельный возраст для кандидатов. Я специально смотрела.

— Да, конечно, предельного возраста нет. Мы опираемся на разумную оценку здоровья и возможностей кандидата.

— Но у меня все в порядке с этим. К тому же на орбитальную станцию летали люди старше меня. Я смотрела в сети, все было хорошо, никаких ограничений для них не было.

— Я помню эти случаи. Но, фактически, это были туристы. С кратким пребыванием на орбитальной. Никаких долгих полетов, ограниченные нагрузки. А с Земли их постоянно вели врачи.

Сергей развел руками.

— Но ведь это не наш случай. Почти два года в космосе — это не шутка. Случись что — необходимого лечения экипаж обеспечить не сможет. Упомянутые вами туристы по возвращении на Землю, проходили курс реабилитации. А миссии предстоит высадка на поверхность, затем взлет. Серьезные перегрузки после длительной невесомости. Даже если вы останетесь в орбитальном модуле — кто даст гарантии, что экипажу не придется прерывать программу для помощи вам?

На посетительницу больно было взглянуть. С потухшим взглядом, вся сникшая, они сидела на краю кресла.

— Простите, — Сергей чувствовал себя палачом, — я не могу принять у вас документы.

— Не извиняйтесь. Я все понимаю. Вы ни в чем не виноваты.

— Если вы так интересуетесь космосом, я знаю, у нас есть несколько вакансий на станциях слежения. Это, конечно, даже не взлет на орбиту, но тоже очень нужная работа, — это звучало, как будто он оправдывается, Лихнецкий сам не ожидал от себя такого.

— Спасибо, — она внезапно тепло улыбнулась и пожала его руку, которой он протягивал документы, — в любом случае спасибо. Если совсем ничего не получится, я посмотрю ваши вакансии.

* * *

Расстроенная Екатерина Ивановна вышла из дверей приемной комиссии. Яркое весеннее солнце резануло по глазам, заставляя зажмуриться. Опустив голову и прикрывая от света рукой лицо, она спустилась по широким ступеням и повернула на аллею, обсаженную с двух сторон елями.

Недалеко от кованых ажурных ворот, где металл причудливо сплетался в контур посадочного лунного модуля, на скамейке между зеленых еловых лап сидел юноша. Низко наклонившись, закрыв лицо ладонями, с подрагивающими, будто от рыданий, плечами. Екатерина Ивановна остановилась, удивленно рассматривая фигуру на скамейке, а затем решительно двинулась к ней.

— Вам плохо?

Юноша отнял лицо от ладоней и непонимающе посмотрел на женщину. Будь здесь Лихнецкий, он бы узнал в нем поэта, отправленного восвояси.

— Вам плохо, молодой человек?

Тот что-то неразборчиво буркнул и снова опустил голову к ладоням.

Екатерина Ивановна присела на скамейку рядом с юношей и положила руку ему на плечо.

— У вас не приняли документы? Не переживайте, через неделю можете подать еще раз.

Поэт нерешительно дернул плечом, словно пытаясь сбросить чужую руку.

— Бесполезно.

— Ну, почему же? Ведь вам сказали, в чем причина отказа?

Наконец, оторвавшись от ладоней, юноша выпрямился и с обреченностью вздохнул.

— У меня нет научной программы. Да и откуда она у меня? Я поэт, — в голосе юноши удивительно сплелась гордость за себя, почти самолюбование, и отчаяние, — я не придумаю программу и за год. А она там ждет меня. Только я не прилечу к ней.

— Кто ждет?

— Муза, — юноша покраснел и отвернулся, словно сказал что-то неприличное.

Екатерина Ивановна улыбнулась и стала искать что-то у себя в сумке.

— Держите, — она протянула ему визитную карточку.

— Что это?

— Скорее, кто, — Екатерина Ивановна рассмеялась, — это мой старый знакомый, Петр Алексеевич. В прошлом неплохой биолог, но сейчас на пенсии.

— Зачем он мне? — раздраженно отозвался поэт, — он может написать программу на заказ? Так денег у меня все равно нет.

— Нет, он не станет ничего делать за вас. Что он может — это подсказать, к кому обратиться в своем институте. Там много хороших студентов, они смогут вам помочь, придумать что-то такое, что вы сможете в космосе делать вместе с ними. Что-то, что будет интересно для них. Будет ли интересно вам, я не знаю. Но свою программу вы получите.

Поэт поджал губы, всем видом выражая, что ни за что не пойдет к кому-то на поклон.

— Никто за вас работать не будет. Если хотите чего-то добиться, работайте, — Екатерина Ивановна улыбнулась и потрепала его по голове, — делайте, и у вас все получится. Старайтесь. Это же ваша мечта. Если она вас там ждет — вы должны сделать все, чтобы её достичь. Так?

Она поднялась, собираясь уйти.

— Удачи вам. И подстригитесь. Вряд ли такая прическа уместна в космосе.

Юноша еще долго сидел на скамейке, смотря вслед ушедшей женщине. И в его глазах загорались маленькие искры надежды.

* * *

На следующий день Лихнецкого прямо с порога вызвал к себе начальник приемной комиссии. Подмигнув секретарше, Сергей нырнул в кабинет Мусабаева.

— Вызывали, Юрий Талгатович?

— А, Сереженька, заходи, садись, дорогой. Чай не предлагаю, видишь, некогда, к Старику бежать надо, да.

Сергей, встав у края длинного стола, смотрел, как хозяин кабинета собирает в папку какие-то бумаги.

— Я чего тебя вызывал, не помнишь? — бывший космонавт потер переносицу.

— Нет, Юрий Талгатович, мне Леночка не говорила.

Хмыкнув, тот продолжил собирать документы.

— Ах, да. Точно. Ты же вчера на приеме сидел?

— Да, там.

— У тебя была старушка? Приносила документы?

— Была такая. Помню.

— А чего документы не принял?

— Так ведь возраст, Юрий Талгатович. Куда ей в космос? Мы молодых через одного допускаем.

— Знаю, знаю. А документы зря не принял.

Сергей удивленно поднял брови.

— Жалуются мне на вас. Говорят, нет уважения к пожилым людям. Кому, как не опытным аксакалам, помогать в нелегком деле освоения других планет, — хозяин кабинета иронично покачал головой. — Из лиги пожилых людей мне звонили. Говорят, обижаем. И энпе у нее есть, и здоровье без болячек, а мы не принимаем. Нехорошо.

Мусабаев направился к выходу, махнув Сергею рукой следовать за собой. Выйдя в приемную, глава комиссии, остановившись, развернулся к Лихнецкому.

— Так что будь добр, найди эту старушку и возьми её документы. Сам к ней съезди, уважь. А там на комиссии посмотрим, уважительно откажем.

Сергей кивнул и отправился в центр приема искать телефон неугомонной старушки.

* * *

Через неделю Старик сменил гнев на милость и забрал Лихнецкого из приемной комиссии. На радостях Сергей клещом вцепился в работу, месяц нещадно гонял монтажников и сдал четвертый блок приемке без замечаний. Старик по такому случаю без возражений отпустил Сергея в отпуск, и тот на две недели улетел на море. Отдыхал, отсыпался, не интересуясь ничем, кроме курортной жизни.

В конце июня загоревший и свежий Лихнецкий вернулся на работу, и с порога был вызван Стариком.

— Сережа, вы в курсе, что вчера было итоговое заседание приемной комиссии по «народным космонавтам»?

Старик беспокойно вышагивал взад и вперед по своему кабинету.

— Отобрали двадцать финалистов. Тех, что пойдут на общий курс обучения. На мое удивление, там есть человек десять толковых. Посмотрим, как они себя проявят, но я человек пять из них взял бы работать на орбитальную. Так что, возможно, из этой затеи будет хоть какой-то толк.

Остановившись у окна, Старик долго стоял молча, о чем-то размышляя. Лихнецкий, замерший на стуле, в недоумении пялился в монументальную спину начальства, не понимая, зачем он понадобился.

— Так вот, Сережа, — не поворачиваясь, Старик закончил паузу, — среди финалистов оказалась и ваша протеже.

Лихнецкий судорожно пытался вспомнить, кого может иметь в виду Старик.

— Екатерина Ивановна, милейшей души женщина. Будь она лет на тридцать моложе, у меня бы не было возражений. Но сейчас!? Риск в такой дальней экспедиции слишком велик. Впрочем вы сами прекрасно знаете, — старик невесело усмехнулся, — комиссия не пропустила бы её. Однако у нее нашелся защитник — целый директор института геронтологии Тоцкий. Даже на совещание в министерство пролез, устроил мне знатный скандал.

Старик снова зашагал из угла в угол. Зная шефа достаточно долго, Лихнецкий чувствовал, в каком он бешенстве.

— В любом случае, сейчас этот доброхот будет таскаться тут у нас, пробивая себе новое поле для исследований. Будет капать мне на мозги, требовать, упрашивать и всячески действовать на нервы. Мне с ним нянькаться — ни времени ни сил. Поэтому я попрошу вас, Сергей, взять это на себя. Прикроете старика от этого клеща, хорошо? Я вас назначу куратором «бабушки Кати» и по всем вопросом буду направлять Тоцкого к вам. Вы уж побегайте от него, устройте ему цирк, как умеете. Пусть погоняется за вами, может, не будет лишний раз мешать работе. А если сумеете выбить из него что-то полезное, можете рассчитывать на премию. Договорились?

— Хорошо, Михаил Григорьевич, — удивленный до предела от таких новостей, Сергей кивнул, — сделаем все в лучшем виде.

* * *

Неделю Лихнецкий успешно бегал от Тоцкого. Особенно подошли под роль убежища отдел кадров и бухгалтерия. Болтая о пустяках с девчонками в отделах, он перебегал из одного в другой, мороча голову незваному гостю. Но враг был хитер и тоже не лыком шит. Первой перед конфетами и обаянием Тоцкого пала бухгалтерия, а спустя пару дней и кадровики. Сергей вовремя заметил это и отступил в тренировочный комплекс на занятия группы своей подопечной, там, где его заведомо не будут искать.

На этой неделе шел цикл гидроневесомости. В громадном бассейне, в толще прозрачной, как стекло, голубоватой воды, на глубине восьми метров плавала копия корабля экспедиции. Где, кстати, был и тот самый злосчастный четвертый блок. Лихнецкий устроился на балконе и с высоты наблюдал за группой: пять человек в громоздких желтых скафандрах, неспешное погружение, черные костюмы сопровождающих водолазов. На своем планшете Сергей зашел в сеть и подключился к камерам на костюмах и модели станции. Ему всегда нравилось это неспешное действо, похожее на танец. Почти четыре часа он наблюдал за отработкой ручного раскрытия солнечных батарей. Четыре раза, уткнувшись в экран планшета, ходил за кофе, чуть не врезавшись в коридоре в лаборанта в белом халате. Шея от такого обращения затекла и ныла.

Наконец, всех пятерых подняли на берег и стали вытаскивать из скафандров. Лихнецкий специально не смотрел списки, кто работает под каким номером, пытаясь угадать, где его подопечная. Даже поспорил сам с собой, но, увы, проиграл. Восьмой номер отработал всю программу на пять, второй результат в группе по времени. А когда под шлемом обнаружились короткие седые кудри, Сергей мысленно дал себе подзатыльник. Не дожидаясь, пока группа разоблачится из «доспехов», он отправился к лестнице, собираясь отловить свою протеже на выходе из комплекса.

* * *

Тренировка далась Екатерине Ивановне тяжело. Четыре часа в тесной «скорлупе», давящая глубина, накатывающая тошнота от чувства невесомости. Когда шлем сняли, ей захотелось кричать от облегчения. Пока снимали скафандр, она с трудом сдерживалась, чтобы не выдать усталость, улыбалась, неуклюже шутила, вызывая взрывы хохота у помогавших ей парней. А когда наконец оказалась свободна, стала успокаивать запаниковавшую при всплытии девушку, чтобы никто не видел, как у нее самой дрожат руки. Ей было странно видеть, как плачущей девушке, молодой, сильной, начальник погружения ставит в карточку «негоден», а ей, улыбаясь, пишет «сдано» и, пожимая руку, наклоняясь, шепчет: «Не подведите, мы за вас болеем».

Выходя из зала, их группа столкнулась с другой пятеркой кандидатов. После выбора двадцатки финалистов, разбитые по пять человек, они ни разу не собирались вместе, и теперь оценивающе и настороженно оглядывали друг друга. Когда они почти разминулись, к Екатерине Ивановне шагнул парень с колючим ежиком коротко стриженных волос.

— Здравствуйте! Вы, наверное, меня не помните? Весной еще, около приемной комиссии вы мне дали телефон Петра Алексеевича.

Екатерина Ивановна всматривалась в лицо юноши, пытаясь вспомнить.

— Ну, поэт, помните? Вы меня тогда утешали еще.

— Да, я помню, — женщина улыбнулась и пожала протянутую ей руку, — я вижу, у вас все получилось. Не сразу вспомнила, вы так поменялись, — она жестом обрисовала его прическу.

— Спасибо, спасибо вам огромное! Если бы не вы, я не смог бы. Ваши слова что-то перевернули у меня в мозгах. Щелк, и все стало как надо. Спасибо.

— Пожалуйста. Я рада за вас.

— Я Лёша, Лёша Савицкий. Я так рад, что они вас тоже взяли. Удачи вам, и спасибо огромное еще раз.

Парень неожиданно обнял её, смутился и бегом бросился догонять свою группу.

* * *

Улица дохнула в лицо теплым августовским ветром. После прохлады бассейна он показался горячим, почти обжигающим. На скамейке, между кустами давно отцветшего жасмина, группу ждал Лихнецкий, длинным прутиком чертивший видимые ему одному рисунки на асфальте. Услышав гомон выходящей из дверей группы, он поднял голову и, найдя взглядом Екатерину Ивановну, кивнув, улыбнулся.

— Здравствуйте, Сережа.

— Добрый день, Екатерина Ивановна. У вас еще час до следующего занятия? Посидите со мной пять минут?

— Конечно, — женщина махнула рукой группе, чтобы не ждали её, и опустилась на скамейку, — вы что-то хотите обсудить?

— Да нет, просто хотел узнать, как у вас идут дела. Можно посмотреть вашу карту?

Лихнецкий полистал пластиковые листы, заглянул в свой планшет, что-то уточняя, и, кивнув самому себе, вернул карту хозяйке.

— Все в порядке?

— Да, все хорошо, Екатерина Ивановна. Не вижу у вас никаких проблем.

— А у вас?

— Вы же знаете, что наша проблема — это вы, — Лихнецкий вздохнул, — это слишком большой риск для вас. Слишком долгий и слишком напряженный полет.

Сергей вздохнул еще раз.

— Может быть, откажетесь? А мы вам организуем смену на орбитальной, а?

— Вы же знаете, что нет. Я ни за что не откажусь от своего маленького, но шанса.

— Зачем вам это, Екатерина Ивановна? Это ведь очень рискованно…

— Не надо, Сережа. Я это слышала уже тысячу раз, и от вас, и от вашего начальства. Но, выбирая между старостью «на лавочке в парке» и полетом на Марс, что бы выбрали вы? Смогли бы отказаться?

Она по-матерински похлопала его по руке.

— Когда вам будет столько же, сколько мне, вы поймете. А пока я еще только кандидат, даже не в дублирующем составе. Давайте дождемся итогов, хорошо?

— Простите, я не должен был опять вам это говорить.

— Ничего, я знаю, это ваша работа.

Лихнецкий потер ладони о брюки, словно не зная куда себя деть.

— Вот еще что, завтра будет объявлено, что отсеиваются пять кандидатов. Двое сами решили уйти, остальные срезались на занятиях. Оставшимся в качестве небольшого поощрения решили разрешить выбрать себе позывные. В любом случае, даже те, кто не войдет в экспедицию, может претендовать хотя бы на полет к орбитальной. Мы не разбрасываемся хорошими кадрами.

Лихнецкий ободряюще улыбнулся, извиняясь за прошлую неловкость.

— Я как куратор, разрешаю вам выбрать позывной не из списка. Можете сейчас, можете подумать и сказать мне позже.

— Спасибо! У вас получился хороший сюрприз.

Женщина заговорщицки подмигнула и, наклонившись, шепотом продолжила.

— Я, честно говоря, уже давно думаю над ним. Хочется что-нибудь красивое.

Сергей непроизвольно, вслед за собеседницей, тоже перешел на шепот.

— Есть какие нибудь идеи?

— Да. Мне очень нравится «Малиновка».

— Длинновато. Надо двух или трех сложное, чтобы было удобно произносить.

Екатерина Ивановна задумалась, смешно наморщив лоб и теребя кончик носа. Но первым нашелся Лихнецкий.

— Может, «Зарянка»? Это другое название малиновки. Тоже птичье, а звучит очень хорошо.

— Согласна, — женщина улыбнулась, сжав его руку.

— Давайте вашу карту, — Лихнецкий выпрямился и, достав из кармана маркер, записал на обложке в квадрате «позывной». И уже в полный голос продолжил.

— Поздравляю, «Зарянка».

— Спасибо, товарищ куратор.

Лукаво прищурясь, женщина подняла руку к воображаемому козырьку фуражки.

— Пойдемте, у вас еще сегодня занятия. Я вас провожу.

* * *

Тоцкий поймал Сергея, как хороший охотник, устроив засаду на выходе из столовой. Расслабленный после еды, Лихнецкий был пойман, взят под руку и съеден без соли. Не ему было тягаться в прятках с маститым академиком.

— Сергей, как вы не понимаете, это же великолепная возможность. У нас есть великолепный кандидат, отлично мотивированный, что немаловажно. А вы хотите пустить это дело на самотек! Нет, я решительно не понимаю ваше руководство. Ведь за космосом будущее. И, рано или поздно, вам придется посылать туда далеко не молодых специалистов. А медицинской базы — нет! Нужно использовать эту возможность, чтобы создать задел на будущее. Нужно хвататься за нее руками и ногами.

Низенький, круглый, как колобок, лысый Тоцкий, буквально повис на руке Сергея, обволакивая его словами, внимательно следя, чтобы он не отвлекался ни на что постороннее.

— Кроме того, вы подумали, какие возможности для социальной работы у нас открываются? Когда Верховный Совет борется за вовлечение пожилого населения в активную социальную и трудовую жизнь, мы можем самым прямым образом включиться в этот тренд и своими действиями усилить его, развить и, можно даже сказать, возглавить. Дорогой мой, посмотрите на этот аспект, ведь отправив её в экспедицию, мы не просто даем толчок, мы задаем новый вектор, новое дыхание этому движению. Не побоюсь этого слова, мы становимся лидерами движения.

Тоцкого несло, слова лились из него потоком, угрожавшим смыть Лихнецкого. Но у Сергея тоже была припрятана пара тузов в рукаве.

— Все так, Михаил Аристархович, все так. Я с вами полностью согласен.

Вспоминая свою бытность студентом, Сергей знал по опыту общения с профессорским составом, что надо соглашаться со всем, а потом гнуть свою линию.

— Но и вы нас поймите. Это огромный риск. А дополнительного финансирования для купирования этих рисков нам никто не даст.

— Так надо объяснить. Показать всю важность этого проекта, дать ответственным почувствовать всю глубину и важность нашего с вами предприятия.

— Совершенно с вами согласен. Но ведь это время. А подготовка экспедиции не потерпит таких задержек. Вы согласны со мной?

— Конечно! Именно поэтому я и говорю, что надо действовать решительно, напирать…

— Тогда, конечно, вы не откажитесь посодействовать напрямую?

— Как можно? Разве вы сомневаетесь во мне?

— Я, собственно, к этому и веду, дорогой Михаил Аристархович, ведь именно ваш институт получил финансирование по проекту медицинских микроботов? Почему бы вам не предоставить для экспедиции мобильную установку? Ведь это бы решило сразу множество проблем с оперативным диагностированием и лечением.

Тоцкий при упоминании микроботов сразу скис. Очень модная, перспективная тема. Но отдавать своё, да еще и с неясными перспективами в чужую епархию, это было для него слишком болезненно.

— При наличии установки микроботов в экспедиции, мы можем обеспечить должный медицинский уровень контроля. И тогда утвердить кандидатуру нашей Екатерины Ивановны будет гораздо легче.

— Вы знаете, это очень сложный вопрос. Установка еще не прошла цикл испытаний, мы не обкатывали её в условиях невесомости. Тем более, нужно будет кого-то готовить для работы с ней. Нет, я не думаю, что это возможно в столь короткий срок.

— Ну, что же вы, Михаил Аристархович. Разве вы не понимаете, как это важно? Ведь от этого зависит успешность такого важно проекта! Вы ведь сами говорили, как важно разъяснить глубину и ответственность за наш проект.

— Да, да, вы правы, Сергей. Но это требует дополнительного обсуждения. Я боюсь, мне необходимо провести консультации с лабораторией, проверить бюджетные возможности.

— Понимаю. Поэтому предлагаю на следующей неделе провести встречу и обсудить участие вашего института в экспедиции по этой линии.

Тоцкий ретировался, пообещав держать Сергея в курсе. Но у Лихнецкого были большие сомнения, что этот интриган решится столь крупно вложиться в экспедицию.

* * *

В начале зимы Лихнецкий в очередной раз пришел к начальству с докладом. Старик, мрачный и насупившийся, выслушал доклад по добровольцам и долго молчал, листая отчет.

— А что там с прогнозом по народному голосованию? Есть предварительные результаты?

— Есть, — Лихнецкий протянул еще пару листов, — как и раньше с большим отрывом лидирует Зарянка. Это если её не выберут старички из Первой, а они её выберут, без сомнений.

Старик нахмурился еще больше и уставился в потолок, вертя длинный карандаш в пальцах. Сергей ждал, привыкший за эти месяцы к мрачному настроению Старика, когда речь заходила о добровольцах.

— Слышал, наверное, Тоцкий придушил свою жабу и решил дать нам установку микроботов. Месяц пороги в министерстве оббивал, требовал гарантии, что мы его допустим к медконтролю полета. Пришлось подписать с ним договор о сотрудничестве.

Лихнецкий лишь покачал головой. Чтобы интриган Тоцкий добровольно отдал установку?

— После того, как я официально при министре его спросил об этом, он мог либо отойти и не лезть совсем или должен был её дать. Но он на Зарянку уже сделал большую ставку, если бы отступил, его бы свои с потрохами съели.

Старик невесело усмехнулся.

— Нам это, конечно, плюс, но разрешить Зарянке лететь… Не верю я, что она выдержит полет. Не верю, пусть хоть Тоцкий у меня голый в кабинете спляшет. А если с ней что-то случится — это будет такой удар по нам, что мы лет двадцать не отмоемся. Ни о какой третьей экспедиции, а тем более о постоянной базе с нами никто разговаривать не будет. Те, кто сейчас будет кричать «возьмите Зарянку», будут вспоминать нам её и поливать помоями.

Михаил Григорьевич поднялся во весь немалый рост и подошел к окну.

— Выбирая между вселенским скандалом сейчас и риском нашему делу потом, что бы ты выбрал, Сергей? Нет, не отвечай. Это я начальник, и выбирать мне. Будь добр, на послезавтра собери пресс-конференцию, на два часа дня. А на двенадцать пригласи ко мне Зарянку.

Глядя на темный силуэт Старика на фоне заснеженного парка за окном, Лихнецкий был благодарен судьбе, что это не ему делать выбор. Если Старик не сможет убедить Зарянку, то этот кабинет скорее всего сменит хозяина.

— И еще, постарайся, чтобы Тоцкий на пресс-конференцию не попал. Как хочешь, хоть на КПП шины ему прокалывай, но чтобы духу его тут не было.

— Хорошо, Михаил Григорьевич, я все сделаю.

* * *

— Чай, кофе? — Старик был сегодня обаятелен как никогда, — Сливки? Берите печенье, свежайшее, сегодня утром взял прямо в пекарне.

Екатерина Ивановна вежливо кивнула и улыбнулась с хитринкой, глядя на большое начальство, старающееся быть галантным.

— Пожалуйста, оставьте это. Лучше переходите сразу к делу, а то я подумаю, что вы решили за мной приударить.

— Обижаете, Екатерина Ивановна. Разве я не могу поухаживать за симпатичной мне женщиной? К тому же, я даже постарше вас буду, так что, не будь вы формально моей подчиненной, мог бы и приударить.

— Нехорошо, Михаил Григорьевич, напоминать женщине о её возрасте. Тем более, ваши подчиненные делают это по десять раз на день.

Она отпила из чашки, с насмешкой глядя поверх нее на Старика.

— Вы ведь не за этим меня сюда пригласили. Переходите к делу, покончим с ним быстрее, чтобы я не мучила вас.

Лихнецкий, затаившийся в углу дивана, с особенным удовольствием наблюдал разворачивающуюся сцену. Обычно прущий напролом Старик, сметающий любое сопротивление, вот уже пятнадцать минут изображал из себя соловья, поющего серенаду. Получалось плохо.

— Хорошо. Зарянка, — голос Старика стал вдруг уставший и хриплый, — я хочу, чтобы вы выслушали меня не как доброволец, не как женщина с улицы, а как член нашей команды, всех тех, кто делает нашу космическую программу. Вы видели нашу работу, жили рядом с нами, делали наше общее дело. Я хочу, чтобы вы выслушали меня с полным пониманием ситуации. Будем предельно откровенными — да, вы можете получить место в экспедиции. Но вы просто не вернетесь из нее. Вы уже далеко не молоды, вы просто не выдержите этих колоссальных нагрузок. Да, вы долетите до Марса, возможно даже осилите высадку. Но обратно вы не прилетите, чтобы вам не говорили.

Старик поднял руку, призывая не перебивать его.

— Возможно, вы не считаете это потерей. И вне зависимости от того, чем это закончится, хотите использовать этот шанс. Но послушайте, чем это обернется для всех нас. Это станет трагедией. Все те, кто сейчас поддерживает вас, оплюют нашу космонавтику с ног до головы. Никто не вспомнит наших предупреждений. Нас будут винить в вашей смерти, всех тех, кто помогал вам здесь, всех тех мальчишек и девчонок, что только готовятся к полетам, не разбирая, обольют грязью. И на долгие годы полеты дальше Луны будут нам закрыты. Нам просто не дадут финансирование после такого фиаско. А теперь ответьте мне — хотите ли вы для всех тех, кто помогал вам все эти месяцы, такого будущего? Отблагодарите ли вы их за доброту таким образом?

Устало опустив руки, Старик продолжил.

— Я не предлагаю вам отказаться от экспедиции просто так. Мы готовы предоставить вам хорошую альтернативу — полноценную, полугодовую работу на лунной базе. Через семь месяцев, через одну смену. Мы выделим вам время и средства для реализации вашей программы. Дадим столько часов эфира с Землей, сколько нужно, поможем по всем направлениям. Это хорошее предложение. Большего я вам не могу дать. Если вы не согласитесь, я официально сниму вас с программы добровольцев по состоянию здоровья, под свою ответственность. Я не могу рисковать будущим космонавтики ради одной вас.

Екатерина Ивановна, внезапно ставшая предельно серьезной, повернулась к Лихнецкому.

— Сережа, вы не могли бы нас оставить? Я хочу поговорить с Михаилом Григорьевичем с глазу на глаз.

Лихнецкий кивнул вышел за дверь. Сел в приемной и стал ждать.

Минуты текли медленно, как тягучий и приторный кисель. Тишина раздражала. Хотелось подкрасться к двери и, припав к замочной скважине ухом, подслушать, что там происходит. Что Зарянка вдруг решила сказать Старику? Что такого секретного? Чем она будет убеждать его, чтобы он оставил её в программе экспедиции?

Когда дверь наконец открылась, Старик позвал Сергея и попросил его провести пресс-конференцию.

— Зарянка будет выполнять свою научную программу на лунной базе. Вылет согласно плану с ближайшей сменой. Красивые формулировки придумай сам. Ну, и Екатерину Ивановну подключи, пусть тоже скажет пару слов, обоснует свое решение. Если Тоцкий появится, шли его ко мне.

На лице Старика блуждало странное задумчивое выражение человека, который не понимает, выиграл он или проиграл.

* * *

Лихнецкий примчался на дачу к Старику, отгуливавшему очередной отпуск. Развалившись в кресле-качалке на веранде, шеф пил чай из огромной кружки и, увидев Сергея, жестом запретил что-либо говорить.

— Зарянке опять запретили вылет на Землю по состоянию здоровья?

Сергей кивнул.

— Она вместе с врачами настаивает на еще одном полугодии на станции?

Не дожидаясь еще одного кивка, Старик ухмыльнулся.

— И ты приехал ко мне за санкцией вернуть её приказом. Так? А я не дам. Пойди на кухню, налей себе чаю. И печенье возьми, сам сегодня испек.

Пока Лихнецкий гремел в доме посудой, Старик щурился на солнце и грустно улыбался, словно вспоминая что-то. Вернувшийся Сергей присел рядом на табурет и молча принялся ждать.

— Ты спросишь, почему? Это была часть сделки по экспедиции. Я обещал не возвращать её приказом, если будут причины, чтобы ей задержаться еще. И я сдержу обещание, пока меня не отправили на пенсию. А дальше пусть преемничек разбирается с этой оторвой. Не бойся, она там нас всех переживет. Ты еще успеешь в мое кресло взгромоздиться, а она будет там делать свои передачи для детей. Эта сволочь Тоцкий в нее столько микроботов закачивает, что на полк пенсионеров хватило бы. И будет над её здоровьем трястись почище курицы над яйцами. Он уже раз сто пожалел, что связался с ней.

Старик довольно рассмеялся.

— Говорил я ему, не влазь, нельзя в такие игры с космосом играть. Не послушался — пусть расхлебывает.

Лихнецкий тоже улыбнулся, представив взбешенного новостью об очередных шести месяцах Тоцкого.

— И ведь что удивительно. Тоцкого рано или поздно забудут. Нас с тобой еще раньше забудут. А её будут помнить. Потому что мы делали для сегодняшнего дня, а она — для завтра. Ну, кто мог подумать, что шоу «Космическая бабушка» наберет такую популярность? Кто знал, что мы тридцать килограмм груза будем выделять для детских писем? И еще столько будем везти обратно, потому что она на каждое отвечает. Хоть кто-нибудь смог ей объяснить, что электронные письма будут гораздо дешевле? Нет, она считает, что бумажные письма гораздо важнее для детей. Как она смогла убедить главного инженера станции делать значки, чтобы отсылать с письмами? Убедила, уговорила, и он делает, не спрашивая разрешения у нас. Потому что знает — мы бы разрешили.

Старик долго молчал, глядя вдаль. Лихнецкий глотал остывающий чай, грелся на солнце и радовался, что приказ о возвращении отдавать не придется.

— Поразительная женщина. Она мне тогда сказала, что ей не к кому возвращаться на Землю. И умудрилась стать бабушкой миллионам детей. Да её половина планеты знает, одинокую нашу. И знаешь, я ей благодарен. Эти дети вырастут и не спросят — «зачем нам космос?». Он для них будет как дальняя деревня, в которой живет их бабушка. Далеко, непонятно, но своё, родное. Она этим сделала больше, чем вся наша вторая марсианская. Налей-ка мне еще чаю, Сережа.

Они долго еще сидели на веранде, обсуждая другие дела и стараясь не касаться темы Зарянки. Но перед самым уходом Сергея Старик сказал.

— Когда мы с ней тогда договорились, она мне сказала, что ей лучше умереть там, — Старик ткнул пальцем вверх, — она считала, что когда человечество приходит куда-то навсегда, там обязательно появляется кладбище. Ей казалось, что, появись оно в результате катастрофы, это будет трагедия. А если она будет первой, то это будет печально, но закономерно. И там будет только грусть, а не страдание по погибшим. Чем старше я становлюсь, тем больше её понимаю. Не могу согласиться, но понимаю.

* * *

Из предисловия к сборнику стихов космонавта Алексея Савицкого:

«…почти тридцать лет назад она сумела круто изменить мою судьбу. Я искал музу и вдохновения, а нашел дело всей жизни. И нет большего, что она могла бы для меня сделать. Это было для нее естественно, как дышать. Она вдохновляла нас всех. Пилоты считали прибытие в смену, когда она дежурила, знаком удачи. И правда — в её дежурство не было ни одной аварии. Её шоу положило начало детскому движению. Мальчики и девочки бредящие космосом, назло едким критикам называвшие себя „Зарянцы“, пока смешное слово не стало официальным названием. Восемь из десяти космонавтов носят на груди значки в форме маленькой птички, а оставшиеся двое стесняются, что потеряли свои. До сих пор смена на Лунной-2 отвечает на все детские письма, вручную, на бумаге. И писем не становится меньше. Она вернула детям великую мечту стать космонавтами. Потому и везет каждый рейс на Лунную-2 букет её любимых ландышей, никогда не увядающих под стеклянным колпаком. Для этого поколения Зарянка сделала космос не чужим опасным местом, а домом. Куда стоит лететь, и где стоит жить. Где рядом с космопортом Лунной-2 стоит скульптура — на скамейке сидят трое, парень Юра с открытой светлой улыбкой, немного задумчивый Нил и бабушка Катя. Сидят и встречают каждый рейс с Земли. Один полет, один шаг и одна жизнь, подарившие людям космос.

Эта книга посвящается светлой памяти твоей, Зарянка.»

Всеволод Ржевский

Здесь и сейчас

Курить хотелось, как из пушки. Как назло, в нашей бригаде, кроме нас с Палычем, не курит никто, и это понятно — дело, в общем-то, совершенно бестолковое. Это у Палыча что-то там было в армии такое, что он с тех пор чадит, как паровоз, а я пристрастился ещё на Колыме, у нас в экспедиции все курили. Вчера-то мы оба с проводов Кельта вернулись домой слишком поздно, чтобы купить по дороге курева, а обнаружилось это, разумеется, именно сегодня с утра, когда пришли это мы на работу и кинулись друг у друга стрелять. Н-да, курение — это наша с Палычем повседневная беда и неизбывная трагедия. Понятно, что привычка исключительно дурацкая, и на Марсе будет нельзя…

Кстати, да. На Марсе. Покурить на улице. — Не в жилом же помещении, разумеется? — Зимой, например, ага. Да если даже и летом… Нет, не так, всё гораздо круче:…Суровым Марсианским Летом… — Смешно. Ха-ха. А вот интересно, папироса в тамошней атмосфере будет тянуться? Это без кислорода-то? Н-да, проблема… Идёшь, бывало, покурить на улицу и несёшь с собой для папиросы баллон с кислородом… Маразм.

В общем, с куревом всё понятно, но времени бросить пока что нет. Всё пока слишком напрягает — работа, учёба, ещё тут кое-что сверху… Вот скину с плеч диплом, отобьюсь на защите от комиссии, поступлю к осени на второе высшее, тогда и брошу. С новыми силами. И в анкете для экспедиции так и напишу: вредных привычек не имею. И мне прямо так и поверят. Сразу, без анализов крови. Ага. Ладно, есть у меня ещё три-четыре месяца, если прямо сейчас бросить пить, курить и… Эээ, нет, а вот это на анализы крови не влияет. Скорее наоборот. В смысле, влияет, но в лучшую сторону. Естественный процесс, всё-таки. Можно сказать, главная цель существования и основная функция здорового мужского организма. Так. Это, значит, мы бросать не будем…

Ну, хорошо, пить я и так практически не пью, курить брошу, самое позднее, через месяц, сразу после защиты, значит, где-то к концу июля — к августу всё у меня будет нормально. Можно идти на медкомиссию. Проблем там, судя по всему, у меня не возникнет… Молодой я ещё. Не то что Палыч, у которого от застарелых ран ломота в суставе чуть ли не на каждый дождь. Война даром не проходит. Хоть он и не старый ещё совсем, чего там — сорок лет с небольшим, а сам сказал, что никакая медкомиссия его уже никуда не пропустит, особенно на Марс. Невесело так сказал. Завидует, что ли? Куда уж ему, у него же давным-давно и жена, и дети, как бы он без них? А всё равно как-то без особой радости слушал он вчера наши с Кельтом разговоры да планы…

Так, со здоровьем, вроде бы, разобрались, а вот что там с квалификацией… Да, в общем-то, тоже не так уж и плохо. Где-то через месяц одно высшее у меня уже будет, и стаж работы по специальности уже не самый маленький, а второе высшее сделаю по сокращённому варианту. Если идти на наш геодезический факультет, на маркшейдера, то базовые курсы мне перезачтут с первого диплома, а спецкурсы за два-то года сдам, не привыкать. Две моих специальности явно будут для комиссии весомым пряником, вон, как за Кельта уцепились с его строительным и робототехникой…

И чем тогда я хуже Кельта? — Да ничем, собственно. Возраст одинаковый, здоровье не хуже, высших тоже будет два, причем оба там требуются… Должны взять. А Кельт вообще сволочь, это он разбередил самые бездонные глубины моей чёрной зависти. Это из-за него Марс прочно засел у меня в печёнках. И даже не вчера, когда мы с Палычем провожали его до полуночи… Кстати, о проводах, — я посмотрел на браслет, — он, небось, уже улетел. Или прямо сейчас вылетает. Ладно, попутного ветра в его горбатую спину… Ну, хорошо, совсем даже не горбатую. Нормальная у него спина, иначе бы его медкомиссия не пропустила… Так вот, он про этот Марс мне последний год чуть ли не все уши прожужжал, каждую новость оттуда пережёвывал и писал себе самое, по его мнению, существенное в компендиум, как будто заранее знал, что, в конце концов, его всё-таки возьмут. И если я ничего не путаю, он мне этот opus magnum, вроде бы, недавно прислал на почту, нужно будет посмотреть. Кельт далеко не дурак, чего уж там. Ерунды не напишет, времени пожалеет…

Кстати, о времени, — я опять кинул взгляд на браслет, — ещё минут пятнадцать, и начнём. Без перекура. Медь дюралевая, Палыч! Где ж я тебе в такую рань курева найду?! Иди, говорит, спроси у прохожего какого в улицах. Шутник, туда-сюда. Все нормальные прохожие в это время проходят заключительные стадии сладкого и беззаботного утреннего сна. А в улицах этих — никого. Только деревья да кусты вдоль обочины. Зелень придорожная, опять же, после ночного дождя вся из себя такая свежая и пахнет просто одуряюще, как хорошая газовая атака. По голове бьёт не хуже дубины. На аллеях — полная тишина, только орут где-то далеко то ли вороны, то ли сороки, да ранний троллейбус по соседней улице едет…

Какое тут курево! Не хотелось бы самому так курить — не пошёл бы я сюда, всё равно без толку. Сидел бы на ящике, медитировал бы потихонечку. Думал бы о ба… В смысле, о фатально необходимом условии существования человечества, о судьбах мировой цивилизации, или, на худой конец, о собственном дипломе. Мне, в конце концов, завтра-послезавтра окончательный вариант Василию нести показывать. Во всяком случае, я надеюсь, что окончательный. Позавчера он, в сущности, никаких серьёзных замечаний не высказал, так, общие соображения по поводу косметических улучшений. Я, правда, и прибежал-то к нему в институт поздновато, после обеда, может, ему времени просто не хватило? — Да нет, вроде бы нормально поговорили, насколько мне помнится…

Подойдя к двери кабинета, я коротко, но резко постучал в нее ногтем два раза.

— Да-да, войдите, — донесся из-за двери голос Василия.

Я зашёл, затворил за собой дверь. Василий стоял в пол-оборота ко мне у стола, оперевшись на него обеими руками. Напротив него за столом сидела Анна, моя соседка по подъезду и, по совместительству, тоже дипломница Василия. Она что-то наколачивала на клавиатуре, высвеченной лазером на столешнице.

— Здравствуйте, Василий Иванович, — сказал я, изобразив намёк на поклон, и, повернувшись к Анне, продолжил. — Привет.

— Здравствуйте, здравствуйте, Пётр Витальевич, — поморгав, задумчиво протянул Василий. — Проходите, посидите пока чуть-чуть, мы скоро с Анной Никитичной закончим.

Анна, не отрываясь от своего, несомненно, важного дела, коротко мне кивнула и продолжила стучать по клавиатуре своими ярко накрашенными коготками. Я прошёл и сел на свободный стул рядом с ней. Она покосилась на меня и продолжила своё увлекательное занятие. Стук от столешницы походил на короткие, но злые пулеметные очереди. Интересно, что это она такое набивает? Уж не сдох ли у её планшета голосовой ввод?

Видимо, эта же мысль пришла в голову и Василию, он как-то внимательно посмотрел на Анну и кротко поинтересовался:

— Анна Никитична, не сочтите за дерзость, а что это Вы там делаете? Вам не нравится записывать мои эээ… предложения голосом, и Вы решили их сразу в текст? А Вы успеваете?

— Нет, Василий Иванович, — ответила та, серьёзно глянув на него своими пронзительными глазищами. — Я, конечно, всё пишу голосом. Но мне как раз в голову пришла одна мысль, и я не хотела бы её забыть. Сейчас вкратце наколочу, а дома переделаю.

— Да, — вполголоса пробормотал я, — такую редкость, несомненно, следует записать. Не так часто случается, в конце-то концов.

Анна с брезгливой гримаской метнула в мою сторону холодный и крайне презрительный взгляд. Василий с усталой укоризной посмотрел на меня, вздохнул и сказал:

— Пётр Витальевич, я попросил бы Вас… Не отвлекать нас с Анной Никитичной, нам осталось совсем немного, отдохните пока… Молча, если возможно.

Я сосредоточенно нахмурился и покивал головой.

— Вот и хорошо, — мягко проговорил Василий и, повернувшись к Анне, спросил: — Вы пишете?

— Да, — коротко ответила Анна.

— Замечательно. Итак, по поводу Вашего заключения… Мне кажется, что Вам следует его сформулировать с одной стороны более строго и конкретно, а с другой — использовать материалы второй главы максимально полно, чтобы смысл работы был более нагляден и целостен. Ну, вот, например, у Вас там…

Я откинулся на спинку стула и, склонив слегка голову набок, приступил, так сказать, к наслаждению процессом. Наслаждаться было чем, причём во всех смыслах этого слова. Василий, излагая свои мысли, всегда впадал в эдакую разновидность сосредоточенного транса, замирал, как памятник вперёдсмотрящему, взгляд его уходил куда-то в бесконечность, окружающая действительность становилась для него практически незаметной. Извлечь его внимание из бездонных глубин рефлексии можно было только каким-нибудь резким звуком, например, громким стуком в дверь, или непосредственно затрагивающим его действием. В частности, можно было подергать его за рукав. Несколько раз. Одного могло оказаться недостаточно. Слова его при этом изливались как не слишком бурный или быстрый поток, который, несмотря на свою неторопливость и недостаточную громкость, в конце концов непременно достигал океана. Ибо при всей своей мягкости и внимательности Василий был способен довести любого громогласного и упёртого собеседника до истерики. Всего лишь с помощью убийственной стальной логики, неумолимо, как паровой каток расчленяющей доводы оппонента на предельные основания и не оставляющей тому никаких шансов на сохранение каких-либо иллюзий. В общем, не хотел бы я попасть как-нибудь Василию под руку с анализом, например, своих взглядов на окружающую действительность. Достаточно того, что он у меня на дипломе научный руководитель.

Анна была источником наслаждения совершенно другого рода. Она изначально стала неотъемлемой частью всей моей не слишком длинной жизни. Мы жили с ней в одном доме и одном подъезде, и я знал её ещё с тех пор, как мы ходили пешком под стол. В смысле, я ходил пешком под стол, а она, будучи младше меня года на полтора, сидела при этом в детском стульчике на колёсах, стоящем возле того самого стола, и злобно-подозрительно пронзала меня колючим взглядом своих бездонных синих глазищ. Мы росли в одном дворе друг у друга на глазах, тысячи раз ругались и мирились, постоянно сидели друг у друга в гостях и знали друг про друга всё вплоть до мельчайших подробностей. Ну, собственно, кроме особенно интимных. Во всяком случае, я на это надеюсь. В детском саду мы были в разных группах, а в школе учились в разных классах, но нас часто считали братом и сестрой, потому, что и туда и сюда мы регулярно ходили вместе, пока она не подросла настолько, что стала считать меня неподходящим для себя попутчиком… И даже, как мне иногда казалось, всячески избегала показываться мне на глаза.

Вскоре после этого я закончил школу и уехал на Колыму, а когда через два года вернулся, Анну я не узнал. Выросла девка. Ой, выросла… Во всех отношениях. Так выросла, что аж дух захватывало. Она и в детстве-то никогда не была уродиной, а уж теперь вообще дошла до кондиций. Не слабых таких кондиций. Особенно в профиль. Да и анфас тоже весьма и весьма ничего. В общем, когда я столкнулся с ней у подъезда, я невольно впал в ступор и мучительно пытался вспомнить, откуда мне вроде бы знакома эта божественная фигура. Фигура со мной поздоровалась, а потом, наблюдая моё ярко выраженное недоумение, помахала ладошкой у меня возле носа и поинтересовалась, уж не совсем ли я там одичал, на Колыме, что даже собственных соседей не узнаю. На это я честно ответил, что да, совсем. Но на знакомый голос всё ещё способен реагировать. А уж на такой знакомый вид — тем более.

И тут вдруг оказалось, что мы снова учимся в одном институте, хотя она на дневном, а я на вечернем. Виделись мы не то, чтобы часто, всё-таки у меня — работа, а у неё — учёба, свой курс, своя группа, свои знакомые… Но эпизодически я подвозил её в институт на своей машине. А потом она сдала на права и взяла себе двойку веселенькой канареечной окраски. И после этого печального для всего человечества события я не раз имел несчастье сидеть с ней рядом в управляемом ею автомобиле. Если это можно назвать управлением. И всякий раз при этом мне приходилось неимоверным усилием воли сдерживать привычные между мужиками моей бригады выражения, без которых рабочий процесс на стройке невозможен в принципе. Н-да. Но ничего, все выжили и даже доучились до последнего курса. И буквально мистикой было то, что научный руководитель на диплом у нас опять-таки оказался одним и тем же, а по графику дипломы мы защищали в один и тот же день. Я, как правило, не верю в судьбу и считаю всё это простым совпадением, хотя признаю, что со стороны оно может выглядеть и несколько иначе.

Я смотрел на Анну в профиль, и мысли мои при этом были весьма далеки от диплома и иже с ним. Потому, что за время учёбы она не то чтобы выросла, но, несомненно, повзрослела, вышла из возраста малолетних худосочных пигалиц и, как бы это правильно высказать… Налилась. До тех самых пропорций, которые с размаху и напрочь отшибают мозги любому психически нормальному мужику без дефектов зрения. А на дворе у нас непривычно жаркий месяц май, а беленькое платьице на ней из разряда тех модных нынче среди иезуитски-изощрённой половины человечества практически нематериальных формальностей, которые формально существуют и формально обозначают одетость, но под ярким весенним солнцем из окна не создают более-менее внимательному взгляду абсолютно никаких препятствий для созерцания этих самых… форм. Да уж. Был бы я в самом деле её старшим братом, познакомил бы я самую округлую часть её достоинств с ремнём. Скромнее надо быть. С такими-то убойными личными данными. Бедный Василий. Она же сидит тут с ним уже как минимум час. Уж не оттого ли он так внимательно смотрит в окно, высказывая свои замечания и предложения?

Анна покосилась на меня, нахмурилась и показала мне под столом кулак. Я расширил глаза и состроил честно-удивленное выражение лица, демонстративно оглянувшись и пожав плечами. Она недовольно скривила уголок рта и скрутила из пальцев той же руки фигу. Вот так. Мы к ней, можно сказать, всей душой… Ну, во всяком случае, всем телом… А она нам фиги показывает.

Резко проверещало нечто несуразное, похожее на знакомый мне по старинным фильмам телефонный звонок. Василий оборвал свою пространную речь на полуслове, недоуменно уставился на собственное левое запястье, секунды две похлопал ресницами, затем извинился, ткнул пальцем в браслет и отошёл в дальний угол к окну. Там он отвернулся и что-то тихо забормотал, поднеся браслет к самому рту.

Анна ткнула пальцем в планшет, остановила запись и резко повернулась ко мне. Я чисто автоматически и со всем вниманием отследил глазами полную траекторию движений и колебаний основных артефактов её морфологии… Хотя, какие же это артефакты? Всё самое, что ни на есть, натуральное!

— Куда пялишься, кобель великовозрастный? — тихо, но зловеще прошептала она.

— Чего это сразу «великовозрастный»? — вполголоса оскорблённо возразил я. — Мне, между прочим, всего-то на полтора года больше, чем тебе. И не пялюсь я, а с благоговейностью и проникновенной благодарностью созерцаю всё то божественное великолепие, что так щедро и снисходительно выставлено на всеобщее обозрение.

— Я знала, что по поводу кобеля возражений не последует, — отрезала она, невольно улыбнувшись. — А глаза свои бесстыжие попридержи. Не то я тебе их выцарапаю. Ты меня знаешь.

Вот и говори с ней после этого. Что б они ни делали, виноватыми, в конечном счёте, всё равно остаёмся мы. И что — мне теперь с закрытыми глазами ходить? Или, как Василий, городской пейзаж за окном разглядывать? Так нет там ничего интересного. В отличие от.

— Ладно, попридержу, — сказал я и, склонив голову, демонстративно прикрыл глаза ладонью. Потом раздвинул пальцы и посмотрел на неё одним глазом. — А так можно?

— Клоун, — фыркнула она. — Гляди у меня, дождёшься. Подкараулю тебя как-нибудь в тёмном подъезде и излуплю. Плётками, — и сурово сдвинув брови, наставила на меня указательный палец: — Помни, я знаю, где ты живёшь.

— Буду ждать с нетерпением, — с экзальтированным энтузиазмом отозвался я. — Ах, как романтично! Плётками! Может, сегодня? Или завтра? Хотя нет, сегодня мне некогда… И завтра я не могу, пойду Кельта провожать. Ты Кельта помнишь? Он со мной в одном классе учился. Да точно помнишь, его вся школа знала. И здесь он, кстати, тоже учился, и даже на нашем факультете. Выпустился совсем недавно. В позапрошлом году.

— Я помню, — как-то сразу поскучнев, ответила она. И вяло, замороженным голосом продолжила: — А что, он разве куда-то уезжает?

— А ты что ли не знаешь? — удивился я. — Его же взяли в экспедицию на Марс!

— Как «на Марс»? — вскинулась она. — Зачем на Марс?

— Ну ты, мать, даёшь! — выпучил я глаза. — Ты где вообще была всё это время? Это ж плановая экспедиция! Туда полстраны ломится! Он же почти два года в очереди стоял! Да про это все местные новости пишут уже недели три!

— Я в последнее время не читаю новостей, — опустив глаза, ровно и без эмоций сказала Анна. — Я диплом пишу… И когда же он, кстати, отбывает?

— Да вроде послезавтра с утра. Спецрейсом из нашего аэропорта. Мы с Палычем к нему завтра после работы собрались. Раньше не получается…

— Так, молодые люди, — стремительно подошёл к столу Василий. — Продолжаем разговор. На чём мы остановились?

— На формулировках моего заключения, — уронив взгляд на стол, сухо произнесла Анна.

— Ага, точно… Н-да… — произнёс он, сосредоточенно массируя двумя пальцами переносицу. — Ну, в общем-то, я всё самое главное Вам уже сказал… У Вас записалось?

— Да, всё нормально, — отозвалась она, ткнув пальцем в голографию экрана.

— Вот и замечательно. Тогда на сегодня мы с Вами, пожалуй, закончим. Вы там посмотрите, поправите, что нужно и дня через два-три мы с Вами ещё встретимся, если не возражаете.

— Не возражаю, — вяло кивнула она.

— Ну и хорошо.

Анна заторможенно выключила планшет, сгребла его в сумочку и слегка наклонилась вперёд, собираясь вставать. Я вскочил и преувеличенно галантно отодвинул её стул. Она не обратила на это никакого внимания и решительно выпрямилась рядом со мной, чуть не стукнув меня затылком по носу. Ростом она была как раз чуть ниже меня, так что волосы ее пышной причёски скользнули по моему лицу. Я машинально втянул носом воздух и слегка поплыл. Май, его медь. Весна, зараза. Гармонисты гремят гормонами, туда-сюда.

Василий, скептически вскинув бровь, оглядел нашу скульптурную композицию и деликатно прокашлялся:

— Н-да. Эх, молодежь, молодёжь… Мирона с эээ… Праксителем на вас нет. Соответственно. Или Веры Мухиной. На обоих. На рабочего с колхозницей вы, пожалуй, уже не тянете, а вот на «Хлеб» — да, вполне. С «Плодородием» вместе.

Чудит Василий. Выпендривается. Любит он это дело — как бы вскользь упоминать о вещах, которые, по его мнению, должен знать любой уважающий себя образованный человек. И наплевать, что античных авторов нынче изучают только профессиональные историки, а скульпторов столетней давности помнят только профессиональные искусствоведы. Да знаю я, кто такая Вера Мухина. И что такое «Плодородие», кстати, тоже. Сталкивался уже. Привет от Василия Ивановича. А вот насчёт Анны, между прочим, не уверен… И, наверно, в данном случае это к лучшему.

Анна оглянулась и скользнула по мне равнодушным взглядом, потом подхватила со стола сумку и направилась к выходу.

— И вот ещё что, Анна Никитична, — окликнул её Василий, задумчиво изучая ногти на правой руке.

Она резко обернулась возле самой двери, и оба её орудия главного калибра, слегка колыхнувшись, грозно нацелились на нас с Василием.

— Я был бы Вам очень признателен, — продолжил тот, не поднимая головы перенеся взгляд на ногти левой руки, — если бы Вы пришли на защиту… Ммм… В несколько более соответствующем ситуации… Виде. Всё-таки защита диплома… Эээ… Не совсем тот случай, когда следует идти в психическую атаку на пулемёт.

— Хорошо, — мрачно сказала Анна. — До свидания.

Она резко распахнула дверь, и ворвавшийся в дверной проём свет ярчайшего майского солнца безжалостно обрисовал её силуэт до мельчайших подробностей.

— До свидания, — хором ответили мы с Василием. Затем переглянулись и практически одновременно вздохнули.

— Что это с ней? — спросил Василий, когда дверь закрылась. — Вы не в курсе?

— Не знаю, — недоумённо пожал я плечами. — Вроде бы нормально всё было.

— Ну и ладно, — продолжил он, рассеянно разглядывая меня с ног до головы. — Вернёмся к нашим баранам. Нет, не подумайте, я не в этом смысле… Что у нас там? — он возвёл очи горе и задумался на несколько секунд. — Ага. Текст я Ваш смотрел, вопросов к нему у меня нет. Давайте-ка ещё раз глянем сам проект.

Я выложил планшет на стол и включил проектор. Нашёл последнюю версию проекта и высветил её. Василий подошёл к столу, взял голограмму обеими руками, увеличил изображение и принялся вертеть его в разные стороны, рассматривая ракурсы и по очереди снимая слои. Эпизодически он тыкал пальцем в ссылки и изучал комментарии с расчётами.

— Так, а это у нас что? — бормотал он вполголоса. — Ага, вон оно как. Интересно, интересно… А это куда? Ишь ты, надо же! Ну, тут всё понятно, стандартный развес, да и не нужно тут ничего экзотического… А здесь мы почитаем… Ну-ну, где-то оно так, конечно, но…

Я сидел на стуле, откинувшись на спинку и минут пятнадцать угрюмо наблюдал, как Василий потрошит мой проект. Он залезал туда чуть ли не по локоть, была бы возможность — улез бы с ногами, но слаб был проектор у планшета, не мог выдавать большую картинку. Вот уж на защите запустят стационарный — они всей комиссией уйдут голограмму изнутри рассматривать. Ещё и меня поволокут на объяснения. Лень им, видите ли, комментарии читать. Выдай им всё по памяти, да поподробней. И не дай так называемый Бог запнёшься где — тут же посмотрят косо и возьмут на карандаш. Бывало, студентов после защиты корвалолом отпаивали, а за углом в коридоре и кое-чем покрепче.

Василий, наконец, оторвался от проекта, небрежным мановением руки погасил изображение и, склонив задумчиво голову набок, упёр сосредоточенный взгляд куда-то мне за спину. Я на всякий случай обернулся и, разумеется, ничего достойного такого пристального внимания там не обнаружил. Окно и окно. Типовой проект двадцатилетней давности. Модернизированный лет пять тому назад. Со стеклом регулируемой прозрачности и микровентиляцией. Василий тем временем повернулся, заложил руки за спину и принялся ходить взад-вперёд по кабинету, столь же внимательно изучая что-то на полу.

— Ну что ж, молодой человек, — произнёс он наконец, круто развернувшись на каблуках и устремив на меня проникновенный взор. — Весомо. Грубо. Зримо. Прямо как танк Ка Вэ Один образца тысяча девятьсот сорокового года.

«Надо же — подумал я, — Счастье-то какое. Теперь мне ещё и танки придётся изучать».

— Проект, конечно, вполне рабочий, — продолжал Василий. — Думаю, что у комиссии серьёзных замечаний не возникнет. Но! Именно серьёзных. А вот остальных может быть масса. И мы их с Вами сейчас проговорим. Чтобы потом не было мучительно больно. Во всяком случае те, что приходят в голову в первую очередь. Ну, вот для начала… У Вас там практически везде в несущих конструкциях заложен чуть ли не полуторный запас по прочности на изгиб и сжатие. Это зачем?

— Ну, Василий Иванович, Вы же видели, что основная масса несущих конструкций у меня — на основе силикатов. Исключительно потому, что кремнезём на Марсе буквально валяется под ногами, его не нужно везти с Земли и производство силикатных бетонов на Марсе — чуть ли не единственно реальный вариант. Ещё, конечно, возможно использование натуральных базальтовых материалов, и они у меня там кое-где заложены, а также сравнительно дёшевы разновидности гипсовых производных, в частности, алебастра. Уже обнаруженные залежи гипса достаточно велики, и есть надежда на разведку новых. Но базальты нужных характеристик встречаются не везде, дальняя транспортировка их нецелесообразна, да и обработка не слишком дёшева. Гипсовые же конструкции у меня используются для внутренних работ, там, где нет особых требований к механическим характеристикам…

— Понятно, что с портландцементом на Марсе будет совсем непросто, — отмахнулся Василий нетерпеливо, — но у Вас же и для силикатного бетона запас по прочности не многим меньше?

— Тут есть один нюанс, — ответил я. — Смысл в том, что производство силикатных конструкций на Марсе, насколько мне известно, нынче организовано чуть ли не на коленках, полукустарным способом. Заводов-автоматов типа земных, с прецизионными температурами и давлениями в автоклавах, ближайшее время тоже не ожидается. Поэтому я не могу быть абсолютно уверен в качестве несущих элементов, и теоретический полуторный запас по прочности позволяет применять даже материалы, не совсем соответствующие заложенным требованиям. Брак на Марсе дорог. Нужно как-то использовать и некондицию.

— Ясно, — сказал Василий. — Ну, предположим. Во всяком случае, определённая логика в этом есть, и комиссия может принять её за аргумент. Но тут же возникает следующий вопрос: — запас-то по прочности, он не из воздуха берётся. Которого, кстати, на Марсе не так уж и много. У Вас же суммарная масса конструкций тоже вылезает за стандартные нормы! Понятно, что сила тяжести на Марсе меньше, только это Вас и спасёт от интересных замечаний со стороны комиссии. Но всё равно эта коллизия требует хоть какого-то рационального обоснования.

— Хорошо, что Вы так удачно вспомнили про воздух и нормы, — с апломбом заявил я. — У нас всё время идёт подсознательная апелляция к привычным, с первых курсов усвоенным строительным нормам и правилам. Но нормы-то эти — земные. А я делал проект под Марс. Как Вы только что сказали, там сила тяжести почти в три раза меньше земной. Это уже даёт просто неимоверный по сравнению с привычными нам нормами запас по прочности для несущих конструкций. Да, я знаю, что нормативы для Марса уже существуют. Но они тупо интерполированы с земных, не проверены практической статистикой и имеют предварительный, ориентировочный характер. В проекте они, кстати, учтены, Вы видели расчёты. Но, помимо разницы в силе тяжести, на Марсе и атмосферы-то по сравнению с Землёй просто нет — давление на улице примерно в сто пятьдесят раз меньше земного. А внутри-то здания — нормальная земная атмосфера. Получается избыточное внутреннее давление, которое тоже нужно компенсировать. Именно этим и занимается сверхнормативный по земным правилам вес. Ну, и дополнительная теплоизоляция для зимы в минус сто сорок тоже не помешает.

— Не следует считать себя Колумбом инопланетного строительства, — осуждающе произнёс Василий, неодобрительно покосившись на мою оживлённую физиономию. — Хотелось бы напомнить Вам, что именно с этими же проблемами уже лет тридцать сталкиваются проектировщики жилых комплексов на Луне. И не просто сталкиваются, но и успешно, между прочим, их решают. Я, вроде бы, уже рекомендовал Вам посмотреть работы Киры Селезнёвой. Которая совсем недавно у нас тут училась. В конце, кажется, прошлого года она выиграла конкурс на здание космопорта Луна-три. И хотелось бы заметить, что здания по её проектам совсем не выглядят противорадиационными блокгаузами.

— Я видел её проекты, — хмуро ответил я. — Да, они хороши, чего уж там. Чувствуется, что делала их далеко не глупая женщина с весьма неплохим художественным вкусом. И Луну-три видел. Да, красиво. Воздушно. Мило. И… — мне почему-то вспомнилась сегодняшняя Анна. — Изящно, как ажурное женское бельё. Но, Василий Иванович, Вы же сами сказали — тридцать лет. На Луне за это время уже создана мощная строительная инфраструктура. Им есть, из чего строить. И Земля близко — возить дешевле. И Солнце днём светит так, что реголит можно спекать прямо под зеркалом. Нет на Марсе этого ничего. Всё приходится делать на коленках, из подручных материалов и с мизерными энергозатратами. Верю, пройдёт ещё тридцать лет, и не будет на Марсе архитектора лучше Киры Селезнёвой. Но эти тридцать лет нужно как-то прожить. И строить из того, что уже есть. Здесь и сейчас.

— Ладно, — махнул рукой Василий, — Verba viri. Вижу, проблем с аргументацией для комиссии у Вас не будет. И вообще, когда Вы говорите, Пётр Витальевич, такое впечатление, что Вы… Вам сколько, кстати, лет? Вы ведь у нас, кажется, вечерник? А образование у Вас первое?

— Да, вечерник, — сказал я. — Образование первое.

— А почему тогда вечернее? Стипендия на дневном маловата? На жизнь не хватает?

— Да не знаю, — недоумённо пожал я плечами, — не получал ни разу. Хватает, наверно. Анна, вон, не жалуется, значит, даже ей хватает. А уж мне-то и подавно хватило бы… Мне времени не хватает. Уходит быстро. Болтаться пять лет на дневном и при этом ничего больше не делать — некогда. А тут — пять лет работы по специальности, практика опять же.

— А специальность-то какая? — спросил он. — Работаете где?

— В нашем четырнадцатом стройуправлении.

— Ах, вон оно что… — протянул Василий. — Так Вы у нас строитель-практик… Можно сказать, практически строитель… Ну, тогда понятно. Но, знаете ли, практика тоже разная бывает. Это уж куда попадёшь…

— Нормальная у меня практика, — уверенно заявил я. — Просто замечательная. Мне вообще с работой и бригадой повезло. Знаете, какие у нас там мужики работают? Они любую кривизну на глаз и любые напряжения на слух ловят. У них опыта на всех вместе лет двести. Не один город построили. И бригадир наш, кстати, тоже здесь, в нашем институте учился.

— Давно? — поинтересовался Василий. — Зовут как?

— Да уж лет, наверно, двадцать тому, — почесал я затылок. — Или, может, чуть меньше. Лагутенко Виталий Палыч его зовут.

— Нет, не припомню, — сморщив лоб, протянул он. — Слишком давно. Я тогда сам ещё только-только в студенты попал. Вряд ли мы сталкивались. Ну, хорошо…

Он опять задумался на несколько секунд, потом отмер и сказал:

— Ладно, будем считать, что в первом приближении диплом Ваш для защиты готов. Я только попросил бы Вас ещё раз посмотреть сам проект на соответствие ГОСТам, есть у меня такое смутное чувство, что где-то пару раз мне на глаза попадались… Некоторые шероховатости… Как раз, по-моему, там, где Вы ссылаетесь на временные марсианские нормы… Вроде бы совсем недавно проходили дополнения… Нужно бы уточнить даты и номера последних документов, посмотрите в базе, а то на защите могут в это ткнуть носом. Не то, чтобы фатально, проект всё равно просчитан нормально, но будет неприятно…

— Хорошо, — покивал я головой. — Документы отслежу ещё раз. И последние изменения, если найду, укажу в ссылках.

— Замечательно, — бодро произнёс он. — Тогда жду Вас… Тоже дня через два-три. С окончательной, будем надеяться, версией диплома. И тогда где-то через недельку соберу кого-нибудь на предзащиту, послушаем мнения со стороны.

С тем мы и распрощались.

Так, пока я смаковал ностальгические воспоминания, моё безнадёжное предприятие внезапно оказалось всё-таки не совсем безрезультатным. Там, в конце аллеи, из-за поворота показался какой-то мужик. Или парень? Вроде бы, молодой ещё, если зрение мне не изменяет. И одет не пойми во что. Штанишки какие-то серенькие, то ли тренировочные, то ли просто узкие донельзя, маечка с коротенькими рукавами, сандалии на босу ногу… Разгильдяй, право слово. Вышагивает, как аист, и такое чувство, что ничего вокруг не видит. Прочесал уже полквартала, подошёл ко мне метров на тридцать, идёт, руками машет, браслет навороченный на левой поблёскивает… Чем-то он мне Василия напоминает. Такой же не от мира сего. Ботаник, небось. Меня, во всяком случае, в упор не видит. Может, я уже помер и превратился в привидение? Я огляделся: — нет, тень от меня падает, значит, живой, во всяком случае, не бесплотный. Да, с этим точно нужно что-то делать, он же меня сейчас насквозь протаранит!

— Товарищ, — вполголоса, чтобы не испугать невзначай, произнёс я, — у тебя закурить не найдется?

Он встал, как вкопанный, как будто внезапно увидел призрак. Несколько секунд хлопал глазами и осматривался. Видимо, пытался понять, где он, собственно, находится и что именно ему тут понадобилось. Точно, родственник Василия. В крайнем случае, однофамилец. Потом, наконец, парень вытащил наушник из уха, воззрился на меня и переспросил:

— Что? Закурить? Нет, извините, не курю.

— Жаааль, — печально протянул я. Чуда всё-таки не произошло, и Палыч был не прав. — С утра самое бы то покурить перед работой. А то до магазинов отсюда не близко. Да и не работают еще, поди.

Он сочувственно кивнул, помолчал, ещё раз внимательно посмотрел куда-то мне за спину и спросил:

— А что это вы тут делаете, ни свет-то, ни заря?

Я оглянулся, кинул взгляд на дом, на стоящий с ним рядом комбайн, возле которого шастали мужики из бригады в оранжевых строительных комбинезонах, и ответил:

— Как это «что»? Сносим, конечно.

— С чего бы это вдруг? — необычайно поразился он. — Каждый день здесь хожу, ничего не замечал такого. Когда это вы успели?

— Так вчера и начали, — пояснил я. — Сегодня второй день.

— Да, вчера я здесь не ходил… — задумчиво пробормотал он. — А чего ломаете-то? Дом вроде бы ещё хороший, и лет ему от силы сорок-пятьдесят…

— Чего ж в нем хорошего? — скривился я. «Хороший», туда-сюда, сказанул тоже. — Дешевка старорежимная малобюджетная, медь его. Спасибо, что сорок лет простоял. Кто-то там просчитал, что сломать его на… совсем и построить новый монолит будет дешевле, чем ремонтировать.

— Странно… — удивился он. — Мой дом еще старше, ему лет семьдесят… А косметику лет пять назад делали. Ободрали в подъезде всю штукатурку и краску до кирпичей, а потом покрыли этим новым полимером светящимся…

Ну, понятно. Знаю я, что это за полимер. Типовой проект модернизации старого жилфонда.

— Флуоресцентом? — подсказал я. — Жёлтеньким таким в темноте светится? Знаю-знаю. Это сейчас тема такая пошла. Чтобы в темноте ступеньки на лестнице было видно.

— Да, наверно… — протянул он. — И сказали, что наш дом еще лет пятьдесят простоит.

— Дык, — снисходительно усмехнулся я. — У тебя, небось, дом еще при первом Союзе строили?

— Да, где-то под конец… — пожал он плечами.

Я начал догадываться, что это за дом. Он здесь поблизости такой один. Судя по всему, не далее, как вчера, я сам туда на проводы к Кельту ходил.

— Ну, хрен ли тогда… — вздохнул я. — Тогда понятно. Те-то дома строили еще по советским нормам, у тебя и стены капитальные кирпича в три, не меньше, и бетон на перекрытиях нормативный, по старинным ГОСТам сделанный.

— Не знаю, — задумался он, — стены не мерял, но довольно толстые, да.

— Ну, вот. А эти, — я небрежно махнул рукой в сторону дома, — раза в полтора, если не в два, тоньше будут. Остальное, небось, разворовали, пока строили. Их снаружи еще пенопластом обкладывали. Для утепления. Ага, утеплили, блин. Здесь у нас, оказывается, то весна, то зима, то осень. Сырость. Вон, посмотри, — я ткнул пальцем в сторону стены, — отодрали пенопласт, а под ним плесень похлеще марсианской. Да и пенопласт сам по себе на куски расползается. Сгнил весь, медь его.

Парень о чём-то задумался. Видимо, пытался представить себе марсианскую плесень. Безрезультатно. Секунды через три он всё-таки сказал:

— Понятно. А чего как рано-то? Все ещё спят. Ну, кроме меня, наверно…

— А ты куда идешь? — спросил я его.

— На работу, конечно.

— Вот и мы на работу, — пояснил я. — Раньше выйдешь — быстрее сядешь. Хотя мы вчера до темноты тут корячились. Разломай, поди, такую-то дуру. Одного мусора сколько вывезли. А сколько еще придется…

Сзади раздался характерный скрежет и громкие вопли мужиков из бригады. Я оглянулся: — точно, завели комбайн. Ну, значит, пора.

— Ага. Начали, — пробормотал я и повернулся к парнишке. — Ну, ладно, бывай. Приятно поработать. Да и мне тоже пора. Жалко, у тебя курева нет.

Я помахал ему рукой и направился к дому. Он же что-то буркнул в ответ и торопливо пробежал вдоль забора дальше.

— Ну, чего? — с надеждой в голосе спросил у меня Палыч. — Есть у него покурить?

— Нет, Палыч, — грустно ответил я ему. — Мы с тобой в Городе, видимо, единственные, кто мается этой дурью. Не курит он. И нам с тобой тоже пора бросать. А то вымрем скоро, как мамонты.

Мы с Палычем одновременно вздохнули и с укоризной посмотрели в спину парню, так бесцеремонно обманувшему наши последние надежды на благосклонность судьбы. Он улепётывал широкими шагами и уже почти добежал до конца квартала.

— И знаешь что? — продолжил я. — Он из того дома, где Кельт живёт.

Видя его недоумённый взгляд, я пояснил: — Ну, тот дом, куда мы с тобой вчера на проводы ходили. К Кельту.

— А почему ты зовёшь его Кельтом? — поинтересовался Палыч. — Это что, кличка такая?

— Ну, кличка — не кличка… — задумчиво произнёс я. — У него же ирландцы в предках по отцовской линии. То ли дед, то ли прадед, не помню я точно. А когда мы его так стали звать… Это ещё в первом классе было. Учительница у нас спросила, знаем ли мы, что такое национальность и какие у нас в Союзе народы живут. А мы маленькие ещё совсем, какие нам народы-нации… Все кричали, что русские. Только он сказал: — кельты мы. Вот так его с тех пор и зовут. Привязалось.

— Странно, — удивился Палыч, — я с его отцом лет двадцать знаком, никогда он мне про это не рассказывал.

— А что рассказывать-то? — сказал я. — Ну, кельт и кельт. Кому какая разница? Говорит он по-русски, думает по-русски, чего ещё нужно? Ему, может, и самому ни к чему. Это дед всё обещал свозить Кельта на родину предков. Так и не свозил. Не успел. А тот деда до сих пор помнит.

— Ладно, — сказал Палыч, бросив взгляд на браслет. — Кельтам — кельтово, а нам с тобой нужно сломать что-нибудь с утра… Для поднятия настроения. Если уж курить нечего.

— Да ну его в сад, — сказал я решительно, с непонятной для меня самого внезапностью. — Знаешь, Палыч, я — всё, с этого момента больше не курю. В конце концов, в самом деле пора с этим завязывать. Как говорят наши заклятые друзья китайцы, путь на Марс начинается со смятой пачки папирос.

— Когда это они такое говорили? — поднял бровь Палыч. — Что-то я такого не припомню.

— Я тоже не припомню, — сознался я. — Но это не важно. Есть у меня пара знакомых китайцев, я им напишу, и они обязательно эти слова скажут. Прямо в камеру. Я потом тебе ролик покажу. И пусть тебе будет стыдно за оказанное мне недоверие. Может, ты ещё не веришь, что я на Марс полечу?

— Верю, — Палыч отвёл взгляд, грустно улыбнулся и кивнул. — Вот в этом я как-то даже и не сомневаюсь. Это мне, старой развалине, думать об этом уже поздно, а ты — точно полетишь. Не сейчас, так через два года. Полетишь и привезёшь мне камешек с Олимпа.

Он резко отвернулся, как-то ссутулился и пошёл в сторону дома к мужикам из бригады.

Я привезу, Палыч. Обязательно привезу. Извини, что так вышло, но я в этом не виноват и ничего поделать с этим не могу. Видать, у каждого из нас свой Марс и своя дорога к нему. А я вот только теперь понял, что деваться мне больше некуда, потому, что моя дорога на Марс уже началась. Здесь и сейчас.

Шум дождя.

Я проснулся от того, что услышал шум дождя. В полудрёме долго не мог сообразить, то ли он мне просто снится, то ли на самом деле доносится со стороны приоткрытого окна. С героическим усилием открыв глаза, бросил взгляд на браслет. Три четырнадцать. Рано. Недолго же я проспал… Заторможенно вылез из-под одеяла, сел на кровати. Помедитировал с минуту, мутно рассматривая открытое окно. Надо бы закрыть его, что ли. Чтоб не шумело так. Ещё спать да спать.

Я осторожно встал, нетвёрдыми шагами побрёл к окну, открыл раму до конца, облокотившись на подоконник, выглянул на улицу. Как говорится, не видно ни зги. Ну, почти. «Тьма упала на Город… — подумал я. — Или накрыла? — А, без разницы». Всё небо было затянуто тёмной сумрачной пеленой, соседние деревья и дома скрадывались в какой-то серый комковатый фон, в котором кое-где смутно проблёскивали редкие квартальные фонари. Их бело-жёлтые мерцающие искры складывались в эдакие растянутые пунктирные линии какого-то чертежа, в правильной перспективе уходящие куда-то в бесконечность.

Дождь разошёлся вовсю, мерный плотный монотонный шелест доносился со всех сторон, заглушая любые другие звуки. Казалось, он заполнил и растворил в себе всю Вселенную. Листья на тополе, издавна стоящем под окном, колыхались под глухо щёлкающими ударами тяжёлых капель, собирали их в мелкие струйки и сбрасывали вниз. На земле эти струйки сливались в извилистые ручейки и утекали под высокую мокрую тёмно-серую ночную траву в сторону оврага. По откосу периодически с жестяным звоном стучали капли, занесённые лёгким ветром откуда-то сверху. Брызги яростными фонтанчиками разлетались в разные стороны и на излете доставали даже до моих голых рук на подоконнике.

Остро пахло свежей влагой. Я несколько раз вдохнул полной грудью и голова моя куда-то поплыла. Хорошо всё же, туда-сюда. Небо. Ветер. Дождь. Воздух. Вода…

Я живу в лучшем месте на Земле, здесь есть всё, что нужно, и нет ничего лишнего. Не бывает ни землетрясений, ни извержений вулканов, ни потопов, ни цунами с тайфунами, а последний смерч прошёл почти восемьдесят лет назад. Нет постоянной удушающей жары, как на юге, нет постоянных надоедливых морозов, как на севере, нет постоянной мерзкой сырости, как в тропиках… Здесь дождь и снег идут именно тогда, когда нужно, и три месяца летнего умеренного тепла — это именно столько, сколько нужно, чтобы не надоело, а три месяца несильных зимних морозов — это именно столько, сколько нужно, чтобы в полной мере насладиться снегом и начать скучать по лету. Здесь осень напрочь прочищает мозги убийственной красотой осеннего леса, а весна — вообще лучшее время года. Особенно май. Как сейчас. Я живу в лучшем месте на Земле. Жил. До сегодняшнего дня. А сегодня я улетаю на Марс.

Я прикрыл окно и побрёл назад, к кровати. Лёг, накрылся одеялом, согревая остывшие руки. Вообще одеяло — величайшее изобретение человечества. Ну, может, после обуви и одежды. Вот уже несколько десятков тысяч лет оно надёжно защищает хрупкий организм индивидуума от ужасов и угроз негостеприимной окружающей среды. С этой мыслью я уютно закутался с головой, высунув наружу только нос. Всё, нужно спать. Осталось меньше трёх часов, вставать рано. Утром придёт машина, нужно успеть собраться. Я, собственно, практически всё собрал ещё вчера, с утра останется только попить чаю с двумя-тремя припасёнными бутербродами, да вынести последний мусор. Оставлять его в доме на четыре года как-то нехорошо. Мало ли что из него за это время вырастет. Даже в герметичном кислотоустойчивом мусорном пакете. Да и родители, если зайдут, будет неприятно. Тем более, если Петька кого приведёт. А если и не приведёт… Его дело…

Я постепенно уплывал назад, в сторону сна, и в смурной голове моей мелькали обрывки каких-то картин, звуков, голосов, мыслей и забот, оставшихся от вчерашнего суматошного дня, смешались в кучу кони, люди, какие-то собаки, птицы, за ними — почему-то птеродактили, потом родители, потом Петька с Палычем…

…Вчера Петька с Палычем завалились аж около десяти вечера.

— Привет, отъезжающий, — бодро произнёс Петька сразу же, как только я открыл дверь. — Не кричи, мы сами с Виталием Палычем не надолго, нам с утра завтра на работу рано выходить.

— Да я, собственно, и не кричу, — растерянно ответил я. — Заходите.

— Привет, студент, — протянул мне руку Палыч, перешагнув порог. — Мы в самом деле не надолго.

— Да ладно, — сказал я, здороваясь. — Я, в общем-то, уже и не занят ничем особо. До утра, можно сказать, совершенно свободен.

— Что, уже окончательно готов? — спросил Петька, разуваясь в прихожей. В пакете, поставленном им при этом на пол, что-то явственно звякнуло.

— Я бы даже сказал, бесповоротно. Вон, видишь, рюкзак уже собранный стоит, — согласился я, внимательно приглядываясь к пакету.

— У нас с собой было, — сообщил Петька, перехватив мой взгляд. — Не бойся, он такой большой не из-за этого. Там не только оно, там ещё и еда всякая. Я-то знаю, что у тебя дома постоянно жрать нечего.

— Ну, так я и не жру. В отличие от некоторых, — рассеянно сказал я. — Я питаюсь по мере необходимости и в нужных дозах. А нам не лишку будет, на ночь-то глядя? — кивнул я на пакет. — Сами сказали, что вам с утра на работу. Да и мне тоже вставать рано.

— Не бойся, студент, — убедительно пробасил Палыч, — Там не совсем оно. А что будет трем здоровым мужикам с бутылки хорошего марочного красного сухого?

Тут он посмотрел на нас обоих несколько скептически и уточнил: — Ну, ладно, одному здоровому мужику и двум тощим студентам. Всё равно ничего не будет.

— Не такой уж я и тощий, — возразил я. — И уже почти год как не студент. Это вот Петька, тормоз гидравлический…

— Сам тормоз, — мгновенно откликнулся Петька, подхватывая пакет, — Интеллигент недобитый, туда-сюда. Юноша, обдумывающий в своём институте житьё, в то время как мы, рабочий класс, упорным трудом приближаем общественное удовлетворение успешным решением жилищной проблемы… Стол-то у тебя где, скоростной ты наш?

— Пойдем на кухню, — сказал я, — стол там. И стулья тоже.

Мы прошли на кухню. Палыч сразу же просочился на коронное место за столом в углу кухни, и оттуда одобрительно наблюдал за тем, как Петька вытряхивает из пакета всяческие брикетики, банки и упаковочки, а я расставляю посуду и хлопаю дверцей практически пустого холодильника, доставая оттуда приготовленные на завтра бутерброды.

— Слушайте, — протянул я, с испугом разглядывая заваленный всяческой едой стол, — мы это всё не съедим.

— А ты сначала убери свои бутерброды себе на завтра, — ответил Палыч, — а потом мы попробуем. Если что, унесём с собой, завтра на работе доедим.

— Ладно, сели, — скомандовал Петька, закончив разворачивать упаковки и открывать банки. — Пора и начинать.

— Штопор в этом доме есть? — спросил Палыч, доставая из пакета странную бутылку тёмного цвета с затянутым во что-то вишнёвое горлышком.

— А как же, — ответил я, доставая штопор и три фужера. — Мы, интеллигенты, привыкли к достижениям цивилизации, и одними посконными лаптями всё подряд не хлебаем.

— Липовые они, — заметил Петька.

— Кто липовый?

— Лапти. Из липы их делали, грамотей хренов. А посконь — вообще тряпка. В неё одевались.

— Да хоть из дуба. Мы, интеллигенты, всё равно будем бутылки открывать штопором, какие бы ты лапти нам не предлагал.

— Дай-ка лучше сюда, — протянул руку за штопором Виталий Палыч. — Не верю я в стойкость юных, не бреющих бороды…

Я машинально погладил ладошкой подбородок. Да, в самом деле, сегодня не брился. Некогда как-то было, совершенно суматошный день… Сплошные сборы, разговоры, буераки, косогоры… Н-да.

Палыч профессионально зарядил штопор в пробку, схватил одной лапищей бутылку за горлышко, другой потянул за ручку штопора и медленно, но верно завершил процесс откупорки.

— Да, мастерство не пропьёшь! — заявил Петька, внимательно наблюдая за процедурой. — Чувствуется, что не одна дефицитная бутылка пошла на обретение профессионального навыка!

— И даже не две, — удовлетворённо подтвердил Палыч, аккуратно разливая тёмно-красную жидкость по фужерам. Затем он свернул странную тёмно-жёлтую пробку со штопора и поставил ее на горлышко бутылки.

Вон оно что. Пробка-то, похоже, настоящая. А бутылка? Уж не стекло ли? Как интересно…

— Можно посмотреть? — потянулся к бутылке я. Не каждый день случается увидеть настоящую стеклянную бутылку. Не модно это нынче. Практически везде разливают в пластик, идентичный стеклу. Дешевле и технологичней.

— Чего ж нет-то? — ответил Палыч, поднимая фужер к носу и принюхиваясь. — Смотри. Только не пролей. Пожалеешь потом.

Я аккуратно взял бутылку, стукнул ногтем по горлышку. Звенит, однако. Посмотрел сквозь бутылку на свет, а потом долго всматривался в странные письмена на этикетке, из которых понятны были только числа «2059», «11.9 %», да некоторые другие. Такое чувство, что где-то я что-то похожее уже видел, но вот где и когда — не упомню.

— Что это? — спросил я у Палыча, тыкая пальцем в непонятные надписи.

— Глаголица, — ответил тот.

— Вино так называется?

— Нет, вино называется «Плавац», а глаголицей текст на наклейке написан. Это алфавит такой славянский. Очень старый. Ладно, не отвлекайся, давай начнём, а потом я расскажу.

— Да! — взбодрился тут Петька. — Не отвлекайся!

Он схватил фужер за ножку, вскочил со стула и встал в картинную позу, подняв локоть руки с фужером горизонтально, а левую протянув куда-то в сторону верхнего угла кухни.

— Мы собрались здесь потому, что кое-какая сволочь… Не будем называть ее по имени, — и он в упор посмотрел на меня. — Решила смотаться от нас по-тихому, не устроив правильных проводов!

— Я не сволочь, — вяло отозвался я. — Просто последние три недели кручусь, как вечный двигатель первого рода, времени нет совершенно, даже поесть не всегда успеваю. И поспать тоже не всегда получается. Сегодня вот весь день бегаю, только кончил собираться перед вашим приходом… Вставать завтра рано, выспаться опять некогда…

— Не ной! — категорически отвёрг мои отговорки Петька. — А кому сейчас легко? Мы вон тоже с Виталием Палычем завтра с утра на работу. Так нам, в отличие от тебя, работать нужно. А ты в дороге отоспишься. У тебя теперь на это вообще чуть ли не полгода будет — спи, не хочу.

— Ну да, как же, — ответил я. — Во-первых, не полгода, а всего лишь пять месяцев. С небольшим. А во-вторых, мне тут программу обучения на все эти месяцы выкатили, не поспишь особо.

— Но-но-но! Не увиливай! — Петька строго погрозил мне пальцем. — Следствие не обманешь. Итак, в связи с крайней безответственностью вышеупомянутого товарища, мы решили взвалить это нелёгкое бремя в свои натруженные руки.

— Какое бремя? — поинтересовался из угла Палыч.

— Что? А! Бремя организации правильных проводов нашего безалаберного, но дорогого нам старого и заслуженного товарища на пенсию… Тьфу ты! То есть, в дальнюю дорогу. За что и предлагаю выпить.

За что выпить? За бремя? Или за пенсию? Что-то я так и не понял. Впрочем, без разницы. Нужно его заткнуть, а то не остановится. Мы аккуратно чокнулись фужерами, и я осторожно пригубил тёмно-красное вино. Странный вкус. Слегка кисленький и чем-то напоминает гранатовый сок. И что-то ещё.

— Ну, как оно? — спросил Палыч, просмаковав пару глотков и отставив практически нетронутый фужер на стол.

— Не знаю, — честно ответил я. — Интересный вкус, никогда такого не пробовал.

— Дык. Ещё бы, — усмехнулся Палыч, — такое вино в Городе есть только у меня. И только потому, что мне его присылают прямо от производителя. По две бутылки от каждого урожая. Вот уже почти двадцать лет. Эта вот урожая трехлетней давности, неплохой, кстати, был урожай.

Петька сосредоточенно выцедил полфужера, сглотнул, возвёл очи горе, подумал несколько секунд, и вальяжно изрёк:

— Да, неплохо, неплохо. Не амонтильядо, конечно, урожая одна тысяча девятьсот четырнадцатого, но тоже ничего.

— Трепло, — беззлобно заметил Палыч. — Амонтильядо ему подавай. Откуда только слов таких понабрался? Вон, лучше сыром заешь. Такое вино хорошо с сыром.

— А что это всё же за алфавит? И откуда такие странные бутылки? — решился напомнить я. У меня в голове уже минут пять крутилось какое-то смутное детское воспоминание, связанное именно с такой же бутылкой и такими же буквами на ней.

— Бутылки, говоришь… — задумчиво вздохнул Палыч. — Ну, есть у меня один старый знакомый… Да наверно уже и друг, двадцать лет уже всё же знакомы, да и в гости друг к другу ездим иногда… Живёт он в Далмации, оттуда и алфавит, который глаголица, он там чуть ли не больше тысячи лет используется, местные говорят, что он старше нашего…

— Палыч, — влез тут Петька, ускоренно прожевав сыр. — Ты не темни. Где ты, а где Далмация! Колись давай, что ты делал в этой самой Далмации! Если ты там вообще был. А может, наоборот, этот твой знакомый — далматинский шпион, и сам сюда ездит платить тебе вином за секретные сведения о нашем стройуправлении?

— Чего, говоришь, я там делал? — криво улыбнулся Палыч, сооружая себе бутерброд с ветчиной. — Я там, детишки, воевал. Был такой Балканский конфликт… Ну, вы ещё пешком под стол ходили, вряд ли помните чего… Так вот, там мы с ним и познакомились… И с твоим отцом, кстати, тоже, — посмотрел он на меня. — Ну, а у него там свой виноградник и он делает своё вино. Не слишком много, потому как технологии у него ещё дедовские и прадедовские, современную химию и пластмассу он не признаёт. В широкую продажу вино из-за этого не поступает, расходится по местным магазинчикам и всяким коллекционерам. Вот такая, примерно, история.

«Вон оно что, Палыч… А я ведь знаю эту твою историю», — подумал я, опустив взгляд на фужер с недопитым вином. Потому что слова «Балканский конфликт» щелчком встали на недостающее место в мозаике моих подспудных детских воспоминаний и происходившее десять или одиннадцать лет тому назад всплыло из недр моей памяти в цветах и красках, как будто всё было чуть ли не вчера.

Я вспомнил, как в один прекрасный, тоже, кстати, майский день пришёл домой и застал там весьма тёплую компанию, состоявшую из моего отца, Виталия Палыча, которого я знал с самого раннего детства, и какого-то незнакомого смуглого мужика. Сидели они на кухне втроём, дым там стоял коромыслом, потому что Палыч и смуглый мужик курили без остановки, а на столе стояла целая батарея как раз вот таких же пустых и ещё полных бутылок с такими же непонятными надписями. Я тогда ещё удивился, что за странные буквы, непохожие ни на русские, ни на латинские, которые к тому времени были мне уже хорошо известны. Отец представил меня незнакомому мужику, тот долго тряс мою руку, а потом на не слишком хорошем русском сказал, что у него тоже есть сын, чуть младше меня, и зовут его Виталием. На что Палыч почему-то поморщился и отвернулся к окну.

Потом с работы пришла мать и выгнала меня с кухни под предлогом, что уже поздно, и мне нужно делать уроки. Я ушёл, а они сидели до вечера, потом Палыч со смуглым ушли, а я подкатил к отцу выяснять подробности — что за мужик, откуда взялся и почему отец с ним знаком. Отец был несколько не в себе, что случалось с ним крайне редко, поскольку любителем жидкостей он не значился никогда, и, наверно, поэтому оказался заметно более говорливым, чем обычно. Он рассказал, что лет десять тому назад Палыч был на войне, которую сейчас принято называть Балканским конфликтом. Так вот, отца с его вертолётным звеном как-то раз послали срочно вывозить двоих своих с места боя возле какой-то горной балканской деревни. Когда звено подлетело к деревне, отец увидел на узкой и обрывистой горной дороге два танка, один из которых густо чадил на самом повороте, а второй застрял в щели между первым и крутым каменистым склоном. За поворотом, выше по склону, посреди виноградника возле дымящихся развалин какой-то хижины обнаружились Палыч с его капитаном, Ржевский, кажется, была его фамилия. Они отстреливались от пехоты, выползающей из-за танков. Там же, в кустах, прятались ещё два человека в гражданском. В общем, пока оставшаяся часть звена методично отрабатывала по пехоте и танкам, отец увез всю компанию прямо на территорию ближайшей санчасти. Капитан и Палыч были серьёзно изранены, а один из штатских оказался женщиной, она была практически невредимой, не считая ссадин, ушибов и нескольких небольших ожогов. А кроме того, она была ещё и беременна, месяце примерно на четвёртом, и ребенок не пострадал. Потом, уже много позже, она родила сына, которого отец ребёнка, тот самый смуглый мужик, назвал в честь Палыча, потому, что именно Палыч вытащил будущую мать, почти совсем уже задохнувшуюся, из подвала дома, загоревшегося после попадания из гранатомёта.

— Ладно, — стукнул ладонью по столу Палыч. — Сейчас не об этом. Давай-ка лучше выпьем за то, чтоб дорога удалась. Пять месяцев лететь — это тебе не на Кубу по выходным кататься. Ты ведь как обычно, через Луну? — спросил он у меня.

— Да, завтра с утра самолёт до Циолковского-два, вечером старт на Луну, на Луне пять дней на сбор экспедиции, медкомиссию, акклиматизацию, а потом — старт от Луны, если ничего не случится.

— Петька, постучи по голове, — сказал Палыч, пробарабанив пальцами по столу. Напрасно, стол-то пластиковый.

— Вот ещё, — отозвался Петька, озираясь вокруг. Но, не найдя ничего, похожего на дерево, всё-таки постучал. Чисто символически.

— Ты в аэропорт на своей поедешь? — поинтересовался он. — Что-то я её у подъезда не заметил.

— Нет, свою двойку я сдал, — ответил я. — Чего ей тут без дела стоять четыре года? Приеду, возьму новую. Глядишь, получше будет, модель посвежей. А за мной завтра с утра машина придёт.

— Родители-то как? — поинтересовался Палыч. — Давно я что-то их не видел.

— Да ничего, привыкли уже. Я ведь им сразу сказал, за три-то недели поуспокоились. Говорил с ними сегодня, часа три назад, у них там был поздний вечер, вроде бы нормально всё.

— Ну, давай тогда за родителей, — Палыч добавил нам в фужеры по чуть-чуть и поднял свой. — Чтоб у них и дальше всё было нормально.

Мы чокнулись и отпили слегка из фужеров. Взяли с тарелок нарезки, заели.

— Ты им пиши с дороги, — продолжил он. — Хотя бы в почту, текстом. Уж текст-то всяко должен проходить.

— Это понятно, — ответил я, — чем же мне ещё заниматься долгими зимними вечерами? Да и фотографии с роликами тоже должны досылаться. Постепенно. Если не очень большие. Там, конечно, лимит на личную почту, ну, так мне много и не надо. Было бы что снимать, пять-то месяцев в одном и том же купе.

— Это почему же сразу зимними? — спросил Петька. — У нас тут лето на носу. Ещё осень не кончится, как вы долетите. А по дороге у вас зимы вообще не будет.

— Пока летим — не будет, — отозвался я. — Но мне там ещё больше трёх наших лет жить. Мы прилетим туда как раз марсианской зимой. И улетать будем тоже поздней осенью — почти зимой. А зимы на Марсе длинные, что-то около полугода по нашему календарю. И холодные. Не разгуляешься особо на улице. Без шапки. Да и в шапке, кстати, тоже.

— Да, — вздохнул Петька. — Всё-таки четыре года это… Дохрена. Но я всё равно подам заявление. Вот только диплом защищу, и подам. Жалко, на этот старт я уже не успел. Следующая экспедиция когда?

— Года примерно через два, — ответил я. — Там снова будет противостояние, самый короткий перелёт получается.

— Нормально, — сказал Петька. — Как раз успею стаж наработать и второе высшее получить. Что-нибудь типа макшейдерского дела. Вроде бы макшейдеры там тоже нужны. Я на Колыме долго работал с макшейдером, смысл примерно понятен. Осенью поступлю на второе, а по первой специальности стаж у меня уже есть.

— Ну, прилетай, — пригласил я. — Я к тому времени все злачные места разведаю, повеселимся.

— А ты назад этим же рейсом не улетишь? — спросил Петька.

— Да не должен. У меня контракт на два срока. Хотя, теоретически, можно, короткие контракты, на два года, существуют. У врачей там, у геологов с макшейдерами, кстати, тоже. Но это не мой случай. Что там за год успеешь построить? Только если сарай какой, или начальный цикл под что-нибудь серьёзное.

— Ладно, — решительно произнёс Петька. — Договорились. Пиши, если нужно будет чего-нибудь привезти.

Петька вообще-то мой одноклассник. А то, что я на два года раньше его отучился везде, где только можно, так это судьба. Он не то чтобы разгильдяй, просто турист-фанатик. Ещё в школе постоянно ходил в лес, лазал в горы, байдарки там, гитары, романтика, туда-сюда. После школы он внезапно уехал на молодежную стройку в Лабытнанги, а потом еще сезон ходил с геологами по Колыме, так и отстал от меня почти на два года. Затем все-таки вернулся в Город, поступил на вечернее в наш строительный институт и устроился на работу в стройуправление, что было рядом с его домом. Палыч с Петькой работают вместе, в одной бригаде. Давно уже, года четыре. Как при этом солидный, зрелый мужик Палыч уживается с гиперактивным Петькой, мне лично непонятно.

— Кстати, о дипломе, — встрепенулся Палыч. — Ты у нас когда на защиту уходишь? Тебе ведь отпуск положен? Пиши-ка заявление, пока не поздно.

— Да напишу… — вяло отозвался Петька. — Успею. Там где-то месяц ещё остался. В первых числах июня защита. Где-нибудь за неделю до конца июня и уйду.

— А что у тебя с дипломом? — спросил я. — Дописал ли, чучело?

— Всё у меня хорошо с дипломом, — ответил он. — Я же отсылал тебе проект. Там всё нормально, а что запас по прочности, так это как раз то, что нужно для Марса. Мало ли какие там песчаные бури. Или марсотрясения. Ходил я тут вчера в институт, показывал диплом руководителю научному. Василий долго его крутил, и сказал, что всё бы ничего, да только уж больно он похож на какой-то танк КВ-1. В смысле, весом и груб. И посоветовал посмотреть проекты Селезнёвой. Этой, которая тоже у нас в институте училась. Она ещё конкурс тут недавно выиграла. На здание космопорта Луна-три. Ну, посмотрел я её проекты. Красиво, да, такое всё миленькое, ажурненькое и воздушненькое. Как изящное кружевное женское бельё. Понятно, чего б на Луне так не строить. Ни атмосферы тебе, ни силы тяжести. Но Марс-то совсем не Луна. Не знаю, ни к чему, по-моему, там такие художества. Там надёжность нужна. С запасом.

«Селезнёва, — подумал я, — это, случайно, не жена ботаника Игоря из первого подъезда? Он ещё недавно её, сильно беременную, в машину у подъезда усаживал… Тоже, вроде бы, архитекторша. Может быть даже та самая, про которую Петьке говорили. Я её в институте плохо помню, она училась на три курса старше и на другом факультете. Впрочем, не важно».

— Ну, студенты, — сказал Палыч, посмотрев на браслет, — давайте-ка допивать, да и пора нам двигать. Не ночевать же у тебя тут.

— А можно и ночевать, — бодро предложил Петька, подставляя фужер. — Завтра всё равно на соседнюю улицу ехать, объект как раз тут недалеко.

— Да ночуйте, собственно, — почесал я затылок. — Но кровать у меня одна, так что если только на полу.

— Нет уж, — отмахнулся Палыч. — Стар я стал дома не ночевать. Да и жена удивится очень.

Он аккуратно разлил остатки вина из бутылки по нашим фужерам.

— Ну, и за что теперь выпьем? — спросил Петька у меня. — Говори ты, теперь твоя очередь.

Я подумал слегка, в голову ничего интересного не пришло. Да и ладно.

— За успех всех наших безнадёжных предприятий, — произнёс я наконец, — пусть всё у нас всех сбудется.

Мы чокнулись, выпили до дна, заели мясом с сыром и зеленью.

— А что тут у вас за объект на соседней улице? — поинтересовался я, прожевав. — Что-то не припомню тут в окрестностях никаких новостроек.

— Да это пока что и не новостройка, — ответил Палыч. — Даже не нулевой, а минус первый цикл. Там дом где-то сорокалетней давности. Даже, наверно, старше лет на пять. Проект времён тотальной экономии и эффективного менеджмента. Стены в два кирпича, наружное утепление пенопластом… Тоска, короче. Его тут недавно обследовали на предмет капитального ремонта, так у всей комиссии волосы дыбом встали. По всему телу. От эффективности менеджмента и экономии. Решили, что проще снести его в пень, да и построить на его месте новый, нормальный. Вот мы и корячимся. Сегодня почти до темноты ковырялись, завтра решили выйти пораньше. Время-то уходит, лето скоро, а до лета нужно успеть, чтобы на зиму стройку не затягивать.

— Успеем, — ответственно заявил Петька. — Ломать — не строить. С нашими-то талантами. Да мы за это время полгорода сломаем!

— Так, талантливый ты наш, — скомандовал Палыч. — Давай-ка сгребай всё, что не доели, в пакет, да будем закругляться.

Петька деловито принялся укладывать остатки еды в один пакет, мусор в другой. Я тем временем собрал посуду, расставил её по полкам в мойке, потом закрыл дверцу и одним касанием включил стандартное мытьё.

— Мусор твой не вынести? — спросил у меня Палыч. — Всё равно наш потащим.

— Что? — рассеянно отозвался я. — Да нет, я завтра сам, не велика проблема. Вдруг ещё чего выкину.

Мы гуськом проследовали в прихожую, мужики сели на банкетку обуваться, а я сунул ноги в шлёпанцы.

— Ну, — сказал Палыч, вставая и протягивая мне руку, — давай, не скучай. На самом деле четыре года — это немного. И не заметишь, как пройдут. У меня вон двадцать прошло — а я и не заметил. Не успел оглянуться, а тут и жена вдруг, откуда ни возьмись, и дети уже выросли…

— Ладно, — ответил я. — Постараюсь. Не уверен насчёт жены и детей, но уж скучать мне точно не дадут.

— Веди себя хорошо, — продолжил Петька. — Завтракай вовремя. И обедай тоже. И никогда не забывай плотно поужинать. Правильный режим питания — это наше всё. Первым делом построй там кухню и столовую. И бар с блэкджеком и… Ещё чем-нибудь. Ну, это — главное, сам понимаешь. И, коль что у тебя там не заладится, пиши. Мы тут же к вам заявимся. С лопатами и вилами.

— Да уж, — сказал я, пожимая ему руку. — Без вил мы точно не обойдёмся. А по поводу бара я подумаю. По дороге.

Палыч с Петькой подхватили по пакету и двинулись к лестнице, Палыч впереди, Петька прицепом сзади.

Да, совсем ведь забыл…

— Петька! Стой! Раз-два! — строевым голосом окликнул я. — Смиии-рно!

— Что такое? — недоуменно обернулся он. Палыч уже успел спуститься ступеньки на две, но тоже остановился и, вскинув бровь, глянул в мою сторону.

— Я забыл тебя в Доме прописать, — сказал я, — иди сюда, встань под камеру.

Петька подошел к двери и уставился на глазок камеры:

— Сюда, что ли?

— Сюда. Стой смирно.

Я коснулся сенсора и включил Голос.

— Дом! — важно произнес я. — Познакомься! Это Пётр Витальевич! Он — гость!

Потом не удержался и так же важно добавил:

— Пётр Витальевич! Познакомьтесь, это Дом!

— Очень приятно, Пётр Витальевич, — бархатисто промолвил Дом. — Я запомнил Вас. Заходите в гости.

— Обоюдно. Благодарствую. Всенепременно, — с кривой ухмылкой процедил Петька и изобразил церемонный поклон в сторону двери. Потом обернулся ко мне и ласковым голосом пропел:

— Шут гороховый. Паяц верёвочный. Гаер площадной. Фигляр подковёрный…

— Ладно, поди сюда, давай палец, — оборвал его я.

— Зачем?

— Вдруг ты тут обрастешь, как павиан, или наоборот облысеешь. Или придешь с такой мятой физиономией, что Дом тебя не узнает. Так, давай большой с правой руки, сюда.

— Знаю, не дурак, — сказал Петька и прислонил палец к сенсору. Я ввёл отпечаток в Петькину запись.

— Теперь с левой.

Петька поменял палец. Я зафиксировал отпечаток и сохранил запись.

— Запись Петра Витальевича сохранена, — вежливо произнес Дом.

— Ну, и замечательно, — произнёс я и выключил Голос. Хватит, поиграли.

— И зачем тебе это? — поинтересовался Петька. — Что, теперь мне можно скрываться от родителей в твоей квартире? — Или устраивать здесь романтические свидания?

— Да какие хочешь устраивай, — ответил я. — Только хотя бы раз в месяц. Мало ли что может за четыре-то года произойти. Родители, конечно, будут заезжать, но раз в год, не чаще. Не близко из Сибири, однако. Я добавлю твой адрес на аварийные сообщения? Надеюсь, не пригодится, но вдруг… Ты всё-таки здесь поближе будешь. Придёшь, глянешь, если что. Пожар там, или наводнение… Поговоришь с сервисной командой. Они не любят квартир без присмотра.

— Ладно, вписывай, — махнул рукой Петька. — Ближайший год я точно буду в Городе, а там посмотрим.

— Ты что, Сторожа не оставишь? — спросил Палыч, наблюдавший нашу комедию, удобно облокотившись на перила.

— Конечно, оставлю, — пробормотал я, ковыряясь в настройках Дома. — Понятное дело, стандартный мониторинг, температура, влажность, задымление, все дела. Но всё равно проверять периодически будет совсем не лишне. А вдруг какая мышь заползет и сдохнет? Дому будет неприятно.

— И это говорит человек с высшим архитектурным образованием! — картинно потрясая перстами возопил Петька. — И со вторым по робототехнике! Как может быть роботу неприятно? Он же программа! Тупая и бесчувственная! Какая мышь на пятом этаже современного кирпичного дома?! Со всеми стандартными системами и коммуникациями?!

— Ну, это может быть летучая мышь, — задумчиво протянул я. — Вдруг залетит случайно, когда Дом будет квартиру проветривать. Да и дом, кстати, не совсем современный. Сто лет скоро будет. Лет через двадцать. И программа совсем даже не тупая…

— Да-да. Летучая мышь, спасаясь от летучей кошки, залетит в окно. А тут я, весь из себя романтичный на свидании. В самый романтичный, так сказать, момент. Акт первый… Нет, наверно, уже второй, сцена третья — те же и летучая мышь. Представляю, сколько визгу будет… А вдруг потом осложнения какие? С обеих сторон? Да хоть и с одной? И на кой хрен мне такое счастье? Что-то ты темнишь со своими мышами. Наверняка что-то скрываешь. И Дом твой, кстати, тоже подозрительный, какой-то не такой, как остальные. Нестандартный. Ты что ли Голос сам переписывал? Что-то он у тебя слишком говорливый.

— Ну, переписывал, — согласился я. — Типовой какой-то уж очень такой типовой. Да и добавил тут кое-чего…

— Это я заметил, — деловито кивнул Петька. — Дашь списать?

— Ладно, кину тебе на почту, поменяешь потом сам. Мне уже некогда, сам понимаешь.

— И описание не забудь. Откуда я знаю, чего ты там понаворочал?

— Хорошо, прямо сейчас и пошлю, только архив найду…

— Так, студенты, закругляйтесь уже, — скомандовал заскучавший Палыч. — Хватит трындеть тут после полуночи. Устроили, понимаешь, мизансцену на лестнице. Театралы, туда-сюда, любители мельпомен с психеями. В двух актах. С летучими мышами, извращенцы. Домой пора, нам на работу завтра, да и тебе вставать рано. Письмами перепишетесь, если забыли чего.

Мы ещё раз приобнялись, пожали друг другу руки, постучали по спинам, потыкались кулаками… Ну, в общем, всё как положено. А потом они ушли вниз по лестнице. А я остался. Стоял и слушал, как удаляются их шаги, как бормочет что-то Петька и подрыкивает басом вполголоса Палыч. Потом хлопнула выходная дверь и всё стихло.

Я медленно развернулся, вошёл в квартиру и осторожно закрыл дверь. Всё, спать. Только вот Голос Петьке отослать… И Дом тоже, а то мой Голос со стандартным Домом не совсем стыкуется… Сейчас, а то завтра или забуду, или будет некогда. Выключил в прихожей свет, прошёл в комнату, сел на кровать, развернул экран на браслете и полез искать последние архивы. Так, вот они, тексты с документацией тоже здесь… Отсылаем… Петька… Ага, ушло. Ну, всё, теперь точно спать. Завёл будильник в браслете на шесть утра, браслет на торшер, одежда, одеяло, свет… Спааать…

В этот раз я проснулся окончательно и вовремя. Ровно за тридцать секунд до будильника. Телепатия, однако. А может, нечистая совесть. Впрочем, откуда у меня совесть? Какая бы ни была? Петька ещё лет пятнадцать тому назад неоднократно и авторитетно утверждал, что нет у меня её, ни чистой, ни нечистой, никакой. И некоторые другие, кстати, тоже с месяц назад намекали… Ладно, проехали. Нет — да и ни к чему. Совесть вредна для здоровья, так что будем вести здоровый образ жизни. А для этого мы сейчас оперативно сходим, куда надо, потом умоемся-побреемся, съедим здоровый завтрак и будем ждать машину.

Я бодро вскочил с кровати, по быстрому убрал всё постельное и побежал по своим утренним делам, крикнув по дороге Дому, чтобы он подогрел чайник и бутерброды. Потом в ванной после душа намылил физиономию брильным кремом, сосчитал про себя до десяти, смыл остатки щетины вместе с пеной в раковину, оделся и прошёл на кухню. Чай уже поспел, а от бутербродов с ветчиной и сыром весьма заманчиво пахло аж в прихожей. Схватил старую, подаренную ещё дедом трофейную бело-зелёную кружку с рисунком клевера и надписью «Baile Atha Cliath», налил в неё чаю, лимон, сахар, раздавить и перемешать… Прихватив это всё и один из бутербродов, выбрался из кухни на балкон.

Дождь, видимо, кончился ещё ночью, и не осталось от него ничего. Ну, только свежий влажный воздух, да изумрудно искрящаяся на низком утреннем солнце мокрая трава во дворе. Небо было чистое, глубокое и прозрачное, нежно-голубое, как акварельная краска. И это хорошо, погода лётная. Впрочем, она нынче и в дождь типа ночного, наверно, лётная, но так всё равно приятней и веселей.

В воздухе стояла пронзительная тишина, только слегка шелестели остро пахнущие майской свежей зеленой листвой тополя и где-то там, за домом, в овраге еле слышно пела какая-то птица. Соловей, что ли? Не знаю, не ботаник я. И даже не зоолог, туда-сюда. Может, это вообще воробей, кто ж его знает. Или свиристель какая. Вон как свистит, сердешная.

Кстати, о птицах. Не один я, оказывается, такой ранний любитель свежего воздуха. Внизу, во дворе под тополем сидел в своём робокресле старик Поликарпыч. Он в самом деле старик, ему даже на вид лет семьдесят, а по факту, говорят, чуть не сто. Вообще про него много чего говорят, я даже не знаю, чему верить. Будто бы родился он ещё в первом Союзе, а нынче — секретный ветеран сами знаете какой конторы и по жизни объездил полмира. В командировки, так сказать, летал. Ну, или как ещё это назвать. Непонятно, правда ли это, сам я не слишком близко с ним знаком, так, здороваемся, но вот кресло у него — да, хорошо. Это я как профессионал ответственно заявляю. Я, в общем-то, сам в силу второго образования имею кое-какие специальные знания о роботах в целом и медицинских в частности, поэтому могу примерно представить себе текущий уровень массовых медицинских кресел. Так вот, кресло Поликарпыча отличается от них как мой Дом от типовой домашней программы. Я как-то набрался наглости спросить, что это за модель, на что он ответил, что сам толком не знает, потому как в этом не разбирается. Но делали, как ему сказали, под заказ специально для него, потому что, знаете ли, возраст его даже для нынешних времён весьма серьёзен. Потом мы вместе с ним вывели на экран кресла страницу о версии, которая мне не сказала ни о чём вообще. И в Сети я потом про неё тоже ничего не нашёл. Вот такая вот странная история.

Я на всякий случай помахал старику рукой. Не видит. Ну и ладно. Кричать не буду, рано всё-таки, нормальные люди ещё спят…

Ага, насчёт нормальных — это я, пожалуй, погорячился. В семействе ранних пташек пополнение. Из распахнутой настежь двери первого подъезда выскочил сосед Игорь, муж той самый Киры Селезнёвой, которую мы вчера с Петькой вспоминали. Что-то он как-то странно встал возле двери, зачем-то задрал голову, глядя куда-то вверх и замер, как статуя астронома. Что это с ним? И чего это он там выглядывает? Я попробовал проследить его взгляд и ничего не обнаружил. Ну, небо там, собственно, и ничего, кроме неба. Хорошее такое небо, чистенькое, так и что? Звёзды уже не видно, Луна зашла, Солнце в другой стороне… Птицу какую, что ли, углядел? Он как раз, вроде бы, ботаник, в смысле, биолог, видел я его пару раз в Сети с докладами из какого-то биологического института…

Поликарпыч из кресла сказал ему что-то, тот опустил голову, посмотрел на старика и пошёл в его сторону. Здороваются. Говорят о чём-то. Слышу, что разговаривают, голоса в утренней тишине разносятся далеко, но что именно говорят — не разобрать. Поликарпыч постучал пальцами по сенсору на подлокотнике, и кресло медленно двинулось из тени в сторону солнца. Игорь пошёл рядышком. Беседуют. Кресло выехало на солнце и остановилось. Что-то они ещё друг другу сказали, покивали головами и разошлись. В смысле, старик с креслом остался, а его собеседник бодрым скоком ломанулся в сторону остановки. Торопится. Куда это он ни свет, ни заря? Впрочем, не важно.

Я ушёл на кухню, долил в кружку горячего чаю, взял ещё один бутерброд и вернулся на балкон. Откусывая помаленьку, запивал мелкими глотками и смаковал каждый кусочек, рассеянно озирая окрестности. Взгляд мой самопроизвольно скользил то на угол дома, за которым прятался старинный многоэтажный архив, то на пустынную по раннему времени дорогу, что плавно изгибалась, уходя за дом, то на кусты в овраге за дорогой, то на растущие во дворе старинные тополя, покрытые свежей весенней зеленью, потом на одинокого в безлюдном утреннем дворе Поликарпыча с его креслом…

Из-за угла дома во двор въехала городская двойка весёленькой канареечной окраски. Модель, похоже, свеженькая. Ой, что-то мне это смутно напоминает… Слишком знакомая машина. Хотя все они, конечно, стандартные, но сдаётся мне, что именно эту я совсем недавно видывал часто и регулярно. Так, проехала по двору и остановилась возле моего подъезда, прямо в тени. Водитель… Эээ, нет, водительница… Открыла дверцу, выскочила, как чёртик на пружинке. Она? Точно. Она… Кто ж ещё так криво машины ставит…

Я вышел на кухню, поставил по дороге кружку на стол, прошёл в прихожую и, уперевшись лбом в дверь, слушал, как она поднимается по лестнице. Бегом. Стуча каблуками. На пятый этаж. Сейчас примчится. Может, не открывать? Может, я уже уехал? — Нет, бесполезно. Открыл дверь, прислонился к косяку, жду.

Она вбежала по ступенькам на площадку и резко остановилась, увидев меня в открытой двери. Запыхалась, говорить начала не сразу. Стою, молчу, жду.

— Привет, — наконец отдышалась она.

— Привет, — медленно, почти по слогам сказал я. — Ты что так рано? И так внезапно? Прямо как-то неожиданно…

— Может, ты всё же меня впустишь? — оглядевшись по сторонам и нервно передёрнув плечами спросила она.

— Да, заходи, конечно.

Я посторонился, она судорожно, одним движением вошла, я аккуратно прикрыл дверь и повернулся к ней. Она подняла голову и очень внимательно на меня посмотрела. Я соорудил задумчивое выражение лица, почесал бровь и спросил:

— Может, чаю? Или кофе? Есть еще пара бутербродов, я разогрею…

— Нет, ничего не надо, — быстро ответила она. — Я не надолго.

Потом вздохнула, моргнула пару раз и, наконец, решилась:

— Я слышала, ты улетаешь сегодня?

Вот оно что. Интересно, а от кого это она слышала? От Петьки, что ли? Они, в общем-то, соседи, да только он постоянно то на работе, то на учёбе, дома-то бывает только по праздникам. Да и то не всегда. Опять же, в лес регулярно ходит с такими же фанатиками. Мог, конечно, сболтнуть впопыхах между делом, да я, собственно, и не скрывал особо. За три-то недели где угодно могло проскочить. В той же Сети, например. В местных новостях.

— Улетаю, — монотонно подтвердил я. — Сегодня.

— А я? — как-то всхлипнула она.

— А ты… Ушла, — очень спокойно сказал я. — Уже почти месяц назад.

И ровно за неделю до того, как мне сообщили, что я зачислен в основной состав экспедиции.

— А ты? — задохнулась она. — А ты?!

— А я… Улетаю, — задумчиво повторил я. — Сегодня. Скоро. Буквально сейчас.

Где-то минут через полчаса максимум должна прийти машина. Заберут меня и мой небольшой, килограмм на двадцать, рюкзак. Лимит, однако, больше крайне не рекомендовали. Я сначала сказал, что доберусь в аэропорт сам, но Михалыч очень угрюмо посмотрел на меня и заметил, что дурью маяться я могу и здесь, а там это никому не нужно, так что или я остаюсь, или слушаю, что говорят старшие товарищи и молча глотаю всю животрепещущую конструктивную критику. После чего собираю барахло строго согласно вот этому списку и жду в полной готовности, когда за мной придет специально выделенный транспорт. Я хотел щелкнуть каблуками и козырнуть, но как-то не решился. Не всегда у Михалыча хорошо с юмором.

Кажется, она что-то сказала.

— Что? — переспросил я. — Извини, задумался.

— Я сказала, что не буду тебя ждать. Четыре года — это слишком много.

— Хорошо, — ровно ответил я.

— Что «хорошо»?! — нервно вскинулась она.

— Хорошо, я буду знать, что ты не будешь меня ждать, — послушно объяснил я и подумал: «Стихи, однако».

— Ты! Ты мог бы сказать мне раньше!

— Я не мог, — терпеливо сказал я. — Я сам узнал об этом только через неделю после того… Как ты ушла. А потом было ни к чему. Ты уже всё решила. Сама.

— Мало ли что я решила! А ты откуда знаешь?! Я, может, передумала!

— Ну, извини, — отрешённо вымолвил я. — Не заметил. Мне никто не сказал, а сам я… Не догадался.

— Не догадался он! Ты и не хотел!

— Не знаю… — протянул я. — Наверно, мне как-то не хватило времени. Или чего-то ещё…

— Да и ладно, — вдруг почти спокойно сказала она. — Ты что же думаешь, я по тебе теперь плакать буду?! Не дождёшься!

— Не надо плакать, — согласился я. — Мне бы не хотелось. Извини.

Она не ответила, яростно сверкнула глазами, резко развернулась, пролетела мимо меня, толкнула дверь и выскочила на лестницу. Затем захлопнула её с такой силой, что наверняка шваркнула бы её о косяк, если б не амортизаторы.

— До свидания, — произнёс я в закрытую дверь, слушая, как стучат по лестнице вниз каблучки. Почему-то сегодня никто не хочет пользоваться лифтом.

Я прошёл на балкон и задумчиво смотрел оттуда, как маленькая машина ярко-жёлтой окраски стремительно выезжает со двора. В голове моей крутился какой-то дурацкий анекдот про то, как к мужику пришла Смерть, а дома-то его и не застала. Потому как не судьба. Улетел на Марс, туда-сюда. Смешно. Ха-ха. В самом деле, кстати, как земная Смерть может оказаться на Марсе? И может ли? — Непонятно. Ладно, пора запрягаться. Уже прямо сейчас должна прийти машина.

Я закрыл балконное окно, вернулся в кухню, притворил и запер дверь на балкон, сгрёб крошки со стола в мусорный пакет и запечатал его. Сполоснул кружку, внимательно, как будто увидел в первый раз, изучил надпись «Eire» на донышке. Дед принёс её на день рождения, когда мне исполнилось десять лет. Он сказал ещё тогда, что обязательно свозит меня на родину предков, когда я немного подрасту. Не успел. Я сам тоже так и не собрался… Взяв полотенце, я тщательно вытер кружку досуха, вытащил из ящика пару пакетов, аккуратно упаковал в один из них кружку, во второй — оставшиеся два бутерброда. Незачем их здесь оставлять. Съем где-нибудь по дороге.

Прихватив пакет с мусором, я вышел в прихожую, где уже ждал меня с вечера собранный рюкзак. Отстегнул верхний клапан, вскрыл замки, засунул кружку поглубже между пакетами с одеждой. Невелик вес, а последние тринадцать лет я пью чай только из этой кружки. Во всяком случае, дома. Так, бутерброды в верхний клапан, замки застегнуть. Готово.

Я пробежался по комнатам и кухне, ещё раз бегло огляделся, потом подошёл к панели в прихожей и вызвал Голос.

— Дом, — сказал я, — включай Сторожа.

— Готово, — отозвался Дом. — Сторож включен. Все датчики в норме. Вы уходите?

— Да, уезжаю… — рассеянно пробормотал я, изучая панель. — Не скучай тут без меня…

Так, Сторож точно запущен, всё вроде бы нормально. Окна прикрыты, балкон заперт, вода отключена, электричество в дежурном режиме… Температуру на подогрев выставим градусов не выше пятнадцати, хватит, если кому будет нужно — поправят… Охлаждение выключим вообще, оставим только вентиляцию, опять же если что — поменяют…

— До свидания, — вежливо произнес Дом.

— До свидания, — задумчиво ответил я, — до свидания…

Выключил Голос, сел на банкетку, обулся. Прислонился к стене и, закрыв глаза, глубоко вздохнул. Теперь точно всё. Можно идти. Посидел. Потом открыл глаза и взглянул на браслет. Время. Нужно выходить, сейчас приедут. Спать больше некогда. Во всяком случае здесь, на Земле. Ближайшие четыре года спать будем совершенно в других местах. Только вот дождей там, судя по всему, не будет.

Я не знаю, что приснится мне там, на Марсе. Может быть, это утро, наш двор со свежезелеными древними тополями, или сидящий под ними старик Поликарпыч, встречающий рассвет в своем кресле, или так хорошо знакомая мне выезжающая со двора канареечного цвета городская двойка, или свист проходящего троллейбуса… А может, просто шум дождя.

Константин Бахарев

Интересы народа

Директор НАСА удивился, получив приглашение на совещание совета безопасности при президенте США. Все секретные вопросы, связанные с космосом, обычно решали военные. Однако, позвонивший сегодня рано утром секретарь совета акцентировал его внимание на том, чтобы он ни с кем не обсуждал предстоящую командировку.

— А как мне объяснить свою поездку к вам? — удивился директор НАСА. — Я не имею никакого отношения к разным таинственным делам, да и честно говоря, не хочу с ними связываться.

— Успокойся, Йен, — услышал он. — В твою контору уже направлено извещение о вызове на совещание в министерство энергетики. Официально ты едешь обсуждать концентрацию подачи энергии на плавучий космодром. Тема известная, очень проблемная, так что не волнуйся. Но про мой звонок никому не слова.

— Окей, Харрис, — пробурчал Йен Блад и начал собираться в дорогу.

Его жена, готовившаяся ехать на работу, услышав озабоченный голос мужа, спросила, в чём дело.

— Вызывают в совет безопасности, а сами прикрывают это поездкой в министерство энергетики, — раздражённо ответил Йен Блад. — О, боже! Харрис просил никому про это не говорить. Мадлен, забудь про это.

— Хорошо, милый.

Совещание проводил президент. Кроме директора НАСА, здесь были глава АНБ, председатель совета директоров корпорации «Ойл», госсекретарь и руководитель секретной службы.

Секретарь совета безопасности Харрис предложил всем кофе и взглянул на президента. Тот кивнул, давая понять, что можно начинать.

— Прошу вас, Энтони, — Харрис повернулся к председателю «Ойл».

— Ситуация обострилась до предела, — тучный Энтони Моррис ослабил галстук на покрасневшей шее. — Через семь месяцев Саудовская Аравия, Бахрейн, Кувейт, Эмираты начинают запуск сети атомных электростанций. Весь Аравийский полуостров будет с избытком снабжён энергией — углеводороды им станут ни к чему! В результате потребление нефти в этих странах для своих нужд снизится до одного-двух процентов от добычи. Всё остальное они выбрасывают на рынок. Дело будет гораздо хуже, чем в 2015–2016 годах, когда арабы пытались задавить наши сланцевые добычи. Сейчас нефть станет стоить дешевле морской воды. Наша компания, как и прочие на американском континенте, просто лопнут.

— Расскажи про атомные станции на Аравийском полуострове, — обратился президент к главе АНБ.

— Их построили русские, выиграв все контракты, — главный разведчик США зашуршал бумагами. Зная уязвимость электронных устройств, в его ведомстве важные документы составляли только в рукописном виде. — Восемь атомных станций. Обеспечивают с огромным запасом энергией все эти страны, полностью закрыли потребности в питьевой воде с помощью опреснителей. Кстати, эту воду они намерены экспортировать в Египет, Ирак, Китай и даже Австралию. По крайней мере, такие контракты уже прорабатываются.

— Почему контракты не достались нам, или французам, как было решено? — откинулся на спинку кресла президент. — Поясни, чтобы про это знали все присутствующие.

— Условия русских были лучше наших или французских, — выдохнул глава АНБ. — Но мы заплатили огромные деньги председателю тендерной комиссии, президенту энергокомиссии, племяннику саудовского короля. Он руководил отбором проектов для всех стран полуострова. Однако, этот парень оказался замешан в какой-то истории с аморальной начинкой, то ли инцест, то ли рога наставил родственникам. В результате его обвинили в государственной измене и казнили. А конкурсы выиграли русские.

— А не могли русские подстроить эту ситуацию? — спросил поневоле заинтересовавшийся событиями директор НАСА. — Хотя в космическом сотрудничестве это отличные парни, но они же коварные.

— Не доверяйте Голливуду, — грустно улыбнулся госсекретарь. — Как раз в день ареста нашкодившего племянника короля я встречался с русским министром иностранных дел. Его новость так поразила, что он взял перерыв в переговорах и улетел в Москву.

— Дело в том, Йен, — глава АНБ посмотрел ему в глаза. — Дело в том, что русские заплатили этому племяннику тоже немалые деньги. И паника у них была огромная. Целый год они пытались выяснить, кто так подставил этого парня. Да и до сих пор этим занимаются. Нам они не верят. Думают, что мы провели интригу.

— Если они победили на конкурсах, зачем им выяснять подоплёку событий? — удивился Блад.

— Русские хотели, чтобы он когда-нибудь стал королём, — пояснил госсекретарь. — Но, на мой взгляд, здесь цепь случайностей. А занявший его место двоюродный брат жены короля человек честный и упрямый. Итог — русские атомные станции на Аравийском полуострове.

— Йен, сейчас ты знаешь, что происходит, — президент развернулся в кресле в сторону директора НАСА. — Чтоб не допустить обвала промышленности в стране, мы обязаны разрушить атомные станции в этих странах. Иначе волну экономической депрессии мы можем не выдержать.

— А я при чём? — поразился директор НАСА. — Это же специалисты нужны. Взрывать или поджигать что-то.

Он кивнул на главу АНБ и молчавшего до сих пор руководителя секретной службы.

— В сложившейся ситуации не пройдёт диверсия, — вступил в разговор секретарь СБ. — Нужна естественная причина, природная. Например, астероид или метеорит.

— Стоп, стоп! — у Блада приоткрылся рот, он напряжённо думал и высказался: — А радиационное заражение? Вы про это подумали?

— После минимального радиоактивного заражения население стран выскажет своё неприятие наличием атомного энергоснабжения, — секретарь СБ посмотрел ему прямо в глаза. — Не нужен апокалипсис, нужна небольшая утечка радиации. И возмущённое общественное мнение.

— Вы читали доклад два месяца назад о том, что девяносто процентов астероидов и метеоритов не обнаруживается существующими приборами, — глава АНБ вновь зашуршал бумагами. — Да, вот ещё. Вы сообщали об успешном перехвате космического камня весом в шестьсот фунтов.

— Это не важно, — наконец-то заговорил руководитель секретной службы. — Главное, что вы можете управлять небесными телами. Это знаете вы, и знаем мы.

— Так пока мы будем ловить подходящий камень и нацеливать его, — покачал головой Блад. — К тому же это привлечёт внимание многих наших работников, да и русские с китайцами отметят эту активность. И кстати, почему военных нет на совещании?

— Военных нет, потому что Пентагон деморализован после инцидента на Огненной Земле, — ответил глава АНБ. — Мы подозреваем, что этим воспользовались русские, да и не только они, и всучили нам несколько «кротов» в министерство обороны. А рисковать сейчас не время.

— Не надо ловить никаких метеоритов, — вновь заговорил руководитель секретной службы. — Нужно поднять с Земли пару камней весом по пятьдесят тонн, вывести их на орбиту Луны и оттуда направить на русские атомные станции. У вас сейчас в девяностопроцентной готовности восемь космических кораблей. Два из них будут задействованы в этой акции. Они стартуют с перерывом в месяц. Работой займутся наши инженеры. Они придадут ускорение этим, мм, земным астероидам. Поскольку большую скорость камни набрать не смогут, то и в атмосфере не сгорят. Официально сообщим, что запущены корабли с аппаратурой АНБ, потом скажем, что произошли неполадки. На самом деле наших инженеров заберёт частный космолёт, а якобы неисправные корабли уйдут на орбиту захоронения.

— Так зачем вы привлекаете НАСА? — спросил Блад. — Могли и с частными компаниями работать.

— Их корабли не поднимут такие глыбы, к тому же необходимы опытные пилоты. Они после выхода в космос перейдут на орбитальную станцию «Тикондерога». Дескать, это для конспирации. А расчёт траектории для падения пятидесятитонных астероидов уже готов. Это сделали школьники на международной космической олимпиаде в Мадриде, два года назад, когда решали всякие задачки.

— Йен, ты же знаешь, нет общечеловеческих ценностей, есть интересы народа Соединённых Штатов, — сказал президент, пристально глядя на Блада.

— Я это понимаю, — директор НАСА сплёл пальцы. — Тогда я через неделю объявлю о начале реализации секретной программы АНБ.

— И через три месяца старт, — подытожил президент. — Напоминаю, господа, о деле знаем только мы. За работу!

В кабинете главы службы внешней разведки сквозило. Кондиционер сломался, а зам по тылу обещал прислать ремонтника только после обеда. Пришлось приоткрыть окно.

— Источник «Диомид» сообщает, что супруга директора НАСА рассказала о вызове своего мужа в министерство энергетики, а на самом деле он был на совещании в совете безопасности при президенте. Вернулся спокойный, ничего не сказал, только обмолвился, что русские скоро захватят весь мир. Больше эта тема не поднималась.

Ветерок шевельнул листок бумаги с агентурной информацией. Директор СВР прижал его рукой. Задумался. Снял трубку, набрал номер начальника военной разведки.

После обеда кондиционер починили, а ближе к девяти вечера в кабинет подошли генерал-лейтенант Митрохин из ГРУ, начальник управления США и Канады и заместитель союзного министра космоса по безопасности Артемьев. Не спеша поговорили, иногда заглядывая в документы с грозными штампами в правых верхних углах.

— Итак, что мы имеем? — директор СВР подвинул к себе листок, исчёрканный пометками. — Мы имеем странные факты. Прошло совершенно тайное заседание совета безопасности. Причём, что особенно настораживает, без мужчин из Пентагона.

Митрохин кивнул.

— Дальше. Двадцать дней назад НАСА начало подготовку к реализации некоей программы АНБ. Про неё раньше ничего не было слышно.

Артемьев также кивнул.

— Мы можем предположить, что у американцев сейчас решается какая-то важнейшая проблема, причём, на уровне президента, если заседание СБ секретное прошло, — продолжил директор СВР. — В нём участвовали глава АНБ, что не странно. А странно появление директора НАСА и отсутствие Пентагона. Кстати, если там был президент, значит, и глава Сикрет Сервис присутствовал. Речь на совещании шла о русских, которые скоро захватят весь мир. Какие выводы, товарищи генералы?

— Из предположений выводы делать не стоит, — кашлянул Митрохин. — Конечно, мы вытащим из Пентагона всё, что получится. Но сейчас впечатление создаётся, что военным не очень доверяют. Мы после Огненной Земли неплохо сработали. Видимо, чувствуют это. А если министерство обороны не задействовано, то наши возможности по добыванию информации ограничены.

Заместитель начальника ГРУ не уклонялся, как можно было подумать, от участия в разгадке американского ребуса с НАСА и АНБ. Он прямо сказал о том, что военная разведка может, а что нет.

— Начата подготовка к полёту двух кораблей, — оглядел всех Артемьев. — Причём, что любопытно, состав экипажа не объявлён, хотя первый взлёт планируется через два месяца, а второй ещё через месяц. Известны только пилоты и их дублёры. Программа полётов засекречена.

— Резюмирую, — директор СВР положил на стол красно-синий карандаш. — Американцы что-то затевают. Связано с космосом и нашей страной. Хорошего явно не замыслили. Давайте осторожно, бережно, по своим каналам узнавать, что происходит. Договорились, товарищи генералы?

Бюрократия подразумевает внесение порядка в хаос управления государством или частными корпорациями. На первых этапах она благо, а дальше бездушный её механизм начинает выдавливать новизну, защищая созданный чиновничий уют от всяческих изменений. Постепенно единственной целью бюрократии становится бессмысленный сбор информации и имитация её анализа. Полезный выход при этом стремится к нулю. Про это известно всем разведчикам. Главное, найти человека, небольшого по чину, но имеющего доступ к сведениям. Это как уборщик помещений. Он бывает везде, и его вроде проверяют, но потом привыкают, и не замечают. В совете безопасности США таким «уборщиком» оказался мистер Алекс Клоуп. Он занимался рассылкой протоколов заседаний СБ. Предварительно он, выпускник факультета словесности Гарварда, правил эти документы, приводя их в соответствие с нормами английского языка. Оперативники ФБР, присматривающие за работой совета безопасности, больше контролировали деятельность девушек, занимающихся расшифровкой записей совещаний. А мистер Алекс Клоуп, тихий, аккуратный, культурный и вежливый американец, не вызывал у них никакого интереса. Он воспитывал троих детей, по выходным ездил то к своим родителям, то к родителям жены, отпуск проводил частично в Диснейленде, частично на рыбалке. Друзей у него не было.

Однажды ему позвонили.

— Мистер Клоуп? — спросили равнодушно-вежливо.

— Я вас слушаю.

— Меня зовут Карл Штрайхатер, я из министерства обороны, собираюсь приехать к вам завтра. Закажите, пожалуйста, пропуск. Я из отдела внешней переписки.

— Хорошо.

Как и требовала инструкция, Алекс Клоуп сообщил о разговоре оперативному сотруднику ФБР, бывшему дежурным по государственным учреждениям в этом месяце. Тот вскоре перезвонил и подтвердил полномочия Штрайхатера.

Утром тот появился, сначала зашёл в секретариат и отдал кучу документов (когда накануне он доложил, что уезжает в СБ, его молниеносно использовали как курьера. Распространение множества документов — одно из проявлений действий бюрократии по устранению хаоса управления). Потом Штрайхатер зашёл к мистеру Клоупу.

— Добрый день, — он представился и присел на стул, возле стола Клоупа. — Месяц назад состоялось заседание совета безопасности с участием президента, а к нам в Пентагон не прислали его протокол.

Это было одним из грубейших нарушений законов бюрократии. Министр обороны был постоянным и одним из авторитетнейших членом совета безопасности. Мистер Клоуп вывел на монитор протокол последнего заседания. В списке его участников глава Пентагона не значился. Однако это не лишало его права на ознакомление с документом. Но порядок следовало соблюсти. Мистер Клоуп снял трубку телефона и набрал номер своего начальника, заместителя секретаря совета безопасности.

— Добрый день! Это Алекс Клоуп. Ко мне пришёл курьер из министерства обороны. Им не прислали протокол последнего заседания совета безопасности. Следует ли выдать этот документ?

— Э-э-э, мистер Клоуп, но ведь министр обороны член совета. Конечно, выдайте протокол.

— Благодарю вас, сэр.

Документ был получен, заверен тем же заместителем секретаря СБ, после различных регистрационных таинств уложен вместе с другими бумагами для военных бюрократов в специальный, важного вида кожаный портфель. На него повесили печать и мистер Штрайхатер убыл.

Из-за требований секретности заместитель секретаря СБ не знал, о чём шла речь на последнем заседании. Его там и не было. И поэтому он, поскольку никто не запрещал этого делать, без особых раздумий отдал его протокол.

В Пентагоне же полученный документ был никому особо не интересен, поскольку не касался их ведомства. А запросил его руководитель департамента делопроизводства для соблюдения порядка. Общаясь недавно с коллегой из АНБ, он узнал, что там разрабатывают перечень действий по последнему решению СБ.

— Столько хлопот, — обмолвился коллега. — Месяца не прошло, а требуют готовность.

Сотрудник Пентагона точно знал, что к ним никакое решение совета безопасности не поступало, и потому запросил его. Его шеф был членом СБ, и все решения этого учреждения должны наличествовать. Порядок есть порядок.

Привезённый Штрайхатером документ прошёл процедуру регистрации, и был положен на стол заместителя министра. Тот, увидев, что указанные в нём действия никак не касаются их ведомства, прочитав, улыбнулся и сказав: «Надо же, что придумали», наложил визу «Ознакомлен. В архив». После этого бумага оказалась в хранилище, подшитая к стопе таких же никому особенно не нужных документов.

В тот день, когда Штрайхатер доставил в Пентагон столь важный протокол, на улице непогодило. В парке было прохладно, сильный ветер гнул кусты бузины, и шумел листвой дубов. Изредка с пасмурного неба налетали холодные дождинки. Нелегальный резидент ГРУ укрылся от непогоды под пластиковым навесом закрытого киоска. Его собеседник, подтянутый, сухопарый мужчина с внимательным взглядом, молча слушал, что он говорит.

— Поскольку никаких документов из СБ не поступило, можете ли вы сами запросить его у них? — спросил военный разведчик своего агента, сотрудника военно-морской контрразведки министерства обороны США.

— Да, — кивнул тот. — Это не вызовет никаких подозрений. Я проверил все архивы и регистрацию входящих документов, ничего не было.

— Тогда сами запросите, только по возможности не делайте ничего лишнего, чтоб не привлечь особого внимания. Как вы замотивируете эту просьбу?

— Скажу своему шефу, что состоялось заседание совета безопасности, на котором впервые за много лет не было нашего министра. А поскольку наша главная задача добывание информации для руководства, значит, надо её получить. Тем более что это легко можно сделать по официальным каналам. Лишний раз продемонстрируем своё рвение и расторопность. А информацию о самом заседании СБ я получил из НАСА, когда обсуждал вопрос использования наших судов для обеспечения полётов.

— Отлично. Как получите документ, давайте сигнал. До свидания.

— До свидания.

Финансовый аналитик СВР пролистывал на мониторе сводки нью-йоркской биржи, как вдруг что-то зацепило его внимание. Он замер, пытаясь уловить источник беспокойства. Начал просматривать бюллетени не спеша, расслабившись, так как напряжение могло указать ложный путь. Ах, вот оно что!

Не очень заметный, но ощутимый рост котировок нефтяных компаний США. Последние годы они спускались всё ниже, а за один месяц подросли. А что случилось? Может, это обычное колебание курса? Может, и колебание, а может, и нет.

Аналитик подумал и внёс полученное наблюдение в ежедневный доклад директору СВР.

В этот раз бюрократия победила хитроумие разведчиков. Получив сообщение от мистера Клоупа, что военные вновь просят прислать им протокол заседания СБ, где не было шефа Пентагона, оперативник ФБР доложил об этом начальству. Вскоре об этом узнал и руководитель секретной службы. За любопытным сотрудником военно-морской контрразведки установили скрытое наблюдение.

Много лет самым надёжным способом передачи сведений в разведслужбах всего мира считаются тайники. Главное их преимущество — бесконтактность. Те, кто закладывает что-то в тайник или достаёт оттуда, часто не имеет понятия, откуда там что появилось, или кто это заберёт. Но. Контрразведка применяла не менее эффективное противодействие — засады. И спокойно фиксировала всех пользователей тайника.

Резидент ГРУ готовился к получению сведений от своего агента. В примерочной кабине мужского бутика тот должен был воткнуть обычную канцелярскую скрепку в боковую шторку, висевшую возле стены. Металлическая скрепка и была носителем информации. Резидент ГРУ намеревался войти в примерочную примерно минут через двадцать после агента, и забрать посылочку. Скрепка в деловом кейсе, полном разных документов, подозрения не вызовет.

В свою очередь, фэбээровцы, уже зафиксировавшие факт записи секретных данных на шпионский носитель военно-морским контрразведчиком, обложили того со всех сторон.

По всем правилам, работа с «кротом» строится по незыблемым шаблонам, опробованных временем. Ему дают возможность встреч со своим резидентом, другими участниками этой древней опасной игры. Выявляют все его связи, отношения, и заодно собирают доказательства для судебного процесса. Ведь иногда шпионов показывают публике, но только в пропагандистских или политических целях. Чаще всего они кончают свою жизнь либо в тайной тюрьме, либо с пулей в затылке их зарывают на малоизвестных ведомственных кладбищах.

Но в этот раз ситуация требовала немедленных действий. Нельзя было допустить ни малейшей утечки информации. Директор ФБР с трудом договорился с главой секретной службы, чтобы ему дали возможность хотя бы узнать, на кого работает «крот» из Пентагона. Подозревали русских, китайцев, израильтян и арабов.

В спешке неизбежны накладки.

Лил проливной дождь, за машиной «крота» работали сразу восемь автомобилей. Дожидаясь, когда уйдут тучи, на аэродроме в трёх вертолётах ФБР скучали пилоты и операторы наблюдения.

Непрестанно проверяясь, резидент ГРУ ехал к тайнику. Вчера он увидел сделанную помадой красную полосу на светофорном столбе. Это означало, что операция готова и пройдёт в обусловленное время. Этот же знак засекли и фэбээровцы во время скрытого наблюдения. Сейчас они были настороже, ожидая появления связника в любое время.

Дворники сметали пелену воды с лобовых стёкол, на миг прочищая их. Красный «субару» агента остановился возле мужского бутика. Тут же из серого «форда», вставшего позади, вылез оперативник с зонтом и быстро прошёл в магазин. Сыщики поступили так из предосторожности, работая на опережение, пытаясь угадать, куда пойдёт «крот». Он мог и вовсе остаться в автомобиле или постоять и уехать. Но, покопавшись в сумке, агент, сморщившись, глянул на улицу, тоже вытащил зонт и вышел наружу. Быстро пробежав по лужам, он зашёл в мужской бутик.

В четырёх кварталах от него нелегальный резидент ГРУ прибавил газу, выйдя на прямую. У него было около получаса до времени снятия носителя. Он решил сделать пару кругов вокруг квартала, где находился магазин.

— Один перекрёсток, второй, а вот и наш, — бормотал резидент, сбавив скорость и поглядывая по сторонам. Вроде ничего подозрительного, он притормозил на жёлтый свет светофора, переходящий в красный и тут же почувствовал удар. Кто-то въехал ему в багажник.

— Чёрт! Как не вовремя! — выругался резидент. Он включил аварийные сигналы, и начал искать дождевик на заднем сиденье.

Кто-то постучал ему в окно, а затем распахнул водительскую дверцу.

— Мистер, мы из полиции, вы мешаете нам, немедленно уезжайте, — услышал резидент.

Развернувшись, он увидел мокрое возбуждённое лицо крупного мужчины. Тот сжимал в руке удостоверение полицейского.

— Меня ударили сзади, нельзя покидать место аварии, — начал протестовать резидент.

— Это мы вас ударили, — торопливо сказал мужчина. — Признаём свою вину, срочно уезжайте.

— А где мне вас найти?

— Чёрт побери! — выругался полицейский и вытащил из кармана визитную карточку. — Позвоните сегодня вечером. Уезжайте немедленно.

Резидент выглянул наружу, запомнил и записал номер машины, стоявшей сзади, недоверчиво посмотрел на прогонявшего его мужчину и уехал.

Припарковавшись в двух кварталах от места аварии, он позвонил по указанному в карточке номеру.

— Федеральное Бюро Расследований, — услышал он приятный женский голос. — Слушаю вас.

У резидента ГРУ на миг парализовало дыхание, но он преодолел себя и начал кляузным голосом жаловаться на то, что его машину разбили их работники. Договорившись, что все вопросы можно будет решить вечером или завтра утром, резидент отключил телефон и дрожащей рукой вытер холодный пот со лба и висков.

Агента задержали через несколько часов, главной уликой явилась скрепка с тайным протоколом. Допросы с пристрастием не помогли оперативникам выяснить, на кого он работал. Бывший контрразведчик, польстившийся пару лет назад на солидный заработок на стороне, и сам этого не знал. Изнемогая от пыток, он предположил, что деньги за предательство ему платили израильтяне.

— Почему ты так решил? — спросили его.

— Он по субботам не встречался и запрещал выходить на него, даже если будет что-то очень срочное. Думаю, что соблюдал шаббат.

— А он был обрезан?

— На встречах он всегда был в штанах, — ответил измученный агент, жалея, что ни разу не попросил резидента раздеться догола. Тогда бы он точно знал ответ.

Вскоре «крот» навсегда отправился в одну из тайных тюрем ФБР. Расстреливать его не стали, так как надеялись, что когда-нибудь пригодится. Например, при опознании резидента.

Узнав о произошедшем, президент распорядился усилить негласные меры безопасности, а все документы, после их исполнения, немедленно уничтожать. Один корабль с пятидесятитонной глыбой уже был в космосе. Пилот, как и решили ранее, перешёл на орбитальную станцию американцев. Инженеры АНБ готовились к запуску искусственного астероида. Второй корабль уже выставили на стартовую площадку мыса Канаверал.

Прошёл месяц со дня ареста агента. Знакомясь с текущей информацией, директор СВР вдруг остановился и внимательно перечитал одно сообщение: «Источник „Славер“ сообщает, что акции нефтяных компаний США скупает брокерская компания братьев Фрименов, действуя по указанию своего клиента — Дэвида Бауэрса».

Дэвид Бауэрс, Дэвид Бауэрс. Старый знакомый. Бывший управляющий европейским филиалом банка Морганов, кризисный директор Дженерал Моторс, патриот своей страны, а ныне заместитель министра обороны США.

Итак, факты. Первое, угроза от русских, второе, таинственные дела в космосе, третье, скупка акций компаний, которые должны были лопнуть через несколько месяцев. Хм, хм.

А ведь агент внешней разведки в ФБР сообщил, что агент ГРУ спалился на том, что вторично запросил этот треклятый протокол. А первый экземпляр прошёл наверняка через Бауэрса. И что же там?

Значит, дела компаний пойдут в гору? А отчего бы им расти, если саудиты завалят весь мир нефтью. Слава богу, Союза это не коснётся, с этой иглы слезли давным-давно. А что ещё известно? Список экипажа американского корабля, работающий в программе АНБ, так и не был обнародован. Известен лишь пилот.

Директор СВР достал папку министерства космоса, полистал. Ага, вот оно, в последних сообщениях. Пилот корабля принят на орбитальную станцию «Тикондерога». Там же готовится место ещё для одного. Значит, будет ещё один полёт? Конечно, будет. Вот же сведения, корабль с таким же секретным экипажем уже на столе мыса Канаверал. И готовится старт коммерческого космолёта. Но без туристов. А ведь складывается картинка-то, складывается.

Уходят два корабля, что-то готовят там сотрудники, видимо, АНБ. И от этого растут акции нефтяников Северной Америки, вопреки всеобщим ожиданиям. И русские, русские, наглые русские.

Предположение. Американцы готовят удар по атомным станциям на Аравийском полуострове. Причём, он не должен быть явным и указывать на них. Террористы здесь неприемлемы. Даже от трупов можно протянуть ниточки. Ракетный удар отпадает — это война, и война мировая. Сбой программ управления АЭС? Атаки и так не прекращаются, но успешно отбиваются. А если естественная причина? Землетрясение, цунами, астероид?

Станции возведены с защитой от подземных толчков, цунами в тех краях не бывает. А вот что-то с неба может упасть.

Арабов решили не извещать об опасности, сразу пойдут разговоры, информация уйдёт, а толку от этого никакого не будет. К тому же возникнут сомнения в надёжности советских АЭС.

— Дрейфуют две глыбы возле Луны, — доложил начальник космической разведки. — Наш спутник прошёл там позавчера. Он запланированно на Марс идёт, всем известно и подозрений не вызвал. Успели программу наблюдения изменить, и зафиксировал спутник их.

— Американцы его не заметили? — с серьёзным видом и нахмурив брови, спросил представитель прокуратуры, специалист по космическому праву. Он был здесь для оценки законности действий.

— Мы его ночью запустили, — ответил косморазведчик.

Прокурор понимающе кивнул, остальные скривили губы, удерживая улыбки.

— Достаточно, — стукнул карандашом по столу председатель совета министров, ведший совещание. — Давайте по делу. Времени, как я понимаю, нет на раскачку. Милитаристы, что скажете?

Министр обороны, подтянутый, плечистый Макаров слегка развёл руками.

— Нет никаких проблем, — он кашлянул. — Платформа, точнее, три платформы на орбитах. Поднимаем на них ракеты, даём задачи, они разносят эти астероиды прямо возле Луны.

— Нет, нет, так не пойдёт, — скрестил руки перед собой министр иностранных дел. — Это же прямое нападение, мы автоматически становимся агрессорами.

Поджав губы, хмурый прокурор закивал, поддерживая дипломата.

— А они не нападают, да? — посмотрел на него Макаров.

— Нет, это неизвестно, — министр иностранных дел крепко упёрся ладонями в стол. — Надо как-то хитро сделать.

Все посмотрели на прокурора.

— Допустимы любые действия, не противоречащие общепринятым нормам космического права, — очень серьёзно произнёс тот. — В данном случае мы рассматриваем вопрос о распоряжении собственностью, находящейся в безвоздушном пространстве…

— Хватит!! — заколотил карандашом по столу предсовмина. — Где мы можем разбить эти каменюги, в каком месте, чтоб к нам не было претензий. Отвечайте прямо сейчас.

— Бва, бва. Э-э-э-э, — прогудел немного сбитый с толку прокурор, но тут же ответил, поняв, что его карьера может кончиться прямо здесь, независимо от его глубоких познаний в юриспруденции. — На входе в атмосферу, если есть обоснованное мнение о том, что они представляют опасность. Существует лишь безоговорочный запрет на применение любого оружия против летательных космических аппаратов, на борту которых находятся люди. Считается, что если они даже терпят бедствие, всегда есть шанс их спасти, до безусловного крушения.

— Спасибо, — предсовмина развернулся к Макарову. — Говори сейчас.

— По нашим прикидкам, астероиды войдут в атмосферу над Атлантическим океаном, далее над Европой и потом шарахнут по арабам, — дополнил тему косморазведчик.

— Вот как! — выдохнул Макаров. — Значит, межконтинентальными ракетами мы пользоваться не можем. Это явно агрессия будет. Над Германией или Италией взрывы устраивать.

— Над Средиземным морем долго они будут лететь? — уточнил предсовмина.

Разведчик подвигал свои бумаги, выискивая необходимые сведения.

— Около двух минут.

— Вот там и разнесёте их, товарищ маршал, — предсовмина упёрся твёрдым взглядом в Макарова. — Да? Или нет?

Тот, не отвечая, подвинул к себе бумаги разведчика, нашёл предполагаемую схему полёта астероидов. Красный пунктир пятнал Италию, Грецию и тянулся дальше на юг, оканчиваясь на побережье Аравийского полуострова.

— А можно отравить этих запускателей, которые сейчас возле Луны толкаются? — Макаров посмотрел на директора СВР.

— Нет, не успеем, — покачал тот головой.

— Ну ладно, — министр обороны встал. Но тут же наклонился, взял карандаш и надписал на схеме, прямо над пунктирной дугой «1 минута 30 секунд». Сложил документ вчетверо и сунул в нагрудный карман куртки.

— Ещё вопрос, — он повернулся к директору СВР. — Когда?

Тот пожал плечами.

— Мы следим, — ответил за него косморазведчик. — Им нужна неделя, чтобы пролететь от Луны до Земли с набором скорости. Зафиксировать их сможем, точно, с уверенностью, когда астероиды пройдут две трети расстояния. Раньше не выйдет. Малые размеры, отсутствие спутников на нужных орбитах. Недостроенная станция наблюдения на Луне.

— То есть, от получения вашего сигнала и до падения астероидов у нас есть пара дней? — Макаров наклонил вперёд голову.

— Да.

Вместо сторожевого корабля «Расторопный» и корвета «Тюмень» в порт Афины с дружеским визитом пришли большой ракетный крейсер «Москва» и авианосец «Адмирал Нахимов». Пока греки глазели на серые хищные громады боевых судов, через Северное море и Английский канал в Средиземноморье зашли ещё два больших ракетных крейсера и транспортное судно. Они не спеша направлялись в сторону Суэца.

Между тем пресса что-то пронюхала. Появились смутные, неясные предположения о приближении к Земле некоего астероида, который обязательно рухнет на города. Спецслужбы обоих могущественных государств быстро исследовали источник этих слухов. Оказалось, что их запустил астроном-любитель из секты Шестого Пришествия. Выяснив, кто это, оперативники не стали даже узнавать подробности.

Утром тридцатого ноября президенту доложили, что в космосе всё готово. До запуска атомных электростанций на Аравийском полуострове оставалось семь дней. Частный космолёт, который управлял пилот АНБ, уже принял экипажи, готовивших запуск астероидов.

— Во имя народа Соединённых Штатов! — произнёс президент, и взглянув на стоящего перед ним главу агентства национальной безопасности, приказал: — Стартуйте!

Через несколько минут в сотнях тысяч километров от Земли дюзы космических толкачей осветило пламя. Бесформенные гранитные глыбы, преодолевая инерцию движения по прежней траектории, начали ускоряться. Космолёт АНБ следовал за ними на расстоянии пятидесяти километров, контролируя их движение. Горючего в толкачах должно было хватить на полтора часа, потом они отсоединялись.

Всё прошло, как и задумывалось. Набирая скорость, астероиды, происходящие из гор Адирондака, неслись обратно на родную планету. Никто из земных астрономов и специалистов, работающих с космическими телескопами, их пока не обнаружил.

Маршал Макаров смотрел на мигающую лампу прямого провода с министерством космоса. Вздохнул, снял трубку.

— Они идут, — услышал он.

— Спасибо.

За несколько часов до входа в атмосферу поднялись самолёты дальней радиолокационной разведки, все корабли министерства космоса навели свои антенны на место предполагаемого появления астероидов.

— Как русские? — поинтересовался президент у главы секретной службы.

— Никаких признаков того, что они что-то разнюхали. Работают в обычном режиме. Председатель совета министров улетел на открытие атомных электростанций.

— Надеюсь, он не пострадает, — президент вздохнул. — Приятный человек, с ним можно иметь дела.

Гранитные глыбы влетели в атмосферу Земли. Хотя их скорость была сравнительно небольшой, но через пару секунд температура на поверхности камней повысилась. Тонкая силиконовая плёнка, которой их покрыли для большей сохранности, начала плавиться. Но всё же она сберегла их на протяжении тысячи километров лёта в плотном воздухе.

Навстречу глыбам Адирондака неслись волны ракет. Первая из них взорвалась на расстоянии около десяти тысяч метров от целей. Сотни сотен молибденовых шариков устремились им навстречу. Они врезались в гранит, дробя его на изломанные, блестящие кусочки. За первой ракетой последовали другие. С рыбацких судов и двух круизных лайнеров, следовавших этой ночью возле Греции, заметили беззвучные белые вспышки в чёрном ярко-звёздном небе.

— Целей не наблюдаю! — прозвучало на всех ракетных крейсерах через минуту с небольшим после пуска ракет. Напряжение исчезало. Командиры судов брали тяжёлые эбонитовые трубки корабельных телефонов, докладывая в штаб эскадры о выполнении задачи.

С высоты в десятки километров в Средиземное море бесшумно валились миллионы молибденовых шариков и кусочков гранита.

— Русские уничтожили наши астероиды! — закричал глава АНБ, положив трубку телефона.

— Как же так? — президент нервно постучал пальцами по столу. — Ну-ка, свяжитесь с государственным секретарём. Вдруг у русских или кого-нибудь ещё появятся вопросы. Надо подготовиться к ним.

Госсекретарь прибыл довольно быстро и пояснил, что они разработали соболезнования и предложения помощи для арабов. Вот они, в папке лежат. А если ничего не случилось, значит, и заявлений никаких делать не надо.

— Отлично! — сказал ему президент и повернулся к главе АНБ. — А как русские узнали об наших метеоритах? Кто им сообщил?

Тот пожал плечами. Президент включил новостной экран. Шёл репортаж о начале работ восьми атомных электростанций. Вдруг всё потемнело, появилась надпись «Экстренные новости». Затем возник ведущий CNN, он читал по бумажке: «Несколько минут назад в Аризоне рухнул астероид. Сведений о пострадавших пока нет».

— А это чей астероид?!! — завопил президент, оправившись от секундного шока. — Его кто запустил?!!

Глава АНБ и госсекретарь, остолбенев, смотрели на экран. Съёмка издалека показывала огромный пыльный столб, медленно расползающийся вширь.

— Хватит глазеть! — снова закричал президент. — Дай мне соболезнования, которые ты приготовил для арабов. Возможно, сейчас они будут нужны для народа Соединённых Штатов.

Мистер Клоуп был человек неглупый. Сопоставив свои доходы и расходы, значительно выросшие из-за свалившейся на страну депрессии, он как бы случайно встретился с оперативником ФБР.

— Привет, Джек! — мистер Клоуп пожал ему руку. — Как дела?

Поболтав о пустяках, он между делом поинтересовался, какова судьба любопытных военных, искавших один и тот же документ. Оперативник щёлкнул пальцами и ткнул большим пальцем в небо.

— Ого! — поразился мистер Клоуп.

— Но перед этим денег он получил! — фэбээровец покрутил головой. — Я тебе по секрету скажу, мы купюры сумками выносили.

Поудивлявшись и поболтав ещё немного, мистер Клоуп ушёл. Он шагал, задумчиво глядя перед собой. Потом остановился и присёл на мокрую после дождя скамейку. И всё думал, думал, думал.

Директор СВР знакомился с оперативной информацией. Кондиционер немного барахлил, пришлось его выключить и приоткрыть окно. Лёгкий ветерок шевелил бумаги на столе.

«Резидентура из Вашингтона сообщает о привлечении к конфиденциальному сотрудничеству Алекса Бенджамена Клоупа, сотрудника совета безопасности при президенте. По его желанию выбран рабочий псевдоним „Метеор“. Обговорено, что вознаграждение будет в денежной форме и выплачиваться ежемесячно».

Астроном-любитель из секты Шестого Пришествия оказался прав в своих расчётах и наблюдениях. За это товарищи по вере присвоили ему титул Многовидящего Пророка.

Межзвёздный 4

Как я провёл лето

Денис задумчиво смотрел на доску, на которой светилась тема сочинения: «Как я провёл лето». Он сидел и думал, что ему написать. Всё лето он провёл у троюродной бабушки в деревне, вдали от знакомых и друзей. Уезжая, он ничего не сказал даже другу Вовке, и теперь тот наверняка на него злится. Тому была причина. Серьёзная, ужасная причина, в которой стыдно было сознаться: он солгал. Дело в том, что отец Дениса работал геологом в поясе астероидов на Церере, а этим летом отправляли в командировку и его мать. Это значило, что его, Дениса, на лето будет не с кем оставить. Конечно, в свои двенадцать лет он был уже большой, да и Вовкины родители наверняка согласились бы за ним присмотреть. Но Денис расчитывал на другое. В том году, когда дядя Дима и тётя Наташа уезжали в экспедицию, они взяли Вовку с собой, он потом целую четверть рассказывал о своих приключениях.

Денис вздохнул. Он так надеялся что в этот раз героем окажется он, что едва только узнав о мамином отъезде, рассказал ребятам, будто бы отправляется вместе с ней, и даже пообещал привезти Светке метеорит! Но в планы взрослых, как всегда, входило совсем другое. Когда выяснилось, что никакими уговорами и обещаниями делу не поможешь и стать космонавтом никак не светит, он не захотел ни ехать в лагерь, ни оставаться с Вовкой, а сказал, что лучше погостит у троюродной бабушки Маши, с которой виделся только два раза. Мать удивилась, но просьбу исполнила, а бабушка была рада его принять. Там была речка, и лес, и пёс Тузик, которого Денис почти научил подавать лапу, с бабушкой они ходили за грибами, и всё было бы хорошо… если бы только он не сказал ребятам, что летит с мамой! И теперь, когда выяснится правда, его засмеют, всей школой и всем двором, и Вовка с ним больше никогда не заговорит, а Светка будет смотреть на него с презрением.

Что же делать? Денис украдкой оглянулся на товарищей, сосредоточенно пишущих в своих планшетах. Всем было, что рассказать. Всем, кроме него! А от него ждут историй и приключений о космосе, ведь он обещал! Он мог бы выдумать историю, ведь он почти всё знал о папиной работе, у него даже были фотографии папиной комнатки в жилом комплексе, и вышки, и старенькой мусорной машины, которую папа помогал чинить, когда из-за поломки весь мусор разлетелся по базе… Вот если бы…

Прикрыв глаза, Денис представил себя в этой комнатушке за столом: родители ушли, и он остался один на весь день. Так хочется достать из шкафа скафандр, надеть и выйти наружу — но это сторго-настрого запрещено, и автоматика его ни за что не выпустит без какой-нибудь серьёзной причины. Конечно, он, Денис Фёдоров, понимает всю важность правил на космической базе и ни за что не станет их нарушать ради забавы, ведь он впоследствии хочет стать геологом, как папа, поэтому должен вести себя так, чтобы на него уже сейчас могли полагаться и доверять. Поэтому он просто сидит и смотрит в окно.

Вон там справа за скалой, если хорошо приглядеться, можно увидеть группу горняков. Они добывают руду, а рядом тянется кабель, вон от той вышки, в нём огромное напряжение и нельзя допустить даже малейший обрыв. Но тут происходит непредвиденное, и в эту вышку врезается метеорит. Он слишком велик, и защита не выдерживает, всё начинает вспыхивать беспорядочными огнями, и становится ясно, что вот-вот произойдёт взрыв. Из-за повреждений вышка не может отключить питание автоматически, и нужен кто-то, кто сделал бы это вручную, это очень просто, всего лишь опустить рубильник — но никто из рабочих не успеет добежать туда так быстро, ведь счёт идёт на минуты.

И вот тогда он, Денис Фёдоров, простой ученик пятого класса понимает, что никто, кроме него, не может спасти людей. Раздумывать некогда, и то, что он собирается сделать, запрещено, но у него нет другого выхода. Денис понимает, что может погибнуть, но не позволяет завладеть собой страху. Он быстро надевает скафандр и, игнорируя врезавшуюся в уши сирену из-за разгерметизации помещения, покидает жилой комплекс через аварийный выход.

В последний момент он успевает отключить систему, и трагедии не происходит. Теперь он стоит у вышки, чувствуя, как его начинает бить озноб. К нему сбегаются люди, появляются мать с отцом, его одновременно ругают и благодарят, мать, конечно же, плачет, отец серьёзен и суров, но по его взгляду Денис понимает, что тот им гордится.

Толчок в спину вырвал героя из его грёз. Почти не глядя, Денис взял у товарища свёрток в упаковке из-под готовых завтраков и передал вперёд. Упаковка явно использовалась не по назначению: кто-то из младших успел нарисовать на ней домик и человечка. Похожие завтраки были на Церере у космонавтов, папа даже рассказывал, как они со Степанычем на Земле ездили их закупать.

Денис задумался. Ведь если бы такая упаковка с рисунком или с надписью… или с полустёртой надписью!.. Если бы она вдруг обнаружилась где-нибудь там, возле базы? Вот так, во время прогулки с отцом нашлась под ногами, и Денис пытается её прочитать, а отец уверен, что это просто грязь, и забирает находку.

Но Денис точно знает, что отец неправ, ведь он даже не посмотрел на неё, он думает, что это из-за той поломки мусорной машины. Денис же готов поклясться, что следы, которые он успел разглядеть, были на самом деле словами, и пусть он даже ошибается, но не имеет права не проверить свою догадку.

Понимая, что родители его не поймут, если проснутся и увидят, чем он занят, Денис всё равно пробирается к мусорному баку и находит эту старую упаковку. На другой день, когда никого нет, он внимательно изучает её — и несколько бессмысленных полосок на самом деле оказываются буквами, которые кто-то пытался нацарапать чем-то вроде острого камня — а может, сломанного карандаша. Он понимает, что у него в руках послание, зов о помощи, который подобно письму в бутылке в прежние времена, оказался прибит, как к берегу, к астероиду космическими течениями, и он, Денис Фёдоров, ученик пятого класса, сейчас держит его в руках. Ему удаётся расшифровать общий смысл послания, но несколько слов так и остаются неясны, ведь он всего лишь школьник и не знает всех этих обозначений баз, станций и кораблей. Он думает, что мог бы попросить помощи родителей, но что если они ему не поверят, не воспримут всерьёз и подумают, что это всего лишь шалости соскучившегося мальчишки? А там ждут помощи живые люди, и они могут её не получить только лишь из-за того, что ему не поверят взрослые! Тогда они погибнут.

И Денис решается на отчаянный шаг. Он надевает скафандр и, игнорируя вой врезавшейся в уши сирены, покидает жилой комплекс через аварийный выход. Он спешит к отцу — сейчас как раз обеденный перерыв и все в сборе, и если не отец, то хотя бы один из тех, с кем он работает, обратит внимание на его слова.

Конечно, едва он появляется в столовой, отец требует от него объяснений, он так возмущён, что слова Дениса про послание кажутся ему глупостями, он и слышать ничего не хочет, ведь он уверен: сын покинул жилой комплекс без разрешения просто оттого, что ему стало скучно, а теперь придумывает глупые оправдания. Но когда надежда почти иссякла, его сосед, дядя Коля, вдруг говорит:

— Постой, Иван, а ведь мальчишка прав.

Отец, конечно, удивляется, замолкает и вопросительно смотрит на своего друга. А тот рассказывает, что ему тоже попадалась такая упаковка пару дней назад, и он тоже подумал, что это поломалась мусорная машина, а на этикетке — просто грязь, но теперь, когда Денис сказал, что именно там написано, он тоже прочёл послание и даже может указать недостающие данные. И теперь, когда всё настолько очевидно, он не может понять, как не заметил этого раньше — ведь это Степаныч полгода назад закупил огромную партию гречки с курицей и отправил на «Аврору» — оттуда ещё жаловались, что они скоро начнут кудахтать. А потом с ними оборвалась связь — и вот теперь они нашлись! Кто-то успевает предположить, что если так, то «Аврора» дрейфует недалеко от Цереры, ведь иначе две упаковки подряд были бы невероятным совпадением.

Конечно, работы приостанавливаются и отец Дениса с дядей Колей и ещё двумя рабочими отправляются на корабле на поиски пропавших товарищей. Через два часа они возвращаются, ведя на буксире «Аврору» — маленький трёхместный корабль, потерявший управление и связь в густом метеорном потоке и вынужденный дрейфовать в космосе без особой надежды быть обнаруженным. Тогда отчаявшиеся космонавты прибегли к последнему средству: вот уже месяц они писали на упаковках от обеда послание — просьбу о помощи — в надежде, что кто-нибудь сможет его прочесть. Два дня назад закончился последний набор, и они больше суток не пили воды. Если бы не Денис, если бы он сейчас не прибежал и не рассказал о своей находке отцу и его товарищам, они бы погибли.

Конечно, Дениса благодарят, хвалят за внимательность и находчивость, отец глядит на него с уважением. А один из спасённых с «Авроры» дарит ему на память осколок от того злополучного метеорита, что угодил в корабль.

— Ну, что ты сидишь? — от неожиданности Денис даже вздрогнул. Над ним стояла учительница и через плечо смотрела в пустой файл. — Ты же знал, что сегодня сочинение?

— Наталья Константиновна, а он не может выбрать, какой из подвигов описать!

Денис зло обернулся за голос: ух, язва! Наверняка обо всём догадалась, а может, мать рассказала… Не будет ему теперь покоя…

— Тише, Света, работай, — остановила её Наталья Константиновна, а потом, наклонившись к Денису, негромко добавила: — Не можешь описать подвиг — опиши его отсутствие. Не каждому удаётся вынуть из реки утопающего или спасти человека из горящего дома. Но иногда подвиг — это просто сказать правду.

Денис сглотнул и сжал внезапно похолодевшие руки. Эта зазнайка-отличница даже своего младшего брата воспринимает серьёзнее! Но вот если бы они встретились в космосе… Космос — это другое, тут недостаточно просто хорошо уметь считать или знать на память стишки! Вот если ночь, и внезапно пожар на базе, и родители ушли, а остальные спят. Ванька испугался и ревёт, а Светка даже скафандр не умеет надеть, у неё всегда было плохо с физкультурой…

И вот его посреди ночи будит стук. Тётя Даша в слезах, двери заклинило и она не может их открыть, а Светка с Ванькой там одни, и Светка не отвечает. Отец с матерью выбегают в коридор, Денису велят оставаться дома, но он, конечно же, их не слушает. Вместе они кое-как открывают двери, но в комнате всё задымлено и ничего не видно, Светка наглоталась дыма и без сознания лежит у дверей, а Ваньки не слышно совсем. Искать его среди огня и гари в условиях почти полного отсутствия гравитации очень сложно, и противопожарная защита не может сработать из-за того, что в помещении люди. Мать Дениса приводит Светку в сознание, а отец и тётя Даша пытаются найти Ваньку, но тёте Даше становится плохо — у неё больное сердце, и отцу приходится выносить её из комнаты, а Ванька всё ещё остаётся там.

И тогда он, Денис Фёдоров, ученик пятого класса, схватив какую-то куртку и завернувшись в неё, врывается в горящее помещение — едкий дым жжёт глаза, но он заставляет себя смотреть, пытаясь дышать через рукав, очень быстро он проверяет комнату — шкаф, холодильник — мало ли куда мог спрятаться испуганный малец! — и находит Ваньку под кроватью. Денис хватает его на руки, выбегает с ним из комнаты, двери за ним закрываются и, наконец, осуществляется разгерметизация помещения, которая гасит огонь. Ванька крепко держит Дениса за шею, а Светка впервые в жизни смотрит на него с благодарностью.

Денис глубоко вздохнул и покусал губы. Такое никогда не могло бы произойти: Светкины родители даже не космонавты… и он тоже. Она просто посмеётся над ним… все посмеются, если он скажет правду! Может быть, подвиг — это ещё и то, что очень не хочется совершать?

Ну и пусть! Он всё равно станет космонавтом, и он не трус. Он расскажет, как всё было, и не станет врать. И пускай они все смеются — если хотят! Упрямо сжав губы, Денис оживляет клавиатуру и начинает набирать текст:

«Мой папа работает на Церере геологом. Этим летом маму тоже послали в командировку на Цереру. Я ещё никогда не был в космосе и очень хотел полететь с ней. Я думал, что много знать о папиной работе и хорошо учиться — достаточно для того, чтобы меня взяли, но я ошибся.

Вместо этого меня отправили в деревню к бабушке Маше. Там я помогал ей в огороде и в саду, ходил на речку и в лес. А ещё я много размышлял. Хотя у бабушки Маши было хорошо, я всё равно жалел, что меня не могли взять в космос без подготовки.

Теперь я понимаю, что чтобы полететь на Цереру или на другую базу, нужно быть профессионалом, много учиться и работать над собой. А ещё быть смелым и отважным, чтобы другие могли на тебя положиться.

Этим летом мне не удалось побывать в космосе. Но когда я вырасту, я хочу работать в космосе геологом, как папа, или спасателем, а может быть даже капитаном корабля. Я думаю, что если очень хотеть, хорошо учиться в школе и институте и сдать ГТО, то у меня всё получится».

Денис вздохнул, перечитал сочинение и решительно нажал кнопку отправки. Пусть так. Он пока ещё никуда не летал, но он сам написал, что космонавты — смелые и отважные люди, а ещё это люди чести, и если он хочет быть одним из них, то сейчас он должен был поступить именно так. И он ещё должен помириться с Вовкой, потому что уехал не простившись и ничего не объяснив. И когда-нибудь, когда он всё-таки станет космонавтом, он ещё привезёт Светке обещанный метеорит. Тем более, что если очень стараться, то действительно всё получится, и он ещё совершит подвиги, о которых сможет рассказать.

Евгений Лонин

Крылья подарит мечта

Часть первая. Катастрофа

Нужным быть кому-то в трудную минуту…

Как выяснилось впоследствии, небольшое изменение расписания и стало той самой первой, роковой случайностью. Можно сказать, чудом поломавшим планы террористов. Скоростной экспресс, перевозивший сборную СССР на международную юношескую спартакиаду, пропустили вперёд вне стандартного расписания, чтобы выгадать для юных спортсменов лишних полчаса перед соревнованиями. А шедший ему навстречу экспресс с дипломатической миссией из Японии, который и был целью теракта, наоборот, немного задержался на станции. Вторым чудом было то, что несмотря на взрыв, поезд не развалился на части, и большинство его вагонов уцелело. Это произошло в том числе и потому, что взрывное устройство, активировавшееся при прохождении разгонного блока, сработало сбоку, а не под поездом. Кроме того, поезд только начинал разгон после остановки в городе и ещё не успел набрать крейсерскую скорость, в отличие от поезда на который нацелились террористы. И хотя локомотив слетел с направляющих, смял защитные системы и с огромной скоростью врезался в одну из опор разгонного блока, большая часть экспресса, собранного по «космическим» технологиям, не пострадала. Но и это не помогло бы избежать больших жертв, теракт готовили профессионалы, если бы не третье чудо: девочка, которая умела летать.

Нина Белякова — была не только талантливой юной гимнасткой и восходящей звездой советского спорта, но и мировой знаменитостью. Уже в 13 лет она стала мастером спорта международного класса, пробилась в юношескую сборную СССР и стала абсолютной Чемпионкой Европы среди юниоров. Её выступления произвели фурор и очаровали весь мир. Невероятная лёгкость, красота выступлений и потрясающая координация движений покорили как профессионалов, так и простых зрителей. А после слов fille oiseau (фий уазо), брошенных во время выступления Нины одним из французских комментаторов, её стали звать Советской птичкой. Девочкой, которая летает.

Она находилась в купе проводника, забирая чай и стремясь за разговором выпросить у него какой-нибудь сувенир, связанный со скоростными экспрессами, который она обещала своему младшему брату (все маленькие дети любят игрушечные железные дороги), когда прогремел взрыв. Сильнейший толчок отбросил её вперёд и вжал в обивку сиденья. Стакан чая, стоявший до этого на столе, звонко хлопнув, разбился о стену и, показалось, что весь мир с диким скрежетом завалился набок. Стон сминаемого металла, крики, звон разбившегося стекла. На некоторое время хаос наполнил окружающее пространство, чтобы через секунды сумасшествия замереть в неподвижности. Валентин Фёдорович, так звали проводника, со стоном встал с двери купе, которая неожиданно почти стала полом, провёл рукой по лицу и с недоумением уставился на кровь измазавшую ладонь. Что-то во время падения рассекло кожу на лбу, и теперь сочащаяся кровь мешала смотреть, закрывая глаза липкой пеленой. Рядом зашевелилась Нина, выбираясь из-под груды завалившей её, слетевшей с вешалок, одежды.

— Как ты там? Цела, пигалица? — спросил приходящий в себя проводник.

— Цела, Валентин Фёдорович — ответила девочка, стараясь выпутаться из казавшегося ей огромным кителя работника Скоростных Магистралей.

Бросив взгляд на разбитый вдребезги во время падения служебный коммуникатор, бортпроводник подобрался и попробовал открыть дверь. Но не получилось. Не помогли ни технические ключи, которые он носил, не снимая, на поясе, ни физическая сила. По-видимому, перекосившийся механизм заело намертво. Несмотря на отчаянные рывки, дверь даже не шелохнулась. Отбор на международные рейсы был весьма строг, и как действовать в чрезвычайных ситуациях Валентин в своё время затвердил наизусть, да и проводимые время от времени учения не давали расслабиться. Поэтому над дальнейшими действиями он не размышлял и секунды.

Тренированное армией тело уверено подтянулось вверх, и через секунды съёмная панель возле окна с лёгким щелчком отлетела в сторону, открыв доступ к системе эвакуации. Рывок за металлический шнур, лёгкий хлопок и особо прочное стекло вместе с рамой отбрасывается наверх и в сторону. Свежий воздух радостно рванулся в ставшее ловушкой небольшое купе. Подтянувшись на руках, Валентин высунулся из окна и с чувством в голос выругался. «Самый безопасный вид транспорта» потерпел сокрушительную катастрофу. Ранее бывший стремительной стрелой поезд, сейчас представлял собой безвольного длинного червяка, частично слетевшего с путей, уткнувшегося упавшей набок головой-локомотивом в одну из опор разгонных блоков и безвольно привалившегося к другим опорам, которые частично завалились, не выдержав обрушившегося на них удара. И тут, к его ужасу, в глаза ему бросились сияющие ядовито-зелёным цветом, разрешающие огни светофоров.

— Черт! Не может быть! Как же так?! Черт! — неверяще твердил он.

Валентину было отчего растеряться. Сложившуюся ситуацию не могла представить ни одна самая фантастическая инструкция. Не могли помочь и его пять лет стажа. Путепровод был явно повреждён, а сигналы светофоров и не думали менять цвет. Следствие потом установило, что это случилось из-за диверсии. В планах террористов было как можно большее количество жертв, а значит и пострадавших поездов. Поэтому следящие, аварийные и сигнализационные системы на этом участке дороги были выведены из строя и посылали неверные сигналы. Более того, большая часть диапазонов связи заглушалась установленными вокруг «глушилками».

— Что случилось? — девочка, быстро, как чёртик из коробочки, вынырнула из оконного проёма и уселась на его край.

— Свет зелёный! — воскликнул Валентин Фёдорович, — озвучивая мучившую его проблему и снова смахивая сочащуюся из пореза кровь, заливающую глаза, словно рассчитывая, что это поможет изменить цвет огней.

— Да… зелёный. — Всмотревшись, ответила девочка, каким-то образом поняв, о чём говорит проводник. — А что это значит?

— Это значит, что нам полный капец. — неожиданно ставшим хриплым голосом сказал Валентин Фёдорович. — Следующий поезд не остановится. И влетит сюда. Прямо в нас… Как там, в рекламе… «со скоростью пули»…

— А что можно сделать? — детские глаза доверчиво уставились на него. В них была непоколебимая вера во взрослого, вера в то, что он может решить любые проблемы. И этот взгляд полный уверенности и доверия словно подстегнул мысли Валентина.

— Аварийный маяк… Надо включить в локомотиве кнопку аварийки. И тогда сработает аварийный маяк! — хрипло выдохнул проводник.

— «А его услышат даже на Марсе и Луне!» — радостно выдала девочка фразу из популярного мультфильма — и, выхватив связку технических ключей из руки проводника, Нина выпрыгнула на скользкую поверхность потерпевшего крушение экспресса.

— Не бойтесь, я мигом.

* * *

Из интервью с проводником скоростного экспресса № 20–61 Валентином Фёдоровичем Сухановым.

— Это было невозможно, но она как-то сделала это. Вы же знаете, у поезда специальное покрытие. Помните в рекламе: «Даже молекула воздуха не сможет зацепиться и помешать движению сверхскоростного экспресса»[2]. А она бежала по нему, как по дорожке. А затем этот её сумасшедший прыжок. Там же не менее трёх метров было, а она скок, за перекладину опор ухватилась, качнулась и как белка вниз. А затем бегом до локомотива. Как уж она в него пробралась и как отыскала там кнопку включения аварийной системы, даже не представляю. Он же в опору влетел, нос всмятку. Но ведь пробралась как-то! Справилась! И даже сработала система-то… частично правда. Но ведь какие повреждения у поезда были! А тут и двери раскрылись, и системы эвакуации сработали. А затем… да что там говорить… сами знаете…

* * *

«Даже молекула воздуха не сможет зацепиться и помешать движению» — а мне и не надо цепляться. Только оттолкнуться — вверх. Не бежать — скользить. Мне и не надо тормозить, мне только вперёд. Я же птичка, я летаю. Толчок. Ещё толчок. Прыжок. Чертова перекладина куда толще брусьев, и эта железка тут явно лишняя, едва ноги не расшибла об неё… теперь быстро вниз и бегом, до этого глупого паровоза. Эк его расплющило… Вредная трава, какая длинная, словно специально стремится запутаться в ногах. Но никакой траве нас не остановить!

Залезть наверх, к двери. Ох… какой же ключ… Мда… тут, похоже, ключ уже не поможет. Эту дверь уже не открыть никаким ключом… Что же делать?!. О, технический люк! Боже, кто бы мог подумать, что этот детский мультик окажется настолько полезен. Сколько же раз я смотрела с братом эти серии про Стима и живые поезда, и теперь я, пожалуй, знаю о скоростных экспрессах больше чем машинист. Снова вниз. Тут открыть, ключ сюда, повернуть. Открыто. Вперёд. Что за мерзкий писк, наверное, какая-то сигнализация. И что за гадость разлита повсюду. Как скользко… В рекламных роликах кабина машиниста смотрится намного опрятнее… Впереди должны быть сиденья для машиниста и его помощника… Боже! Что это! Чем же их этак… Ох… не стоило мне смотреть… ох… как хорошо, что я не успела позавтракать… надо найти кнопку… Где эта чертова кнопка. Где!!! В глазах плывёт… На ощупь нахожу пластиковую крышечку на пульте, вверх её, кнопку вниз. Сработала? Нет? Не понять. Может не эта? Может следующая? Надо сосредоточиться. Да вот же она! Красная — АС! Аварийная — Ситуация. Сработала или нет? Нет, сил больше здесь находиться. Крестная рассказывала про ад — похоже, теперь я знаю как он выглядит. Он кровь, боль, и этот вредный писк, раздирающий уши. И отчаянье оттого, что уже ничего не можешь сделать. Бегом отсюда, прочь! Ноги скользят, и я опять падаю на четвереньки в это скользкое месиво… даже не хочу думать что это. Не думать! Изо всех сил спешу вперёд, к маленькому окошку открытого люка, из этого ада. И тут сзади раздаётся сильный хлопок, и что-то подталкивает меня в спину. Тьма…

Загораются тревожные огни на пультах диспетчеров и тревога по поводу сомнительных показаний датчика одного из поездов, сменяется сиреной чрезвычайной ситуации. Резко начинают торможение следующие по путям поезда, пассажиры бегут узнавать у проводников, что случилось, ругаются опаздывающие на важные встречи коммерсанты и просто скандалисты. Члены дипломатической миссии возмущаются из-за пролитого чая и падений во время экстренного торможения и тоже наседают с вопросами на проводников и сопровождающих, стараясь узнать, что же произошло. А экспресс останавливается буквально в километре от места аварии. С учётом его скорости, это произошло практически на последних секундах. Сообщение о чрезвычайной ситуации мигом передаётся от диспетчеров не только поездам, но и экстренным службам, и тысячи людей устремляются к месту катастрофы: помогать, лечить, спасать. Новость о катастрофе облетает весь мир. Гудят медицинские вертолёты и квадрокоптеры. В небе замирают рыбообразные тела скоростных дирижаблей спецслужб. Сверху им открывается страшная картина изломанного тела сброшенного с магистрали экспресса. Вокруг, помогая выжившим, снуют люди, из-под обломков извлекают пострадавших, спешно вскрываются покорёженные вагоны. От развороченного сильным взрывом локомотива аккуратно относят на носилках маленькое, хрупкое, обожжённое тело с буквально перекрученными, искорёженными ногами. Проходят минуты, и возле места аварии начинает расти лагерь спасателей. Спецслужбы и следственный комитет уже делают свою работу, опрашивают свидетелей. И вскоре новая сенсация потрясает мир.

Фий Уазо — Советская Птичка предотвратила катастрофу. Жертв могло быть намного больше. Девочка, которая летает, спасла множество жизней, но сама пострадала из-за взрыва аккумуляторов повреждённого локомотива, и сейчас врачи борются за её жизнь. Кажется, что вся страна замерла в ожидании. Девочке противопоказан перелёт. К месту катастрофы срочно перегоняется специальный медицинский состав, который должен забрать пострадавших. Перекраиваются расписания, останавливаются поезда. Специальный экспресс, в особом вагоне которого, опутанное проводами и трубками жизнеобеспечения, в медицинском фиксирующем геле плавает тельце Девочки-птички, без остановок устремляется в столицу Союза. Туда же спешно слетаются лучшие Советские врачи со всех уголков мира. Дни напряжённого ожидания и операций. Многочасовая труднейшая операция на буквально раздробленном позвоночнике и ногах. И итоговый вердикт врачей.

Нина Белякова, девочка-птичка — будет жить.

Часть вторая. Мечта

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

Указом Президиума Верховного Совета СССР… за проявленные в чрезвычайной ситуации мужество и героизм, присвоить звание Героя Советского Союза Беляковой Нине Александровне… Принято единогласно…

Люди любят героев. Любят читать о подвигах, мечтать о них. И редко задумываются о том, чего это стоит самим героям.

После долгих дней восстановления, уже пришедшую в сознание маленькую Нину, перевели в отдельную палату. Золотую звезду героя ей торжественно вручает лично председатель Верховного Совета СССР. Первое интервью с героиней после катастрофы. Множество камер и вопросов. Как выбрать главные?

— О чём мечтаю? Мечтаю снова летать. Как птичка.

И известный репортёр, весь в смущении, отводит глаза, от закованной в сложнейший медицинский экзоскелет девушки. Девушки со сложно повреждённым позвоночником, для которой снова научиться хотя бы передвигаться самой — будет уже подвигом.

Мировая известность и слава. Подарки, письма и слова поддержки приходят не только со всего Советского Союза, со всего Мира.

…Нино, этот сорт синих роз вывели здесь в Грузии специально для тебя. Они синие как небо, в котором ты паришь. Это уникальный сорт, единственный в мире, и его назвали в твою честь — Нина Белякова. Обязательно приезжай к нам…

Ей посвящают стихи, открытия, в честь девочки-птички пишут песни. Но, что все это стоит по сравнению с возможностью просто ходить на своих ногах.

С ней работают лучшие психологи. Рядом собирается вся семья. Счастливый младший брат спешит поделиться своими новостями, а грустная мама держит за руку, и встревожено заглядывает в глаза. Ободряюще улыбается отец. И ей хочется верить — все будет хорошо. Как в сказке.

* * *

Аркадий Сергеевич Игнатов, ведущий конструктор компании «Сухой», не досмотрев интервью, бросается к компьютеру, суетливо роется в старых архивах и с довольной улыбкой начинает листать проекты своей юности. Затем, схватив телефон, быстро договаривается о внеочередном отпуске за свой счёт. Поиск в сети нужных номеров и снова за видеотерминал. Предстоит много работы. Но ведь мечта стоит усилий.

Совещание врачей, обсуждение здоровья, можно сказать, «главной пациентки», обсуждения и решения. После совещания у дверей кабинета усталого ведущего врача и хирурга клиники Бориса Евгеньевича перехватывает группа людей. Короткий разговор и новое совещание, уже за закрытыми дверьми кабинета.

* * *

СССР, г. Чита.

Главное здание корпорации «Купольные Строительные Системы»; кабинет генерального директора.

— Так, говорите, Грегор не стал вас даже слушать? Не видит быстрой окупаемости? Нашли к кому обращаться. Мало ли, что они лучшие мировые эксперты в лунном строительстве! Они только и могут, как кроты зарываться в грунт, и не видят дальше своего носа, как и прочие дельцы из штатов. Да, его корпорация держит первенство в строительстве на Луне. Строительство глубокого заглубления на Луне действительно оказалось поначалу весьма удачным и рентабельным. Но нельзя же вечно эксплуатировать одно и то же. Тем более сейчас, когда защита от метеоритной угрозы нашла своё практическое воплощение. А эти быстрые сверхприбыли, по-моему, лишили его последних крох совести, а вместе с ней и мозгов. Ведь давно известно, наиболее прибыльные и выгодные долгосрочные проекты никогда не нарушают элементарных законов человеческой этики и морали, даже наоборот, полностью им соответствуют. Предлагаемый вами проект, при правильном исполнении, откроет новую веху в освоении Луны, да и других планет. Безусловно, «Купольные системы» участвуют в этом.

Через 30 минут, там же; кабинет Ведущего инженера-конструктора.

— Витя, собирай конструкторов. Надо срочно вносить изменения в наш лунный проект и снова выносить его на обсуждения. Есть все шансы, что его поддержат и примут.

— Что за изменения вносить? Чего там ещё не хватает? Мы ведь все учли!

— Стадион!

— Стадион? На Луне!??? Ты сошёл с ума? Что там будут делать? Штанги подбрасывать!???

— Летать, Витя! Там будут летать!

Стихийно собравшаяся группа энтузиастов доходит до Верховного Совета Народных Депутатов и Совета Министров СССР. Удача улыбается настойчивым. Новые совещания, и колёса государственного механизма начинают вращаться все быстрее. Проект получает статус проекта государственной важности, а от излишне любопытных его надёжно скрывает вуаль Государственной тайны. Мечты любят тишину.

* * *

Вечер укутывал больницу в мягкие объятья сумрака и тишины. Вечерние процедуры уже закончились, и все обитатели разбрелись по своим палатам и готовились ко сну. Нина сидела в своём инвалидном кресле, и задумчиво глядела в электронную книгу. Лекарства вызывали ставшую уже привычной сонную одурь. И обычно чтение книги помогало быстро войти в то спокойное сонное состояние, в котором оставалось только переползти с кресла на уже заботливо разложенную медсестрой кровать и зарыться под тёплое одеяло. Но сегодня сон упорно не шёл. Книга не могла увлечь, и взгляд бесцельно скользил по строчкам текста не сосредотачиваясь на смысле повествования. Суетливые мысли теснились в голове и буквально сводили с ума, требуя действий.

«…Такая красивая девочка и теперь навсегда в инвалидной коляске. Бедняжка…» Слова из случайно услышанного днём разговора медсестёр бросали её то в жар, то в холод, заставляя судорожно стискивать подлокотники своего инвалидного кресла.

Она вспоминала свои первые занятие на медицинских тренажёрах после операций, и радость когда, несмотря на боль, смогла сама пошевелить пальцем ноги. И как врач, Борис Евгеньевич, улыбаясь говорил, что приживление искусственных нервов идёт нормально и возможно, они скоро смогут вернуть её ногам прежнюю чувствительность. Именно тогда она поверила, что у неё есть её ноги! Пусть не совсем, пусть частично. Боль — это не страшно! Главное, что она уже начинала чувствовать, как бесполезные и постоянно ноющие тяжёлые деревянные колодки начинают ей повиноваться и слушаться, превращаясь обратно в её ноги. И врач с улыбкой отвечал на её жалобы, что если они болят, значит, ноги у неё есть. Значит, все правильно и нервные ткани и импланты приживаются нормально. И что признаков отторжения нет, и уже скоро её ноги окончательно вернутся к ней.

Но сегодня, когда она на вечернем осмотре спросила Бориса Евгеньевича, когда же она сможет встать на ноги, он смущённо отвёл взгляд, и увёл разговор в сторону, говоря, что сначала все импланты должны нормально прижиться, и только затем можно будет сказать, сможет ли она ходить. Но ведь они уже прижились нормально! Он же сам ей это говорил! Нина вспоминала, как она уже уверенно переступала ногами, вися на специальном медицинском тренажёре. Она же точно знает, что её ноги уже слушаются её. Девочка сосредоточилась и преодолевая лёгкую боль, уверенно пристукнула ногами по подножке кресла. Она же уже может двигать ими!

«…Такая красивая девочка и теперь навсегда в инвалидной коляске…» Фраза вновь и вновь возникала в голове и билась, мечась, как запертая в клетке птичка.

«…Бедняжка… бедняжка… бедняжка!»

Она вновь на пробу напрягла мышцы ноги, и та тут же отозвалась уже ставшей привычной тягучей болью, которая пробивалась даже сквозь туманную дымку обезболивающих лекарств, принятых на ночь. Но главное, нога послушно шевельнулась на подножке. Согнулась в колене. Все как на тренажёрах. Обхваченные металлической вязью сложного медицинского экзоскелета, ноги слушались её. И значит, она может ходить. Точно, может! Она прямо сейчас встанет на ноги и пойдет! Пусть даже будет больно! Знаете, как больно бывает на тренировках! Боль — это не то, что может её остановить. Без боли не бывает победы! А как говорила тренер, уверенность в победе, это уже её половина! Она будет! Обязательно будет ходить сама! А коляска останется в прошлом как страшный сон.

Нина аккуратно опускает ноги с подножки на шершавые плитки пола. Глубокий вдох, выдох, руки упираются в мягкие подлокотники кресла. Медленно переносит вес на ноги. Боль все увереннее пробивается сквозь действие лекарств и поднимается от ног вверх по спине. Даже дыхание на секунду перехватывает от волны боли, прокатившейся по телу. Слезы выступают на глазах, но Нина лишь сильнее сжимает зубами краешек прикушенной от напряжения губы. Ещё одно усилие, и вот она уже стоит на своих ногах! Радость от этого момента вытесняет боль. Теперь сделать шаг. Мышцы напрягаются в новом усилии…

Новая волна боли прокатывается по спине и тёмным облаком взрывается в голове. Нога неуклюже подламывается и девушка, со слабым вскриком заваливается на светлый кафельный пол палаты. Боль волнами накрывает её тело, скручивая мышцы в непослушный клубок. Металлические трубочки и детальки не выдержавшего падения медицинского экзоскелета, со звоном раскатываются по полу.

— Нет! («…Бедняжка…»)

Кулаки девочки с силой стучат в холодный и неподатливый пол.

— Нет! («…Такая красивая девочка и теперь навсегда в инвалидной коляске…»)

Капли крови из прокушенной губы падают на пол, чтобы смешаться там с каплями слёз.

— Нет! («…навсегда в инвалидной коляске…»)

И содрогающееся от боли и плача тело девочки замирает на больничном полу.

В палату уже врываются вызванные тревожными датчиками дежурные медсестры и врач.

— Поднимайте её!

— Аккуратно!

— Так! Теперь аккуратненько на коляску!

— Только не коляска! Нет! — Вырываясь, кричит Нина. И тело девочки до этого безвольно висевшей на руках медсестёр начинает биться так, что опытные женщины с трудом удерживают её от нового падения.

— Крестная, иногда мне кажется, что лучше бы я погибла в том поезде. Эти бесконечные процедуры, эти постоянные операции. А ещё меня все постоянно жалеют, будто я не человек, а… а кукла какая-то. Сколько же можно! Эти вечно приклеенные улыбки, это вечное сюсюканье и сочувствие. И эти приставучки журналисты! Они постоянно спрашивают о здоровье! Будто они сами не видят! Как будто я не понимаю, что эта чертова коляска и есть моё будущее…

— Тихо, Ниночка… тихо… не плачь. Прости их. Они для тебя стараются, ну не умеют они по-другому. Ну их. Да и сама не раскисай. Тебе ещё жить и жить. Грех — это, о смерти думать. Вон сколько тебе писем пишут, пальцев не хватит твоих поклонников посчитать, невестой всем на зависть будешь, куда там любой сказочной принцессе. И на коляску не кивай. Слаба ты ещё после травм, вот она и нужна, все ещё будет у тебя. Ты вон сколько людей спасла. Прям как ангел. И господь тебя не оставит, даст тебе крылья, белые-белые. Как ангелу.

— Нина, у меня к тебе серьёзный разговор.

— Опять?

— Не морщись ты так. Я знаю, что тебя уже все замучили глупыми нотациями, но будь добра, выслушай. Ты и так последнее время стала проводить в виртуале куда больше времени, чем в реальности…

— Но, ведь в виртуальности…

— Подожди, не перебивай. Я, конечно, понимаю, что и там можно жить и работать. И многие люди, потерявшие подвижность, по тем или иным причинам, так и делают. Но это ведь не повод сразу ставить крест на реальной жизни. Тем более, у Советского народа есть для тебя весьма важное поручение. Ты ведь теперь Герой Советского Союза, а это не только права и награда, но и обязанности. Ты ведь теперь лицо нашей страны.

— О да! Героиня в инвалидной коляске.

— Не смейся. Да, ты остаёшься героиней, даже в инвалидной коляске. И в этом, можно сказать, и будет состоять твоё задание. Доказать всему миру, что Советский человек остаётся полноценным человеком, даже если он инвалид. Тебе предстоит проложить дорогу другим инвалидам туда, куда они не могут попасть даже в мечтах.

— Куда?

— Заинтересовалась? Я говорю о космосе.

— Космосе?

— Да-да. Не удивляйся.

— Новая исследовательская база на Марсе!

— Нет. Конечно, мы не собираемся засылать тебя осваивать Марс. Это будет не очень разумно. А вот Лунная колония станет для тебя идеальным местом, чтобы жить и развиваться.

— Лунная колония?

— Именно так. Ты, безусловно, знаешь, что сила тяжести на Луне намного меньше, чем на Земле. И если земная сила тяжести будет нещадно давить на твой ослабленный травмой позвоночник и ноги так, что ты едва ли сможешь ходить, то на Луне ты вполне сможешь не только ходить, но и бегать, и даже прыгать.

— Прыгать?

— Если врачи разрешат. Ты станешь примером, и за тобой последуют многие из тех, кто не может себя реализовать на Земле, но у кого в невесомости, в космосе, появится шанс. А для этого тебе придётся много заниматься и тренироваться здесь, на Земле, в реальности. Но ведь чемпионку нельзя испугать тренировками, не правда ли?

— Конечно!

— Я рад за тебя. Сегодня же мы переговорим с врачами. Готовься заниматься по усиленной программе, тебе надо как можно быстрее привести себя в форму. Тебя ждёт билет на Луну. Ну и напоследок, все, что я тебе сказал тайна. Причём, Государственная тайна. К тебе сейчас зайдёт мой секретарь и возьмёт с тебя все положенные подписки и обязательства. Как со взрослого. Так что, можешь спешно придумывать свою подпись.

— Может и паспорт тогда мне сразу выдадите?

— Паспорт тебе заранее выдать? А что, подумаем, может, и паспорт выдадим. Права на вождение скоростных экспрессов тебе ведь министерство транспорта обещало выдать после прохождения специальных курсов. Так, что ты уже точно взрослая. Но помни о тайне, не проговорись случайно в сети. Как сказал человек, который делает тебе крылья, — Мечты любят тишину.

— Какие крылья?

— Узнаешь ещё. Ты ведь пока подписку не дала, а это тоже теперь государственная тайна. Извини, но мне пора бежать. Как ни жаль, но у меня много жутко важных государственных дел.

Месяцы напряжённых тренировок. Месяцы боли и слёз. Как трудно было обрести вновь своё, ставшее после травмы непослушным, тело. Сколько раз она, стиснув холодные поручни, через силу, переступала непослушными ногами на тренажёрах, заставляя себя сделать ещё хотя бы один, маленький, но шаг. Восстановленные буквально по кускам ноги не желали слушаться. Мышцы и спину сводило от боли и судорог, но стиснув зубы, Нина продолжала заниматься. Чтобы затем, без сил, снова опуститься в уже привычную инвалидную коляску. Но это уже не вызывало в ней той тоски и апатии, что съедала её ещё недавно. Она точно знала, что справится, ведь её ждёт Луна.

* * *

Татьяна Михайловна Вашкевич даже представить себе не могла, что когда-нибудь окажется на Луне. И не беззаботной туристкой, а по работе. Татьяна была на хорошем счету и у министерства спорта родной Белоруссии, и в СССР. Хотя, за свою спортивную карьеру она и не достигла каких-то выдающихся результатов как спортсмен, её весьма ценили как успешного молодого тренера и замечательного педагога. У неё не было ни семьи, ни детей. Её престарелые родители ворчали, приводили в пример брата и не теряли надежды понянчить и её внуков. Но «Большая любовь» все не встречалась на её пути, а принцы на белых конях, видно, обитали совсем в других мирах. Сначала попытка спортивной карьеры и было «не до любви», а затем… как-то не сложилось. Спортсмены ведь не сидят на месте и мотание со своими воспитанницами на выступления по всему миру тоже не шли на пользу её личной жизни. Наверное, именно поэтому всю нерастраченную любовь и душевное тепло она с избытком дарила своим ученицам. Катастрофа сверхскоростного экспресса, в котором она ехала с юношеской сборной СССР, оставила тяжкий и кровавый след в её жизни.

Несмотря на то, что жертв было много меньше, чем могло бы быть, все равно пострадавшие и погибшие исчислялись десятками. Она не могла больше работать, как прежде, и вынуждена была оставить тренерскую работу. А после отдыха в санатории, куда её отправили на реабилитацию по настоянию психологов, к ней обратились с просьбой, на которую она не смогла ответить отказом. Одной из её воспитанниц требовалась помощь. Ниночка, девочка-птичка, нуждалась в своей наставнице. И вот она уже больше месяца вместе с ней на Луне. И она с радостью видела, как Нина снова учится ходить, и даже прыгать. Пусть, пока в сложном каркасном экзоскелете, но её обновлённые мышцы привыкают, и уже скоро его можно будет практически снять. При лунной гравитации это будет совсем несложно.

А затем, когда Нина уже освоилась, Аркадий Игнатов перед шлюзом экспериментального большого купола, торжественно вручил ей, специально для неё разработанные, сияющие белизной, лунные крылья. Все свободные сотрудники базы прибежали к куполу, чтобы вживую наблюдать за первыми робкими попытками девочки оторваться от поверхности с помощью крыльев. (А кто не сумел лично, наблюдали по видео и затем получали нагоняи от начальника службы охраны за сторонние занятия во время дежурства.) И у неё получается. Прыжок и, раскрыв крылья, она, неуклюже покачиваясь, скользит над травой. Снова толчок ногами, и новое скольжение. Это ещё нельзя назвать полётом, но это уже больше, чем просто прыжок. Смех, подбадривающие крики зрителей, и слезы счастья на глазах, пока ещё не летящей, но уже не чувствующей себя безнадёжным инвалидом девочки.

И вот, перед Татьяной стоит новая задача, научить свою воспитанницу летать. И не просто летать, а давать выступления мирового уровня, с элементами гимнастики… куда же без них. А как учить, если сама не представляешь чему? Чтобы учить, надо начинать учиться самой. И как только выдаётся возможность, Татьяна отправляется в лабораторию Аркадия Сергеевича. Тот, вникнув в проблему, обмеряет Татьяну словно портной, и вот уже задания по составляющим крыльев отправляются на специализированные 3Д принтеры мастерской. И на следующий день, когда неугомонная воспитанница, наконец, ложится спать, Татьяна с несвойственной ей обычно поспешностью, бросается в мастерскую, а затем к шлюзу купола, крепко прижимая к себе — уже СВОИ крылья.

* * *

Александр Асланович Темергалиев шёл по коридору экспериментальной лунной базы СССР и думал о том, какими необычными путями порой идёт судьба. Ведь ещё совсем недавно он и подумать не мог, что окажется в космосе, на Луне.

Он всегда «болел» небом. Бескрайняя небесная синева над степями родного Казахстана с детства притягивала его взгляд, поэтому не удивительно, что он сначала пошёл в лётную школу, а затем стал профессиональным пилотом. Отслужив положенный срок в ВВС СССР, он ушёл в отставку и устроился авиа-инструктором. Авиа-инструкторы были весьма востребованы в стране с её необъятными просторами. Как признанный пилот и хороший наставник, он мотался по всему Союзу, что не лучшим образом сказывалось на личной жизни. Несмотря на несколько скоротечных романов, ни одна из женщин не смогла оказаться в его сердце выше любви к небу и полётам. Настоящий фанат неба, он летал практически на любых аппаратах, которые поднимались в воздух. Но из всех видов летательных аппаратов больше всего он полюбил спортивные дельтапланы, предпочитая их даже лёгким спортивным самолётами и новомодным, стремительным, аэроглиссерам. Именно летая на них, он чувствовал себя по-настоящему наедине с небом, чувствовал себя птицей. Он недаром считался одним из лучших инструкторов и дельтапланеристов в СССР. Наверное, поэтому именно к нему обратились с просьбой «покатать» маленькую героиню на дельтаплане.

Сначала он просто катал Нину в тандеме. И надо было видеть тот восторг, который охватывал девочку, когда он, аккуратно, вместе с ней поднимался в воздух. Надо было видеть её сияющие в предвкушении восторга глаза перед полётом, чтобы понять, она, как и он, больна небом. Скоро он уже давал ей возможность немного «рулить» полётом. И он буквально сам чувствовал её отчаянье и боль, когда они возвращались из недолгих полётов, и ей приходилось снова садиться в своё кресло-каталку. Всего несколько аккуратных полётов, но их хватило ему, чтобы почувствовать родственную душу. И когда к нему обратились с предложением стать наставником Нины по лётному делу, он сначала удивился, а затем подробно ознакомившись с предложением, не смог отказать. И вот теперь, он вместе с ученицей на Луне, и она уже примеряет крылья, а он даже не знает, что ей советовать. Он должен уметь летать сам, чтобы учить. Это было настолько бесспорно, что улыбающийся Аркадий Игнатов даже не удивился, когда он пришёл за крыльями. Измерив вдоль и поперёк невысокую, но крепкую фигуру пилота, он занёс данные в компьютерную модель, и уже через минуты отправил расчёты макетов в мастерскую.

После дневных тренировок и занятий, его юная ученица крепко спит. Ученикам режим нарушать нельзя. А учителям? Учителям — можно! Известный вопрос, когда учатся учителя? Когда учат и когда ученики спят. И вот, он уже идёт из мастерской к лётному куполу, прижимая к себе чехол с крыльями. Чехол с ЕГО крыльями. Прижимает покрепче и чувствует, как невольная мальчишеская улыбка растягивает его губы. Спешит и, забывшись, подпрыгивает так высоко, что несильно бьётся головой о свод коридора. И, смеясь своей неуклюжести, предвкушает тот момент когда, взмахнув крыльями, он поднимется ввысь купола. Охранник дежуривший на проходной с улыбкой встречает его, и, кивнув на чехол с крыльями, уточняет:

— Тоже под купол? Тренироваться?

— Конечно, — отвечает Александр, подмигивая, — тренировки наше все!

Он проводит личной карточкой по щели электронного замка, открывая двери шлюза ведущего в купол. И лишь сделав ещё один шаг под купол, задумывается, что же значит, это «тоже», сказанное охранником?

Луна, 8-я Экспериментальная Лунная База СССР. Наблюдательный пункт Службы Безопасности.

— Ну как там, на камерах? Летают?

— Да.

— Вместе.

— Конечно. Купол-то один, и времени у них не так много, чтобы посменно летать.

— Ну, значит, дело к свадьбе!

— Думаешь?

— Я же их личные дела видел, и психопортрет прорабатывал. Думаю, уже в этом году он сделает ей предложение.

— Спорим? Я тоже видел личные дела обоих, как-никак через СБ все, кто есть на базе проходят. Даже ты. Да и опыт у меня побольше твоего будет. Они люди серьёзные, в возрасте, не молодёжь какая-то. Торопиться не будут. Думаю, до Нового года никак не успеют.

— Спорим! Опыт опытом, а образование тоже не пустое место. Я все же дипломированный специалист. Им же теперь вместе работать! А совместный труд, он сближает почище гормонов!

— На шампанское! Лучшее Абрау-Дюрсо к Новому году! Кто проиграет, тот угощает выигравшего.

— Идёт!

А дальше снова был напряжённый труд день за днём. Боль падений, разочарования и неудачи. Победы и радости открытий. Тренировки, изменения в конструкции крыльев, снова полёты и падения, и так без конца. Одно точно, скучать на Восьмой экспериментальной лунной базе СССР было некогда. Не прекратились и совместные «ночные» полёты Александра и Татьяны. Но, это уже их личная жизнь, и мы, как культурные люди, не будем подглядывать. Только отметим, что во время празднования Нового года, Александр, за общим столом, при всех сделал предложение руки и сердца Татьяне, которое она с радостью приняла. А почему-то очень довольные и весёлые Начальник охраны и Штатный психолог, принесли к новогоднему столу по бутылке особого шампанского Абрау-Дюрсо. Чтобы, как они выразились, отметить это важное событие, создание на Луне новой ячейки общества. А тем временем возводился новый сегмент лунного поселения, и все ближе была дата открытия Большого Лунного Купола.

* * *

Луна. Мун-Сити (Луноград) им. Эйнштейна, Сектор СССР.

Строительная площадка Большого Лунного Купола.

— Седой, приём! Шустрик на связи! Скидывай мне управление жестянкой, я на месте.

— Сергей! Ну, что это такое. Опять опоздание. Наверняка опять вчера в международную секцию мотался, и по барам! А ещё тёзка! Ты ведь отличник производства. Можно сказать, виднейший советский специалист, и такие дела.

— Сергей Михайлович, и вы поймите. Мне ведь не за сорок, душа требует. И психологи, между прочим, рекомендуют эмоциональную разрядку. Будто вы, когда молодым были, не гуляли.

— Оно так, но мы ж какое важное дело делаем! Тут расслабляться нельзя.

— Да ладно вам, будто первый купол на Луне собираем. Пусть сильно больше обычных, но технологии-то уже много раз опробованы. Ничего сложного. Вы ж меня знаете, я план всегда как штык делаю, а надо будет, и на внеурочные задержусь.

— Эх, молодость-молодость. Мы ж тут, можно сказать, мечту строим. Первый гордиться затем будешь, что здесь работал. А ты, лишь бы погулять…

— Ох… рассказали бы уж лучше, чем корить, чего вы там, на экспериментальной базе узнали. Знал бы, что строю, хотя бы.

— Узнаешь ещё, недолго осталось-то, достраиваем ведь уже. Да и сам понимаешь — подписка она того… внушает.

— Ээх… хоть намекнул бы…

— Седой, Шустрик не забивайте рабочий канал своими сплетнями! Как две бабки прям, а у вас работа стоит. План ждать вас не будет!

Часть третья. Крылья

Ты будешь! Будешь летать!

© «Серая шейка»

Здание Большого Лунного Купола полно людей. Наконец-то сегодня, в день торжественного открытия, будет снята тайна с вопроса, который мучил очень многих. Зачем же возводилось на Луне это небывалое, можно сказать, гигантское, по меркам Луны, сооружение?

Тысячи приглашённых и журналистов заходят через шлюзы под гигантский купол и рассаживаются на заранее подготовленные им места. Они с недоумением рассматривают чашеобразные склонны, на которых расположены сиденья, недоверчиво трогают пальцем зелёную траву, устилающую все вокруг. Невдалеке зеленеют кусты, и даже деревья. Но аллеями и даже садами их особо не удивить. Уже год как крытые бульвары реабилитационных центров украшают многие крупные лунные поселения, а в секторе СССР зелёные массивы под куполами вообще стали визитной карточкой. А вот гигантский купол голубого неба, по которому даже бегут облака, невольно притягивает взгляд и заставляет задирать голову. Также привлекает внимание возвышение на одном из холмов, чем-то напоминающее поросший травой небольшой трамплин горнолыжников. В ожидании того, что же приготовили для них организаторы, под гул разговоров люди занимают свои места.

На стоящую на возвышенности трибуну поднимается специально прибывший на церемонию открытия Большого Купола председатель Верховного Совета. Звучит гимн СССР. Но вот замолкает музыка, и он обращается к собравшимся. Первые же его слова вызывают недоуменный ропот. Его слова возвращают в прошлое. Ровно три года назад произошел теракт на сибирских скоростных магистралях, привёдший к гибели десятков людей. Звучат слова скорби, и объявляется минута молчания, в память обо всех людях, погибших во время терактов во всём мире. Глухо тикает метроном, отсчитывая тяжёлые секунды тишины. И снова, слова о людях, которые могли бы жить, созидать, творить, если бы не… Слова о любви, которая обязательно победит смерть, о надежде на Мир во всём Мире. О том, как хрупка человеческая жизнь и какой маленькой и хрупкой кажется Земля, когда перед человеком раскрывается весь необъятный простор Космоса. О том, что наша планета общий дом всего Человечества, о единых ценностях, которые объединяют всех живущих на Земле, о мечтах… Человеческий голос замирает. Звучит торжественная музыка.

Звучат первые аккорды музыки, и Нина твёрдым шагом выходит на стартовый помост. Как же много народу вокруг, она уже отвыкла от такого количества зрителей, хотя раньше, на состязаниях это не вызывало у неё такой дрожи. Как же давно она выходила на публику в последний раз. Несмотря на то, что вся программа уже отработана не один раз, сердце все равно, бешено колотится о рёбра. Но нет времени ни ждать, ни пугаться. Нина уверенно раскидывает руки в стороны, побелевшие от напряжения пальцы сжимают рукоятки крыльев. Поехали! Новый музыкальный аккорд, и вместе с ним девушка устремляется вперёд, пробежка, толчок ногами, сильный взмах крыльев, и хрупкая фигурка взмывает вверх, к самой вышине купола. Вместе с музыкой, вместе с ветром. Пируэт, ещё один, музыка замирает и горестно стонет печалью. Крылья сложены — стремительное падение, крики среди зрителей и с нарастанием музыки, раскрыв крылья, девушка снова взлетает вверх. Потрясённые, восторженные возгласы волной прокатываются по склонам Большого купола. Множество дронов и камер ведущих мировых каналов провожают её полет. Её узнают. Слова Фий-уазо снова звучат в эфире. Советская-птичка снова летает! Нет — Она действительно летает! И это не просто полет — она танцует в воздухе, и её танец вновь потрясает воображение. На глазах миллионов людей совершается новое чудо. Мечта многих поколений обретает новую форму и оживает. Человек обретает Крылья. Она не просто парит, она делает в воздухе сложные фигуры и элементы. Им ещё нет названия, но как же они прекрасны! Как прекрасен этот танец Человека, наконец-то обрётшего Крылья. Народ под куполом буквально сходит с ума.

Но Нина ничего этого не видит, её наполняет музыка, чувство лёгкости и полёта. И оно несёт её вверх, страх и неуверенность растаяли без следа, остался только безудержный восторг, который ведёт её за собой. То, что с трудом получалось на тренировках, выходит легко и непринуждённо. Вращения, повороты, изгибы, падения — крылья ткут в воздухе завораживающий узор сказочного полёта. Она обрела крылья. Она летает! Она не видит, как что-то восторженно кричит внизу, подпрыгивая, младший брат. Как Отец, плача, обнимает и целует заплаканное лицо её матери. Не видит, как её наставник и тренер Александр подхватывает и кружит смеющуюся Татьяну на своих сильных руках, что-то радостно крича ей. Радость переполняет её. И большие экраны под Куполом показывают, как она кричит от восторга, и слезы радости текущие из её глаз. А вместе с ней от восторга кричит и плачет весь мир. Звучат последние аккорды музыки, и девушка вместе с ними плавно планирует на стартовую площадку. Подскок, пробежка и руки крылья складываются на груди, поклон зрителям. Улыбающийся тренер, набрасывает широкое полотенце, кутая вспотевшее тело воспитанницы, и они тут же скрываются за дверьми раздевалки. А стадион, да и весь мир, продолжает шуметь. Мир уже никогда не будет прежним. Луна становится родиной крылатых людей.

* * *

— Здравствуйте, Аркадий Сергеевич! Я рад разделить с вами радость успеха вашего детища. От души вас поздравляю. Я бы хотел обсудить с вами некоторые вопросы относительно вашей фирмы по производству спортивных лунных крыльев, и прочего сопутствующего им инвентаря и снаряжения…

— Какой такой фирмы? — прервал гостя Аркадий.

— Как какой? Вашей, конечно.

— Но у меня нет никакой фирмы…

— Ну конечно, есть. Вы только представьте количество заказов, которое ждёт вас после сегодняшнего представления. Неужели вы думаете, что ваша маленькая мастерская, которая уже не справляется с заказами от желающих опробовать крылья и знающих эту тайну, справится с потоком заказов со всего мира? Мы же с вами умные люди. Все документы вашего нового предприятия уже оформлены, подобраны производственные площадки, и все ждут только ваших решений и подписей. Надеюсь, вы понимаете, что у государства в вашем предприятие будет контрольный пакет. Зато, все организационные вопросы могут вас не беспокоить. Как, кстати, и вопросы патентов. На все разработанное, до последней заклёпки, юристами сразу оформлялись патенты мирового уровня на ваше имя. Многие лучше советские специалисты уже выразили своё полное согласие работать с вашей фирмой… — собеседник Аркадия на секунду остановился: видимо, чтобы набрать новую порцию воздуха.

— Это все как-то… слегка неожиданно.

— Не пугайтесь. Наши эксперты уверены — вы справитесь. Вам тоже надо расти. И скажите, наконец, какое название вашей фирмы указывать в документах?

— «Мечта». Крылья даёт Мечта.

* * *

— Виктор, у нас куча контрактов. Большая куча, больших, просто гигантских, контрактов. Службы коммуникаций не справляются, и видеофоны просто плавятся от звонков! Это настоящее безумие. Все на Луне хотят наши купола. У нас контракты с Китаем, Индией, Европой и даже с чертовыми Штатами. Ты представляешь! Даже чертовы Штаты хотят заключить контракт не с Грегором, а с нами! Витя, ты понимаешь, что это значит?!

— Понимаю… Это значит, что нам опять не хватит производственных мощностей. Надо опять искать кому…

— К черту мощности, Витя. Мы победили! На этот раз мы стали первыми на Луне! Мы — первые!

* * *

Прошло десять лет. Торжественное открытие чемпионата мира по лунной аэрогимнастике в самом большом лунном куполе-стадионе собирает тысячи зрителей. Открывает чемпионат — fille oiseau, первый человек примеривший крылья, родоначальник лунной аэрогимнастики, заслуженный мастер спорта, чемпионка Европы и Мира, Герой Советского Союза — Нина Александровна Белякова. Под гром аплодисментов и под взглядом сотен камер, повзрослевшая Нина Белякова, навсегда вошедшая в историю как девочка-птичка, выходит на трибуну…

Александр Руджа

Лейтенант Немо

Каждый раз, когда он приезжал, в Амстердаме было ветрено. Сказывалось ли на этом время года или географическое положение в устье двух рек, неизвестно. Город находился самую капельку ниже уровня моря, и туда постоянно стекал холодный морской воздух, который с визгом несся потом по Амстелу и Эй, закидывая отростки по улицам и площадям, районам и зданиям.

Олегу Амстердам нравился. Нравился своей добродушной расслабленностью, сочетающей прекрасные старинные здания, расслабленную, пахнущую чем-то жженым публику, загаженные ржавыми велосипедами каналы — и четкую, какую-то машинную аккуратность и собранность. Один и тот же человек мог продать тебе двухдневный Iamsterdam Pass, дающий возможность бесплатного посещения всех музеев в пределах города, и тут же, сдернув надоевший пиджак, затащить на проходящий в цокольном этаже офиса бесшабашный рейв. Кажется, в городе сливались два духа — безалаберный галльский и дисциплинированный германский демон. Где-то они шагали нога в ногу, где-то безуспешно делали вид, будто незнакомы, а порой и сцеплялись в наводящие остолбенение и трепет химеры.

Выйдя из здания железнодорожного вокзала, напоминающего дворец какого-нибудь германского князя из самых зажиточных, Олег привычно огляделся. Да, город и правда изменился — например, до площади Дам, откуда привычно начинались пешеходные экскурсии, теперь можно было добраться винг-джампом — это когда тебе прицепляют за спину крылья из парусящего материала, привязывают к направляющей и запускают в воздух. Каналы, когда-то заполненные лодками, яхтами и баржами, были теперь холодны и пустынны.

И самое главное — ни огонька! Там, где Амстердам переливался раньше красными мельницами, желтыми ведьмиными хвостами и синими окнами голо-реклам, было темно. Уличные фонари, забранные частыми антивандальными решетками, правда, горели, и мертвым светом поблескивала фосфоресцирующая краска, обозначавшая край набережной, но в целом это темноватое безмолвие имело довольно гнетущий вид.

«Слушай — сказал он себе. — Слушай.»

Ветер шипел и завывал в черной пустоте каналов будто тысяча озлобленных призраков, облизывая шершавым языком стены и мостовые. Шпили пустых соборов, как осколки плохих зубов, протыкали холодную высь. В темнеющем небе парили воздушные шары наблюдения, на их гладких боках догорали последние краски заката.

Олег направился налево, где за гаснущим, теряющим жизнь небом и провешенными тросами вайр-роллинга — когда хватаешься за карабин, и с крыши одного здания переезжаешь на другое, страшновато, но удобно и быстро — располагался пункт назначения.

Немо-Центр. Впервые он побывал здесь еще ребенком, лет двадцать назад, и был поражен этим великолепным комплексом, построенным для детей, желающих освоить азы биологии, астрономии, физики, химии, истории… Огромные залы, хитроумные механизмы, лаборатории, толпы радостной детворы, впервые знакомящейся с чем-то настоящим… Он запомнил это впечатление навсегда. И Надин, совсем юная Надин тоже была там.

Поэтому они договорились встретиться у Немо-центра.

Темнело, вечер полностью вступал в свои права, снаружи, на темной, безлюдной — а где все, собственно? — набережной становилось по-настоящему неуютно. Пусто, — сказал он себе. — Конечно, пусто. Те, кто не работают сейчас в Бизнес-Сити, уже ложатся спать под тусклый свет лампочек, в течение дня прилежно впитывавших энергию тусклого местного солнца. Экономия и основательный, рациональный подход во всем. Олег мысленно обругал свою дурацкую забывчивость — это же Амстердам, у вокзала за один евроцент можно было взять напрокат велосипед. А машину сейчас уже не поймать, не ездят здесь на машинах. И что теперь делать?

По счастью, на ближайшем мосту работал стилизованный под крепостной контрфорс информационный терминал — и миловидная девушка на отличном английском проконсультировала его относительно возможных видов транспорта. Вайр-роллинг с крыши находящейся поблизости библиотеки Олег забраковал — долго подниматься. Такси показалось неэкономным. В результате остановились на термал-скейте — роликовой доске с питанием от заряжаемых от атмосферного тепла миниатюрных батареек — рядом как раз маячила стойка с ними, а чувство равновесия у Олега всегда было отличным. Справочная девушка поощряюще улыбнулась Олегу и растаяла в брызгах рекламы доступных публичных домов поблизости.

Скейт был и вправду удобен, и уже минут через десять, переехав через подвесной мост, Олег притормозил у темно-зеленого, почти черного в успешно наступающих сумерках, сделанного в форме корабля здания. Интересно, работает ли центр в позднее время? Если да, то можно будет подняться на самый верх, посмотреть оттуда на Амстел, приземистый музей судоходства, стоящие на приколе яхты. Наверху играет музыка, растут в аккуратных кадках забавные деревца с непроизносимыми названиями, стоят амфитеатром удобные эргономичные лавочки, работает небольшое кафе — миниатюрный рай для усталого человека.

Вот только холодно…

С почти неслышным шорохом шин и позвякиванием звонка, в нескольких метрах затормозил велосипед, и Олег обернулся. Надин, милая Надин, взрослая, настоящая, но со всегдашней своей детской улыбкой — не бежала, нет, но быстро шагала к нему, распахнув в приветствии объятия. За ее спиной велосипед с чавкающим звуком въезжал в металлические скобы магнитного захвата.

— Хельги-друг! — это прозвучало напыщенно, почти церемониально, как в какой-нибудь скандинавской саге, и Олег против воли улыбнулся.

— Привет, Надин, привет, моя лю… — он шагнул было вперед, но девушка — нет, молодая женщина, они были ровесниками — вдруг остановилась. Зона комфорта, сообразил он. Личное пространство. Нарушать не рекомендуется, даже если это твой самый родной и самый близкий во всей огромной Вселенной человек. Точнее, тот, кто когда-то был им.

Так они и застыли, словно в диковинном танце: ему не приблизиться, ей — не отойти.

Олег пришел в себя первым.

— Сегодня ты на удивление точно — минута в минуту. Растешь, взрослеешь, скоро сможешь покупать в магазинах пиво. Хорошо выглядишь, кстати. — Он улыбнулся еще, румянец на лице девушки был слишком заметен.

Надин шевельнула пальцами, укутанными в гибкий пластик вирт-перчаток, и браслет-телефон на его руке отозвался мелодичным курлыканьем.

«Спасибо тебе, мне очень приятно! Я тоже ужасно соскучилась! Как у тебя жизнь, что нового?»

Фразы появлялись быстро, одна за другой, и было понятно, что она писала их в реальном времени, прямо сейчас. Вот только — зачем?

— Хм… Я… Надин, почему ты мне пишешь? Мы же рядом, мы можем говорить напрямую! По-настоящему!

«Точно… ты прав… Но я уже привыкла, мне так гораздо комфортнее…»

Он сообразил и чертыхнулся про себя. В цивилизации, где люди проводят большую часть жизни в виртуальной реальности, общаются друг с другом при помощи смайлов и коротких шаблонных сообщений, почему для несостоявшихся любимых должно делаться исключение?

С другой стороны, если не для них, то зачем все вообще?

— Мне было бы приятнее, если бы ты говорила со мной, — мягко сказал Олег и, увидев непонимание на ее лице, уточнил. — Голосом.

«Грустный смайлик».

— Что ж, ладно, я постараюсь — ради старого друга, — вздохнула Надин, и, сверкнув очками доп-реальности, продолжила с некоторым напряжением — сказывалось отсутствие практики:

— Но я и правда очень-очень рада, что ты выкроил наконец время из своего напряженного графика и соизволил проведать землячку, прозябающую в чужих унылых краях… Шучу, я отлично тут устроилась! Но нам не следует стоять и мерзнуть — плохая идея! Предлагаю сделать бэт-джамп… не знаю, как это по-русски… словом, взлететь на крышу Немо-центра!

— Надин, лифт…

— Для седых дедушек и ограниченных физически личностей, — отмахнулась девушка. — Да и кроме того, лифт муниципальный, а это значит, что его ресурс и энергию следует экономить, электростанции в Вестерсхелде уже дышат на ладан, а мой трос выдерживает до двухсот килограмм, так что волноваться не о чем.

— Выдерживает?

— Ну, так написано в инструкции… но ты не волнуйся, у нас очень неплохая медицина, в случае чего разживешься бесплатными биопротезами — они классные, давно себе хотела!

И не успел Олег понять, было ли это обещание шуткой, Надин выстрелила из руки какой-то длинной штукой вроде стрелы с веревкой, а потом шагнула к нему, обхватила за шею — куда пропала личная дистанция? — и с силой оттолкнулась от земли.

Они летели — не слишком быстро и без ускорения, но поднимались, держась на тонком, но дьявольски прочном тросе и крохотном мощном пьезодвигателе. Возможно, на лифте было бы быстрее и куда безопаснее. Но это… уходящий вниз, перечеркнутый каналами темный город, и надвигающееся сверху глубокое перевернутое небо, и смеющиеся глаза Надин совсем рядом…

Это было как старт ракеты, уходящей в глубокий космос, вот только космонавт не носил скафандра и был совсем, абсолютно беззащитен перед жестоким светом звезд и бесчисленными мириадами чужих, незнакомых миров. Правда, не похоже было, чтобы его это хоть сколько-то волновало.

Наверху все было как он помнил — амфитеатр, кафе, музыка и прочее, только от ветра оберегали искусно расположенные прозрачные пластиковые щиты, и место бармена заняли, похоже, пищевые автоматы, но это были мелочи, не заслуживающие внимания. Они были здесь, и они были одни, и наконец все чертово напряжение этой безумной недели немного оставило его.

Надин уже вызвала электронное меню и задумчиво его изучала, когда Олег, наконец, очнулся от своих мыслей.

— Послушай… совсем забыл… родители настояли и очень просили передать, — он зашуршал карманами рюкзака. — Сказали, ты очень любила в детстве, и хотя я ничего такого не помню, но… вот.

Надин широко распахнула серые глаза, узкое лицо осветилось мягкой улыбкой, и она снова стала той девчонкой, что была грозой яблоневых садов на далеком юге много-много лет назад.

— Спасибо за подарок! — она буквально вцепилась в яркую обертку шоколадной плитки. — Какой интересный дизайн! «Генеральский»! Поразительно! И огромная советская звезда сверху — любите вы это дело!

«Смайлик в ушанке, в руках бутылка и балалайка».

— Надин, звезда — это самый обычный элемент оформления… В США точно такая же, хоть и белая…

— Да-да, конечно… — она прижала плитку к носу и с силой втянула воздух. Смешно наморщила нос. — Ну, я же говорила — от него буквально пахнет коммунизмом!

— Это какао-бобы, — пояснил Олег, невольно снова растягиваясь в глупой беспричинной улыбке. Беспричинной? Он был снова рядом с Надин, и она была рада, и она говорила с ним. — Нормальные, из Белоруссии. У вас таких нет.

— Ха? Пожалуйста, — фыркнула девушка, быстро-быстро нажимая какие-то кнопки в виртуальном меню. — Вот, готово. Тебе я заказала какао со взбитыми сливками, двойную большую порцию, и шоколадный торт — потому что на него вечером скидка, и чтобы ты увидел, что у нас шоколад тоже бывает вкусным, и еще потому что ты его любишь, я помню.

— Я люблю… — начал было Олег, но тут Надин отпрыгнула к стойке, чтобы забрать поднос, и закончить фразу не получилось. Все равно она оказалась бы, наверное, не к месту.

Некоторое время они просто сидели, наслаждаясь вечером и обществом друг друга, перебрасывались малозначащими замечаниями, поглядывали вокруг. На город уже почти полностью опустилась темнота, подсвечивались только несколько соборов, да огромный массив Бизнес-Сити в центре города, где работа не прекращалась даже ночью. От воды ощутимо тянуло холодом, но никакого запаха — мощные насосы гнали в каналы морскую воду, и застоя не происходило.

— Как тебе Большой Амстердам? — Надин повела рукой вокруг, на гигантские стальные и стеклянные шпили, полностью закрывающие теперь устье Амстела. Олег пожал плечами.

— Я прилетел вчера поздно вечером, остановился в отеле в Схипхоле, так что, в общем, еще не успел осмотреться…

— Вечером! — понимающе подмигнула Надин. — Так что, наверное, в красный район уже наведался?

«Анимированный смайлик, совершающий непристойные движения».

— Грешен, — кивнул Олег. — Он теперь сильно отличается от того, что я помню.

— Что такое?

— Ну… мужчины, женщины, мужчины, притворяющиеся женщинами — понятно… но дети, киборги, животные-гибриды… это как-то не мое. Выглядит отталкивающе.

— Олег! — сурово покачала головой девушка. — Ты сейчас являешься живым олицетворением расизма, сексизма, гомо- и ксенофобии. За это штрафуют. Даже в частной беседе.

«Смайлик в полицейской фуражке, сурово грозящий пальцем».

— Но я же просто высказываю мнение…

— И за упорство — тоже.

— Молчу, — Олег вздохнул. — О чем же можно говорить в этой дивной цитадели свободного мира?

— В рамках социально принятых норм — о чем угодно, — рассмеялась девушка. — Это же не Союз, в гулаги не отправят.

— Тогда у меня сразу вопрос, — задумчиво сказал Олег, озираясь, — почему у вас здесь за последние лет десять стало как-то… темновато?

— В каком смысле? — Надин покрутила головой, потом что-то вспомнила и стащила очки. — Да, верно, я забываю… Национальная программа экономии энергии — зачем жечь миллионы киловатт на рекламу, фонари, бигборды и вывески, если у всех все равно очки доп-реальности, которые и информацию выдадут, и дорогу подскажут?

«Смайлик в очках».

— И еще велят всем считать, что город — изумрудный… — пробормотал Олег. — Нет-нет, это я о своем, не обращай внимания. А отвечая на твой вопрос насчет города… знаешь, я все-таки, наверное, люблю Амстердам. Несмотря на эту его развязность, на темноту эту, на сырость, и даже на то, что он когда-то отобрал у меня…

В стороне зашел на посадку маленький частный конвертоплан, и мерный, сильный шепот его винтов на секунду заглушил окончание.

Надин нервно улыбнулась, резким движением снова надела очки и уставилась в пустоту за пластиковые щиты, где, в ее виртуальном мире, наверное, вовсю мигали рекламы и баннеры, указывая наиболее короткую дорогу домой и магазины с актуальными скидками. Олег помолчал. С его точки зрения, снаружи было тихо и пусто, редко пролетал мимо какой-нибудь модуль, да еще время от времени хлопали словно бы крылья гигантских нетопырей — особо трудолюбивые нидерландцы возвращались домой с работы.

— В детстве у нас, ты помнишь, была такая игра, — сказал он. — Нужно было придумать облик города, где ты пробыл хотя бы три дня. Если бы город был человеком, то как бы он выглядел? Что любил бы? Как себя вел? Помнишь?

Надин медленно, зачарованно кивнула.

— Так вот, Амстердам у меня всегда ассоциировался с тощим, нездоровым подростком. Рыжим, некрасивым, бледным. Этот парень всегда курит траву и одевается кое-как, бродит под мостами в поисках халявного бухла и приторговывает краденым. Еще он каждый день протирает медные ручки на дверях своего особняка, доставшегося от впахивавшего как вол прадеда. Он сам уже точно не помнит, зачем нужно протирать эти чертовы ручки, но делает это все равно, то ли из уважения к предкам, то ли просто по привычке.

Надин не перебивала, просто слушала, грея в руках чашку с витаминизированным соком.

— Дома у этого парня просторно, всегда шумно, но порядок, тем не менее, казарменный. То есть в гостиной могут расслабляться таблетками два десятка человек, а на кухне по щиколотку пива и чая, но спроси у него, где хранится сахар или стиральный порошок — и он ответит. И будь уверена, все будет на месте. Противоречивый тип, конечно, но и привлекательный тоже. Понимаешь, о чем я?

Надин задумчиво улыбнулась.

— Так и есть, — прошептала она, — так и есть, в общем-то… у тебя меткий глаз. Цепкий, внимательный, как и ты сам. Я помню, когда мы еще жили там, мне всегда это в тебе нравилось. Давно это было, как же давно…

Защемило на секунду сердце — резко, требовательно. Сволочь. Какая же он сволочь все-таки. Ветер утих, наступила удивительная тишина.

— А как у тебя? — тихо спросила девушка. — Здесь это ритуальная фраза, и никто не ждет на нее ответа, но я помню, что у вас там все по-другому, все совсем, совсем иначе, и вопросы задают для того, чтобы узнать что-то по-настоящему. И я говорю это потому, что хочу знать.

«Вот оно, — подумал он. — Вот оно — настоящее.»

— Если сложить в кучку события, что случились после того, как я пришел из армии лейтенантом и узнал, что ты — ну, не дождалась — то получится не так уж много. Пошел в науку, я еще со школы участвовал в конференциях, ты помнишь… После аспирантуры немного помаялся дурью… сейчас работаю в одном из наукоградов — должность не из высоких, но работа по-настоящему захватывает, энергетика, термояд, дейтериевые реакторы, безнейтронные реакции… ну, тебе это, наверное, неинтересно.

— Наоборот, — покачала головой Надин. Она о чем-то размышляла. — Мне писали, у тебя после армии были какие-то медицинские проблемы, депрессия, даже в больнице лечился.

— После армии, — сказал Олег без выражения. — Писали, значит. Да-да-да…

— После меня, — отрезала Надин. — Писали и умоляли вернуться. И мы не будем сейчас снова поднимать эту тему — что сделано, то сделано. Но я рада, что ты сумел все это пережить, переступить через глупые детские воспоминания и начал жить дальше. Потому что именно это умение и привело тебя туда, где ты сейчас. В Немо-центр города Амстердам, центра свободной экономической зоны Нидерландов. И именно оно сделало тебя тем, кто ты есть.

— Младшим научным сотрудником? Невротиком-недоучкой?

— Может быть, и недоучкой. Может быть. Но ты здорово увлечен и мотивирован, умеешь придумывать красивые образы и разбираешься в людях и жизни. Поэтому у меня к тебе возникло одно предложение. То есть я думала над этой идеей уже давно — поэтому отчасти и решила сегодня с тобой встретиться — но окончательно она оформилась буквально только что. Рассказать?

Олег сидел с вежливым, каменным лицом. Крайний индивидуализм, — напомнил он себе. — Крайний индивидуализм и скука. И еще жажда новых впечатлений. Гремучая смесь.

— Я немного пишу сейчас, — официальным голосом сказала Надин. — Ты мои жалкие пробы наверняка не читал, но тренды таковы, что мода на художественную литературу возвращается. Конечно, не на классику, она безнадежно устарела, художественно и идеологически… Речь о современной прозе — искренней и настоящей. От простых людей, для простых людей. Понимаешь?

— Думаю, что понимаю.

— И я задумала написать… не блог, конечно, но что-то вроде этого. Заметки от лица человека, живущего в Советском Союзе. В самом сердце возродившейся красной империи! Это свежо, и это необычно, и это наверняка будут читать. И даже платить за чтение, со временем. Если дело пойдет, то на одной рекламе я смогу зарабатывать верные пару тысяч в месяц, а это совсем немало по нынешним временам.

— Я вижу, в чем здесь трудность, — признал Олег.

— Конечно, видишь, Хельги-бой! — от волнения Надин забыла, как правильно строить предложения, в речи прорезался акцент. — Я не была в Союзе уже Астарот знает сколько лет, и забыла почти все из того, что помнила. Мне нужен источник изнутри!

— Неужели в Сети мало информации?

— Сети? А, в «Сфере»… Нет, конечно, скорее, наоборот — информации так много, что отделить реальные факты от вымысла почти нереально. Плюс пропаганда — ваша, я имею в виду… Разобраться сложно. Нужен трезвый взгляд.

— И им стану я, — кивнул Олег. — Живой источник информации о жизни в тоталитарно страшном Советском Союзе. Я понял и готов пойти с тобой в этот великолепный крестовый поход за суровой правдой жизни для простых людей. За разумный процент, конечно.

— Отлично, у тебя уже получается! — она даже в ладоши захлопала, тонкий пластик вирт-перчаток издал странный сухой шелест, словно затрепетали слюдяные крылышки стрекозы. — Тогда мы начнем прямо сейчас! Я планирую писать историю от лица молодого парня по имени Святослав, живущего в Сибири, на последнем этаже старой аварийной девятиэтажки, которая стоит где-то на окраине затерянного в тундре городка Нинск…

— Жилье старше пятидесяти лет у нас теперь сносят, а девятиэтажные дома давно не строятся, неэкономно, так что лучше указать шестнадцатиэтажный жилой дом — такие еще кое-где остались.

— Пускай шестнадцать… — Надин шевельнула пальцами, внося поправки в черновик виртуального текста. — Нинск когда-то был крупным научным центром, но в настоящее время все институты и лаборатории закрыты или перевезены в Москву. Научные городки по всей стране переживают не лучшие времена.

— Это не совсем так, в Москву ничего не перевозят, наоборот — активно разгружают ее от нагромождения учреждений и корпораций. А научные городки, кстати, массово строят новые — старые переполнены. И знаешь… назови город Новосибирском, что ли. Я там бывал, даже работал с полгода, могу давать предметные замечания, с привязкой к местности, что называется.

— Здорово! — с чувством сказала Надин и отослала ему целую россыпь радостных аплодирующих смайликов. — Видишь, как здорово уже все пошло! Я даже укажу в шапке текста, что основано на реальных событиях… нет, так не пойдет — что описываемое вдохновлено реальными событиями, тогда не смогут придраться. И еще укажу, что у меня был реальный консультант, проживающий в Союзе. Обязательно укажу. Это еще больше увеличит монетизацию.

— Рад, что все так хорошо складывается, Надин, — слова дались ему легко, он и правда был рад. И уже близко, так близко…

— С тобой все в порядке? — Надин после паузы снова сфокусировалась на нем. — Выглядишь слегка взбудораженным.

— Нет-нет, все в норме, — сказал он. — Просто… поздно ведь уже совсем. Заведение должно закрываться, наверное. Нас не погонят отсюда?

Надин рассмеялась. Звонко, весело.

— Я все забываю, какой ты бываешь иногда смешной. Такой… озабоченный тем, чтобы не причинить кому-нибудь неудобств. Нет, конечно, мы же свободные люди, а он — всего лишь не очень новый торговый робот. А возможно, экономический мигрант, я не разглядела — так что он обязан обслуживать точку, пока есть клиенты.

— Жестко у вас тут все, — он покачал головой. — Без души.

— Зачем нужна душа, когда есть правила? — удивилась Надин. — Душу придумали русские, чтобы законы не соблюдать. Итак, продолжаем, наш Святослав живет в Новосибирске, в стареньком шестнадцатиэтажном доме… слушай, я видела краем глаза, что у вас будто бы строят энергоэффективное и экологически чистое жилье — это пропаганда, или что-то такое и правда есть?

— Есть, да, — подтвердил Олег. — Купольные конструкции, поставляются в кит-комплектах, собираются на месте. Легкие, прочные, довольно надежные. Но это не наш случай, такие строят либо в малозаселенных районах, либо там, где нужно срочно расселить большие массы людей. Беженцев, скажем.

— Черт, ладно… было бы экзотично… Словом, наш парень занимается наукой, я думала, может, английским языком и литературой, я в ней хоть что-то понимаю, но теперь, как мне кажется…

— Энергетика, конечно, — согласился Олег. — Использование МОКС с неограниченным количеством циклов, реакторы на быстрых нейтронах, и все такое прочее, у нас по этой теме есть интересные наработки, так что можно будет писать предметно, с реальными данными реальных исследований.

— Прошу внимания, мальчики и девочки, именно так и рождается гениальный сюжет, — с каким-то боязливым восхищением сказала Надин, — я даже не думала, что так круто пойдет, на меня за такие тексты начнут с подозрением смотреть ребята из NSO и AIVD… Впрочем, плевать, у нас свободная страна.

Олег кивнул с самым серьезным видом.

— Занимается проблемами энергетики, ездит в Москву на свои симпозиумы… ездит же, не летает, у вас, я читала, авиаперелеты не особенно распространены. Даже летчиков гражданских не готовят.

— На самолетах — не особо, только из крупных городов, — согласился Олег. — Но для труднодоступных мест есть аэростаты, плюс скоростные железные дороги. Из Новосиба, к слову, самолеты летают постоянно, и наши, и китайские. И кстати, вся транспортная структура полностью автоматизирована — именно поэтому пилотов-людей не так уж много. Роботы куда надежнее.

— Механисты, — фыркнула Надин, шевеля пальцами над невидимым текстом. — И вот, как-то раз нашему Святославу повезло и не повезло одновременно…

— Ему предложили сотрудничество американские спецслужбы?

— И сделала минет лично Кайли Богартен, — фыркнула Надин. — Нет, конечно. Через Сферу… ну, то есть «Сеть» по-вашему, он познакомился и влюбился в прекрасную девушку. Но прекрасная принцесса, как выясняется, живет в капиталистической стране, и потому они никогда не смогут быть вместе. Разумеется, если он не найдет способа просочиться через границу мимо недремлющего ока вашего КГБ.

— Что касается сюжета — не вижу проблемы с выездом, границы открыты… — пожал плечами Олег. — Ну, то есть, после того, как он выплатит государству стоимость обучения, конечно. Но в принципе, история возможная. Правда, мне кажется, я где-то уже слышал нечто подобное…

— Первыми всегда приходят в голову те истории, что случались с тобой, — Надин механически усмехнулась. — А ты бы — смог?

— Что смог?

— Уехать из Союза? Ради меня?

Сплошная тьма вокруг, черная ночь. Сердце бухало, разрывая грудную клетку изнутри. «Постой, — сказал он себе. — Остановись скорее, мое бьющееся сердце».

— Надин, — поднял он пустые ладони. — Не нужно этого. Просто переступить через все, что было, помнишь, ты же сама говорила? Шаг, второй, а дальше ноги идут сами, это называется ходьба, и вот уже оказывается, что ничего не было… Не было этих наших ночей под яблоней у дедушки на даче, и наблюдения за небесными телами на крыше старого сарая — туда еще постоянно падали созревшие абрикосы и запекались в сушку прямо на горячем шифере… Не было прогулок на лодке в плавнях, не было пеших походов, не было того утра в смешном, сплетенном из трав и маскировочной сетки шалаше, когда я признался, и ты пообещала… Детство, я знаю, и слова ничего не значат. Но мы-то уже не дети. Мы взрослые люди, Надин.

Она смотрела на него глазами, которые вдруг стали огромными и полными жидкого стекла. И он тоже смотрел на нее, и слова не шли, и они оба были как два застывших изваяния, как две пылинки, бессмысленно парящих под стеклянным колпаком, из которого вдруг откачали воздух.

Подул ветер, пробрался сквозь щиты, обманул стражников, разметал волосы, побеспокоил двоих за столиком.

— Господи, как же тут тяжело… — выдохнула она вдруг изменившимся голосом. — Олежек, забери меня отсюда, куда угодно, хоть обратно в Союз, только забери…

— Надин…

— Ты не понимаешь, но я задыхаюсь здесь, все вроде бы спокойно, предсказуемо, разумно, и кажется, что притерпелась, привыкла, но как же все это бесит временами, меня будто запихнули в жесткий корсет и отпустили гулять в прекрасном саду, да только какой в этом толк, если не продохнуть, и нет времени быть собой, а нужно только казаться и делать вид, и я не хочу так…

О, Надин…

— И я помню, что раньше было иначе… раньше, в детстве, там — дома — и я хочу все обратно, боже ты мой, как я этого хочу, а здесь даже «боже мой» нельзя сказать, а все говорят «Астарот», и это тоже бесит, и как же здесь жить с этим, как здесь теперь жить…

— Надин.

Она уставилась на него, и в этом взгляде было столько яростной, отчаянной надежды, что в очередной забег с места прыгнуло вдруг сердце и голова на секунду потеряла способность соображать.

— Это был твой выбор, — сказал Олег. Слова падали медленно, тяжелыми густыми каплями. — Одна из особенностей выбора — тебе приходится сталкиваться с последствиями. И ты можешь ненавидеть эти последствия, конечно, но только тогда придется ненавидеть и себя тоже, потому что именно ты дал им когда-то зеленый свет… Я не горжусь многим из того, что сделал, и еще сделаю — в том числе и своими словами — но решать эту проблему тебе придется самой. Без моей помощи.

Пощелкивая и булькая, варился напиток в кофе-машине, до них долетал горячий запах красителей и ароматизаторов.

— Что ж, — сказала она наконец. Глаза ее выглядели красными, но были абсолютно сухими. — Честный ответ, это стоит уважать. Да и возвращаться, по большому счету, нет никакого смысла — единственный человек, который, как я думала меня, там ждет… словом, его там нет. И, наверное, уже давно. Принято, Хельги.

Олег ничего не сказал. Ничего не имело значения, только ее следующие слова.

— Но я думаю, это никак не помешает нашему дальнейшему сотрудничеству, — решила Надин. Наоборот, сугубо деловые отношения — залог длительной совместной работы. Чувства были, к чему отрицать, но мы оба очень успешно перешагнули через них, правда?

Глаза говорили иное, но Олег не стал в них смотреть.

— Конечно, — подтвердил он. — Обращайся за консультацией в любое время, помогу, чем смогу. А наша Сеть теперь вполне успешно коммутируется с вашей Сферой, мы сможем общаться чаще. У тебя очень интересный проект, с удовольствием буду участвовать.

Простые, вежливые слова. Тяжелое, словно чугунное сердце в груди медленно сокращалось. Ночь шла своим чередом.

— Так и решим, — она легко поднялась, — мне кажется, мы начали работу, которой можно будет гордиться. Приятно было провести с тобой вечер… лейтенант Немо. Подвезти, извини, не смогу — велосипед держит только одного — но по ночам тут довольно безопасно. Думаю, скоро увидимся.

Она быстро, спокойно прикоснулась губами к уголку его рта и отступила. Губы были горячими и, кажется, самую чуточку солеными. Впрочем, последнее, скорее всего, показалось.

Олег всунул в автоматического бармена три упругие пластиковые купюры — не стоило оставлять кредитный след. Вызвал лифт, спустился к набережной. Слева, он помнил, должен был стоять у причала никогда не ходивший по морю бриг «Амстердам», но во тьме его было не разобрать. Что ж, обойдемся.

Он медленно шел по краю набережной, осторожно вдыхая прохладный ночной воздух.

Расчеты показывали, что Надин все-таки возьмется за свой будущий онлайн-роман всерьез. Анализ психики, пройденные в детстве тесты подтверждали — девушка упорна и напориста, а теперь еще и отвергнута. Текст пойдет, и пойдет быстро, и Олег будет добавлять в него реальные факты, в том числе и секретные сведения, которые может знать только сотрудник научного городка с высоким допуском. И талантливый текст будет расти и постепенно выкладываться в свободный доступ, обрастать читателями… И рано или поздно его заметят сотрудники того самого AIVD — Общей службы разведки и безопасности Нидерландов. Заметят и поинтересуются — что это за знающий парень консультирует увлеченную писательницу? Может, он и им тоже пригодится, с таким-то допуском?

А дальше будет совсем просто. Контакт, прощупывание. Предложение о сотрудничестве. Ни в коем случае не шпионаж, о чем вы — просто редактура художественных книг. Мирное, ни к чему не обязывающее занятие — править работы молодых, начинающих авторов, мало знающих о жизни в России. То же самое, что вы уже делали, исключительно в целях научной объективности. Вы же не любите глупых ошибок, правда?

Он не любит. Поэтому согласится. И будет послушно редактировать художественные тексты, изобилующие техническими подробностями разработок СССР в области ядерной энергетики. Или ядерного оружия — они ведь очень похожи, разработки эти. Как для продукции двойного назначения.

А еще чуть позже с ним выйдет на связь приятный парень в военной форме и скажет: «парень, слишком поздно отступать, теперь ты работаешь на нас». И он снова согласится, и станет работать, передавать за границу интересующие его работодателей сведения о направлениях работ советских ученых в области термоядерной энергии — деньги ведь не лишние, да и парень в военной форме совершенно прав — отступать уже поздно.

Особенно поздно будет, когда, через много лет, выяснится, что предоставленные Олегом данные были полной, беспросветной и очень качественно сработанной фальшивкой. Дезой. Иначе зачем бы служба внешней разведки Союза вообще затевала бы эту комбинацию? Введение потенциального противника в заблуждение в ключевой сфере интересов, многолетнее внедрение и контролируемый вброс. А правильно поданная дезинформация может со временем превратиться….

Да во что угодно может превратиться, — сказал он себе. — Решительно во что угодно.

В мире стояла ночь — тяжко, непоколебимо. Но в мире будет и день. И когда этот день придет, и победа окончательно, бесповоротно утвердится на нужной стороне, Олег, наверное, не сможет смотреть на себя в зеркало. Но пока вокруг было темно, и значит, его знания и опыт спящего агента военной контрразведки еще могли пригодиться.

Он шел со злой улыбкой по пустым улицам веселого города Амстердам, и в глазах было самую чуточку солоно, а в ушах все так же свистал холодный ветер.

Олег Колеганов

Место для агрессора

Проходя таможенный контроль, Максим не удержался от искушения и начал прокручивать в голове очередной сценарий. Обычно в Союзе он старательно избегал подобных жанровых сценок: здесь все свои, он такой же член разумно и справедливо устроенного общества, и мыслить нужно по — домашнему. Иначе недалеко до срыва. Но очередь двигалась медленно, погранцы придирчиво досматривали пассажиров любого африканского рейса, и Максим не устоял. К тому же надо постепенно переключаться на выездной менталитет.

Итак, задачей пусть будет прорыв с угоном самолёта. Два пограничника с ОЦ-58, один ствол в варианте штурмового автомата, второй — автоматно-гранатомётный комплекс. Таможенник на рентгеновском детекторе досмотра. Кинолог с крупной дворнягой, в недалёких предках которой явно затесался доберман. Нет, ну это уже лишнее: на вылете из Союза в Африку ни наркоту, ни оружие не таскают. Вот из Африки в Союз — дело другое, каждую неделю из Шереметьева уходит спецрейс на полигон для утилизации таких сувениров. Ну да местным виднее, какие силы и куда отряжать. Может, у них месячник повышения бдительности. Так, эти двое с пистолетами в наглухо застёгнутых кобурах, наверняка в тир ходят только на переаттестации. Но вот собака — это серьёзно. Ну и девочка с короткой стрижкой на паспортном контроле, эта вообще без оружия.

Итак, что мы имеем? Юбилейный рубль в кармане. Короткий, абсолютно незаметный рывок кистью, и монета летит в глаз толстой африканке в невероятном платье попугайной расцветки. Тётка орёт, все поворачиваются к ней. Прыжок через ленту багажного транспортёра. Ох, неправильно стоите, служивые: близко, слишком близко друг к другу! А как же устав?.. Обоих прямым в гортань, одновременно. Кинолог тоже хорош, ну кто же поводок на руку наматывает? Это даст время вооружиться, причём гранатомётом. Две короткие очереди: по собаке и человеку. Потом таможенника, обязательно в голову: нужна хорошая паника среди гражданских, а значит, как можно больше крови. Девочку за стойкой лучше не игнорировать, а вырубить. Она же будет и заложницей. Они в Шарике проходят хорошее обучение, с моделированием кризисных ситуаций и психологическими тренингами. По крайней мере, потом девочка поведёт себя грамотно, без нервных срывов и непредсказуемых выходок. Так, шаг следующий: дымовая граната, а лучше две. Противопожарный комплекс врубает порошковые установки пожаротушения и открывает все двери для эвакуации. Девочку на спину — и прорываться сквозь едкое облако на стоянку багажных мобилей. Вот, пожалуй, и всё. Задачка для курсанта.

Максим поставил чемодан на ленту транспортёра, шагнул к стойке и улыбнулся девушке в голубой форменной блузке:

— Добрый день. Просто прекрасный, как раз для подвигов и приключений.

Девочка улыбнулась в ответ и взяла открытый паспорт.

— Ну, в Африке вы легко найдёте и подвиги, и приключения! Цель вашей поездки в Эфиопию? Геологоразведка?

И с уважением оглядела его сухощавую фигуру.

— Аудиторская проверка, — Максим виновато пожал плечами. — У нас с эфиопами совместное предприятие…

Таможенница разочарованно подняла бровки. Жилистый геолог оказался тощим бухгалтером. Улыбка потеряла искренность и увяла до параметров дежурной.

3 Счастливого пути, товарищ… — взгляд в паспорт: — Пятаков… Следующий, пожалуйста!

…Он родился и вырос в хорошей, дружной интеллигентной семье. Отец был инженером-пусконаладчиком роботизированных сборочных линий, мама проектировала промышленные энергетические сети. Советский Союз входил на мировой рынок высокоточного машиностроения с медленной неотвратимостью атомного ледокола, проламывая сопротивление китайских государственных концернов и западных транснациональных корпораций. Строились новые заводы, и грамотных специалистов отрывали с руками. Их семья редко жила на одном месте дольше трёх лет: комиссия принимала очередной объект, под бравурные марши разрезалась красная ленточка, а они снова паковали чемоданы.

Индустриальные центры тогда, в сороковые годы, вырастали в некотором отдалении от больших городов с их ежедневными транспортными спазмами и муравейниками спальных районов, где на четыре шестнадцатиэтажных дома приходились одна клумба и два тополя. Рядом со стройкой за пару месяцев вырастал небольшой городок из купольных домов, извилистые дороги прокладывались прямо через рощи и перелески, шершавые монолитные блоки вторичного пластика ложились на грунт безо всяких дорогостоящих насыпей. Строителей в городке сменяли наладчики, потом в эти же дома заселялся постоянный персонал нового завода. Быстрые в постройке, удобные для жилья, экологически безупречные городки были абсолютно однотипны и безлики. Поначалу Максим особо и не осознавал перемен при очередном переезде: такие же дома, такая же типовая квартира, только лето чуть теплее или холоднее, да под окном раньше росла берёза, а теперь ёлка.

Кочевая жизнь накладывает свой отпечаток на характер, а особенно на характер ребёнка. Когда не успеваешь сдружиться как следует с одними соседями, а уже приходится знакомиться с другими, волей-неволей становишься открытым и общительным. Или наоборот, замыкаешься в своём мирке, потому что нет смысла заводить близких друзей на пару лет. Потом больнее расставаться. Максим выбрал второе.

Он очень рано начал читать: много, запоем. К десяти годам добрался до классики мировой приключенческой литературы: Джек Лондон, Сабатини, Буссенар грузились в его напульсный планшет полными собраниями сочинений. Младшая сестра Катька целыми днями пропадала на улице с соседскими девчонками, загнать её домой было настоящей проблемой, а он предпочитал диван и тусклый свет напульсника. Мальчишка жил в своём мире, где блистали узкие хищные клинки, пороховой дым жёг ноздри, а в лазурное небо поднимались многоярусные белоснежные громады парусов. Там он был самым смелым, благородным и сильным, его до дрожи боялись враги и боготворили прекрасные девушки. Родители начали бить тревогу.

…Самолёт набрал плановую полётную высоту в тридцать километров. В салоне было тихо и прохладно. Большинство пассажиров составляли молодые эфиопы, не по годам серьёзные. Советский Союз традиционно давал качественное высшее образование за относительно небольшие деньги, и состоятельные африканцы предпочитали отправлять своих детей на учёбу именно туда. Через пять-шесть лет они возвращались с дипломами врачей или инженеров, что сразу включало их в списки местной элиты. В бедных странах Чёрного континента хорошо знали цену диплому, и любой квалифицированный специалист сразу становился уважаемым человеком просто потому, что этот диплом имел. Молодые ребята, летящие домой на каникулы, заранее тренировали значительное выражение физиономий. Немногочисленные русские специалисты на их фоне выглядели развязными отморозками. Чернокожие поголовно читали, европейцы рубились в игрушки или смотрели кино на напульсниках. Сосед Максима, вполне взрослый дядька лет сорока, разбрызгивал в кровавые лоскуты каких-то инфернальных монстров, ёрзая от азарта. Максим усмехнулся про себя. В своё время ему удалось избежать ухода в виртуальный мир. Но какой ценой!..

По-настоящему серьёзные проблемы у него начались в пятом классе. Их семья переехала в крупный областной центр, где полностью реконструировался громадный старый машиностроительный комбинат. До этого, разумеется, Максим бывал в больших городах, все индустриальные посёлки строились в пределах часа езды от них, самое большее в полутора. Ездили с классом на экскурсии, в театры и музеи. Но бывать и жить — оказалось, это совершенно разные вещи.

Старые города на глазах менялись до неузнаваемости. В них оставляли исторический центр, часто снося многоэтажные жилые дома и торгово-развлекательные комплексы постройки десятых годов, и воссоздавали по старинным фотографиям облик середины двадцатого века, а то и конца девятнадцатого. Целые районы хрущёвок и брежневок уничтожались, а на их месте разбивались биоценотические рекреационные зоны со статусом национальных парков. Спальные районы пустели, жители в поисках работы уезжали в индустриальные посёлки и сельскохозяйственные кооперативы. Крупные города сохраняли за собой функции административного, учебного и культурного центра, но и только…

Упрямцы продолжали цепляться за старое жильё и давно уже не актуальные профессии, выживая за счёт подработок на демонтаже зданий и сортировке металлолома. Местные Советы вкладывали деньги в реконструкцию тех предприятий, которые ещё можно было реконструировать, и создавали новые рабочие места. И всё равно на одного молодого инженера приходилось два пожилых продавца, упорно не желавших закрывать свои убогие магазинчики. Мегаполисы были больны всеми мыслимыми болячками истлевающего буржуазного прошлого. Именно здесь Максим столкнулся с детской жестокостью и неприятием другой культуры. И это перевернуло его жизнь.

В школе ученики чётко разделялись на три неформальные группировки: «умников», «лавочников» и «узбеков». Хорошо организованная социалистическая пропаганда, возрождённые пионерские дружины, внеклассная работа педагогов: всё было бессильно перед глубоким расколом между этими группами. Семья и ежедневный быт оказались сильнее. Дети упорно держались «своих» и относились с нескрываемой враждебностью к сверстникам, не входившим в их круг. Слишком велики были имущественные, социальные и культурные отличия между ними.

«Умниками» считались те, чьи родители владели востребованной специальностью и трудились в отраслях-локомотивах союзной экономики. Квалифицированные рабочие на высокоточных, а то и полностью роботизированных производствах, инженеры, научные сотрудники, преподаватели — новая элита страны. На оплату их труда государство не жалело денег, они отдыхали в санаториях и на турбазах практически бесплатно, для них строились дома культуры и чуть ли не в каждом дворе открывались хобби-клубы. В этой среде в моде была активная жизненная позиция, люди почти поголовно состояли в общественно-политических объединениях и жёстко контролировали работу местных Советов. Много читали, учились и повышали квалификацию. Путешествовали, благо зарплаты позволяли. В «умники» Максим попал автоматически. К другим группировкам здесь относились скорее не враждебно, а снисходительно и свысока.

«Узбеками» называли всех выходцев из Средней Азии, невзирая на их национальность и то, что они были потомками мигрантов в третьем поколении. Эти ребята, пожалуй, были очень близки к «умникам» и по воспитанию, и по уровню дохода. Внуки разнорабочих, дворников и грузчиков стали высококлассными строителями, владеющими несколькими специальностями. Они управляли спецтехникой, прекрасно составляли сметы и грамотно читали проекты, из их среды вышло немало архитекторов и инженеров. Держались азиаты сплочённо, в быту соблюдали традиции ислама в смягчённой редакции, многие посещали мечети. Постепенно все строительные организации города оказались укомплектованы исключительно «узбеками», от директора до бульдозериста. Работали эти ребята много, пили мало, поднимали хорошие деньги и горой стояли за Советскую власть. Их дети, может быть, и дружили бы с «умниками», если б не культурный барьер. Но, по крайней мере, открытой вражды между ними не было.

Самыми непримиримыми и агрессивными считались «лавочники». В конце двадцатых только что восстановленный Советский Союз взял официальный курс на централизацию экономики и производство совершенно конкретных материальных благ. Буквально в одночасье без работы и будущего осталась огромная армия тех, кто составлял невероятно раздутую сферу услуг. Продажники из офисов и продавцы бесчисленных магазинов, юристы и мастера ногтевого сервиса, рекламщики и дизайнеры, менеджеры и супервайзеры спешно кинулись осваивать новые специальности. Получилось далеко не у всех. Кому-то банально не хватило мозгов, кому-то решимости круто изменить свою жизнь. Мелких частников душила жаба и не позволяла бросить хоть и микроскопический, но свой собственный бизнес.

И теперь они пытались выживать на бесплодных островках мелкого частного предпринимательства. Мёрзли на стихийных рынках, грустили за прилавками убогих минимаркетов, чахнущих в тени крупных государственных универмагов и гастрономов, впаривали какие-то подозрительные услуги, от которых за версту разило если не криминалом, то кустарщиной. Много пили, часто скандалили в быту, заплывали дряблым жиром на диванах перед телевизорами. Число разводов в этой среде просто зашкаливало. Их дети в большинстве своём яростно завидовали «умникам» и презирали «узбеков», а при каждом удобном случае устраивали травлю или затевали драки. Получалось, надо заметить, не очень. «Умники» в большинстве своём активно занимались спортом, а физически крепкие, привычные к труду азиаты мгновенно собирали целую орду.

* * *

К этому времени Максим уже два года занимался в секции рукопашного боя — отец заставил. Решающим доводом, заставившим его преодолеть гравитационное притяжение дивана, был тот, что ни один из его любимых героев слабаком не был. Безжалостный родитель устроил своему мечтательному сыну настоящий экзамен по военно-прикладному спорту, закончившийся полным провалом десятилетнего мальчишки. Кросс по пересечённой местности чуть не убил его к концу первого километра, с деревянной шпагой в руке он был нещадно бит, а попытка форсировать речку с одеждой, упакованной в узел, едва не закончилась трагедией. К физическому прессингу добавился моральный. Отец предложил представить Чингачгука, который не может вскарабкаться на дерево, или капитана Блада с приступом одышки после минуты боя на шпагах. Максиму было мучительно стыдно, до слёз. А самое главное: он не понимал, как отец ухитрился догадаться о его мечтах? Он что, телепат?.. И, стиснув зубы, мальчишка пошёл в секцию. Сначала он просто умирал, и только невероятная гордость не позволяла ему бросить занятия. Потом что-то стало получаться, тренер всё чаще хвалил его и отмечал очень хорошие данные для спортивной карьеры.

В городе они поселились в конце лета. Государство предоставило ценным специалистам большую пятикомнатную квартиру в полностью перепланированном четырнадцатиэтажном доме постройки десятых годов, не очень далеко от места работы. До центра, конечно, далековато, но всё необходимое для жизни в микрорайоне имелось, а главное — рядом разбили огромный лесопарк с каскадом искусственных озёр и выстроили современный спорткомплекс, где с детьми работали серьёзные специалисты. Катька с пяти лет занималась плаванием и делала успехи, Максима новый тренер тоже похвалил. Первого сентября дети пошли в школу, а уже второго начались неприятности.

Он возвращался домой короткой дорогой через парк: длинный кусок лесного массива узким языком вдавался в нагромождение многоэтажек, рассекая его пополам. И тут перед ним разыгралась сцена, которую он считал возможной только в сгинувшем прошлом. В Советском Союзе сороковых годов двадцать первого века такого просто быть не могло. И однако это было. Трое мальчишек били одного.

На несколько секунд Максим оцепенел от нереальности происходящего. Мимо него прошли две девочки постарше, класс восьмой: чистенькие, весёлые, с дорогими портфелями из яркой кожи. Увидев драку, они только прибавили шагу, лишь одна что-то сказала другой, дёрнув плечиком. И Максим не выдержал. Скинув на траву новый ранец (как у путешественников конца девятнадцатого века!), он молча ринулся в бой и с ходу засветил ближайшему из троих в ухо.

Сначала в горячке он забыл всё, чему его учили в секции. Потом, когда на него насели двое, пришлось вспомнить. Избитый мальчишка, которому он пришёл на помощь, смуглый черноволосый крепыш, с трудом держался на ногах и только закрывал руками голову. Максиму пришлось отдуваться за двоих. И вдруг рядом заорали в несколько глоток, замелькали фигуры в синей школьной форме. Трое нападавших переглянулись и бросились бежать. Максим не успел понять, что происходит. Мощный удар в спину выбил воздух из лёгких и швырнул его головой вперёд на ствол дерева. В мозгу словно взорвалась граната, и всё исчезло в яркой вспышке.

На следующий день в школе к нему подошёл мальчишка явно азиатского вида, щедро разукрашенный синяками.

— Привет. Это ты вчера дрался в парке?

— Ну, я. Что, здорово досталось? За что они тебя?..

— Ни за что… — удивлённо протянул мальчишка. — Ты что, не рубишь тему? Я «узбек», они «лавочники». Чего ещё надо?

— Не понял… — протянул Максим. — Какие узбеки, какие лавочники?

— А-а, ты новенький! Из заводских городков? Там у вас, говорят, такого нет.

— Какого такого?

— Поймёшь, — усмехнулся мальчишка. — Точно новенький. А я-то думаю: чего это «умнику» в наше рубилово влезать?

— А другие что, не лезут?

— Зачем? — «узбек» пожал плечами. — У вас свои дела, у нас свои. А тебе спасибо, выручил. На наших не обижайся, не поняли, что к чему. Вот тебе и прилетело. Ладно, я пошёл. Мне с «умником» общаться нельзя, наши не поймут. Пока!

Развернулся и ушёл, оставив Максима в глубочайшем недоумении.

А после школы, в парке, к нему подошли пятеро. Вышли из кустов и перегородили дорогу. Чуть постарше: на год, на два. Школьная форма из дешёвой синтетики, аляповатые кроссовки, дико смотрящиеся с пиджаками и брюками. Старший выплюнул жвачку и с тихой злобой сказал:

— Ты чё, мутант, в наш замес полез? Тебе больше всех надо?

И коротко замахнулся. Максим прямым от пояса врезал ему в солнечное сплетение, сложив пополам, второго пнул в коленную чашечку, перехватил кулак третьего и взял его руку на болевой захват, как учили. Больше ничего он сделать не успел…

Тренер пришёл его навестить на второй день. Катька по просьбе Максима сказала ему, что брат не сможет прийти на занятия, и объяснила, почему. Она же дала и домашний адрес. Тренер, жилистый мужик лет сорока пяти с военной выправкой, явился утром, когда дома был один Максим. Посмотрел на его физиономию, цветом сильно смахивающую на баклажан, оценил сбитые костяшки пальцев и налитые кровью глаза. Покачал головой:

— Круто тебя месили. Сколько их было?

— Пятеро, — не без гордости буркнул Максим.

— Лавочники…, -констатировал, как очевидный факт. — Ну а ты чего же сплоховал?

— В смысле «сплоховал»? — не понял Максим. — Их же пятеро было! На меня одного!

— Вот именно. Пятеро мелких хулиганов из спальных районов. Ни техники боя, ни слаженности в действиях. Банальная тактика: навалиться кучей и тупо давить числом. Такие в драке только мешают друг другу. Мягкая мишень, как говорят в армии. А ты обученный, тренированный боец, ты должен был их повтыкать мордой в глину и не вспотеть.

— Меня такому не учили, — признался Максим.

— А какому тебя учили? Честному поединку один на один? Эх, спортсмены-романтики… Это же рукопашный бой, парень. Серьёзная практическая школа, максимально эффективная в условиях реальности. В жизни, парень, нужно не демонстрировать киношные позы и красивые удары. В жизни приходится быстро и надолго выводить противника из строя, а зачастую и калечить. Но это уже боевая техника, этому я тебя учить пока не буду. А вот как отбиться одному от толпы — этому научу. Сотрясения у тебя нет? Вот и отлично, вечером жду тебя на тренировке.

Когда через месяц он снова заступился за «узбека», которого били четверо, ему удалось не только продержаться на ногах до появления орды, но и положить двоих. Его начали ловить после школы и бить уже совершенно целенаправленно, а он и не прятался. С упорством бульдозера Максим лез в драку, с каждым разом получая всё меньше синяков и навешивая всё больше. К середине зимы от него отстали: себе дороже связываться с этим глючным боевым роботом. Но сам он не угомонился. Любой, кто в окрестностях школы затевал неравную драку, рисковал нарваться на кулаки этого неукротимого борца за справедливость. Численность и возраст противников его абсолютно не интересовали. Малышню Максим просто разгонял подзатыльниками, старших бил особенно жестоко: по болевым точкам, отбивал гениталии и вывихивал суставы.

Его начали регулярно таскать в милицию, но каждый раз отпускали. Зачинщикам оказывались другие, да и глупо было бы наказывать подростка, заступившегося за кого-то другого. Но одноклассники его сторонились, учителя смотрели косо, а на собраниях пионерской дружины девочки-активистки постоянно выбирали его объектом для проработки. Максим начал огрызаться, советуя побольше обращать внимания на вражду между группировкам, да вообще на сам факт их существования, а его оставить в покое. Эти его выпады были очень болезненным, потому что били точно в цель.

После очередной драки классная руководительница, пожилая сухопарая дама, вызвала в школу родителей. Пришёл отец. Внимательно выслушав учительницу, спокойно сказал:

— Знаете, Елена Сергеевна, мне странно слышать ваши обвинения в адрес Максима. В школе фактически существует раскол сред учеников по имущественному и национально-религиозному принципу, процветает детское насилие, а вы, вместо того, чтобы с этим бороться, нападаете на моего сына! Парень просто не может пройти мимо, когда видит даже не драку, а банальное избиение. Ему не всё равно. Таким я его воспитал, и теперь горжусь, что у меня что-то получилось. Максим борется с несправедливостью теми способами, которые ему доступны. Вам, насколько мне известно, доступны другие методы, и гораздо более эффективные, чем у двенадцатилетнего мальчишки, но вы их почему-то не используете. Стыдно!

Тогда учительница не нашла, что ответить. Максим, вдохновлённый отцовской поддержкой, продолжал геройствовать в одиночку. К концу учебного года его боялась вся школа, а прозвище Безумный Макс приклеилось к нему намертво.

…С высоты в тридцать километров громада Крыма по правому борту виднелась словно в прозрачной дымке. Максим сидел возле иллюминатора, наслаждаясь видом. Сегодня им овладела ностальгия, в голову настойчиво лезли воспоминания из детства и юности. Может потому, что эта командировка была у него двадцатой по счёту? Какой-никакой, а юбилей. Повод подвести какие-то итоги, припасть, так сказать, к истокам… А может, такое настроение на него нахлынуло после очередного разрыва с очередной женщиной?..

Расстались они спокойно и безболезненно, как и положено взрослым современным людям. С самого начала их отношений Максим не давал никаких обещаний, и Яна тоже не строила на него далеко идущих планов. По крайней мере, на словах. Им было просто хорошо вдвоём. Лёгкий флирт, романтика совместных прогулок и коротких путешествий в выходные, бурные ночи в постели, когда ещё всё кажется новым и пряным, и два человека жадно исследуют друг друга. Потом, через четыре месяца, новизна отношений постепенно исчезла, а чего-то другого на её месте не появилось. Бывает. Они не стали затягивать ситуацию до периода взаимных обид и разочарования, поговорили и разошлись, унося в душе тёплые воспоминания и лёгкую горечь от несбывшихся возможностей. Максим всегда так уходил. Можно сказать, он стал мастером безболезненных расставаний с женщинами. Мама всё ещё пыталась воздействовать на него, всё ещё мечтала погулять на свадьбе сына и понянчить внуков. Отец был свободен от этих иллюзий. В отличии от матери он знал, чем занимается его сын. И понимал, что с такой работой заводить семью было бы безответственно.

Рассеянно глядя в иллюминатор, Максим вспоминал, сколько раз он пересекал Крым с востока на запад и с севера на юг. Насчитал восемь таких пеших походов, не считая марш-бросков на несколько десятков километров. В первый раз это было, когда ему исполнилось пятнадцать. Именно тогда в Союзе началась масштабнейшая педагогическая реформа, которая привела к тому, что потом называли «революцией в образовании».

* * *

К пятнадцати годам Максим вошёл во вкус и сознательно искал поводы для драки. Его знали во всём микрорайоне, знали и боялись. Ему было совершенно наплевать, сколько человек выходит против него, какого они возраста и что у них в руках. Чем сложнее стояла задача, тем большее удовольствие он получал от победы. Теперь он бился не ради справедливости, а чтобы в очередной раз проверить себя на крепость. Угрюмый жилистый парень превратился в настоящего адреналинового наркомана. Ему постоянно нужны были острые ощущения, испытания с риском для здоровья и даже жизни. «Лавочники» его люто ненавидели, особенно кавказские кланы, и не упускали ни малейшей возможности в очередной раз попробовать на прочность его шкуру. Два раза ему в спину стреляли из кустарного самопала, но постыдно промазали. Один раз влепили из-за кустов в парке из охотничьего ружья, несколько крупных дробин хирург вытащил из его плеча и лопатки. Но хуже всего Максиму пришлось, когда его поймали на вечерней пробежке. Семь человек, с ножами, арматурой и обрезом двустволки. Тогда пришлось долго бегать по зарослям орешника, ныряя в низких кувырках и вырубая противников по одному. В конце концов у стрелка кончились патроны, его Максим догнал и скрутил последним. К тому времени встревоженные жители вызвали милицию, которая и собрала бесчувственные тела вместе с трофеями. Дело вышло громкое, директора школы и завуча по воспитательной работе тихо «ушли» на пенсию, где им уже несколько лет надлежало быть. Стрелка с подельниками закатали в специнтернат, его отцу за незаконное хранение оружия впаяли пять лет. Всё это популярности Максиму совершенно не прибавило. Первые два дня нового учебного года от него шарахались, как от зачумлённого, не только дети, но учителя. А потом в школе появился Михалыч.

Был он среднего роста сухопарым молодым мужиком лет двадцати пяти, невероятно общительным, острым на язык и ехидным. Вёл историю в средних и старших классах, вызывая неистовый восторг аудитории фразами типа «зимой сорок первого у немецких солдат даже глисты в кишках вымерзли» или «Мюрат, конечно, одевался, как спятивший павлин в брачную пору, но дело своё знал гораздо». То, что Максим находится в глухой изоляции, он заметил сразу. Пару недель приглядывался к нему, а потом неожиданно предложил перейти в девятый «А», где был классным руководителем. Класс замер в тихом ужасе, Максим удивился, а Елена Сергеевна назвала Михалыча камикадзе.

В девятом «А» были всё те же группировки, что и везде. «Умники» с «узбеками» поголовно состояли в комсомоле, а «лавочники» нет. Комсорг класса Настя безуспешно организовывала какие-то культмассовые мероприятия с чудовищно низкой посещаемостью и призывала брать шефство над ближайшим детским садиком. Все соглашались, но возиться с малышнёй никто почему-то не хотел. Михалыч начал с того, что в первое же тёплое воскресенье вывез класс на шашлыки. Это понравилось всем, кроме того, он разрешил купаться в ледяной воде. «Вы люди взрослые» — сказал он, — «здоровье своё знаете лучше меня. Кто считает, что ему можно, пусть купается». И сам полез в воду. Школьники с удивлением разглядывали на его спине огромный шрам между лопаток, в опасной близости от позвоночника, но спросить, откуда он взялся, никто не рискнул.

Потом был двухдневный марш-бросок по лесам и болотам — чтобы ученики прочувствовали, каково приходилось солдатам в Великую Отечественную, особенно при прорыве из окружения. Участие было сугубо добровольным, но пошли все: Михалыч сказал, что мероприятие задумано для людей с ядрёными кишками и густой кровью. Тогда Максим понял, что противостоять интересно не только людям, но и природе, особенно на глазах у девчонок. Шефство в конце концов взяли не над детским садиком, а над двумя крупным бездомными дворнягами, для которых сколотили будки на заднем дворе школы, рядом со служебным входом в столовую. Михалыч повадился каждый день таскаться в класс на больших переменах и после уроков, травил байки и анекдоты, а заодно узнавал все проблемы своих учеников. Постепенно и те начали бегать к нему по поводу и без. Отличников и троечников он предложил разбить на пары, обязательно разнополые, и впредь домашнее задание делать только вместе. «Лавочники» начали бывать в зажиточных семьях, где к ним относились доброжелательно и без высокомерия, и стена вражды треснула. Слабые ученики увидели своими глазами, насколько выгодно что-то знать и уметь, и успеваемость в классе медленно, но верно начала подниматься.

Дальше — больше. Михалыч целенаправленно выискивал в каждом какие-то таланты и буквально пинками загонял учеников в кружки, хобби-клубы и секции. Максиму, например, в подшефные досталась тощая Люба Синицкая, тупая и страшная, как носовое украшение парусного фрегата. Она страшно смущалась, когда мама Максима угощала её обедом по субботам, и порывалась помочь. Однажды та согласилась, и внезапно выяснилось, что Люба готовит не просто прилично, а очень хорошо. Узнав об этом, Михалыч раскопал какой-то клуб домохозяек и первое время водил Синицкую туда буквально за руку: та стеснялась общаться со взрослыми тётками. Потом, несколько лет спустя, Люба закончила кулинарное училище и сделала карьеру, отучившись на множестве курсов и став шеф-поваром дорогого ресторана.

А зимой, перед Новым годом, после тяжёлой операции на сердце ушла на пенсию пожилая француженка Нина Петровна. На её место буквально ворвалась жена Михалыча Таня, бойкая студентка-пятикурсница со спортивной фигуркой и задорным нравом, и жить стало совсем весело. Непонятно было, правда, как она ухитряется бегать на занятия в институт и писать диплом, с её-то двадцатью пятью часами нагрузки и классным руководством в седьмом «Б», где училась сестра Максима Катька. Но как-то ухитрялась. Теперь большую часть внеклассных мероприятий девятый «А» и седьмой «Б» проводили вместе. Старшеклассники как-то сразу взяли на себя контроль дисциплины, не позволяя младшим чересчур бесчинствовать, особенно в общественных местах. И сами вели себя прилично: положение обязывало.

Михалыч с Таней постоянно что-то придумывали: то лыжную прогулку, то зимнюю рыбалку, то штурм снежной крепости, которую строили неделю на школьном дворе после уроков. Какие-то уроды один раз разломали эту самую крепость: бедолаги не знали, что в её строительстве принимал самое деятельное участие Безумный Макс. На следующий день, украшенные свежими синяками, они до позднего вечера восстанавливали разрушенное под надзором Максима. К тому времени он стал самым горячим фанатом Михалыча и его правой рукой в классе.

* * *

Началось всё с того, что они встретились вечером в парке. Занятия в секции проходили три дня в неделю, а это Максима никак не устраивало. Он каждый день пробегал по вечерам пять километров, полчаса отрабатывал на пустом маленьком пляже приёмы из тех, что не показывал тренер, а потом купался. В любую погоду. Вот там, на пляже, на него и выбежал Михалыч.

— Однако, — хмыкнул учитель, которого Максим сразу не заметил. — Это что, такому тебя в секции учат?

— Это я сам, — мрачно буркнул подросток. — С американских сайтов самообороны скачал.

— Оно и видно. И получается у тебя, между прочим, хреновато.

— Может, покажете, как надо? — усмехнулся Максим.

— Почему бы и не показать? — учитель, тоже в спортивном костюме, встал напротив. — Это делается так…

Парню показалось, что он попал в лопасти гигантской турбины. Через мгновение он лежал, уткнувшись носом в жухлую осеннюю траву, а его руку, вывернутую назад под немыслимым углом, Михалыч держал в болевом захвате. Профессионально так держал, одно движение — и рвётся суставная сумка. Это Максим понимал отлично.

— Как-то так. Давай вставай. Повторить?

— Повторить, конечно. Только медленно, я не понял.

Михалыч повторил. Парень пришёл в неистовый восторг:

— Анатоль Михалыч, ну вы воще! Резкий, как дихлофос! Где научились?

— Где надо, там и научили. Там и не такому учат.

— Вы случайно в спецназе не служили?

— В спецназе не служил. В «миротворцах» служил, два года по контракту.

Максим ахнул от восторга. Миротворческий контингент быстрого реагирования был армейской элитой, принимавшей постоянное участие в подавлении конфликтов по всему земному шару. С конца десятых годов, как только где-то намечался конфликт, между мировыми державами начиналось своеобразное соперничество: кто быстрее и эффективнее его «подавит». Обычно происходило так: зону боевых действий объявлялась входящей в сферу жизненных интересов государства, и неважно, что эта зона зачастую находилась в другом полушарии. Выдвигались флоты, авиация наносила удары, дипломаты прикармливали одну из враждующих группировок, наиболее лояльную к этим самым жизненным интересам государства, а военные вооружали её до зубов. К тридцатым годам всё чаще начали задействовать и наземные силы, не доверяя аборигенам. И теперь любой, кто планировал переворот или гражданскую войну на любом континенте, мог быть абсолютно уверен в том, что почти сразу к нему прилетят. Вопрос только в том, какие эмблемы будут на фюзеляжах и на каком языке заговорят десантники. Однако желающие пострелять всё равно находились.

С того дня они тренировались вместе четыре дня в неделю, кроме тех вечеров, когда Максим ходил в секцию. Михалыч взял с него слово, что ни в одной драке он не будет использовать боевые приёмы, и подросток держал обещание твёрдо. По дороге с тренировок много общались, обсуждали новинки литературы: учитель оказался большим поклонником исторических боевиков и детективов. Как-то Максим пожаловался, что сейчас почти не осталось места для подвигов и приключений: мир давно изучен, людоеды перешли на аргентинскую тушёнку, а последнего дракона угробили ещё в раннем Средневековье. Тогда Михалыч рассказал, как его отделение неделю продиралось через горные леса Гвинеи, когда неопознанные партизаны сбили из ПЗРК их вертолёт. Жрали в основном подстреленных из рогаток попугаев, причём сырыми, потому что ни стрелять, ни жечь костры было нельзя. На пятый день у них кончились таблетки для обеззараживания воды, и начался понос. Через неделю они вышли на шоссе, вырезали блокпост местных инсургентов и захватили рацию, а потом четыре часа держали круговую оборону, пока их не забрала «вертушка». Максим впечатлился чрезвычайно. И попросил устроить ему экзамен на выживание.

Первой пробой сил была февральская вылазка. Их было четверо: один парень из одиннадцатого класса, один из восьмого, Максим и собственно Михалыч. Они выехали за город во второй половине дня в субботу, имея с собой ножи, два топора, спички и двухлитровый котелок. Из продуктов — по буханке ржаного хлеба, шматку сала и банке тушёнки на человека, чай и сахар. Задача ставилась банальная, как яйцо всмятку: переночевать в лесу. Далеко уходить не стали, километра два от железнодорожной станции сочли вполне достаточным расстоянием. Успели нарубить лапника и свалили три засохших на корню сосны среднего размера, а потом стемнело. Лагерь оборудовали при свете костра. К ночи начало стремительно подмораживать, а перед рассветом завернуло не на шутку. В ту ночь температура упала с минус восьми до минус двадцати двух. Михалыч, сволочь такая, травил байки о погибших полярных экспедициях и замёрзших зимовщиках. Адреналина, полученного в ту ночь, Максиму хватило надолго.

А летом был Крым. Михалыч с Таней собрали группу в десять человек и повели в пеший поход по горам, от Качи до Феодосии. Шли почти месяц, в основном по бездорожью, штурмуя крутые склоны яйл и спускаясь по каменистым осыпям, обвязавшись верёвкой. Таня оказалась альпинисткой, и в том походе Максим начал осваивать скалолазание, спасшее потом ему жизнь в кашмирской командировке. По вечерам у костра пели песни под гитару, Михалыч рассказывал интересные подробности, не вошедшие в учебники истории, но эта романтика Максима трогала слабо. Своё удовольствие он получал днём, выбирая самый рискованный маршрут и неся на спине самый тяжёлый рюкзак, наравне с Михалычем. Он снова вёл борьбу — с собственной слабостью, с природой, и каждый день побеждал. В тот год он открыл для себя, что для проверки себя на прочность совсем не обязательно устраивать мордобой. И всё-таки реальное единоборство с человеком, глаза в глаза, сила и ловкость против силы и ловкости, стояло для него на порядок выше, чем борьба с природой.

В следующем году в школу пришли сразу пятеро молодых учителей, активных и бурлящих свежими идеями. Ходили слухи, что старикам режут зарплаты, вынуждая уходить на пенсию. Позже Максим узнал, что же в реальности тогда происходило. Государство начало проводить реформу в образовании по финскому образцу, в одночасье упразднив почти весь управленческий аппарат. Вместо районных и городских отделов образования вводились советы директоров школ, решавшие почти все текущие вопросы. Оставили только бухгалтерию и небольшой методический отдел, ведавшей учебными пособиями и специальной литературой. Освободившиеся огромные средства направили на внеклассную работу с детьми и зарплату тем, кто её достоин. Провели стопроцентную переаттестацию учителей, отбросив большинство вниз по тарифной сетке. Тринадцатый разряд и выше присваивались только тем, кто имел свои оригинальные проекты, и разница в зарплате была колоссальной. Множество опытных, заслуженных учителей с радостью ухватились за предоставленную возможность и в короткое время защитили свои методики преподавания или воспитательной работы. Посредственности начали крепко задумываться о смене профессии. Правительство готовило новый закон о профессиональной пригодности в сфере образования, который освобождал школу от случайных людей. Учителем стало быть очень престижно, и конкурс среди абитуриентов пединститутов подскочил до десяти человек на место. Новые педагоги взялись за дело с пылкостью миссионеров, проповедавших слово Божие дикарям, и очень скоро школы в больших городах изменились до неузнаваемости.

В десятом классе уже не было ни «узбеков», ни «лавочников». Парни и девчонки вместе организовывали поездки на природу и классные вечера с чаепитиями, ходили друг к другу в гости и хвастались своими достижениями. Трое вчерашних захудалых троечников в школьном гараже отреставрировали купленный за копейки мотоцикл с коляской, произведённый на свет ещё в Первом Союзе, в шестнадцать лет сдали на права категории «А», и теперь у класса был свой транспорт. Ещё несколько человек переоборудовали учительский стол Михалыча в точную копию кабины штурмового вертолёта, выведя на пульт управление проектором, классной локальной сетью и освещением кабинета. Даже кресло сделали своими руками, правда, девчонкам пришлось долго мучиться с кожаной обивкой. Димка Круглов начал работать с деревом. Из каждой загородной вылазки весь класс по очереди волок очередную корягу, и кабинет заселился фантастическими уродами и мифологическими тварями. И только Максиму похвастать было нечем. Ну не демонстрировать же умение сломать руку или раздавить гортань!

Однажды, уже весной, на тренировке в секции появился незнакомый мужик, сильно хромавший и опиравшийся на корявую палку, похожую на шедевры Димы Круглова. О чём-то поговорил с тренером, потом долго наблюдал за работой Максима. После тренировки поймал его на выходе из раздевалки.

— Добрый вечер, Максим. Я майор Чертков, заместитель районного военкома. Один из заместителей.

— А по каким вопросам? ← прищурился Максим.

— В точку бьёшь, — усмехнулся майор. — По вопросам подготовки кадровых военных. Собственно, мы давно за тобой наблюдаем, с твоих первых приводов в милицию. И сдаётся мне, что ты наш клиент.

— Что, досье собрали?

— А как же! Копии протоколов по каждому задержанию, характеристики старого и нового классных руководителей, тренера… Даже с одноклассниками разговаривал.

— И чего хорошего про меня узнали?

— Достаточно. Умён, хорошо начитан, увлекаешься военной историей, но точные науки тоже даются неплохо. Агрессивен, любишь риск. Повышенное чувство справедливости, что немаловажно. В общем, наш клиент, как я и говорил. Тебе, парень, прямая дорога не просто в армию, а в элитные части. Там адреналина нахлебаешься по самые ноздри.

— Вы уверены, что я хочу в армию?

— Уверен. Даже если ты сам об этом ещё не думал. Рассуди сам: в какой гражданской профессии ты сможешь удовлетворить свою тягу к опасностям?

— Ну, есть много специальностей, связанных с риском… Спасатели, пожарные, милиция, в конце концов…

— Это всё не то. Да ты и сам знаешь: самое опасное — это реальный бой с человеком. А на законных основаниях эту возможность тебе предоставит только армия.

— Ну, допустим.

— Не «допустим», а так оно и есть. Я тебе советую попробовать поступить в Рязанское училище ВДВ: армейскую элиту готовят именно там. По физическим показателям ты пройдёшь, это без вопросов. Общие дисциплины тоже, скорее всего, сдашь. А вот некоторые специальные навыки приобрести было бы неплохо. Конечно, в училище всему научат, но предпочтение отдают тем абитуриентам, которые уже кое-что умеют. Понимаешь ли, современный офицер элитного подразделения должен уметь починить сломавшуюся машину, разбираться в электронике, медицине и взламывать вражеские компьютеры. А со стрельбой у тебя как?

— Никак.

— Это плохо, что никак. У вас в микрорайоне, кстати, работает очень серьёзный стрелковый клуб с прекрасным арсеналом. Попроси своего классного руководителя, он тебя туда запишет.

— А он-то здесь при чём?

— Твой Анатолий Михалыч ходит туда по средам и пятницам. Как и я, кстати.

— Так вы что, Михалыча хорошо знаете?

— Лучше, чем ты думаешь. Он у меня в роте был замкомвзвода. Нас, кстати, одним снарядом накрыло. Меня комиссовали на нестроевую службу, а его — вчистую. Толя, кстати, мне тебя и рекомендовал. Ну да я и до него держал тебя на примете. Мы всех вас, агрессивных, на прицел берём. Так что подумай, только побыстрее. А как надумаешь, приходи. Вот моя визитка, приёмные дни по четвергам.

Сунул белый прямоугольничек, сильно пожал руку и захромал к выходу.

В следующий четверг Максим пришёл в военкомат…

* * *

…Стратоплан скользнул вниз с огромной высоты, безошибочно прицелившись в серую полосу аэропорта между горными массивами. Привычно заложило уши. Максим открыл рот, подвигал нижней челюстью. Через несколько минут огромная машина сделала круг над окрестностями города, сбрасывая скорость, и пошла на посадку. Сам пилотировавший лёгкие винтовые самолёты и небольшие вертолёты, Максим оценил мастерство экипажа, почти без толчка опустившего многотонную громадину на бетон полосы. Пассажиры начали собирать вещи.

Здание аэровокзала было колоссальным. Совсем недавно его перестроили по советскому проекту, сделав крупнейшим транспортным узлом всего континента. Отсюда после пересадки пассажиры улетали по всей Центральной и Восточной Африке, в города, не имевшие полос для посадки стратопланов. Таможня работала быстро и чётко, на уровне развитых европейских стран. Уже через двадцать минут после посадки Максим со своим небольшим чемоданом выходил в один из малых залов ожидания.

Сотрудника посольства он увидел сразу. Высокий полноватый мужик лет под сорок стоял, подпирая стенку, и шарил рассеянным взглядом по выходящим пассажирам. Увидев Максима, оживился и зашагал навстречу. Им обоим перед командировкой показывали голографические портреты друг друга.

— Кузьма Владимирович, добрый день.

— Здравствуйте, Максим Георгиевич, — ладонь секретаря посольства оказалась неожиданно жёсткой. — С прилётом. Как дорога, не спрашиваю.

— Как обычно, быстро и комфортно. Не в девятнадцатом веке живём. Куда сейчас? В отель?

— Конечно. Номер прекрасный, всё включено. Вечером советую прогуляться по городу, могу порекомендовать хорошую компанию из сотрудников посольства или наших специалистов. Они будут рады свежему человеку.

— Спасибо, я люблю первые впечатления получать в одиночестве.

Они прошли на эскалатор и шагнули на движущуюся ленту, спускаясь к выходу из аэровокзала.

— Когда начнёте работу, Максим Георгиевич? Завтра?

— Да, конечно. Утром ко мне должен приехать сотрудник нашей компании, он уже в курсе.

— Вообще-то странно, что ваше руководство попросило посольство организовать ваше пребывание в Аддис-Абебе, — хмыкнул Кузьма Владимирович. — Обычно аудиторов встречают с большим почётом главы филиалов, лично. А тут что? Не уважают? Или не боятся проверки?

— Скорее готовятся к ней на месте, — усмехнулся Максим.

Оба прекрасно знали, чем сейчас занимался ответственный сотрудник совместного советско-эфиопского предприятия по переработке сельхозпродукции. И почему он приезжает в столицу только завтра утром. Да и программа вечернего отдыха Максима была разработана заранее, и не ими. Но в крупном международном аэропорту, где так удобно организовать слежку с дистанционным прослушиванием, говорить в открытую стал бы только полный идиот.

На улице было прохладно, после московской августовской жары горный ветер показался неприятно холодным. Что поделать, высокогорье. Максим застегнул заранее накинутую кожаную куртку. Сотрудник посольства с уважением посмотрел на него и кивнул, одобряя предусмотрительность. Сели в машину, Кузьма Владимирович включил массивный напульсник и заскользил пальцами по голографической развёртке. Не поворачивая головы, протянул Максиму микрофлэшку:

— Здесь маршрут, карты и спутниковые снимки объекта. В отеле относительно безопасно, но говорить открыто советую только в транспорте. Вероятность обыска в номере тоже исключить не могу, так что носитель держите всегда при себе.

Максим кивнул и вогнал флэшку в гнездо своего напульсника, которое не сразу можно было обнаружить, даже если специально искать. Скользнул взглядом по голограмме, с которой работал посольский. Стандартная программа защиты первой категории от прослушки всех видов, любимая спецслужбами и дипломатами и надёжная, как Уральские горы. У Максима тоже такая стояла, замаскированная под банальный шутер. Автомобиль вырвался из тесноты парковки на трассу, и командировочный откинулся на спинку сиденья, любуясь панорамой пятимиллионного города. Говорить было особо не о чем, свою часть работы посольский практически выполнил. Вечером нужно побродить по столице, убедиться, что очередной гость из Советского Союза не вызвал интереса, и «наружку» к нему не приставили. Африка уже много лет служила испытательным полигоном для силовых структур ведущих мировых держав, и все они имели в столице Эфиопии свои филиалы. Ну а настоящая работа начнётся завтра. Пока же можно развалится в кресле комфортабельной машины и насладится пейзажем. Секретарь посольства сосредоточился на вождении и с разговорами не лез. Таких максимов георгиевичей он на своём веку и встретил, и проводил немало. Хотя проводил меньше, чем встретил. Что ж, у каждого своя работа.

* * *

…В конце пятого курса, когда все ломали голову над перспективами при распределении, Максима неожиданно вызвал к себе заместитель по учебной части. В кабинете полковника оказался ещё один человек, неприметный мужичок в хорошем цивильном костюме. Курсант скользнул по нему взглядом и тут же забыл о его существовании, хотя гражданский на территории училища волей-неволей обращал на себя внимание. Но такое уж свойство было у этого человека, быть неприметным.

— Товарищ полковник, старший сержант Коновницын по вашему приказанию…

— Садись, — зам указал на стул около стола для совещаний. — Читай и расписывайся.

Максим сел, взял со стола лист бумаги и начал читать. Хм, стандартная форма подписки о неразглашении. Им такие давали каждый раз, когда приходилось знакомиться с новой техникой или секретной электроникой. Максим привычно пробежал текст глазами, взял со стола ручку и подписал.

— Отлично, — кивнул полковник. — А теперь познакомься: майор Привалов, начальник кадровой службы отдела «Эрешкигаль» Министерства иностранных дел.

Максим попытался изобразить каменную физиономию, но, видимо, получилось не очень. Неприметный мужичок усмехнулся:

— Не слышал о таком? Правильно, никто не слышал, кому не положено.

— А при чём здесь МИД? — не утерпел Максим. — И что такое Эрешкигаль?

— Не «что», а «кто». Была у шумеров такая богиня, заведовала царством мёртвых, а в одной из ипостасей и местью. Сначала хотели назвать нашу службу «Немезидой» или «Эринией», но это как-то слишком явно. А МИД… ну, дипломаты всегда были по совместительству сотрудниками спецслужб, им не привыкать. Только в последнее время решили для прикрытия разведдеятельности использовать гражданские структуры, во избежание двусмысленности. А то как-то нехорошо получается: работник числится сотрудником посольства, а подчиняется ГРУ. Гражданских специалистов сейчас за границей много, среди них затеряться несложно.

Максим кивнул. В последнее время Союз охотно командировал своих граждан за рубеж, получая за это хорошие деньги. Квалифицированные кадры были признаны ценнейшим ресурсом, который глупо было бы не использовать при острой нехватке валюты в стране. Советские граждане строили заводы и атомные электростанции, лечили людей и управляли морскими судами, учили обращаться с боевой техникой и разведывали недра по всему земному шару, а на заработанные ими деньги государство закупало за границей то, что не могло производить само.

— Но одну службу было решено оставить в прямом подчинении МИДа, — продолжал майор. — Ибо её деятельность ведётся только за границей, и в случае прокола сотрудника расхлёбывать дерьмо придётся именно дипломатам.

— И это не разведка?!

— Нет, не разведка. А теперь давай перейдём к твоей скромной персоне. Я почитал твоё личное дело и, признаюсь, впечатлён. Но не твоими успехами, нет. И не твоим хорошим французским и относительно неплохими английским и испанским, которые ты зачем-то начал изучать факультативно с первого курса. Кстати, зачем?

— Хочу служить в миротворческом контингенте быстрого реагирования. Там языки нужны.

— Там нужно не только это. У хорошего миротворца должны чётко работать внутренние тормоза. Это враг, а это мирный житель, и именно он будет дружить с Советским Союзом, когда конфликт погаснет. И таких мирных жителей стрелять не рекомендуется.

— А у меня что же, таких тормозов нет? — обиделся Максим.

— Пока есть, иначе ты не прошёл бы даже на первый курс. Но твой психолог не уверен, что ты всегда сможешь обуздывать свою агрессию в обстановке реального боя. Ты, сержант, из тех опасных романтиков, которым подавай два цвета в этом мире, чёрный и белый. Любой по ту сторону автоматного ствола для тебя враг. И, что самое опасное, тебе нравится убивать.

— Откуда психологу это знать, если я не убил ни одного человека?

— У тебя совершенно определённый психотип, сержант. Даже в учебном бою ты испытываешь особое чувство упоения и азарта, а что будет в реальном?

— То есть в миротворцы я не гожусь?

— Ты годишься нам. Вот этим-то я и был впечатлён: редко встретишь кандидата, у которого базовые характеристики настолько идеально подходят для нашей работы.

— И чем же вы занимаетесь? — Максим заинтересовался уже всерьёз.

— Возмездием, сержант. Неотвратимым возмездием.

* * *

…То, что услышал Максим в тот день в кабинете заместителя начальника училища, не освещалось в СМИ. И рядовые советские граждане не догадывались о деятельности отдела «Эрешкигаль», да и не должны были догадываться. Но кому надо — знали об этой деятельности очень даже хорошо. Вожди радикальных религиозных группировок, лидеры экстремистских правительств и политических течений, главы наркокартелей, пираты и террористы всех национальностей. Они не слышали названия отдела и не догадывались, под эгидой какой структуры он работает, но результаты этой работы прочувствовали на своей шкуре. Ни один теракт, ни одно похищение или убийство советского гражданина за границей, ни одна попытка организованного наркотрафика на территорию Союза не оставались безнаказанными. К виновным обязательно приходили. Убивали днём и ночью, на охраняемых базах и в респектабельных офисах, в джунглях и на улицах городов. Обязательно — советским оружием. Это была визитная карточка «Эрешкигаль», а заодно — и недвусмысленное предупреждение.

Максим думал недолго. Такая работа действительно была словно специально придумана для него…

…Сотрудник организации, которую Максим якобы должен был проверять, явился в отель в девять часов утра. Контора располагалась в Дыре-Дауа, втором по величине городе Эфиопии. Впрочем, город был так себе, и названию вполне соответствовал: пыльная африканская дыра. До него добирались несколько часов на скоростном поезде, и всю дорогу сотрудник угодливо расписывал прелести сафари в девственной саванне. Такие проверки в странах Африки понимали очень хорошо: приехал ответственный работник из метрополии, его приняли по первому разряду, организовали все мыслимые развлечения с местным колоритом, а он в знак благодарности подписал акты, не глядя. Все мы люди, всем хочется красивой жизни. Поэтому никто в совместном предприятии, занимавшемся экспортом кофе, не удивился, что аудитора прямо с вокзала повезли на небольшой частный аэродром.

Пилот был надёжный, проверенный, к тому же ни слова не понимавший по-русски. Когда небольшой спортивный самолёт оторвался от земли и взял курс на юго-восток, сотрудник заговорил открыто:

— Все уже на месте с сегодняшнего утра. Оружие, техника, снаряжение готовы. Выезжать рекомендую ночью: обстановка на сомалийской границе и в самом Сомали сложная, кочевые племена хорошо вооружены и агрессивны. Днём лучше останавливаться в местах, указанных на карте. Но и медлить не стоит. Сейчас идеальный момент для акции — руководители группировки, атаковавшей наш сухогруз, базируются в том же посёлке, где живут непосредственные исполнители. Одним ударом можно устранить и тех, и других. Но не факт, что главари пиратов в ближайшее время не сменят место дислокации. Сами понимаете, чем это чревато.

Максим кивнул. Если информаторы в течении нескольких дней не выяснят, куда перебрались пиратские боссы, понадобится вторая командировка. Но расхлёбывать результаты его медлительности будут уже другие — Сёма Динамит или Наваха, скорее всего. Таковы правила.

В полёте почти не разговаривали. Да и о чём, собственно, говорить? Состав группы был Максиму хорошо известен, с четверыми из пяти он работал и раньше. Оружие и снаряжение стандартные, два «уазика» перекупили у местных и как следует проверили. Беспокоил новенький, но они беспокоят старших группы всегда. Он сам в своё время был объектом пристального внимания.

Самолёт сел возле бунгало, укрывшегося в тени небольшой рощи. Типичная такая база для белых туристов, приехавших на сафари: большой дом, несколько подсобных строений и гараж. На веранде собралась вся его группа, ждали. Максим выпрыгнул из кабины и зашагал к бунгало, за его спиной самолёт развернулся и с треском движка начал разбег. При появлении старшего бойцы лениво выползли из плетёных кресел. Трое мужчин и две женщины.

— Здорово, монстры, — оскалился Максим, поднимаясь по ступенькам. — Ну что, работаем?

— Здорово, Макс, — отозвался первым Утюг. — А что, есть варианты?

— Ты прямо в точку. Вариантов нет. Давайте показывайте, что у вас где. И грузимся: через два часа стемнеет. Новенький — Кирилл?

— Кирилл, — отозвался крепкий светловолосый парень лет двадцати с небольшим. — Морзе.

— Читал твоё досье. Радиосвязь и компьютеры. Поедешь со мной, штурманом. Вторым водителем — Эфа.

Крепко сбитая брюнетка молча кивнула.

— Всё, за работу. Время — деньги.

* * *

…К рассвету шестых суток пути он вышли на объект. Один «уазик» оставили в жидкой роще, протянувшейся вдоль ручья, на втором Утюг выкатил на вершину холма, под которым раскинулась деревня. Водрузил на раму крупнокалиберный «Веер» на шаровой установке, прицепил громадную коробку с патронами. Поводил стволом туда-сюда, кивнул головой: всё в порядке. Максим покрутил головой, но Эфы с её снайперским «Шёпотом-52» уже не увидел. Растворилась в каменистой осыпи, протекла между камням. В динамике ожили голоса тактических двоек:

— Балерина — Безумному Максу. На позиции, готовы.

— Рашпиль — Безумному Максу. Готовы.

— Пошли, — Максим с наслаждением стянул пропотевший ноктовизор и на ходу сунул его в карман «разгрузки». Над океаном разливалась полоса зари, светало прямо на глазах. Не оборачиваясь, бросил:

— Повторяю задачу. Входим, кладём всех взрослых мужчин. Ничего сложного.

— А женщин?.. — с сомнением спросил Морзе, идущий сзади и чуть правее. Инструктаж он, естественно, проходил, но сомнения остались. Нормально.

— Женщин по ситуации. И без колебаний, иначе получишь пулю в спину. Нашу Балерину мужиком тоже не назовёшь, а стреляет она не хуже меня. Что, не нравится?

— Не очень.

— Втянешься, — заверил Максим, не снижая шага. — И помни, нажимая на спуск: эти уроды топят безоружные суда и расстреливают гражданских. Он пустили ко дну наш сухогруз, а там было двенадцать человек экипажа. В том числе пять женщин.

— Я помню.

— Вот и отлично.

Они были у первой хижины, когда заработал пулемёт Утюга, разнося в пыль саманные домишки в центре деревни. С первыми выстрелами Максима начало накрывать знакомой волной азарта и приятного возбуждения от близкой опасности. В очередной раз мелькнула мимолётная мысль: как же ему повезло родиться в Союзе! С его агрессией и наслаждением от реального боя в любой другой стране он давно бы докатился до криминала самого худшего толка. А тут — оценили, направили, воспитали. И всем хорошо. Ну, кроме тех, кто по другую сторону прицела. Мельком оглянулся на Морзе, чего делать, в общем-то, не следовало. Щёки у парня заливал румянец, в глазах разгоралось хорошо знакомое пламя азарта. «Всё нормально», — подумал Максим. — «Ты такой же, как все мы, парень. Агрессор. Поэтому всё будет хорошо. И сегодня, и потом.»

Новичок кивнул, словно прочитал его мысли, и усмехнулся. Пинком распахнул калитку в плетёной из хвороста ограде и навскидку, почти не целясь, вогнал заряд из подствольника в дверь круглой саманной хижины. Максим поймал в прорезь прицела тёмную фигуру и нажал на спуск. Он был на своём месте. Он был счастлив.

Татьяна Нестерова

Не любит сказка суеты

Павел.

«Доброе утро, Павел…» Лесник поначалу вздрагивал от такой вежливости видеопанели. Но быстро привык, и принял, как данность, как папуас зажигалку, не вникая в технические подробности, и теперь каждый раз отвечает, улыбаясь в усы:

— Привет, коль не шутишь. Покажи новости.

«Ученые Союза создали лекарство, которое может победить компьютерный вирус, напрямую воздействующий на физическое и психическое состояние человека. Напоминаем, что вирус был запущен в Сеть 10 дней назад 22 июня 2061 года. Источник до сих пор не выявлен».

— Это же фашисты так 120-летие начала войны отметили! И к бабке не ходи, они! — от возмущения и собственного озарения Павел даже привстал со скамьи. — У них и искать надо эти самые источники.

«В Новосибирске запущен в работу завод-автомат по изготовлению электрических автомобилей марки „Волгянь“. Генеральным спонсором является известная советско-китайская компания „СовСунь“. Уже через неделю мы сможем увидеть эти машины на дорогах СССР и Китая».

— Очень мне тут в лесу ваш «Волгянь» нужен. Отъеду до дальнего озера и ищи там розетку, чтоб зарядиться, у бобров в норе, — Павел заливисто рассмеялся собственной шутке и довольный собой пошел начинать рабочий день.

* * *

«Это у нас, людей, когда глаза продрали, тогда и день начался. А жители леса просыпаются с первым проблеском рассвета. Пернатые еще раньше. Два месяца спать не давал соловей. Вот ведь поганец, не интересно ему было зайцам рулады выводить, под окном устроился на березе и свистел, пока птенцы не вывелись. Сейчас замолк, некогда.

Все думают, что жаворонок только в солнышке над полем купается и поет. Ан, нет, он распеваться аж в 3 ночи начинает. В 4 утра крапивник уже подзюзюкивает и пеночка нежно свистит. Вот дрозда нипочем не узнать, только если близко подойти и глянуть, кто же там такой чернявый на все лады наяривает. Талантливый пародист, однако».

— Стой, Флешка! Тпррру! Тут, похоже, беда приключилась. — Лесник легко соскочил с лошади, накинул машинально повод на ветку и подошел к огромному муравейнику. В самом его центре торчал большой корявый сук. — М-да. Представляю, сколько вас тут полегло. Но, если я сейчас это архитектурное излишество вытащу, еще столько же погибнет. Так что, приспосабливайтесь, ребята.

* * *

Всю дорогу до озера Павел ругал себя за то, что не заметил и не срезал вовремя ту сухую ветку, которая порушила часть муравейника. Чуть отвлек и развеселил бельчонок Проша, прикормленный еще зимой и поджидавший его на тропе всегда в одном и том же месте.

Тогда у отощавшего еле живого зверька выделялся разве что огромный пушистый хвост. Сейчас его пятая конечность была не столь впечатляющая, но объема в тельце и наглости прибавилось в разы. Он уже не ждал подачки, сидя на голове у Флешки между ушами.

Проворные лапки прошерстили все внешние карманы и нашли только невкусную рацию и навигатор. Маленькие черные бусинки глаз недоуменно уставились на человека. Пашка рассмеялся и вытащил из-за пазухи горсть семечек. Секунда щекотки и горочка еды с ладони исчезла, как и не было.

— Извини, брат, лето. Сам кормись.

* * *

Озеро, как всегда, неожиданно появилось между стволами сосен светлой полосой. Он любил приходить сюда ранним утром. Въезд на пологий берег из леса напоминал ему детские ощущения, когда медленно открывалась обложка книжки, а там на первой же странице начиналась сказка. Дыхание перехватывало, как сейчас.

Солнце еще не освещало эту окруженную лесом заводь, мешал высокий сосновый лес. Поэтому туман еще стелился над водой ватным белесым пластом. Но где-то там, за поворотом, за излучиной озерную купель уже пробили смелые солнечные лучи, и вся вода в водоеме от этого светилась и сияла.

Павел не мог объяснить этот оптический эффект и никому бы этого не позволил. Зачем?! Сказкой надо наслаждаться, а не раскладывать на формулы. Даже Полина, когда увидела эту красоту, не захотела вспоминать про законы оптики. Что-то давно она не навещала отца.

С середины озера донесся легкий всплеск. Рыба играет. Выпрыгивает из воды и ловит заблудившегося в тумане комара… а, может и правда играет. В этой сказке поверишь и в говорящую щуку. Вот, например, в метрах пяти от берега туман создал белый силуэт женщины. Она стоит неподвижно по пояс в воде, и очень похожа на русалку с длинными распущенными волосами.

Мужчина медленно сполз с лошади и подошел к самой светящейся изнутри воде, вглядываясь в туманные перья.

— Эй, — прошептал он одними губами, — ты кто?

Женщина подняла руки, белые груди качнулись, вольные светлые локоны поплыли кончиками по воде и нежный колокольчик смеха зазвенел над озером, отражаясь от тумана, воды и берегов.

Павел, не отрывая взгляда от женщины, сгреб двумя руками холодной влаги и плеснул на лицо. И тут нога неожиданно сползла по росяной осоке, и хранитель леса плюхнулся на четвереньки в прибрежный камыш. «Уф!» — выдохнула лошадь.

Когда бедолага выкарабкался на берег, над гладью озера плыла лишь медленно таявшая дымка. Сказка не любит шума и суеты.

Есения.

— Сенечка, ты опять одна на озеро купаться ходила, — полная пожилая женщина провела горячей ладонью по мокрому затылку дочери. — Ну, хоть бы Жука с собой брала, лес же, не город.

Черный огромный пес, услышав свое имя, высунул квадратную голову из-под стола и вопросительно глянул на хозяйку.

— Ах, шельмец! Ты что тут делаешь?! А ну марш на место!

— Мамочка, ну пусть он тут побудет.

Шельмец понуро поплелся к конуре, но остановился на ступеньках веранды, ожидая окончательного вердикта.

— Есения Петровна, не порти мне собаку. Ешь лучше кашу.

— Ладно. Следующий раз возьму Жука.

— Когда теперь этот раз следующий будет. — вздохнула хозяйка. Пес, видя, что про него забыли, снова залез под стол и улегся там караулить двор сквозь бахрому скатерти.

— Мама, я решила остаться еще на несколько дней.

— Ты же хотела на Урал на лыжах, — радостно всплеснула пухлыми руками мама.

— Никуда эти горы не денутся. Где я еще такой каши вкусной поем… Меня на День рождения пригласили.

— Кто?

— Подруга к своему папе. Я сначала отказалась, а сегодня передумала.

— И сколько этому папе исполнится?

— Мама! Ты опять за свое. Я не хочу замуж. Сейчас это даже не модно. Не юноша, конечно.

— Доченька, ты меня извини, но ведь и ты не девочка давно. Когда я тебя 38 лет назад рожала, мне 19 годков было, в два раза меньше, чем тебе сейчас, — женщина вздохнула округлыми плечами, и, глядя на черный мокрый нос в бахроме, произнесла. — Сенечка, я внуков хочу.

— Зачем тебе? Ты еще у меня молодая. Слушай, роди себе сына!

— Типун тебе на язык! Тьфу на тебя! Сына! Вот придумала-то!

И обе засмеялись почти одинаковыми звонкими голосами. Жук выскочил из-под стола и принялся прыгать по веранде, радостно лая и опрокидывая пластиковые табуретки.

Павел.

«Доброе утро, Павел…» — отреагировала на появление хозяина видеопанель.

— Слушай, ты уж меня извини, некогда мне с тобой тут…

Лесник схватил со стола ломоть хлеба для себя и лошади, сунул в карман семечки для Прохора и выскочил из кухни.

Сегодня он решил поехать на озеро пораньше и … а вот что и, он еще сам не знал. Просто подгонял Флешку, подсвечивая ей дорогу фонариком. Лошади очень плохо видят в сумерках.

Белки, видимо спали, поэтому к берегу Павел выехал раньше, чем планировал, когда еще край неба слева за черным гребешком сосен только чуть посветлел. Мужчина расстелил плащ-палатку в метре от того места, где вчера так позорно съехал в камыши и присел.

Даже тумана еще нет. На черной воде тихо покачиваются сочные июльские звезды. Чиркнула сверху искорка. А стоит ли загадывать желание, когда знаешь, что это никакая не падающая звезда, а обычный метеорит или отработанный спутник, или, еще хуже, космический мусор. Нет, все-таки знания убивают сказку.

Лягушачьи рулады стали приглушеннее. Туман пополз из прибрежных кустов, укутывая озеро и гася звезды. Вот-вот родится заря. Но она родится там, за холмом, за излучиной, а сюда по озерной родниковой воде пришлет сначала свои лучи и только минут через 10 заглянет сама. Этих-то нескольких минут и ждал сегодня Павел Егорович с невероятным нетерпением.

Вот оно, началось! Вода в лохмотьях тумана засеребрилась, засияла …. Лягушки на том берегу примолкли. «Фррр!» — сказала Флешка. И снова вчерашний всплеск и неясный силуэт.

Сегодня туман был тонким, он укрывал полупрозрачной кисеей женщину до плеч, и Павел отчетливо видел черты ее прекрасного лица. Высокие крылья бровей, чуть раскосые огромные глаза, тонкий прямой нос и полные приоткрытые губы. Напитые влагой локоны облепляли груди, покатые плечи блестели капельками воды.

«Как она стоит на хвосте?! Ей же больно!» — подумал мужчина.

— Иди ко мне. Иди. — прошептала красавица, и этот шепот вошел в уши Павла до самого сердца, сжал желудок, напряг все остальное. Он стал быстро сдирать с себя одежду. Вот для чего он сюда сегодня ехал! Вот оно это самое «И»….

«Фррр!» — сказала лошадь. Он воткнулся в воду, не глядя, потому что не мог выпустить ее из виду. А она, как назло, все больше тонула в белесых пластах, таяла, отдалялась. Когда Павел добежал по неглубокому дну, утопая ногами в иле, до середины заводи, женщины уже не было. Она исчезла вместе с последними туманными нитями.

На следующий день был дождь. Вернее он начался еще ночью, мелкий, нудный и никчемный и продолжался до вечера. Лесник все равно съездил к озеру, чтобы убедиться, что русалки в дождь не плавают. Наказывая себя за глупость, разобрал бурелом возле речки, заменил видеокамеру и грязный, мокрый измученный вернулся в избушку.

Полина.

— Я же говорил тебе, что это дурацкая идея — лететь к твоему отцу в гости на вертолете! — вихрастый брюнет, сидя на траве рядом с маленьким геликоптером, старательно прикладывал к коленке листик подорожника.

— А как еще можно было быстро доставить такой большой подарок? И вообще, Армен! Не спорь со мной, неправый изначально, — весело пропела девушка, — К чему цитаты, громкие слова? Я — женщина! А значит, я права. И даже если вдруг допустим, что случайно я неправа, то ты — неправый вдвое. Да, потому, что споришь ты со мною! — с этими словами она отобрала подорожник, от души поплевала на него и приклеила к царапине. — Вот так надо. Учись, студент!

— Это ж кто так сказал?

— Я.

— Тогда сдаюсь. — засмеялся парень, прижимая Полину к себе и быстро целуя ее в нос, — У нас на Кавказе говорят, что с женщиной спорить не надо, женщину надо любить.

— Вот и расскажешь сейчас это моему папе.

— Вах! Напугала. Где тут твой папа, давай его сюда, рассказывать буду.

* * *

Армен и Полина открыли незапертую калитку и вошли во двор. Участок в 6 соток был огорожен сплошным пластиковым профилем от набегов косуль, кабанов и зайцев. Хозяин каждый год старательно высаживал ведро картошки, лук, сеял огурцы и зелень. И каждый год на эти пять грядок нацеливался весь лес. Делались подкопы, прокапывались ходы…

В дальнем углу возвышался сарай для лошадки, впритык к нему сеткой рабица вдоль забора были разделены несколько загонов. В одном из них кто-то лежал. Рядом паслась Флешка.

Большую часть территории занимал двухэтажный дом из толстых пропитанных чем-то бревен. Углы искусные мастера сложили в обло и они выступали столбиками круглых торцевых колец. Даже цокольные полметра не портили стиль, потому что были обложены половинками валунов и изображали завалинку.

Окна и двери, украшенные резными наличниками в три ряда, делали дом похожим на деревянную шкатулку. На коньке раскачивался флюгер-петушок в разноцветном оперении. Взайдя на ступеньки высокого крыльца, Армен произнес:

— Что же они так скрипят. Смазать надо!

— Ничего ты не понимаешь. Это специально сделано, для сигнализации и запугивания нежданных гостей.

— Вах, я уже напугался, пойду домой. — засмеялся парень.

Тяжелая дубовая дверь с чугунным кольцом вместо ручки тоже оказалась незапертой. В доме было тихо, холодно и темно.

— Похоже, здесь в лесу уже коммунизм наступил. Все нараспашку.

— Нет, милый. Похоже, здесь в лесу что-то случилось.

Полина нашла отца в спальне. Он лежал с закрытыми глазами одетый на покрывале.

— Папочка! — бросилась к нему девушка. — Что с тобой, папа?

Павел с трудом открыл мутные глаза:

«О, Полинка. Ты мое солнышко, как ты там, в городе, как учеба? Смотри в тумане не ныряй. Русалка … обманет. Не верь…. Там вода горит. Пить…»

* * *

— Да, ребята, фолликулярная ангина дает очень большую температуру. Если бы вы не приехали, последствие могли бы быть нехорошие. Сейчас все опасности позади. Жар спал. Меньше 38,5о температуру не сбивайте.

— Почему?

— Потому, девушка, что температура — это не только показатель наличия воспалительного процесса, но и того, что в организме работает иммунная система, идет война хороших с плохими. И повышение температуры — одно из главнейших оружий иммунитета.

— Значит, папа останется дома?

— Да. Никуда его везти не надо. Это нецелесообразно и опасно пока. Я привез вам автономную больничку. Здесь все есть. Кто-нибудь из вас умеет пользоваться приборами? Если нет, я останусь, пока не приедет медсестра.

— Я умею. Племянника в ауле лечил от ветрянки.

Молодой врач в белом чепчике, из-под которого выбивались рыжие завитушки, посмотрел на Армена. Глаза горца потихоньку наливались ревностью. Эскулап сморщил веснушки на носу и ничего не сказал.

— Я подруге позвонила. Она — врач.

— Хорошо.

Есения.

«Да уж, совсем не так я планировала это знакомство. Почти пять лет, как я знаю этого мужчину заочно. Полинка — солнечная, открытая, доверчивая душа делится со мной всем и сразу. У нее нет ограничений, типа: „А интересно ли это собеседнику?“, „А не используют ли информацию против меня?“. Что болит, о том мне и рассказывает. За это ее и люблю.

Вода, говорят, камень точит. И ее монологи о папе-леснике за несколько лет проточили-таки дырочку в моем сердце. Но из ее же повествований стало ясно, что мужчина — закоренелый, закостенелый, убежденный холостяк. И тогда у меня созрел план….

План, который вылился в… блин, он сейчас еще льется у меня по щекам. Вот сижу около кровати, а он спит. Сижу не потому, что чувствую свою вину, а потому что ужасно жалко его. Ну и вину, конечно. Бедненький!»

— Русалка… С тебя капает… Это правда ты или мне снова снится? — Паша смотрел на нее во все глаза и улыбался. Он попытался приподняться. Но голова закружилась, он испугался, что снова провалится в небытие и она исчезнет. — Ты не уйдешь?

— Нет.

— И не уплывешь?

— Угу.

— Обещаешь?

— Да.

— И выйдешь за меня замуж?

— Ты бредишь?

— Нет.

— У тебя температура!

— А когда поправлюсь, согласишься?

— Ты же меня не знаешь!

— Я тебя чувствую!

Павел.

Ушла. Конечно, мини больничка сама все делает. Можно не мерить температуру, не подавать лекарства…. Но она же только спустилась на первый этаж. Пусть отдохнет. Я знаю, чувствую, что она согласна. Господи, хорошо-то как!

В первый раз за 25 лет мне так хорошо!

Начиналось все замечательно. Общежитие, мне 20, ей 20. Студенческая свадьба. Ожидание рождения дочки. Она умерла при родах. Потом узнал, что ей нельзя было рожать, и она зная об этом, мне не сказала. Мы с Полиной любим и помним ее.

И началась эпопея папы-одиночки. Чтобы не бросать институт бросался на все реальные в моем положении работы. Те, которые позволяли вовремя менять памперсы и греть смеси в бутылочках для моей малышке.

Даже дворником пришлось поработать. Это только кажется, что «жуки» в ваших дворах сами все делают. Нет, роботы они, конечно, классные, и самоанализ присутствует и самообучение. Но это сейчас. Они же поначалу совсем, как малые дети, были. Потенциала вагон, а информационной базы кот наплакал. Первые уборщики улиц были наивны и старательны.

Той, уже заложенной минимальной информации о мусоре, хватало им разве что на отсортировку металла, пластика и биологических отходов в разные емкости. Но, например, целлофановый пакет с гнилой картошкой или кусочки шоколадки в фольге ставили их в тупик.

Помню, у меня на попечении было 4 робота-уборщика. Работал я дома, так как за ребенком нужен был постоянный присмотр. Ко мне шел сигнал о том, что у подопечного затруднение, я садился за стол и решал проблему так сказать, вручную. Никогда не забуду, как два «жука» хотели друг друга в металлолом сдать. Хватают коллегу за грудки и запихивают в грузовой отсек по очереди. Детвора вокруг толпилась, смеху было на весь квартал.

* * *

Да ладно, вырастил девушку. Вон уже с парнем приехала. Завтра разберусь кто, с чем и откуда. Теперь дочка папе счастье устраивает.

Пять лет Полина талдычила мне о своей прекрасной подруге. Я уже стал воспринимать ее, как члена семьи, незримо присутствующего третьим. Я знаю о ней все! Сколько раз она влюблялась, какой породы у нее собака, чем болела за эти пять лет, и даже размер туфель и кольца.

Последние полгода я дошел до того, что представлял нашу встречу, только не знал, как намекнуть Полине, чтобы она все организовала. А, когда дочь объявила, что приедет с подругой, совсем почти решился покончить с холостяцкой жизнью.

Сбила с толку русалка. Да так сбила, под корень! Прямо с ног свалила, зараза! Догадывался, надеялся и боялся, а вдруг не она. Если не она, то все напрасно, не нужна никакая подруга, вот эта нужна с хвостом…. Завтра мне исполнится 45 лет…. Завтра.

Завтра.

За окном, не переставая, лил дождь, а в гостиной было тепло и празднично. Полинка развешивала последнюю гирлянду с флажками. Вернее, командовала Арменом, который балансировал на хромой стремянке где-то под потолком.

Есения с мамой раскладывали по тарелкам салаты, которые наготовили за ночь девушки, и пирожки, которые принесла пожилая женщина. Мокрый Жук испарялся на полу возле потрескивающего дровами камина. Потому вкусный ванильный запах слегка перемешивался с ароматами собачьей шкуры. Именинник на правах больного с наслаждением наблюдал за происходящим с большого уютного дивана. Наконец все расселись и взялись за ножки наполненных бокалов.

— Уважаемый Егор Павлович, — Армен слегка покачнулся. Видимо под столом его кто-то пнул. Павел улыбнулся, — Да, Павел Егорович то есть. Я от всей души поздравляю вас с Днем рождения и прошу руки вашей дочери.

Эпилог.

Хотела закрутить сюжет покруче с победами над злом, разоблачениями врагов и раскрытием преступлений. Но… хочу, чтобы мои внуки жили вот так. Пусть в нашем будущем не будет зла, врагов и преступлений!

Ava Rlamova

О гвоздях и ошибках второго рода

Джеггинс слёг утром. То есть ещё ночью, наверное. Раст не знал точно, сам он всю ночь проспал как убитый, даже снилось что-то такое из модных реконструкций пренатальных ощущений, какой-то липкий аэрозоль со всех сторон. Или он сквозь сон продолжал чувствовать кожей вязкий тропический воздух, влажный, как кошачий язык.

Разбудила его пощёчина Эммельсент и, похоже, не первая. У Эммельсент хватало сил злиться, значит, чувствовала она себя неплохо, уж точно лучше бедняги Джеггинса. Раст толкнул его в плечо раз, другой, позвал, но без особой надежды — с такими сизыми кругами под глазами и цианотичными пальцами не встают даже в кинобоевиках.

Эммельсент снова говорила что-то об «этом проклятом колодце», пока Гарсиа не велел ей заткнуться, и ещё немного после, и была, конечно, права. Говорят, женщины переносят анемию легче. А Раст был виноват, кругом виноват. Надо же было так облажаться перед самым уходом. Как это только вышло…

Джеггинс поработал качественно, вырубив всё, что было у них с собой и могло принимать и подавать сигнал больше чем на десять миль. Отсидеться необнаруженными позволило бы только это, никакой программный блок из тех, что Раст мог в такой спешке устроить, не был достаточно надежен. Не против вгрызающейся в здешние кимберлиты «Хоум Ги Лтд». Не против прощупывающей чужие разработки в электронике на алмазных подложках «Мэриголд Тек».

Софт-взломщиком Раст был хорошим, не выдающимся, но хорошим, а командиром — не очень-то. По-настоящему командиром его считал только Джеггинс, тот никогда не позволял себе обсуждать приказы, хотя и мог бы: оффлайн-друзья детства как-никак, редкость ведь, и потом годы удаленной работы бок о бок и дюжина тихих, беспроблемных европейских миссий вдвоем. Долгожданное повышение — и где они теперь? Джеггинс в отключке с лихорадкой, а Раст без связи и плана действий с двумя недовольными агентами-боевиками в подчинении. В темноте душного леса, где во все стороны (и вверх) одинаковые корявые влажные стволы, ползучие лианы и кусачие твари.

Нет, твари, конечно, разные. И Эммельсент была не вторым боевиком, а психоманипулятором, просто характер у неё был невыносимый, а Раста она ненавидела настолько, что вместо политкорректного «софт-взломщик» употребляла устаревшее ругательство «хакер» всегда, когда он мог услышать.

Китайцы, говорят, ещё хуже русских. Может, они уже обнаружили утечку из хранилища. Может, ждут у ближайшей дороги (где она, Раст в любом случае не знал). Может, прочесывают и бездорожье.

Зато про «Мэриголд» всем всё было известно точно. Что они сделают, если передача данных все же не удалась. Что сделают, если получат претензии от «Хоум Ги».

Всё окей, предусмотренные контрактом риски. У Лу Джеггинса были старики в Оклахоме, и отцу, славному мистеру Джеггинсу, нужна регенерационная квота. У мрачного здоровяка Гарсиа — восемь сестер в бразильской дыре, в пластиковой фавеле. У Эммельсент, наверное, тоже кто-то был, Раст иногда думал, что дети. А у самого Раста просто не было мозгов. По крайней мере, если верить Эммельсент.

Раст копался в железе несколько часов. Без толку. Ничего, кроме слабых SOS-сигналов физиорегистратора с браслета Джеггинса. По всему выходило, что надо идти наудачу, и как можно скорее. А тех, кто идти не может — бросить, иначе они все сдохнут в этом чертовом лесу. По всему выходило, что Джеггинса надо бросить, и Раст ничего не мог сделать для него напоследок — даже пакетов с физраствором не осталось. Он не хотел дожидаться, пока кто-нибудь (Эммельсент, конечно) скажет это вслух.

Когда Гарсиа выдернул из его уха микронаушник и ткнул пальцем куда-то в сторону просеки, Раст в тысячный раз вспоминал, как пообещал мистеру Джеггинсу приглядеть за Лу: как всегда, как обычно, беспечно пообещал после пирога с яблочным джемом, слегка отдающим машинным маслом…

Раста мутило от приближающегося гула мотора и треска веток, от мысли о перестрелке и напряженного ожидания. Вчерашняя лихорадка, похоже, снова давала о себе знать. Когда стало действительно громко, Гарсиа поднял пистолет, а Раст сразу два: свой и тот, что на всякий случай незаметно вытащил у Эммельсент. Что бы это ни было, уничтожать это стоило только в самом крайнем случае. Обезвредить, изучить, использовать, вдруг это шанс. Или нет, стрелять сразу, опередить? Если бы знать, если бы только знать…

— Стоять! — крикнул Раст, выходя из зарослей.

Гость остановился. Это был не поисковый патруль, а всего лишь один человек на заляпанном грязью квадроцикле. Молодая загорелая женщина, одетая в костюм химзащиты, больше похожий на исследовательский, чем на военный. Она тяжело дышала, приоткрыв рот, и показывала Расту свои поднятые ладони.

— Я не представляю угрозы. Вам нечего опасаться. Я знаю, что вам требуется помощь.

У неё был мягкий, правильный английский с канадской протяжностью, какой бывает у выпускников дальневосточных обменных программ. Раст был знаком с парой таких, стажировавшихся в «Мэриголд», загоняли они его за два месяца работы по-советски.

«Я не представляю угрозы», кто вообще так говорит? Уж точно не люди.

— Кто такая?

Она постучала двумя пальцами по громоздкому смартбраслету на предплечье, Раст навёл сканер своего на непонятные крючки на голографическом экране и прочитал в окне автоматического переводчика «Лидия А. Смирнова, специалист, Всесоюзный ресурсный центр инженерной микробиологии» и длинный адрес с «областями» и «отделениями».

— Вашему товарищу нужна помощь, не так ли? По дороге я поймала сигнал с его физиорегистраторного блока, — специалист Смирнова смотрела не на них и их пушки, а на Джеггинса.

Заставить её вытащить их отсюда, вот что нужно.

Эмельсент шагнула вперед, не дожидаясь приказа.

— Мы не просили о помощи.

— Верно. Но он отказаться уже не может. А через пару суток и вы не сможете.

— Пропустим разговор об альтруизме?

— Пропустим. Все люди сёстры, — Смирнова протянула руку, и Эммельсент, помедлив, крепко пожала открытую ладонь. Они улыбнулись друг другу по-деловому, одновременно равнодушно и понимающе. Как умеют люди, привыкшие делать вид, что все в порядке, когда вокруг постоянно какой-то трэш, вроде медсестер из гнойной хирургии (этой метафорой с Растом потом поделился Гарсиа, который говорил редко, но иногда неожиданно поэтично). Наверное, у Эммельсент действительно были дети. Или дело было в победившем феминизме.

Гарсиа опустил пистолет молча.

— Командир отряда я, — все-таки сказал Раст.

— У тебя руки заняты, — ответила Смирнова как-то так, что он не разозлился, как ни старался.

Где уж тут тратить силы на злость.

Смирнова подошла у Джеггинсу, опустилась на одно колено, коснулась бледного лба, слабо вздымающейся груди и потянулась к физиорегистратору.

— Могу я спросить, что случилось с вами? — спросила она, не отрываясь от экрана.

Хороший вопрос. С промышленным шпионажем в Союзе наверняка строго, как и со всем остальным.

— Мы… мы журналисты, — выдал Раст.

Черт. Вот же черт.

Эммельсент закашлялась и ядовито добавила:

— Да, делаем специальный репортаж об алмазных шахтах.

Специалиста Смирнову этот фарс не заинтересовал.

— Я имею в виду физиохронику. Приступы лихорадки, высокий билирубин, признаки анемии?

Эммельсент и Гарсиа мрачно переглянулись, а Раст сразу кивнул, подумав, что это может помочь Джеггинсу. Выглядел он, похоже, недостаточно невозмутимо, потому что объяснять Смирнова стала именно ему:

— У вашего товарища алгидная малярия, причем я почти уверена, что это парафальцепарум.

Из-за спины Раст услышал глухое ругательство Эммельсент. Держать пистолет стало чертовски тяжело, пальцы как будто ослабели и сами разжимались. Ругаться почему-то не хотелось, хотелось сесть рядом с Джеггинсом и опустить голову. И завыть, может быть. И пусть они все как-нибудь сами, без него.

— Если успеем добраться до нашего лагеря к ночи, я смогу ему помочь. И вам. Сделаем тесты, подберем лекарства, — спокойно продолжила Смирнова, быстро оглядела всех троих, потом разбросанные по земле вещи, что-то прикидывая в уме. — Должны успеть.

Раст посмотрел на Эммельсент.

— У вас там есть синтетический артемизин? — резко спросила она.

— Есть, хотя вашему товарищу не будет от него пользы. Но у нас есть противомалярийная сыворотка.

Эммельсент вцепилась в русскую напряженным взглядом.

— И что же вы, собственно, делаете там? В вашем лагере?

— Тестируем противомалярийную сыворотку, — терпеливо ответила Смирнова. Как будто это, черт возьми, невероятно очевидно.

Эммельсент больно ткнула его в бок, когда забирала свой ствол. Раст промолчал и быстро набрал ей сообщение.

Характеристика?

Она закатила глаза и ответила, не раздумывая.

Думаю, у них действительно гуманитарная миссия. И оружия у нее нет.

Она из Союза. И без оружия нас всех перебьет.

Хочешь сдохнуть тут, хакер, — подыхай один.

Кто бы сомневался.

Укладывая аппаратуру, Раст тихо спросил у Гарсиа, каковы шансы, что русская работает на китайцев, но тот только поморщился и сказал, что когда у твоей родины такие цепкие лапы, ни к чему утруждать себя поисками другой корпорации, которой можно продаться в рабство. Только если замешано что-то личное.

Специалист Смирнова с ее расправленными плечами и голубыми глазами была как с видеоплаката, и у Раста не хватало воображения представить какое-нибудь её «личное».

— Это легко представить. Все важные идеи хороши для детских книжек. Когда можешь — протяни руку и отдавай, не жалей. Когда попадешь в беду — позови, и тебе ответят сотни голосов, поддержат сотни рук.

Почти все вещи Джеггинса Смирнова затолкала в свой рюкзак, а петлю веревочных носилок привязала к багажнику своего драндулета. Сзади носилки, конечно, нес Раст, и он старался не смотреть вниз на фиксирующие ремни и автоматические капельницы. Он не мог позволить себе отстать, как Эммельсент и Гарсиа, поэтому приходилось не только подстраиваться под темп, но и говорить.

Хотя, если честно, молчать ему сейчас было страшно и тяжело, а от незнакомого голоса становилось легче поверить, что скоро все кончится.

— Одновременно самая естественная вещь и большая работа для ума, рук и сердца. Хотя последнее, строго говоря, тоже работа ума. Эмоционального интеллекта.

Немного не то, что ожидаешь услышать, когда спрашиваешь о социализме.

Те двое стажеров, которых Расту пришлось курировать, когда он был еще начинающим технишеном, любили, взламывая какую-нибудь защиту в четыре руки, поболтать. Особенно о политике, используя свои ненормально вежливые и книжные для устного английского конструкции. Раст был уверен, что это распространенное хобби в Союзе, но Смирнова отвечала довольно пространно и без особого удовольствия, не то что о своем паразитологическом настоящем.

— Ты тоже это знаешь, командир Раст. Все знают. Вещи вроде этой нетрудно знать, а вот сделать..

— Невозможно, — буркнул Раст.

— … труднее.

— Окей. От других строителей я слышал, что социализм требует предельно инженерного подхода, и эмоции только мешают.

— Да, звучит тоже неплохо, — согласилась Смирнова. — Трудно однозначно ошибиться, говоря о таком. Социализм — для всех, иначе бы он так не назывался.

Ноги вязли то в хрустящем, то в топком. Легкие будто наполнял раз за разом мерзкий теплый йогурт. Раст больше не оглядывался и иногда не слышал почти ничего, кроме громыхания собственной крови в висках. Но как только голос стихал, спрашивал снова.

— Когда у тебя есть настроение лечь куда-нибудь костьми, командир Раст, ты идешь к нейропсихологу, потому что это корректируется. А когда у меня — я иду на работу, потому что это нормальное рабочее настроение.

— Разве использовать такое — правильно?

— А разве лечить — правильно?

Стало светлее. Ад, в котором Раст провел последние несколько дней, сменялся терпимым африканским редколесьем, где ботинкам легче найти надежную опору, а глазу — приятный далекий ориентир. И никакой засады. Может, Эммельсент и была права, она ведь все-таки профи.

— Окей, но то, что ты делаешь, все равно очень подозрительно.

— Разве ты бы не сделал бы так же, командир Раст?

Конечно, Раст не сделал бы, но сейчас это почему-то невозможно было сказать, хотя нет в этом ничего постыдного, обычное человеческое благоразумие.

— Ты уже сделал.

Смирнова оглянулась через плечо на Джеггинса, Раст посмотрел на прилипшие к виску светлые волоски, на тонкие губы в трещинах и оставил её с её неправильным ответом.

Между рядами тентов и пластиковых вагонов, похожих на мусорные контейнеры, стояли местные. Совсем местные, черные в китайских синтетических тряпках, целая толпа собралась. Оружие было даже у голых по пояс и у детей.

— Мне это тоже не нравится, но в обход идти очень долго, — сказала Смирнова.

Она шла впереди, обвешанная сумками, а Раст и Гарсиа несли Джеггинса, стараясь не отставать от нее больше, чем на пять шагов. Эммельсент держалась еще ближе.

Деревня, больше похожая на лагерь беженцев, лежала как раз между двумя минными полями — одно осталось после второй гражданской войны, другое после третьей. Тут полно таких мест. Оставалось надеяться на то, что Смирнова знает, что делает. Похоже, она знала. По крайней мере никто в них не целился. Раст вспоминал ее рассказ про сыворотку, чтобы отвлечься от следящих за каждым их шагом жутких глаз.

От третьей волны малярии, устойчивой к артемизину, здесь вымерло много деревень. Она расползалась отсюда по миру, до самого юга Союза. Молодой вид-возбудитель, плазмодиум парафальцепарум, агрессивный паразит крови. Об этом мерзком и немыслимом существе Смирнова говорила почти с восхищением и целой кучей непонятных терминов. Прикончить его, не добив ослабленного пациента, или хотя бы обезвредить — этого ещё никому не удавалось. Советская сыворотка была на самом деле не сывороткой, а «гиперпаразитарной системой», живым коктейлем из клеток крови, зараженных плазмодиумом, который был заражен другими паразитами, микроспоридиями. Над ними инженеры-микробиологи постарались так, что честнее было называть их не ГМ-организмами, а просто искусственными. Сыворотка превращала любого пациента с вызванной парафальцепарумом малярией в бессимптомного элитного контролера. Здесь, в естественном центре происхождения возбудителей, Смирнова проверяла ее на носителях редких генотипов — и заодно спасала вот такие деревни.

Насколько Раст смог понять, разработка должна была дойти до потребителей лет через десять, а автору принести кучу денег. Но Смирнова сказала, что для клинической практики сыворотка будет доступна в следующем году. И метод после окончания проверок будет подробно описан в открытом источнике. Открытом. Который все могут читать бесплатно.

Эта часть рассказа была сложной для понимания и без латинских слов. Отношение к инфособственности в Союзе удивляло едва ли не больше, чем гостеприимство местных аборигенов.

— Мы знали, что с этим поселением будут проблемы, они мало кого впускают — и отпускают. Но получилось… у них сложное смешение анимизма, карго-культа и христианства, а тут мы в скафандрах, да с сывороткой. Они решили, что я какая-то их фольклорная иштар или… Мы пытались объяснить и не поссориться, но… это нелегко.

Голос Смирновой звучал виновато, как будто в этой невероятной истории она допустила подлость и пыталась оправдаться.

Иногда кто-нибудь поднимал руки и произносил длинное слово из многих похожих слогов, но с места не двигался. Раст покосился на браслет и прочитал в окне перевода «дочь неба с исцеляющей кровью». Чушь какая. Наверное, он просто бредит, а потом проснется в лесу очередной пощечины Эммельсент.

Черт, не может быть, чтобы чья-то реальность выглядела так.

Так Раст и сказал, только пару выразительных слов добавил. Гарсиа усмехнулся и заявил, что для людей, все еще занятых выбором богов, выбор на редкость удачный.

Теперь они шли молча до тех пор, пока не увидели купол.

Внутри все было заставлено ящиками, термостатическими контейнерами и медицинскими приборами, да висело несколько голографических экранов. Как все это собиралось, когда полевую станцию приходилось перемещать, Раст не знал. Разве что с гамаками было понятно, их цепляли к каркасу свода и использовали для сна и хранения вещей.

Смирнова задержалась у входа, выпутываясь из своего костюма. Раст только сейчас заметил, что анатомическая параметризация у него подправлена любителем: без амортизирующих прокладок оператор стёр бы локти в кровь.

Он думал о том, что с русских биологов сталось бы просто одолжить какой-нибудь прототип у знакомых разработчиков безо всяких тендеров на особый заказ, когда вскрикнула Эммельсент.

Раст обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть тень высокого человека с ножом, яркие злые глаза, но сделать ничего не успел — Смирнова тут же оказалась между ними и выставила вперед полусогнутые руки.

— Тихо, тихо, Илюша. У нас гости, видишь? Настоящие, ты их не пугай, им и так досталось. Ты чего встал? Глаз захотелось кому-нибудь выколоть?

Она немного не доставала великану до плеча.

— Это правда ты?

— Ну проверь. Стала бы я тебе мерещиться. Как будто мы наяву мало времени вместе проводим.

Острие уперлось ей в грудь чуть выше кромки безрукавки, где были отчетливо видны ребра. Смирнова не шелохнулась.

— Ты их тоже видишь? — недоверчиво спросил великан, глядя прямо на Раста, но уже скорее с недоумением, чем с яростью.

— Да, уже пять часов вижу, — Смирнова аккуратно вынула нож из его сжатой ладони и повертела в руках. — Интересно, как бы это помогло, будь они галлюцинациями.

Великан пробормотал что-то по-русски и почесал затылок. Теперь он выглядел пристыженным, и Раст смог, наконец, нормально выдохнуть.

— Представься, Илюшенька, сделай свет поярче над парой зон и говори, пожалуйста, по-английски. Нашим гостям нужны лекарства и ужин, — строго сказала ему Смирнова.

— Смирнов, иммунолог, — буркнул великан, едва глянув на «гостей», тут же переключился на напарницу. — Дай-ка угадаю. Из-за них пришлось сделать крюк на обратном пути?

— Пришлось, — спокойно кивнула та.

— Давай в программу уже это внесем, Лидок. Тебе каждую вторую вылазку «приходится».

— Сигнал SOS от личного физиорегистратора. Там человек умирал. Товарищ.

Смирнов хотел, видимо, сказать ей что-то еще, но раздраженно вздохнул и отошел. Волосы у него тоже были светло-русые, а смартбраслет на руке такой же громоздкий, советской сборки. Шагал русский осторожно, время от времени опираясь на какой-нибудь холодильник или ящик. Смирнова отвернулась как ни в чем не бывало, а Раст подумал, что сам бы ни за что не женился на таком андроиде, ни за какие голубые глаза.

— Что это было? — хрипло спросила Эммельсент, пока Раст и Гарсиа укладывали Джеггинса в гамак.

— Простите. Это случайность, уверяю вас. Илюша очень добродушный, просто у нас редко бывают такие гости, он и растерялся. И мы неудачно его разбудили и…

Смирнова неловко улыбнулась и снова отвернулась к лабораторному планшету, пристроенному прямо на крышке выключенной центрифуги. Пробирки с кровью стояли в штативе рядом, прямо на полу.

— Он недавно перенес геморрагическую лихорадку. Он всегда так, как будто коллекционирует их, только в поле — и здравствуй, редкий вирус. Осталось еще немного неврологических последствий. Вирусная нагрузка уже не определяемая, вы не волнуйтесь.

Конечно, какая мелочь. О чем тут волноваться?

— А когда была высокая, — не сводя с неё взгляда, спросила Эммельсент, — ты все равно сидела здесь с ним одна?

Смирнова пожала плечами, не оборачиваясь.

— И ваших экстренных аптечек хватает на такое?

— Хватает. Если брать из двух, — с нажимом ответила Смирнова.

Из двух, значит. Если бы Раст застрял в центральной Африке с единственным напарником, а потом пришлось бы смотреть, как тот загибается от болезни, которую и лечить-то лет пять как научились, считать ампулы противовирусного в чужой личной аптечке, потом в своей… что ж, он тоже не особенно хотел бы потом о таком говорить. Определенно не хотел бы.

— Так и есть. Каждому по две дозы сыворотки. Внутривенно, вторую через полчаса. Справитесь сами? Шприцы возьмите там. Мне нужно заняться вашим товарищем, — сказала Смирнова уже гораздо бодрее, закончив с тестами. Эммельсент взяла из ее рук пачку мелких ампул.

Смирнова сидела, запрокинув голову и вытянув ноги, ее и Джеггинса связывали гибкие бурые трубки, с разных сторон подключенные к какому-то медицинскому прибору советской сборки. Аппарат для фильтрации крови, вот же черт.

— При массированном поражении надежнее всего переливание эритроцитарной массы от иммунного человека, это работает гораздо быстрее, — Смирнова дышала спокойно и глубоко, а Раста заметила не сразу. — Не волнуйся, командир. Я уже так делала, не раз.

Иммунного человека. Раст просто не мог поверить своим ушам, но тут вспомнил про «настроение лечь костьми» и про собственные советские стандарты тестирования препаратов.

— Вы испытывали ее на себе. Заражали себя малярией и испытывали сыворотку с тем вторым паразитом! — просипел Раст, с ужасом глядя на неё, на маленькую, невозмутимую Смирнову с худыми исколотыми руками, которая «уже делала это не раз» и сейчас спокойно улыбалась ему.

— Только один, этого достаточно для предварительного заключения. Мы вместе решали. Тянули зубочистки для молекулярного клонирования.

По ее мнению, это должно было звучать успокаивающе. Что такого, ну кто из лабораторных работяг так не делает, если представится возможность? Раст даже не знал, что ответить.

— А потом оказалось, что она жульничала. Если бы не надо было наблюдать ее для эксперимента, я месяц бы с ней не разговаривал, — громко отозвался Смирнов. Он был в другом конце купола, гремел какой-то посудой, но разговор, видимо, все равно слышал.

— Потому что я универсальный донор. А у него Настенька и близнецы, — тихо сказала Смирнова и закрыла глаза. — Хотя не по-товарищески вышло, конечно.

— У нас о Союзе говорят кучу ужасных вещей, и все не те, — Раст пошел прочь, но успел услышать в ответ что-то о том, что людей больше трогают новости о бедах собратьев по виду, чем об их удачах, и это эволюционно обусловлено.

Устроившись в гамаке, Раст настроил ближний перехват, и это заняло непривычно много времени, потому что у него кружилась голова и снова поднималась температура.

Защиту данных он не смотрел, сразу влез в личную переписку, прокрутил последние сообщения. К черту профессиональные перспективы, в первую очередь надо понять, когда советские фрики собираются их прикончить, и соберутся ли, если узнают поближе.

Этот хмырь нам не товарищ!

Ты не можешь решать, кто мне товарищ.

Мы тут сделаем, может, дело всей своей жизни, и ты рискуешь? Ради кучки бандитов, Лидок!

Я делаю дело своей жизни прямо сейчас.

Но они все-таки бандиты.

Черт.

Журналисты.

Журналисты? Серьезно?

Не все хорошо врут во время приступа лихорадки. Нечего издеваться.

Хотя вряд ли стоило надеяться. Эти ребята, похоже, нашли способ справиться с третьей волной малярии, где уж тут…

Это я издеваюсь? Я?

Не могла же я их там оставить.

Запросто.

Начнешь выбирать — не кончишь.

Ты не можешь не выбирать. И не можешь выбрать путь без ошибок.

Ты выбираешь, каких ошибок бояться больше.

Какая-то переписка Энгельса с Гагариным. Люди не выбирают, чего бояться, как считал Раст, но для роботоподобной Смирновой это имело смысл.

Пересчитаем запасы? Растянем еще на месяц, ерунда. Собираешься сцедить литр крови, а потом два дня не есть?

Справимся. И не литр. Ты посидишь сейчас немного и сам поймешь, что по-другому никак.

Смирнов, похоже, не очень-то и старался ее переубедить. Вряд ли такой разговор у них впервые. Раст устало закрыл глаза и спрятал планшет, так и не заглянув в архивы. Хватит с него советской науки.

За ужином Эммельсент быстро взяла Смирнова в оборот. Он говорил с обычным отрывистым русским акцентом, но зато по-человечески, а сам и в самом деле оказался добродушным. Раст решил даже, что он рад возможности поболтать с кем-то кроме Смирновой и малограмотных местных пациентов, и его вполне можно было понять.

Сама Смирнова уже выпила залпом белковый коктейль и вырубилась в гамаке, даже не сняв ботинок.

Еще оказалось, что они не женаты и не родственники, а просто однофамильцы и бывшие однокурсники. Когда разговор дошел до домыслов на этот счет, Смирнов так захохотал, что расплескал чуть ли не четверть содержимого своей кружки. А потом достал личный планшет и показал мувы. Их было всего пять в «последних просмотренных», и легко было представить, как он пролистывает их перед сном или за чаем. Вот Смирнов и Смирнова в зимних комбинезонах, замотанные шарфами до самых глаз, стоят и машут, вокруг все белое и яркое, на снегу какие-то сумки и ящики. Вот, опираясь друг на друга, сидят с ногами подоконнике в забитом людьми конференц-зале, оба в жутких растянутых свитерах и джинсах, у нее за ухом стилус.

Вот в лаборатории в слабом свете от экранов Смирнова с нечеловеческой скоростью щелкает дозатором у стола, Смирнов спит на стуле, запрокинув голову, оба в бледных медицинских робах и масках. Вот они втроем с красивой рыжеволосой девушкой в белом, улыбаются, Смирнов в пиджаке и аккуратно подстрижен, у Смирновой на шее голубой платок, а волосы собраны в смешные хвостики. Вот Смирнов держит на руках двух беленьких мальчишек лет трех, красивая рыжеволосая девушка в летнем платье прислоняется к его плечу, они стоят босиком на траве в каком-то парке.

Эммельсент долго смотрела последний и улыбалась так, что была совершенно на себя не похожа.

Раст глотнул чаю, щедро заправленного очень сладким концентрированным молоком, и спросил, часто ли в лагере бывают гости.

Смирнов ответил, что изредка приходят местные за помощью, но как-то даже исламские партизаны заглядывали, обошлось, хотя этим еще сложнее что-то втолковать, чем сектантам из лунда.

Черт. Черт, сколько эти двое здесь проторчали и как вообще еще живы?

Несмотря на предостерегающий взгляд Эммельсент, Раст все-таки сказал, что с такими происшествиями экспедицию должны были свернуть досрочно. И тогда выяснилось, что вся запланированная работа была закончена к сроку, но в процессе сбора данных обнаружились какие-то там антигенные паттерны, которые неплохо бы изучить подробнее. То есть план планом, а экспедицию решено было продлить, чтобы закончить работу «по совести». «По инициативе участников».

— И ты согласился?! Два лишних месяца здесь без семьи? И потом, когда заболел? — выпалил Раст.

— Да я-то что. Мои знают и не сказать, что сильно удивились, — усмехнулся Смирнов и добавил тише, — а вот Лидок пропустила отборочный в космический проект.

Он посмотрел на Раста с сомнением — способен ли тот оценить масштаб жертвы. Раст представил себе Смирнову с горестно приподнятыми бровями, несчастную и уверенную в своей правоте (в его воображении она говорила что-то вроде «сначала обязательства, а потом мечты», сжимала кулаки и отворачивалась), и сочувственно покивал.

— Она очень хотела, — подтвердил Смирнов со вздохом. — И знаешь, пригодилась бы им там, не сомневаюсь. Сколько бы ни оставалось не сделанных дел на Земле, а красные пески — это красные пески, ничто с ними не сравнится.

Он замолчал. Сам Смирнов казался человеком вполне земным, почти нормальным и вроде бы даже жаловался на несгибаемую соседку по куполу и лабораторному столу, но все же понимал это стремление куда лучше, чем Раст. Здешних песков мало им — надо, чтобы еще и дышать нельзя было.

— И она всегда так? Смирнова. Она всегда такая?

— Коммунарка. Воспитывалась в коммуне. Они там все неприспособленные к жизни, — в голосе Смирнова звучало раздражение, с каким говорят только об очень любимых людях (это, само собой, Раст бы без помощи метафор Гарсиа так точно не подметил). Потом он, видимо, устыдившись, быстро добавил, не глядя на Раста. — С такими бывает тяжеловато, когда все благополучно, по плану и без перегрузок, но как только подцепишь марбургвирус, многое отдашь за то, чтобы рядом оказался кто-то такой. А то, знаешь, девятнадцать килобаз всего — и столько проблем.

— Есть, на кого смотреть с надеждой, — сказал Гарсиа и замолчал снова.

А Раст подумал, что глубоко личное тоже может выглядеть как геополитическое заявление.

Прежде чем закрыть глаза, Раст влез в личную переписку еще раз. Смирновы выпили чаю вместе и разбирали новые образцы, включив все голографические экраны. Они обсуждали много специального, видимо, связанного с этими же образцами, потом идею неинвазивной нейрорегенерации профессора Солевой, а потом почему-то новый владивостокский планетарий. Как будто ничего выдающегося за день не случилось.

Во сне Раст шел босиком по красному песку, пахнущему как кофе с молоком, которым его в детстве угощала миссис Джеггинс всякий раз, как он заглядывал в гости. Рядом шел Лу Джеггинс в клетчатой рубашке, как обычно взлохмаченный, с трехдневной рыжей щетиной, и говорил, что Раст может не возвращаться домой, может переночевать у них сегодня, и завтра, пока дома все не утрясется.

Ноги казались легкими. Раст обернулся на ходу и увидел, что позади у огромного стеклянного купола стоят, держась за руки, Смирновы и машут ему вслед — загорелые, русоволосые, в белых летних комбинезонах.

— И ты можешь ничего не рассказывать, если не хочешь, Стиви. Я же твой друг, — сказал Лу. — Мы же друзья. Стиви?

Голос его стал вдруг слабым и хриплым. Раст открыл глаза и сел. Он, кажется, почти не дышал, пока выбирался из гамака, чтобы взглянуть на Джеггинса.

— Стиви? Стиви, сколько я спал? Ты прости меня, я все сейчас починю. Разбудил бы меня раньше, чего не разбудил…

— Отдохни еще, Лу, — сдавленно проговорил Раст, сжимая его теплые пальцы. — Все хорошо. Честно, все хорошо, все окей, сюда никто не сунется. Расскажу тебе потом, ты не поверишь, Лу.

В горле было горько, и Раст посмотрел в сторону на всякий случай, хотя Джеггинс уже послушно закрыл глаза.

Смирновы спали в своих гамаках на спине, раскинув руки, и их ладони соприкасались в воздухе, маленькая женская и широкая мужская.

Снова Раст проснулся от шума машин снаружи и криков, чего-то похожего на арабский с привизгами, и сел, услышав длинное русское ругательство.

Смирнова уже босиком брела к выходу из купола, кажется, даже не открывая глаз.

— У них могут быть раненые, — пробормотала она, цепляясь за крепление гамака Раста, чтобы удержать равновесие.

Смирнов снова выругался, уже короче, и поднялся следом. После первого же шага он тяжело оперся рукой на термобокс, но не остановился.

Только увидев рядом хмурого Гарсиа с пистолетом, Раст окончательно понял, что сам стоит на ногах и почти успел догнать этих двоих.

Окей. Там ведь могут быть раненые. Можешь — протяни руку.

Сергей Спящий

Охота на блуждающего робота

Лёд. Холод. Удивительно яркое. Удивительно холодное. Удивительно красивое солнце застыло на блекло-голубом небе. Антарктика!

Панцирь, сковавший в объятиях и землю и море. Ледяные горы, возвышаются над горами настоящими. Ледяные долины. Ледяные моря. Свирепые ветра, будто пулемётной очередью, мигом выдувают из попавшего под расстрел человека крохи тепла. Полотна загадочного полярного сияния. Вызов для горячих и яростных сердец. Антарктика!

Атомное пламя тысячи солнц, свирепствующее и неистовствующее в топке реактора. Крохотные подземные оранжереи с тропическими цветами и совсем уж неприлично маленькие парки. Многоярусные гидропонные фермы. Спрятанный под лёд, подземный город — Антарск. Строящийся город Антарск.

Десятки километров технических коридоров. Законсервированных складских помещений, заброшенных шахт и штолен, вырытых исключительно для взятия не оправдавших надежд проб. Прямые лучи высоких туннелей с пущенными по рельсам стрелами поездов. Под шлифуемым свирепыми ветрами ледяным панцирем скрыты нефтяные и газовые месторождения. Алмазы и руды. Уран и железо. Богатство, богатство, которое и не снилось древним царькам. Великие и труднодоступные сокровища ледяного континента.

* * *

Впервые они услышали о нём буквально сразу по прилёте в Антарск. Длительный перелёт на тяжёлом грузовом транспортнике подходил к концу. Сорок три человека и семнадцать тонн груза готовились к высадке. Посадка тяжёлого транспортника на ледяные пики не предусмотрена, поэтому высадка обещала быть веселой.

В грузовом отсеке царит суматоха. Люки распахнуты, ледяной воздух ледяного континента вымыл остатки тепла. Дирижабль-транспортник идёт на самом малом ходу. По льду, металлическими змеями скользят сброшенные вниз тросы. Под руководством пилотов и старожилов новички цепляли грузовые контейнеры к тросами. Прицепленные за карабины, кубы контейнеров бегут вниз. Касание о лёд заставляет карабин отцепиться от троса. Спокойно и без спешки их подберут уже после отлёта транспортника. Хуже всего если по каким-то причинам контейнер не отцепится и останется волочится следом за дирижаблем. В этом случае придётся сбрасывать трос.

Внизу, по траектории полёта транспортника, образуется цепочка из спущенных контейнеров.

В отдалении собраны в кучу контейнеры, предназначенные для отправки на большую землю. Рядом с контейнерами видны крохотные фигурки людей в ярких арктических скафандрах и такой же яркой расцветки ледяные сани.

Арктические скафандры новичков и старожилов одинаковы во всём, кроме цвета. У прилетевших на первую вахту новичков они цвета апельсина. У старожилов цвета яичного желтка. У тех, кто здесь пробыл уже четыре вахты и больше — ярко-красные. Пилоты транспортника и прибывшие с проверкой инспектора — временные гости на антарктической стройке — носят зелёные скафандры. Ледяные сани покрашены в цвет чистого неба. Получается россыпь цветных бусинок на бесконечном белом покрывале.

Груз спущен. На этот раз получилось удачно, не пришлось сбрасывать ни единого троса. Сейчас предстоит самое весёлое: десантирование. Не впервой, но всё равно волнительно. Скользить между небом и землёй — пристегнувшись карабином к сброшенному вниз тросу. Поверхность тычется в ноги игривым котёнком. Эдаким котёнком размером с гараж, от дружеского толчка которого можно и улететь. Спружинить ногами, отцепить карабин, перекатиться в сторону. Отбежать и уже на безопасном расстоянии отряхнутся и оглядеться. Оранжевые, как мандарины, новички скатывались по тросам с практически зависшего и лишь слабо подёргивающегося дирижабля. Они прибыли. Здравствуй Антарск!

Кто такие они?

Ну как же. Они — это Тихонов Маркс. Все и всегда считали, что его назвали в честь бородатого философа, основоположника марксизма. Но на самом деле имя выбрали в память Говорякина Маркса Сергеевича — первого человека побывавшего на марсианской орбите. И хотя на поверхность красной планеты Говорякин так и не ступил, ограничившись длительными удалёнными исследованиями. Всё равно в истории он остался как Маркс, побывавший на Марсе. Маркс с Марса. Правда, так как капитана второй марсианской явно назвали в честь основоположника марксизма, а Тихонова в честь капитана. То, получается, что и Тихонова, в какой-то мере, назвали в честь бородатого философа.

Словом, у Маркса были неоднозначные отношения с основоположником самого прогрессивного в мире учения.

Они — это Кида Соколова. Кидония Соколова. Девушка с большими добрыми глазами и острым, как шпага, языком, вместо имени гордо несущая название региона в северном полушарии красной планеты. Тихонов тоже был гордым. Попробуй не быть гордым, когда тебя зовут Маркс или, в лучшем случае, Кидония — заклюют ещё в школе.

На почве общей беды с именами собственными они и сошлись. Тихонов Маркс и Кида Соколова. Трёх дней полёта на медлительном грузовом транспортнике с маленькими и неудобными пассажирскими каютами вполне хватило, чтобы все перезнакомились со всеми.

Наконец, они — это Смирнов Алексей. Огромный, как полярный медведь и, наверное, потому очень спокойный и благожелательный инженер-конструктор горнопроходческого оборудования. Казалось, Алексей совершенно не умел злиться. На Кидины остроты он отвечал доброжелательным молчанием. Как человек с тривиальным русским именем Алёша попал в компанию Маркса и Кидонии? Загадка.

Так вот, впервые о нём они услышали прямо там, на посадочном поле, ещё до того как спустились в Антарск.

Антарчане цепляли к сброшенным с транспортника тросам предназначенные к отправке на большую землю контейнеры (много контейнеров, много больше чем привёз дирижабль). Сдавшие вахту, отбывающие пассажиры цеплялись за карабины, лихо возносясь к зависшей над головой громаде и успевая помахать рукой прибывшим на их место новичкам. Не успел Маркс наглядеться на взлетающие по тросам человеческие фигурки, как его довольно грубо хлопнул по плечу человек в жёлтом скафандре. Человек указал на ярко-синие сани, где уже собрались с десяток оранжевых новичков. Ну точно потерявшие наседку цыплята.

В общем радиоканале царил шум и гам. Взбудораженные десантированием новички торопились обменяться впечатлениями. Удивительно, что старожилы не призывали к порядку. Похоже, давали ребятам наговориться и выпустить пар.

Как только Маркс запрыгнул в кузов, тотчас взревел мощный мотор и сани довольно быстро, что называется с ветерком, понеслись к ближайшему сброшенному с дирижабля контейнеру. Пара антарчан-старожилов показала новичкам, как крепить чёрный куб грузового контейнера к саням. Второй и последующие кубы новички закрепляли уже самостоятельно. Вскоре по ледяному полю рассекал маленький поезд с санями-паравозом и контейнерами-вагонами. И не один — ещё четверо саней занимались сбором контейнеров. Возник азарт, хотелось привести в Антарск больше кубов-контейнеров, чем другие сани.

— Гони! Скорее! — кричали новички антарчанам. Старожилы только улыбались, направляя растущую змейку к очередному кубу. А, может быть, и не улыбались. За непрозрачными шлемами лиц не разглядеть, а в эфир они говорили скупо и только по делу.

Контейнеры стояли на лыжах установленных так, чтобы какой бы стороной не упал груз, он обязательно встал лыжнёй вниз. Вот остался последний бесхозный куб. К нему рванули сразу двое саней. Резко затормозили, обдав друг друга снежной крошкой. Не дожидаясь полной остановки, Маркс выпрыгнул из саней. Коснулся контейнера открытой ладонью, утверждая право первенства. Выглянул и столкнулся шлем к шлему с человеком в оранжевом арктическом скафандре коснувшимся контейнера с другой стороны.

— Эй, мы первые успели!

— Соколова? — удивился Маркс, узнав голос.

Девушка смущенно кашлянула. Маркс и сам смутился. Взрослые люди, специалисты, а устроили какой-то детский сад. Под насмешливыми взглядами старожилов они прикрепили куб к веренице контейнеров и сани покатили к ближайшему входу-шлюзу в подземный город. Пока новички собирали грузовые контейнеры, транспортник успел развернуться и улетал обратно, гоня по ледяным барханам свою смазанную, бесформенную тень.

Маркс пересел на сани к Киде. Алексей, поприветствовал присоединившегося товарища взмахом руки.

—Скорее, — поторопил старожил-водитель: — Потом будете шатуна ловить.

— Кого ловить? — переспросила Кида.

Вместо ответа, сани толчком рванулись вперёд. Может быть, антарчанин огорчился тому, что взамен последнего грузового контейнера прицепленного к саням он получил на борт Маркса Тихонова — ещё одного оранжевого новичка?

Ловить шатуна — значит заниматься бесполезным делом, зря тратить время. Почему зря? Потому, что нет никакого шатуна. Это миф, выдумка, шуточное объяснение вкрадывающихся в отчёты статистических погрешностей. Фольклор строителей Антарска. И хватит об этом. Давайте лучше поговорим о великой северной стройке.

Антарская стройка — пролог и фундамент для будущих космических строек. Проверенный на практике, в «тепличных» условиях вечной мерзлоты проект изолированного, самодостаточного города-техносферы будет повторён в лунных пещерах. В песках красной планеты. Корабли-станции-города техносферы долетят до самых дальних объектов солнечной системы. Дайте только время. Время и ресурсы, на добычу которых опять же нацелена антарская стройка. Вырастающий на месте старой военной базы, чудесный город станет воротами, открывающими массовое освоение и разработку богатств ледяного континента.

* * *

Знаете, сколько мальчишек сегодня мечтает о космосе? Не меньше пятисот миллионов, если принимать в рассмотрение всю планету. В Союзе так и вовсе каждый нормальный мальчишка мечтает своими глазами увидеть холодный блеск далёких звёзд не искажённый линзой атмосферы.

А знаете, сколько мальчишек становится космонавтами? Единицы. Может быть, десятки. Да пусть даже сотни. Всего лишь сотни из сотен миллионов — крайне неутешительная, для мальчишек, статистика.

Маркс Тихонов знал, что не сможет стать космонавтом. Он слишком рано родился, до массовых пилотируемых полётов ещё целое столетие. Поэтому он выучился на энергетика-ядерщика. Повелителя гигантских энергий множества солнц заключённых в топке атомного реактора. Профессия всего лишь в сто раз менее редкая, чем космонавт.

Но если разобраться по существу, то разве обслуживая реакторы строящегося города Антарска — предвестника лунных городов-техносфер и будущих космических строек. Разве Маркс, оставаясь на земле, а, вернее, под землёй, не участвует в космической экспансии человечества? Хотя бы немного.

Куда только не приводят мальчишек детские мечты о звёздах. И в подземные города и на просторы полей.

Программист и роботехник Кидония Соколова приехала в Антарск за… настоящей мужской работой. У родившейся в семье потомственных военных и имеющей пятерых братьев девушки ровно два выхода. Или до старости оставаться малышкой-милашкой, любимицей отца и братьев. Или вечно рвать жилы, постоянно доказывая родителям и, прежде всего, самой себе, что у неё стальной характер и что она может не меньше, а может быть и больше остальных. Следом за братьями идти в армию, значило плыть по течению. Кида выбрала более сложную, как ей казалось, судьбу. В конце-концов в армию берут всякого, годного по состоянию здоровья. А попробуйте попасть в Антарск хотя бы на одну единственную вахту!

Вы скажите, что программист или роботехник сегодня не профессия? Сегодня, в эпоху рассвета кибернетики, когда даже кухарки начинают использовать в повседневных делах алгоритмы роевого интеллекта. Когда продвинутые домохозяйки делают выписки из учебников по практическому применению методов нечёткой логики. А школьники младших классов реализуют методы мягких вычислений?

Может быть раньше, лет пятьдесят назад термин «программист» звучал гордо и ещё назывался профессией. Так же как когда-то, совсем давно, быть писарем значило иметь редкую и полезную специальность. Прошло время, и писать-читать научился буквально каждый. Профессия «писарь» исчезла за ненадобностью. Также, через сколько там лет, отмерла избыточная и больше не нужная профессия «программист».

Писари исчезли, но остались писатели и, на чей-то взгляд, даже в избытке.

Программистов больше нет. Но есть конструкторы алгоритмов. Есть сетевики-узловязы. Есть пастухи киберов.

Конструкторы разрабатывают алгоритмические системы, творят, создают основы. Узловязы плетут сеть, связывая между собой миллионы людей и миллиарды миллиардов устройств. Пастухи объединяют множество кибернетических единиц в общую совокупность и управляют ею. Словно из первобытного хаоса, из десятков и сотен тысяч отдельных киберов, автоматов и полуавтоматов, процессоров и чипов, возникает упорядоченная структура. Соколова была пастухом.

Сколько кибернетических помощников трудится вместе с людьми поддерживая, развивая и расширяя подземный город? От огромных строительных роботов до крохотных ремонтников-паучков. Если у вас есть один кибер, то пастух вам не нужен. Если киберов десять или сто, то можно обойтись и своими силами. Но если киберов у вас тысячи и тысячи, то вам крайне необходимы специалисты по управлению искусственными помощниками человека. Пастухов в Антарске было два десятка человек.

Что до последнего члена неразлучной троицы, Алексея Смирнова, то задай ему кто-нибудь вопрос: «Зачем ты, Алексей, прилетел жить и работать на великую полярную стройку?», Смирнов бы молча покрутил пальцем у виска. Это Антарск, дубина! Какой бы нормальный человек отказался…

И, это, конечно, неважно, но ещё Алексею всегда хотелось увидеть северное сияние.

* * *

Его называли шатун. Бродяга. Скиталец.

Он был мифическим персонажем фольклора стройки.

Кто-то столкнулся в редко посещаемом техническом туннеле с невидимым для системы роботом-проходчиком устаревшей конструкции. Робот не отзывался на команды. А когда человек попытался подойти ближе, убежал прочь. Из года в год этот «кто-то» был знакомым или знакомым знакомого рассказчика, увы, успевшим улететь на большую землю буквально недели назад.

Кто-то когда-то наткнулся на процарапанные во льду примитивные рисунки. По тем или иным причинам рисунки не сохранились. Обнаружил рисунки знакомый знакомого рассказчика, разумеется, тоже успевший откочевать на большую землю.

Кто-то ещё из сонма безымянных свидетелей покинувших Антарск видел, как маленький паукообразный робот-ремонтник выкладывает из болтов и гаек надпись на льду «кто я?». В глубоких туннелях под городом натыкался на выпиленные изо льда геометрически идеальные октаэдры, икосаэдры и прочие «дры».

Кто-то… Когда-то… Где-то…

Если пропала какая-то вещь, вчера точно лежавшая вот здесь, а сегодня отсутствующая, говорили: шатун взял поиграть. Если какой-нибудь глупый кибер ошибался или никак не мог понять, что хочет от него человек, старожил в сердцах восклицал: — Чтоб тебя шатун забрал!

— Знаете, что самое странное в легенде о блуждающем роботе? — поинтересовалась Кида во время обеда, в геометрической середине рабочего дня.

Они втроём облюбовали второй с краю столик, под пальмой в импровизированной кадке с раскидистыми, но пожелтевшими по краям листьями. Температура в столовой поддерживалась на уровне в плюс двадцать градусов и для пальмы этого, видимо, было недостаточно. Пальма вырастала из наполненного землёй массивного ящика со стёршейся маркировкой.

Кида скосила глаза на Маркса, но тот увлечённо расправлялся с салатом и, казалось, даже не слушал её. Соколова перевела умоляющий взгляд на Смирнова. Возвышающийся над девушкой на две головы, а над сидящим рядом Тихоновым на полторы, Алексей покорно спросил: «В чём странность?»

— В легенде упоминаются совершенно различные модели киберов. Проходчика с ремонтником не спутает даже слепой.

— Ну и? — вступил в разговор, доскребая остатки салата, Маркс.

— Либо у нас здесь прячется целая рота бродячих киберов, либо…

— Только не говори, что ты всерьёз воспринимаешь эту галиматью, — взмолился Маркс: — Соколова, тебе по должности не положено верить в бродячих роботов.

Пастух киберов задумчиво покрутила ложечкой в вазочке с взбитыми сливками. Слишком белые и слишком сладкие сливки со всех сторон облепили ложечку.

— Как раз как пастух, я не могла не заметить некоторые странности.

— Серьёзно?

— Положим мелких странностей хватает в любой сложной системе, — призналась Кида: — Обычно они никого не интересуют, пока система работает.

Алексей сказал: — Каждый сезон, кто-нибудь из новичков пытается отыскать шатуна и ничего не находит. Буквально каждый сезон.

— В этом сезоне кто-нибудь уже выходил на тропу охоты? — с любопытством спросил Маркс.

— Насколько мне известно — нет.

Ребята переглянулись.

Маркс улыбнулся: — Надо бы поддержать достойную традицию.

Кида наклонила голову: — Традицию безрезультатных поисков? Я не против…

— Вы серьёзно? — удивился Алексей.

Маркс с Кидонией переглянулись и хором ответили: — Нет! Но чем-то надо заниматься в свободное время.

* * *

Десятки километров технических коридоров. Пробитых штолен. Заброшенных ответвлений.

Есть такие, где царит минусовая температура, на стенах намёрз иней, а изо рта при дыхании вылетают облака пара. Есть коридоры и комнаты, заставленные всяким хламом чуть ли не со времён, когда на месте стройки располагалась военная база. Есть абсолютно пустые коридоры, только под потолком тянется жидкий пучок энергетических кабелей и одиноко моргает зелёным огоньком коробочка ретранслятора.

Маркс, Кида и Алёша сами не заметила, как превратились в ледяных диггеров — увлечённых исследователей подземелий Антарска. Свободное от работы и занятий в спортзале время они проводили в низких коридорах и узких штольнях. Формальным оправданием для похода по подземельям служили поиски блуждающего робота. Стратегия поисков была проста, как классический сибирский валенок. Спустившись ниже жилой и активной зоны, ребята останавливали каждого пробегающего мимо кибера. На случай если бы вдруг кибер не остановился или не прислал читаемый ответ, Соколову сопровождал десяток усиленных ремонтников последнего поколения. Юркие роботы вмиг догонят и скрутят любую другую модель. А если даже не смогут, то обольют и приклеят мгновенно застывающей пеной предназначенной для аварийного ремонта нарушений герметичности. Только из дня в день, все встреченные киберы вели себя умницами. С готовностью выдавали индивидуальные номера и подробно отсчитывались: куда бегут, откуда и зачем.

Ну и чёрт с ним, с мифическим бродягой. Бродить по подземельям Антарска само по себе оказалось удивительно интересным занятием.

Вообще-то в Антарске хватало людей со странностями. Одни вырезали ледяные скульптуры. Существовал даже официально зарегистрированный художественный клуб резчиков Антарска.

Другие работали без продыха, отдыхая самое минимальное время, две недели подряд, четыре — сколько позволял КЗОТ. Потом брали длительный отпуск и, напросившись в компанию к геологам, уезжали фотографировать льды и искать распуганных шумом стройки белых медведей.

Хотя, большинство, как и везде, проводило свободное время в сетевой виртуальности. Учились. Работали. Наконец развлекались.

После празднования завершения строительства третьего малого туннеля всем, кроме дежурных, дали выходной день. Такой шанс упускать нельзя. Друзья договорились встретиться на минус шестом уровне, у спуска в технические подземелья.

Наблюдая, за тем как Алексей проверяет исправность арктического скафандра, сменщик сказал с непонятным выражением: — И охота вам блуждать по старым коридорам…

Не прекращая сборов, Смирнов поинтересовался: — На что планируешь потратить свободное время?

— Между прочим, я изучаю онлайн-курс на энергетика четвёртого разряда. Сдам экзамены. Получу удостоверяющий сертификат. Там можно и о прохождении практики подумать, — не без хвастовства выдал смещник.

— Онлайн-курс я могу и на большой земле пройти, когда вахта закончится, — рассудил Алексей: — А изучить лабиринт технических туннелей, удалённо, с большой земли, не получится.

Так-то оно так, но что с тех туннелей? А удостоверяющий прохождение онлайн-курса сертификат штука хорошая. Даже без подтверждения практикой.

И всё же, всё же.

Всё же — охота.

Охота исследовать самые дальние уголки заброшенных коридоров. Охота заглянуть туда, где, может быть лет десять, не ступала нога человека. Смахнуть изморозь с корпуса сломанного и позабытого внизу строительного кибера. Найти вплавленную в камень пластинку с днём и часом закладки очередного коридора.

И, разумеется, найти и поймать таинственного блуждающего робота, пусть даже он трижды мифический и несуществующий фольклорный персонаж — тоже охота.

Онлайн-курсами повышения квалификации можно заняться во время отпуска на большой земле. Но где ещё отыщешь такие коридоры? Поговаривали: где-то внизу спрятан секретный бункер оставшийся со времён военной базы.

Не успел Алёша заскучать рядом со спуском на нижние этажи, как из лифта вышел Тихонов. В оранжевом арктическом скафандре, без шлема, с открытым лицом и вырывающимся при дыхании облачками бледного пара — Маркс походил на ведущего новогоднего детского утренника. Впрочем, Алексей и сам не лучше.

Кидония запаздывала.

Распираемый принесённой новостью Маркс не утерпел и выложил Алексею: — Рисунки во льду, которые мы обнаружили на минус одиннадцатом. Круги и черты. Помнишь, как обрадовались? Оказалось, что это дурная шутка оператора из третьей бригады. Говорит: узнал о нашем увлечении и решил… пошутить. Вчера подходил извиняться. Сказал, что шутка затянулась. Шутник…

— Нарезанные из льда октаэды и прочие «дры» тоже проделки старожилов, — выдохнув облако пара сказал Алексей: — Я не хотел раньше говорить, чтобы не расстраивать.

— Значит, скитальца не существует. Только «деды»-шутники развешивающие лапшу на ушах доверчивых новичков?

— Видимо не существует.

— Расскажем Киде или лучше не стоит? — спросил Маркс.

Смирнов открыл рот, но ответить не успел. Двери лифта раскрылись и из него вылетело размахивающее руками деятельное оранжевое облако.

— Ребята! Ребята! Я придумала, как поймать его! — восклицала Кида подпрыгивая на месте и хватая за рукав то Алексея, то Маркса.

— Кого?

— Шатуна! Скитальца! Бродягу! Скорее вниз!

У ног Киды, в холке немного не доставая девушке до коленей, прыгал десяток механических ремонтников-пауков.

— Может, расскажешь каким образом? — поинтересовался Маркс, пока они спускались по длинной лестнице, держась за толстые, тускло блестящие поручни. Шахты лифтов заканчивались на минус шестом не доходя до нижних, технических этажей.

— Увидишь, — отговаривалась Кида.

— Ни у кого не получается найти шатуна, а ты раз и поймаешь? — недоверчиво тянул Маркс.

— Потому что я умная, — снизошла до объяснений Соколова: — И ещё наблюдательная. И кругозор у меня широкий, как поле. Тогда как у остальных он узкий словно штольня.

Маркс с подозрением уточнил: — У кого это здесь узкий кругозор?

Они проходили через заброшенное складское помещение. На полу лежали остатки обёртки и несколько ящиков из под упаковки присыпанные не то инеем, не то пылью. Загорающиеся при приближении человека лампы светили тускло, в половину накала.

Оглядевшись, Кида заметила: — Похоже мы спустились достаточно глубоко.

— Достаточно глубоко для чего?

— Чтобы заглушить канал связи и киберы не могли достучаться до центральной.

Алексей спросил: — Как же ретрансляторы?

— Отключила по всему этажу.

— Для чего?

Кида посмотрела на него как учительница на непонятливого ученика и терпеливо объяснила: — Чтобы поймать скитальца.

— И где же он?

— Прямо здесь.

Маркс принялся оглядываться: — Где?

— Попробуй отгадать.

Пустой склад. Мусор по углам, но не так много, чтобы в нём могло спрятаться что-нибудь крупнее кошки. И десяток киберов покорно следующих за Кидой с верхних этажей.

— Рассказывай, — потребовал Тихонов.

— Скиталец — это не какой-то отдельный кибер. Паразитная алгоритмическая структура. Вернее не паразитная. Изначально она была алгоритмом для проверки и тестирования киберов. Пока кибер имеет связь с центральной, алгоритм-шатуна неактивен. Поэтому все встречи со скитальцем происходили внизу, где связь ненадёжна. Поэтому свидетели описывали разные модели киберов от ремонтника до проходчика. Строго говоря: скиталец не один. В Антарске имеется огромное множество скитальцев, очень похожих друг на друга, но всё же различных.

— Который из них? — Маркс кивнул на выстроившихся шеренгой киберов.

— Потенциально — все. А в реальности… В алгоритме-шатуна накопилось великое множество ошибок. Я не уверена, что хотя бы одна из десяти копий сможет запуститься. Сейчас проверим.

Кида скомандовала: — Техника стоп!

Механические пауки упали там, где стояли. Многочисленные конечности подогнулись. При получении команды, в отсутствии связи с центральной, киберы должна были перейти в спящий режим.

Лежат, не двигаются. Кида закусила губу — она знала, что не ошиблась, но неужели алгоритмические структуры во всех десяти киберах накопили столько ошибок, что не могут перехватить управление даже в случае потери связи с центральной и перехода основной операционной системы в режим сна?

Соколова видела недоверие в глазах Маркса и скептически поджатые кубы Алексея. Срывается такая демонстрация собственной правоты!

Но нет. Вот один кибер дёрнул лапой. И второй тоже. Остальные восемь продолжали неподвижно лежать.

Неуклюже, дёргаными движениями. Кибер поднялся. Осторожно покосился на людей линзами камер. Успокоенный неподвижностью больших оранжевых пятен, шатун номер один подошёл к одному из лежавших неподвижно киберов и, по прямому каналу связи, принялся заливать в него свою копию алгоритма скитальца. Взамен той, неработающей из-за огромного количества ошибок, которая была в нём раньше.

Шатун номер два тоже сумел подняться. Подошёл к первому шатуну. Две, почти идентичные, хоть как-то работавшие версии алгоритма скитальца были сравнены и скрещены между собой. Получившиеся на их основе версии алгоритма залиты в лежавших неподвижно киберов.

Тычась друг в друга, они поднимались на пружинящие лапы. Линзы камер вертелись с необычайной быстротой, оглядывая скромный быт заброшенного склада.

Кида восхищённо сказала: — Самостоятельная эволюция алгоритмов. Мы её воспроизводили в лабораторных условиях на последнем круге обучения. Но эта — самопроизвольная. В природе, а не в лаборатории!

Вспугнутые звуком её голоса, киберы заметались. Маркс и Алексей бросились их ловить. Юркие ремонтники ускользали из рук неуклюжих мужчин. Им очень помогало, что кроме как по стенам, киберы могли бегать по стенам и даже по потолку.

Наблюдающая за игрой в догонялки Соколова заливисто хохотала. Отсмеявшись, крикнула: «Полный стоп! Безусловное отключение!»

Зашитая на аппаратном уровне команда отключила взбудораженных присутствием людей шатунов. Сидевшие на потолке кибере попадали вниз, а тот, что пытался сбежать по стене, поджал хрупкие манипуляторы и откатился, по инерции, в угол.

— Техника, старт, — продолжала командовать Кида, возвращая управление основной операционной системе.

— Мы поймали шатуна! — торжественно объявил Маркс.

Кида вскинула кверху тонкие, изогнутые брови: — Мы?!

Поймать половина дела. А что делать с ним дальше?

Оставить, как было? Запрещено техникой безопасности. Какие-то там паразитные алгоритмические структуры. На таком важно объекте как строящийся город Антарск. Категорически недопустимо.

Вычистить структуру из системы? Удалить безвозвратно, чтобы не осталось и следов? Жалко.

— Он ведь почти как живой, — сказала Кида: — Словно цветок или бабочка.

— Сохрани копию в накопителе, — предложил Маркс.

— Сохранённые в накопителе копии скитальца будут как засушенные цветы. Как бабочки под стеклом. Форма сохранится, но жизнь уйдёт.

Бесконечно терпеливым голосом, Алексей поинтересовался: — И что же станешь делать с парой сотен тысяч хоть как-то работающих, похожих, но не одинаковых, копий алгоритмов скитальца?

— Маркс, ты говорил: твоя сестра конструирует экземпляр виртуальной реальности в качестве дипломного проекта? Может быть для виртуальной реальности ей потребуются виртуальные звери?

Тихонов покачал головой: — Не хватит вычислительных мощностей.

Кида удручённо согласилась: — Не хватит.

Ох уж эти девушки! Всех на свете им жалко. И цветы, и бабочек и блуждающие алгоритмы.

Стучит, бьётся горячее сердце реактора, обеспечивая энергией антарскую стройку.

Веют, дуют ветра над ледяной пустыней — точат пики ледяных гор.

Ещё один туннель пробит во льдах. Пущена ещё одна стрела поезда, протянута ещё одна ветка подземной железной дороги. Шахтёры начали разработку новой шахты. Прошло время, закончилась вахта.

Бывшие новички готовятся улетать на большую землю. Большинство из них, после отдыха, вернётся назад. Антарск это навсегда. Где ещё, в каком уголке необъятной страны почувствуешь такое сосредоточение прогресса, такое кипение страстей?

Но есть и те, кто выберет иную дорогу. Кида, смущаясь и радуясь, показывала друзьям приглашение из института структур и систем. Её, как первооткрывательницу, приглашали принять участие в изучении виртуальной экосистемы. Экосистемы созданной алгоритмом скитальца и состоящей исключительно из его расходящихся в пространстве вариантов копий.

Блуждающий робот пойман. Впереди ещё много дел. У Маркса и Алексея на антарской стройке. У Киды в институте структур и систем. Расставаться грустно. Но без расставания невозможна новая встреча, а она обязательно будет. Не может не быть.

Валентин Ус

Прыжок

Таня забежала в класс за несколько секунд до звонка, и едва успела юркнуть за парту, как Светка Курицына шепнула ей:

— Слышала, что твой Карпов на физкультуре учудил?

— Во-первых — он не мой… — возмущенно шепнула в ответ Таня.

Она усиленно занималась легкой атлетикой, уроки физкультуры у нее были отдельные, по спецкурсу, поэтому что было на общем уроке, она знать не могла. Это было во-вторых.

— С вышки прыгать забоялся! — Светка не обратила внимания на возражение, а продолжила болтать громким шепотом. — Трусишка твой Карпов! Все девчонки прыгнули, а он залез, постоял, постоял — развернулся и убежал! Плачет теперь где-нибудь, в укромном уголке…

— Ой, дура ты, Светка…

— Так! Курицына, Егорова! Что за разговоры после звонка?! — прервал их строгий голос учителя.

Девчонки затихли.

Электронная парта показала Тане четверку за домашнюю работу, развернула тему сегодняшнего урока и персональный список задачек. Таня мельком глянула на половину соседки — ха, трояк Светке за домашку! так тебе и надо, сплетнице! — потом тайком достала смартфон и посмотрела через соцсеть. Как она и предполагала, Алешка сейчас был в школьной лаборатории. Чем ближе был всесоюзный конкурс изобретений школьников, тем больше Алексей проводил там времени; а в последнее время и вовсе — стал пропускать некоторые уроки — с согласия учителей, конечно.

В то, что он плачет, Таня не верила, это все придумки дуры-Светки. А что не стал прыгать… ну мало ли, что. С Алексеем они дружили давно, с пятого класса, и она хорошо его знала. Обычный мальчишка, хороший. Безрассудно смелым его не назовешь, но и трусости за ним Таня не замечала. Хотя, сказать по правде, и ситуаций для проявления того или другого у них не было…

Весь урок прошел для Тани словно мимо, она все время думала о поступке ее друга. И, едва прозвенел звонок, схватила школьную сумку и направилась в лабораторию— помещение на третьем этаже, отведенное для самостоятельной работы школьников. В прошлом году, алешин проект молекулярного опреснителя получил диплом на школьном конкурсе идей, и ему разрешили работать над ним в школьной лаборатории — такое право получали немногие, и поэтому Таня была рада за Алешку и даже немного гордилась, тем что у нее такой друг.

Таня мельком взглянула на плакат, с которого космонавт строго предупреждал: «Осталось 5 дней!» — цифра была торопливо написана на криво приколотом блокнотном листочке, словно подтверждая жесточайший цейтнот — и прошмыгнула в дверь. Алексей еще был там; как обычно, возился со своими железками. Таня осторожно протиснулась между дорожным роботом-ремонтником и вольером с кибер-котятами; авто-парикмахер при виде нее встрепенулся и пробасил «Как желаете постричься?» — его изобретатель, Вася Бубликов из пятого «в», с надеждой проводил ее взглядом, но Таня не поддалась на жалость, посмотрев на его голову, уже лысую как бильярдный шар.

— Привет! Как дела? — спросила Таня Алексея, стараясь не выдать волнения.

— Привет… — едва оглянувшись, пропыхтел тот, орудуя отверткой в недрах агрегата, который он называл молекулярным конструктором. — Есть две новости: хорошая и плохая. Плохая — то, что синтез в вертикальной ламинарной струе, ожидаемо, не принес успеха.

Он оставил «конструктор» в покое, присел на стул и принялся объяснять, размахивая отверткой, как дирижерской палочкой:

— Понимаешь, пока размер молекулярных блоков небольшой — все идет хорошо. Но при переходе на макроуровень — как и раньше — вместо нужной конфигурации получаем черт-те-что. Я думаю, что вес конструкции уже начинает играть заметную роль. Вот как снежный шар— как только размер и вес превышают критическую величину — он сам разламывается…

Но Таня пропустила все это наукообразие мимо ушей. Ее интересовал только один вопрос:

— А почему ты с физкультуры сбежал? И с вышки не прыгнул…

— Что? С какой вышки? — Алеша словно не сразу сообразил, потом пожал плечами. — А! Вышка это ерунда! Не до этого мне сейчас — пять дней осталось чтоб заявку на конкурс подать! А надо срочно…

— Эх, трусишка! — Таня произнесла это вроде бы и в шутку, а прозвучало все равно обидно.

— Я — трусишка? — опешил Алексей. — Из-за этой вышки дурацкой?!

Он тут же покраснел и неожиданно вскипел:

— Знаешь, что! — он словно поперхнулся от обиды, и вдруг выпалил— Чего ты тогда ко мне пришла?! Иди, с смелыми общайся!.. Еще всякие будут мне указывать, откуда прыгать, откуда не прыгать… Сам решу, ясно?!

Он отвернулся, и ожесточенно снова принялся разбирать свой агрегат.

Таня сперва опешила, но потом обида нашла и на нее.

— Я — всякие? Ну и уйду! А ты так и будешь трусишкой, до конца жизни!… Советский школьник должен быть смелым! — выдала Таня фразу из школьной речевки, и тут же почувствовала как торжественно и нелепо она прозвучала.

Но Алексей только еще яростнее завертел отверткой, словно Таня была для него пустым местом, и ей стало тоже обидно. Она молча вышла из лаборатории, и направилась домой. Она ведь хотела как лучше, а он…

* * *

Прошло три скучных дня. С одной стороны, Таня понимала, что обидела друга, но и собственная обида не давала ей сделать первый шаг к примирению. Максимум, на что она была готова — выставила аватаркой грустного котенка, на своей соцстраничке. Но Алешка не только не написал ей, но даже не зашел.

В субботу утром Таня не выдержала. Она зашла в соцсеть на страничку Алексея. И что же она видит? Ничего! У Алексея ровным счетом ничего не поменялось! Верный же, оказывается, он был друг!

Интересно, что он сейчас делает? Опять небось с своим дурацким агрегатом возится… Она кликнула по страничке, и нахмурилась. Соцсеть показывала, что Алешкин смартфон, а стало быть и сам Алешка — был за городом.

Хорошенькое дело! Она, как дура, три дня места себе не находит, а он спокойненько уехал на природу! Наверное, с друзьями! Небось купается сейчас, загорает! А на нее ему наплевать! Предатель! Слезы подкрались к глазам, Танька заморгала — только бы не зареветь, только бы не зареветь!

Гад какой! Вот сейчас поехать бы, рассказать его друзьям, кто такой, этот Алешка!

Она сама не заметила, как потянула карту рукой, увеличивая ее — словно хотела увидеть там мальчишку, который веселится, позабыв о ней.

Но вместо этого, Таня наконец заметила надпись рядом с алешкиной меткой на карте: «Сосновский аэродром ДОСААФ».

ДОСААФ? Аэродром? Что там делает Алешка? Ошибка, наверное.

Ой, мамочки….

Она вдруг все поняла: Алешка поехал на аэродром, чтобы прыгнуть с парашютом! Чтобы доказать ей, что он не трус! Значит… значит, ему не все равно!

Ох, какая же она дура! Она его ругала!

А он решился на такой смелый поступок ради их дружбы! Ради нее!

Слезы мгновенно высохли. Алешка! Алешка, ты такой замечательный! Молодец!

Ой, а вдруг он не прыгнет? Вдруг снова… испугается?

Таня немного подумала, а потом решила — ну и что? Раз решился попробовать — значит, уже не трус! А самое главное — значит, он ее настоящий друг!

И надо сейчас же увидеть его, и сказать ему все это. Прямо сейчас, не откладывая.

* * *

Алексей, и в самом деле, был на аэродроме; и действительно, готовился прыгнуть с парашютом.

С утра он прошел символическую медкомиссию, потом подробный инструктаж, потом отрабатывали приземление. Наконец, удовлетворенный результатами инструктор, повел их на летное поле. Там, улучив момент, Алешка подбежал к летчику.

— Извините, пожалуйста… А вы на какую высоту нас поднимете?

Тот оглянулся, окинул начинающего парашютиста взглядом:

— Перворазников-то? На тысячу.

— Не меньше? А можете чуть повыше? Ну, хотя бы на немного, метров на сто-двести.

Пилот удивленно посмотрел на него и буркнул:

— На сколько положено, на столько и подниму, — потом смягчился и добавил — Не бойся, хватит тебе высоты.

— Да я не боюсь. Просто мне надо повыше.

— Наберешься опыта — с трех будешь прыгать. Не мешайся тут у самолета, под винт еще попадешь!

— Ну хоть чуточку повыше! — убегая крикнул Алешка.

Наконец, им раздали парашютные ранцы, помогли одеть, застегнуть, подогнать все лямки и ремни по размеру. Новичков, как он, было пятеро. Их построили.

— Это что? — инструктор заметил на боку Алешки большой кожаный футляр фотоаппарата и усмехнулся. — Фотографировать решил? Оставь тут, вместе с очками. В первый раз тебе не до фотографий будет. Или при приземлении разобьешь.

— Не разобью. — твердо возразил Алексей и похлопал по потертому футляру. — Я ради этого только и прыгаю.

— Ну, как знаешь. Кру-гом! — скомандовал инструктор и осмотрел парашютные ранцы сзади.

Осмотр его удовлетворил:

— Нале-во! На посадку, шагом-арш!

* * *

Автоматическое такси остановилось у дачной остановки — по проселочным дорогам Единая Дорожная не ездила; можно было проехать дальше на ручном управлении, но у Тани еще не было водительских прав. Впрочем, до аэроклуба тут было уже совсем недалеко — два километра до него она пробежала, как на крыльях. На здании парашютного клуба висел замок, а где-то вдалеке за деревьями жужжал мотор самолета.

Таня выбежала на летное поле, и за взлетной полосой увидела людей. Самолет уже был в воздухе — зеленый «кукурузник», закладывая широкие круги, набирал высоту. Таня добежала до группы парашютистов, но Алексея среди них не было, и Таня растерялась.

— Что, стрекоза, опоздала? — улыбнулся ей здоровенный мужик в тельняшке. — Завтра приходи, к восьми.

Наверное, это инструктор, решила Таня, и с замиранием спросила:

— Я тут друга ищу. Вы не видели тут мальчика… моего возраста, ростом примерно с меня, в очках — сбивчиво объясняла она; наконец, справилась волнением и добавила — Алеша Карпов.

Мужик усмехнулся снова.

— Жених, что ли? Сейчас посмотрим… — он достал из горчичных штанов блокнот, отлистал, и пробежался по списку — Есть тут такой. Как раз, был в очках. Вон они лежат.

— А где же он сам? — осматриваясь, спросила Таня.

— А он во-он там! — мужик показал рукой на самолет в небе. — Смотри сейчас. Твой Алешка крайним пойдет, потому что шибко легкий. Ты его корми получше, стрекоза.

Таня отвернулась и стала смотреть в небо. Как раз в это время из самолета начали прыгать парашютисты. Первый, второй, третий… маленькие белые облачка куполов, один за одним набухали в небе. Алешка, ты молодец — только и вертелось в голове у Тани.

Последняя темная точка отделилась от самолета… и обгоняя остальных, устремилась к земле. Парашют над ней не раскрылся.

— Ай, — вскрикнула Таня, прикрывая рот ладонью.

— Цыц! — гаркнул на нее инструктор, — Бывает … раз на мильен. На четырехстах метрах автомат запасной парашют откроет.

Он повернулся к стоящему рядом человеку с биноклем и коротко спросил:

— «Подушка» его ведет?

— Ведет! — подтвердил тот, показав рукой куда-то вперед, потом снова поднял бинокль, вдруг чертыхнулся, перенастроил рацию и торопливо и твердо заговорил в нее — Отпусти стропу, отпусти стропу. Разожми руки, тебе говорят!!!

Темный крошечный силуэт камнем несся к земле. Таня не знала, сколько это — четыреста метров, но с каждой секундой зажимала рот сильнее и сильнее, не отводя взгляда от падающего. «Алешка!» — а теперь Таня не сомневалась, что это он — «Алешка, очнись, очнись!» — билось у нее в голове. Стоящий рядом инструктор вдруг выругался, оттолкнул ее и побежал вперед. Рядом заохали и засуетились, кто-то начал звонить в экстренную.

Падающая фигурка уже была у самой земли, и Таня уже была готова зажмуриться, чтобы не увидеть момента удара, но в самый последний момент вдруг от фигурки протянулась короткая полоска, вспыхнул купол — и через несколько секунд уже ткнулся о землю и начал опадать.

— Успел, а? Успел? — спросил кто-то рядом.

— «Подушка» раскрываться не стала, значит скорость успел погасить. — ответил человек с биноклем, но несколько человек сорвались с места и побежали за инструктором к месту приземления.

Таня сорвалась с места вместе с ними.

Она бежала так быстро, как не бежала еще никогда в жизни. Она обогнала всех, даже инструктора в тельняшке.

Алешка лежал на спине и слабо копошился, запутавшись в стропах. Недалеко стояла небольшая самоходная тележка с каким-то тюком.

— Лежи, лежи! — закричала, подбегая, Таня. — Тебе нельзя шевелиться!

Алешка удивленно обернулся на нее:

— Почему?!

— Ты жив?… То есть, ты цел?

— Конечно, я жив. — кряхтя выдавил парашютист. — И, разумеется, я цел.

Алешка наконец-то отстегнул парашютные лямки, выбрался из амуниции и поднялся на ноги. Подул на красные ладони и коротко пояснил:

— Вытяжной держал. — он хмыкнул, покачал головой и вдруг облегченно выдохнул — Хух, надо же, получилось!

Только сейчас Таня заметила его бледность и поняла, какой страх ему пришлось преодолеть. А Алексей снова удивленно посмотрел на Таню:

— А ты как здесь оказалась? Я же никому не говорил. — он скинул с головы шлем, который сползал на глаза и мешался.

— Я… я…. — как назло все мысли и слова вылетели из Таниной головы, и она просто позорно разревелась, опустив голову. А чего он такой дурак!

— Тань, ты что? — Алешка обнял ее за плечи. — Испугалась, что ли? Вот глупенькая! Я же все рассчитал! Все до секунды, с запасом! И тренировался — и дома, и в Доме Пионеров, на виртуалке. Да и «подушка», вон, если что, спасла бы. Да что ты ревешь?!… Смотри!

Он встряхнул ее, и показал черный футляр от фотоаппарата, который болтался на его поясе. Алешка аккуратно раскрыл его, но вместо фотоаппарата там был, какой-то алешкин самодельный приборчик, мигающий крохотными лампочками.

— Вот! Теперь, думаю, все получилось! Время свободного падения — десять секунд! Понимаешь?! Почти невесомости! Я, когда в школе на вышку залез — и мне эта идея в голову пришла! Сделать молекулярный синтез в свободном падении! Макромолекула будет собираться в невесомости, и вес ей уже не помешает! Оставалось только камеру молекулярного синтеза сделать переносной… Эх, сейчас бы через микроскоп глянуть, чтоб убедиться! Ну ничего, если сегодня не получилось — у меня один день в запасе есть, я завтра еще раз прыгну…

— Я те прыгну… Я те прыгну! — запыхавшись, проревел подбегающий инструктор в тельняшке, выдергивая на бегу из штанов широченный ремень, — Сейчас ты у меня так попрыгаешь… что месяц сидеть не сможешь! … Ах ты, прыгун!…

Алешка ойкнул, Таня взвизгнула, и ребята припустили бегом по полю…

Даниил Дресвянников

Путешествие

1.

Я ехал домой с заседания со смутными чувствами, изредка передавая бразды правления автопилоту. Стояла чудная подмосковная зима. Шины шуршали по заснеженной дороге. Остановив машину у вывески «Продукты», вылез из тёплого салона. Морозно. Мелкая крупа попала в нос и я чихнул, выдав целый столб пара.

— Обычный набор, Павел Евгеньевич? — спросила Люда.

— Да, Людочка, как всегда. Добавьте ещё бутылку массандровского портвейна. И пачку «Союза». Спичку.

Пока продавщица нажимала кнопки на сенсорном экране, а система комплектовала мой заказ, в кармане забурчала планшетка, выводя сообщение: «Павел Витальевич, табачные изделия не рекомендованы по медицинским показаниям.» Один раз можно, подумал я.

— Ваш пакет. Сигареты точно нужны? Вы ведь не курите уже лет пять.

— Точно, точно. Холодно сегодня, правда?

— Ага. Обещают весь февраль такой.

— Не то, что в прошлом году.

На самом деле «Люда» — голографическая проекция. Система, контролирующая магазин, с элементами искына. Никто уже работает продавцами, в подмосковье — уж точно.

Я взял из приёмника Люды свой пакет и вернулся к «Жигулям». Задняя дверь услужливо распахнулась. Бросив продукты на заднее сиденье, я выудил из пакета «Союз-Аполлон» и спичку. Закурил в темнеющее небо.

2.

Суп Настя накладывала молча. Молча и громко. Она поставила передо мной тарелку. И ложку. Сама села напротив, боком на стуле, глядя не на меня, а куда-то в небо, сквозь купольные секции потолка. Я двинул тарелку в сторону.

— Уже знаешь?

— Конечно. По новостям объявили добровольцев.

— Оперативно.

— Паш. Ты должен отказаться. Куда тебе? Зачем?

— Нет.

— Хоть бы посоветовался.

— Это моё решение.

— Почему не Андреева?

— Ему двадцать пять. Опыта ныма. К тому же…

— К тому же, ты куда менее ценный специалист.

— Так и есть, — я вернул тарелку супа к себе и начал меланхолично хлебать его ложкой. — У Андреева всё ещё впереди.

Настя резко развернулась и посмотрела на меня.

— Мне-то что делать? Что? — она почти кричала. — Хочешь, как в Алжире? Старый дурак.

— Не такой уж и старый, — примирительно буркнул я.

— Да понятно всё. Последний шанс, да? Да?

— Немножко, — признался я. — Представляешь, а если это первый штамм, мутировавший в космосе?

— Не дай бог. Сорок пять, а всё дурак.

Супруга открыла портвейн и налила два стакана.

— И потом, — добавил я, — Не забывай про политическую обстановку.

— Какая обстановка? Пашенька…

— Такая. Корейцы склоняются к экономическому присоединению.

— Они уже лет семь склоняются. Всё не склонятся никак. Не смеши.

— Ладно. Хорошо. Ты хочешь честно услышать? Я скажу. — Вдыхаю побольше воздуха. — Мне надоело сидеть в институте. Там скучно. Задолбали заседания научного совета. Хочется практики.

— Приключений тебе хочется, а не практики. Как тебе разрешили, с твоими-то лёгкими.

— Вот так. И вообще, Насть, это, может, мой последний шанс, в самом деле.

Я поднял бокал и она нехотя чокнулась со мной.

3.

Пожалуй, в иллюминатор я глазел с тем же изумлением, что и остальные, «коммерческие» пассажиры. Да, блин, последний шанс. Всегда мечтал побывать в космосе. И на луне, конечно. С детства. Но на космонавта я не прошёл по здоровью. Учился на эпидемиолога, потом были Мексика, Венесуэла, Никарагуа, Конго, Швеция… И ещё Алжир. Да, Алжир я прекрасно помню. Короче, времени уже не было. По квотам мне предлагали несколько лет назад туристический полёт… Не совпало. Зато теперь — настоящая работа. Засиделся ты в кабинете, Пал Виталич, засиделся.

Надо мной нависла тень. Я оглянулся и увидел здоровенного негра в костюме-тройке.

— Павел Лукьянов? — протянул негр широкую ладонь. Я ответил рукопожатием. — Спиридонов, Абиг Геннадьевич, очень приятно. Будем работать вместе. Я экзобиолог.

— Приветствую Вас и Вашу редкую профессию, — ответил я.

— Весьма мифическую.

— До недавнего времени.

— Впервые летите?

Я кивнул.

— Не страшно?

— Страшно интересно, — улыбнулся я.

— А у меня вот внезапно проявилась морская болезнь.

— Зелёное на чёрном сложно разглядеть, вы удачно устроились.

Мы оба рассмеялись.

Абиг упросил моего соседа-бельгийца переместится в другое сиденье и вскоре бухнулся рядом.

— Как думаете, что там? Действительно, штамм?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Отчёты Вы, полагаю, читали.

— Давай на ты? Отчёты читал. Только ничего там нет, в отчётах. Колония у корейцев небольшая. Противовирусные инъекции всем сделаны. Анализ воздуха ничего не выявил.

— Сложно сказать.

— Не штамм же. На западе журналисты уже всеми соками изошлись, — злился Абиг.

— «Космическая инфекция! Мы все умрём!»

— Да уж. Жёлтая пресса. — Абиг тяжело вздохнул.

— А сам думаешь что? Внеземное?

— Сомневаюсь. Впрочем, после Юпитера к каждой экспедиции экзобиолога крепят…

Я вывел на экран степенно отдаляющуюся Землю.

— Чувствую себя Гагариным, — ухмыльнулся Абиг.

— Разбуди меня ближе к Армстронгу. Или если двигатель термоядерный клин схватит.

Абиг хрустел крекерами по-соседству. Перед прибытием я решил поспать.

4.

Сойдя в транспортный хаб, мы с Абигом сразу отделились от толпы туристов и пошли к пропускному пункту. Карточки сканировались в автоматическом режиме. Туристы, стоявшие в очереди, с завистью смотрели, как мы проходим в кишку, ведущую в зал.

В зале нас встречали.

— Полковник Батыров, — лениво козырнул мужчина в форме. — Добро пожаловать на Луну.

Мы пожали друг другу руки и вскоре пересели в обтекаемую коробку автомобиля. Шлюзовое окно открылось, выпуская нас на щербатую поверхность спутника и мы двинулись в советский купол. Пока мои товарищи общались — конечно — о политике, я оглядывал огромную пустыню.

По дороге я вновь перечитал материалы о корейском поселении. Ничего необыкновенного там не было. Стандартная американка. Все системы функционируют нормально. Рассчитана — на пятьдесят человек. Из них занято тридцать модулей. Занимаются выведением каких-то растений. Криминальное — отсутствует. Воздух — чистый. Следов вредных микроорганизмов — нет. Всё нормально. Кроме того, что у корейцев уже неделю наблюдаются весьма странные симптомы. Головная боль, одышка. Изредка — тошнота. Бред какой-то. Эпидемия? В куполе? Где воздух проходит многочисленную очистку? Я мысленно перебирал в голове все возможные варианты. Может, это и есть пресловутый Контакт, — риторически спросил себя я сам.

— Павел, а как ты к марсианским подвигам американцев относишься?

Вопрос Абига вырвал меня из размышлений.

— Картофельные плантации — это сильно. Осталось завезти бизонов и ковбоев, — мне было смешно.

— Я бы слетал посмотреть, — неожиданно сказал полковник. — Подавал документы на перевод.

— Не берут? — участливо спросил Абиг.

— Нет. А на Луне — скучно.

— Скучно ему на Луне… — буркнул я.

— Хочется ведь всё посмотреть.

— Слушай, Батыров, ты сам как считаешь, что у корейцев могло приключиться такое?

— Шут его знает.

— Торговать мы ведь с ними торгуем?

— Есть такое.

— Контрабанду возим?

— Ну…

— Да говори, говори.

— Бывает. Алкоголь. Им по квоте положено много.

— Американцы что сказали?

— По отчёту — в куполе всё в порядке.

— Хватит уже про отчёт, — разозлился я. — Что слышно вообще?

Батыров немного помялся.

— Американцы в шоке. Плюс после инцидента строительство новых модулей заморозили. Диагностику провели. Сами соваться не отважились и нам не советуют. Китайцы тоже отказались лезть.

— Ладно, разберёмся, — кивнул я.

Через пять минут мы подъехали к нашему куполу.

5.

Инструктаж был коротким. Мы проверили голосовые переводчики — несмотря на знание английского, удобно будет общаться без языкового барьера. Продуктовый запас передавался на пятнадцать дней. Корейцы полностью перейдут на наши продукты, а советским поселенцам придётся немного сократить нормы. Мы брали с собой переносные лаборатории по воздуху и крови.

Мне и Абигу провели короткую экскурсию по куполу. Собственно, опытное производство и животноферму я уже видел по визору много раз, но взглянуть на всё своими глазами было весьма интересно. Станция наполовину обеспечивала свои кислородные потребности и на двадцать процентов — пищевые. Впереди нас — только японцы. Но у них и купол раз в десять меньше. Здесь — восемь тысяч триста девятнадцать человек. Включая сто три ребёнка. Настоящих, «лунных» ребёнка. Старшему — девять лет. И он мечтает побывать на Земле, как я мечтал посетить Луну…

А я был самым старым в этом королевстве молодости, исключая некоторых туристов, но тех водили стайками, никуда не позволяя заглядывать.

Американцы вышли на связь нехотя. Так мне показалось. Мы задали стандартные вопросы. Они дали стандартные ответы. Гарантия на корейский модуль кончилась два года назад. Корейцы внесли в него целый ряд собственных конструктивных решений, отчего американцы были, мягко говоря, не в восторге. Поэтому полное обслуживание продлевать отказались.

Отдельно я поговорил с Кеном Зурабичем, их профессором, который находился в четырёхстах километрах от нас, в американском куполе. Кен пожаловался, что он хотел поехать, но служба безопасности не пускает. Мне показалось, что этот рослый тридцатилетний мужик действительно огорчён. Я успокоил его, обещая сделать всё, что в моих силах. Распрощались, как старые друзья.

Я созвонился с Настей и сказал, что у меня всё в порядке. Смотрела она скептически, общалась нехотя и разговор вышел скомканный.

Вскоре мы с Абигом и полковником стояли в шлюзе купола.

— Осторожнее там, мужики, — по-отечески сказал Батыров, сажая нас в грузовик. — Душегубка там та ещё.

Душегубками американские купольные модули назывались со времён первых моделей. Теперь-то системы они отладили, а вот название — прижилось.

Через двадцать минут автопилот вывез нас в сторону корейцев.

6.

Первый день у корейцев мы провели сжато. К нам приставили лаборанта, Нань Чжонга. Были взяты пробы крови у каждого из поселенцев. Ничего странного. Ни в еде. Ни в воде. Ни в воздухе. Инфекции не было. Оборудование определило бы чужеродный организм. Абиг приуныл, а я, по согласованию с начальством, принял решение, что скафандры можно снимать.

Собственно, «миссию спасения» следовало сворачивать. Эпидемия отсутствовала… За исключением того, что состояние корейцев — весьма плачевное, что мы и указали в отчёте. Головокружения, головные боли, потеря ориентации, лёгкое распухание конечностей, онемения. Нань держался молодцом, но и ему было плохо.

В столовой во время ужина на нас смотрели с надеждой. Ели мы молча. Корейцы с удивлением вкушали советский рацион. Борщ, макароны с котлетами. После меня и Абига на частный разговор пригласил начальник корейской миссии.

Мы вошли в скромный кабинет. Йонг Ким, суховатый мужчина под сорок, молча встал и разлил макколи в три стакана.

— Хотел бы Вас чем-то порадовать, господин Ким, но не могу, — сразу начал я разговор с дел.

— От имени корейского народа выражаю вам и Советскому Союзу благодарность.

— Спасибо, но мы ничего пока не сделали.

— Не важно. Важен сам шаг, — грустно сказал Ким. — Наши народы живут в состоянии изоляции друг от друга. И несмотря на это вы — здесь.

Вышли от Кима мы с Абигом подавленные.

— Теперь-то нам просто нужно разобраться, что происходит, — сказал мне Абиг.

Я кивнул. Нань Чжонг сопроводил нас в капсулу для сна.

7.

Утром я сорвал дыхательную маску с лица. Ещё одна уникальность американской станции, кроме исключительного минимализма в том, что на ночь каждого человека размещают в отдельную капсулу. Капсула больше напоминает камеру. Здесь надеваешь кислородную маску, а в это время воздух из основного купола проходит очистку и насыщение. Экономия.

Я вывалился из камеры. Рядом отряхивался здоровенный Абиг.

— Голова болит? — прямо спросил я.

— Ещё как, — сквозь зубы ответил Абиг.

— Похоже…

— Мы тоже заразались. Заразились чёрте чем.

Я провёл все анализы нашей с Абигом крови. Ничего подозрительного не было. Мы уставились друг на друга. Он сел за визор писать экстренный отчёт. Нужно было срочно сообщить безрадостную весть. Сам, в сопровождении Чжонга, сразу отправился в медицинский отсек, осмотреть особенно тяжёлых пациентов. Их состояние за эту ночь значительно ухудшилось. И едва ли я понимал, чем они больны. Чем мы все больны. Девушка по имени Юна была особенно плоха. Вряд ли ей осталось долго. Я разругал себя за свой пессимизм.

Этот день прошёл в отчаянном анализировании обстановки. На этот раз мы взяли пробы везде — соскобы со стен, с пола, еды, кусочки кожи, в каждом помещении — лазарете, столовой, библиотеке, оранжерее. Я сходил к Киму и взял у него немного макколи. Макколи, как и остальное, был чистым. Следы чужеродных организмов где-либо отсутствовали.

Начиная с середины дня я провёл с десяток конференций. Одинаково длинных и бессмыленных. Все теории были непроверяемыми. Часть из них — фантастическими. И ни одна нам не помогала.

Абиг сделал целый ряд опытов. Кажется, он даже вспомнил древние африканские корни, почитал об обрядах очищения и попытался претворить их в жизнь. По-сути мы расписывались в бессилии. Будучи заложниками ситуации. И, конечно, нельзя было бросить корейцев. Да и бежать некуда.

8.

На следующий день Нань попал в лазарет. Чуть позже Юна впала в кому. Обстановка царила гнетущая. Наше с Абигом состояние серьёзно ухудшилось. Работать было очень тяжёло. После ещё одной серии опытов мы сидели изнемождённые перед аппаратами анализа. Абиг задал вопрос, который, наверное, долго зрел у него.

— Расскажи про Алжир?

Алжир… В Алжире было очень жарко.

— Абиг, — тихо сказал я. — Про Алжир я тебе расскажу по пути домой. У нас как раз будет куча времени. Сейчас давай думать. Какие варианты мы не рассмотрели?

— Все рассмотрели.

— Хорошо, на что это похоже?

Абиг устало пожал плечами.

— Мы же здесь не умрём? Вся морда от маски чешется, — он потёр пальцами лицо.

Меня пронзила простая мысль.

— Абиг! Ты гений!

Абиг тяжело поднял голову и посмотрел на меня. Я вскочил и бросился к технику станции.

— Какие изменения были внесены в конструкцию купола?

— Почти никаких. Разные.

— Почему американцы отказались от обслуживания тогда?

— Мы перестроили оранжерею.

— Как перестроили?! — кричал я.

— Добавили камеру пониженного давления, — ответил техник. — Для хранения растений и цветов.

— А датчик?

— Датчик?

— Да! — орал я. — Датчик давления!

— Немного…похимичили.

Кажется, до него начинало доходить. Как и до Абига, стоявшего рядом.

— Бактерии… микрорганизмы… — смеялся я. Мне было плохо и весело.

— Паш, это что, кессонка?

— Она самая, — ответил я. — Банальная, обычная кессонка. Видимо, герметизатор спальных капсул сломался. И пока мы спим, он кратковременно нагнетает давление. Потом организм частично справляется с переизбытком азота. А с датчиком того… Нахимичили.

— Нахимичили, — заулыбался Абиг. — Вот тебе и внеземная жизнь.

9.

Следующие пять часов мы вместе со всеми корейцами лежали в импровизационной барокамере. Моё предположение оказалось верным. Количество азота в крови было слишком большим. Все анализы проверяли лишь наличие вредных организмов. Химический состав крови был верным. Без примесей. За исключением повышенного содержания азота. Каждый человек под этим куполом едва не погиб от банальной кессонной болезни, губившей когда-то рабочих при строительстве мостов, а затем и водолазов.

Под советским куполом нас, изнемождённых, встретили с цветами. В нашу честь провели концерт. Мы с Абигом пили макколи, любезно предоставленную господином Кимом в количестве пяти бутылок и дрыхли целые сутки.

На следующей Батыров сообщил, что нас примет начальство. Начальство оказалось хрупкой поджарой девушкой Кариной Ибрагимович чуть за тридцать в чине генерал-лейтенанта.

Карина пожала нам руки. Включила экран визор. В ответ на спасение своих поселенцев, президент Республики Корея провёл внеочередное заседание парламента. Парламент почти единогласно проголосовал за частичное снятие торгового эмбарго. В случае, если Союз пойдёт на ответную меру, корейцы собирались купить у нас купольный модуль для своей лунной программы. Также он отдельно благодарил Павла Лукьянова и Абига Спиридонова, которым немедленно присваивал почётное гражданство. Известная корейская певица Тэ Сеунг исполнила песню, написанную в нашу честь. Мы с Абигом переглянулись.

— Советское правительство также благодарит вас, товарищи, — сказала Карина. — С формальностями покончено. Вечером отметим в ресторане.

— В этой глухомани есть ресторан? — ухмыльнулся Абиг.

Мы с ним рассмеялись.

На луне прошли ещё три дня, в которые мы позволили себе откровенно бездельничать. Настя оттаяла. К нашему дому на Земле непрерывно несли цветы. На посадке нас поймал Батыров.

— Одобрили, — радостно вскинул он кулак в водух.

— Когда летишь? — с лёгкой завистью спросил я.

— Через месяц. Вы тоже подайте заявку, Павел. Если хочется.

А что, подумал я. Может и подам.

Спустя час состоялся вылет к Земле. Туристы глазели на меня с Абигом.

— Как почётный гражданин Кореи почётному гражданину, Пал Виталич, позвольте напомнить, что вы клятвенно обещали…

— Помню, Абиг Геннадьевич, помню. Только это длинная история… Так вот, в Алжир мы прилетели ночью…

Андрей Каминский

Северная железная дорога: Хатанга

Трель интеркома выдернула Юрия из сладкого утреннего сна. Информационная система включила искусственный рассвет несколько минут назад. Дом уже перешёл в утренний режим и два раза напоминал хозяину, что пора просыпаться и завтракать, но Юрий никак не мог стряхнуть с себя дрёму. Ночью ему снился сон, в котором он беседовал со своим старым приятелем из Вьетнама, и разговор этот казался ему столь важным и не завершённым, что он никак не хотел просыпаться.

— Вас вызывает центральное управление Свердловской железной дороги, товарищ Клименко Игорь Николаевич, передать, чтобы он перезвонил позже? — осведомился дом.

— Нет, соедини, только аудио и виртуальный аватар, — Юрий поднялся с кровати и сонно побрёл на кухню к заварнику с горячим кофе. Сейчас это было ему необходимо, чтобы проснуться и нормально соображать во время разговора. Искусственный рассвет срабатывал в это время года часов в 6 утра. И что понадобилось Клименко в такую рань?

— Добрый день, товарищ Иванов, — раздался голос Клименко по громкой связи, — а что это ты только по аудио? — проекция управляющего Свердловской железной дорогой появилась за кухонным столом напротив Юрия, система автоматически дорисовала ему кружку кофе, чтобы вписать в ситуацию.

— У кого день, а у кого 6 часов утра. Ты сейчас в каком поясе находишься? — раздражённо осведомился Юрий, налив себе крепкий чёрный кофе без сахара.

— Прошу меня извинить, забыл свериться с системой о разнице во времени. Сейчас удобно разговаривать?

Вежливость вопроса Игоря Николаевича могла ввести в заблуждение тех, кто был с ним не знаком. Это был крупный мужчина в годах, с седыми волосами и каким-то странным лицом. С одной стороны, горбатый нос и точёные черты давали сходство с римскими легионерами, но с другой, широкие скулы и чуть суженные глаза говорили о том, что в предках у Игоря Николаевича явно были татары. Общее впечатление этот идеально выбритый и ухоженный немолодой уже человек, одетый в деловой костюм, тоже производил двоякое. Строгие сухие черты его лица наводили на мысли о жёсткости, но по выражению живых глаз и манере держаться было видно, что человек этот отнюдь не злонамеренный, и скорее даже по-отечески заботливый. Одного, глядя на это лицо, было заподозрить никак нельзя: того, что этот человек мог забыть о разнице во времени, где бы он ни находился. Значит, он знал, но разговор не терпел отлагательств.

— Да чего уж там. Стряслось что-то? — перешёл к делу Юрий, с каждым глотком кофе ощущавший, как сон отступает.

Кухонный мастер выдал порцию овсяной каши, варенье и яичницу на тосте. И Юрий начал завтрак, приготовившись слушать.

— Ничего экстренного, если ты об этом, — сказал Игорь Николаевич успокаивающим, но задумчивым тоном.

Юрий и Игорь были знакомы уже несколько лет. Впервые столкнулись на работах по прокладке железной дороги до Норильска. Тогда эта стройка пребывала в печальном состоянии. Начатая ещё буржуазным правительством, она несколько раз замораживалась. В первый раз из-за разворовывания средств, во второй из-за того, что у рабочего и младшего управляющего персонала не хватало квалификации для работы в северных условиях. Сложная погодная обстановка, болотистая лесотундра, вечная мерзлота, северные реки, ненадёжные грунты. В этих условиях сотню километров можно было положить без сучка без задоринки, а какие-нибудь десять последующих проходить несколько месяцев, намыв тридцатикратные объёмы песка и утопив несколько единиц техники. В общем, тогда Юрию досталась не стройка, а сплошная головная боль. Срывы сроков, несчастные случаи, перерасход средств были нормой. Её удалось довести до конца ценой неимоверных усилий, и линия сообщения между Норильском и Коротчаево действовала уже несколько лет, связывая комбинат цветных металлов с большой землёй.

— Ничего экстренного, и всё-таки ты звонишь ни свет ни заря? Я, между прочим, в отпуске, — продолжал выпытывать Юрий, ткнув в проекцию ложкой. Его аватар на той стороне этот жест не повторил.

Это была чистая правда. После работ по модернизации порта во Владивостоке Юрий уже пять дней как был в отпуске. Следующего назначения ещё не получил, но, по правде сказать, уже ждал его с нетерпением.

— Выкладывай, что там у тебя?

— Наглец ты, однако, Юра. Ни такта, ни деликатности, — нахмурился Игорь Николаевич.

— Они ещё не проснулись, — парировал Юрий.

Игорь Николаевич усмехнулся и перешёл к делу:

— Помнишь ли ты Читина Алексея Васильевича?

Юрий утвердительно кивнул, жуя тост. Его виртуальный аватар на другом конце провода тоже кивнул, но остальные движения оставил за кадром.

— Ну, так вот. Министерство хочет возродить проект дороги на Хатангу. И похоже, его покровитель в министерстве хочет поставить Читина на этот участок.

Юрий в задумчивости остановился. Читин был таким же управляющим, как и Юрий, но его работа на Норильском направлении была катастрофой, за что его и сняли. На его место и пришёл Юрий разгребать бардак. Несмотря на явную некомпетентность и узколобость, Читин имел покровителей где-то в министерстве, поэтому его не могли просто так выгнать. Тем более, что участок, который он принял, был проблемным и до него. Тогда просто посчитали, что специалист он нормальный, но столь экстремальная работа ему не по зубам. На других местах он ничем значительным не прославился ни в хорошем, ни в плохом смысле. Похоже, что он и его покровители решили, что теперь история с Норильской дорогой уже забылась и пора бы дать ему новый участок, который может служить толчком к повышению.

Хотя Юрий и не мог ничего доказать, но он был уверен, что бардак, который развёл тогда Читин, не был следствием одной только сложности и запущенности участка. Серый человек, напоминавший вечно озабоченного чем-то хомяка, Юрия раздражал. Этим «хомяком» была налажена мощная система хищений и откатов. Как и куда всё девалось, какая была схема вывода средств и так далее, он тогда так и не смог выяснить, хотя и пытался. А поскольку никаких весомых доказательств так и не нашёл, не стал выносить это дело на суд. Игорь Николаевич знал о подозрениях подчинённого, но без конкретных улик тоже был бессилен.

Расправившись с завтраком, Юрий перешёл к тренажёру. Утренняя зарядка — это было святое. Несмотря на то, что Юрий недавно разменял шестой десяток и в официальной обстановке мало кто называл его иначе, чем Юрий Афанасьевич, он поддерживал хорошую физическую форму. Разогреваясь и подтягиваясь, он не прерывал беседу.

— Игорь, ты же знаешь, как я к нему отношусь. Нельзя его туда ставить. Жаль, я его за жабры-то прихватить не смог, — тяжело дыша от усилий проговорил Юрий, плохо скрывая раздражение.

— А тебя никто и не спрашивает, можно или нельзя его ставить, — нахмурился Игорь Николаевич.

Юрий развёл руками:

— Ну, а что ты тогда от меня хочешь?

— Перестань ты пыхтеть, сядь и послушай минутку внимательно, — продолжая хмуриться, призвал к серьёзности Игорь Николаевич.

Юрий послушался и сел на скамью.

— Твои подозрения насчёт Читина я помню, — проговорил Игорь Николаевич примирительно, — Участок этот слишком важный. Более того, я думаю, что когда ты ознакомишься с планами министерства, то увидишь, что они не до конца понимают потенциал региона. Я бы хотел, чтобы ты за него взялся.

— Хорошо, я согласен. Когда приступать?

— Согласен он. Кто ж тебе даст приступать? Вопрос о назначении пока не решён до конца. Проект ещё на стадии обсуждения.

— Тогда что ты предлагаешь? — удивился Юрий, который был уверен, что Игорь Николаевич для того и звонит, чтобы назначить его на проект.

— Есть всего один вариант, как ты можешь перехватить инициативу. Необходимо представить конкурирующий проект, который будет во всех отношениях лучше, чем то, что предложит Читин и его команда.

— Ну, это то не сложно, — проговорил Юрий, ожидая продолжения.

— Это ещё не всё. Единственный способ переплюнуть его лобби — это общественное обсуждение. Твой проект должен не просто быть лучше в глазах двух-трёх спецов. Ты должен будешь заставить министерство вывести проект на общественное обсуждение и выиграть дебаты, — заговорщицким тоном проговорил Игорь Николаевич.

— Может, лучше пусть поставят его? Поставь меня его замом, на этот раз я накопаю материал и засадим этого ворюгу? — предложил Юрий.

— Нет, на этом участке подобные игры недопустимы. Тем более, что «комитет» уже работает по нему, и за Читиным следит их агент. Так что оставь это им. Они своё дело знают, и когда он снова запустит руку в народный карман, его схватят, не волнуйся. Но на этот проект его назначить не должны, — лицо Игоря Николаевича сделалось спокойным, он уже знал, что Юрий согласится.

* * *

Общественные слушания, о которых говорил Игорь Николаевич, были одним из тех элементов государственного управления, из-за которых Юрий и вернулся в Союз. В своей сфере ему ещё не приходилось сталкиваться с дебатами, и он их несколько опасался. Решения правительства и любых его ведомств и органов были абсолютно публичны. В штатном режиме решения принимались компетентными органами. Но легко можно было инициировать общественные слушания по самым разным вопросам, и мнение общественности было главнее любых решений чиновников. Этическая и техническая комиссии проверяли проекты перед вынесением на дебаты, и если проекты проходили проверку, то ставили вопрос на обсуждение. Дебаты мало походили на базар в различных ток-шоу прошлого, с криками и оскорблениями. Проекты оценивались не простым большинством, а по сложной системе компетенций и подсчёта голосов, в которой голоса разных людей имели разный вес. Но в итоге участникам необходимо было убедить именно общество в преимуществах своего проекта. Юрию казалось, что слишком много в его области нюансов и сложностей. И хотя он и верил в человеческий разум, но сознание человека, работавшего долгое время в условиях капитализма, никак не могло привыкнуть к тому, что общество может принимать решения не хуже специалистов.

— Я понял вас, Игорь Николаевич. Дебаты — это вещь обоюдоострая, тут можно и проиграть, и тогда Читина уже никак не снимешь, — перешёл Юрий на более официальный тон.

— Что я слышу! Девушка, позовите, пожалуйста, Юрия «костолома» к телефону и скажите ему, чтобы он так больше не шутил с аватарками, — Игорь Николаевич проговорил это нарочно по-шутовски, игнорируя серьёзность Юрия, чтобы побольнее зацепить его.

«Костолом» — это было его прозвище, когда он занимался боксом и выступал в любительских соревнованиях. Казалось, это было совершенно в другой жизни, ещё до возвращения в Союз. По возвращению Юрий бился на ринге совсем немного, но Игорь как-то застал пару его боёв. Прозвище было дано ему за дело. Юрий и сам не знал, как это получалось, но на ринге он становился совершенно другим человеком. Всегда вежливый и сдержанный деловой человек, забинтовав пальцы и зажав капу в зубах, превращался в жесточайшую машину, единственной целью которой, казалось, было переломить противника, нанеся ему как можно больше повреждений. Треснувшие рёбра были для его оппонентов самым обычным делом. Хотя подобная свирепость и не гарантировала победы. Напротив, часто в пылу боя Юрий слишком увлекался и пропускал момент, когда противник, уйдя с линии атаки, перехватывал инициативу. Психолог во времена работы Юрия в США говорил, что таким образом он выпускает на волю своё бессознательное, и что это совершенно замечательно и необходимо. Его бывшая жена Ирина очень любила его именно таким, свирепым зверем, её зверем, как она любила думать. Но сам Юрий чем дальше, тем больше видел в этом какое-то потакание своему внутреннему «оно», и постепенно стал избегать боёв. А после переезда в Союз, проведя всего несколько, и вовсе забросил это дело.

— Игорь Николаевич, а у вас всегда подколки на уровне начальной школы? Я же не сказал, что не сделаю. Я сделаю, просто обозначил риск, — сказал не на шутку уязвлённый Юрий, окончательно перейдя на «вы».

— Ну вот. «Сделаю» — это уже совсем другой разговор. А риски я и без тебя знаю. На том и порешим, — примирительно улыбнулся Игорь Николаевич, — Материалы уже у тебя в доступе, ознакомься. Первое собрание завтра в 16:00 по твоему времени, можно онлайн. Собирайся, крайний срок послезавтра ты должен быть в Москве. Там и встретимся. Я познакомлю тебя с твоей командой.

— Принял. Будем работать. По Хатанге у меня и свои соображения давно имеются, ещё со времён начала ремонта моста через Обь.

— На том и порешим. До скорого.

— До скорого.

О Хатанге Юрий действительно думал давно и плотно. Небольшой северный посёлок на Таймыре, мимо которого должна была пройти северная транссибирская магистраль от Норильска до Анадыря, обладал огромным потенциалом, воплотить который мешал арктический климат. Просматривая файлы, присланные Клименко, в которых была стратегия министерства и план команды Читина, он уже представлял те слабые места, которые можно вынести на дебаты. Читин, как классический бюрократ без фантазии, брался сделать ровно то, что ему поручало министерство. Но министерские чиновники упускали из виду очень важный момент, что и хотел использовать Юрий в своём проекте.

Он часто имел дело с подобными персонажами, когда работал в США в крупной компании, занимавшейся нефтедобычей. С одной стороны, конечно, буржуи выстроили замечательную систему выявления и стимулирования честолюбцев. Инициатива и фантазия ценились и поощрялись, но далеко не всегда. Необходимо было иметь очень хороший нюх, когда стоит проявить фантазию, а когда стоит действовать по принципу «ты начальник, я дурак». Читин хоть и жил и работал всегда в Союзе, но был из породы людей с чрезвычайно чутким нюхом к «барской воле». Юрий же подобных людей всегда презирал.

Закончив зарядку, он отправился в душ. Глянув на себя в зеркало после утреннего туалета, он усмехнулся:

— Стареешь, брат, — подмигнул он отражению.

Это было несправедливое замечание. На вид никто не дал бы ему и 35 лет. Спортивный, среднего роста, с аккуратной короткой стрижкой, он был чем-то похож на молодого Алексея Смирнова, советского актёра совсем другой эпохи. С одной стороны, конечно, сказывалась привычка к спортивному и очень активному образу жизни, но и доля специальных процедур по поддержанию молодости, которые были практически обязательны для менеджмента на его предыдущем месте работы, тут была не маленькая.

Юрий Афанасьевич Иванов был возвращенцем. Он родился в 1986 году, и смутно помнил из детства какие-то танки, броневики. Тогда было очень интересно смотреть новости, ведь вдруг опять покажут танчики. А ещё он помнил сахарную вату, чудные статуи на пляже и ласковое море, где они с родителями бывали каждое лето, пока ему не исполнилось семь. Запах лета на Украине у бабушки, и лютый ветер, мешавший дышать, по дороге в садик зимой, дома в Сибири. Позже, когда он подрос, то понял, что страны, в которой прошло безоблачное детство с поездками в Севастополь и Ялту больше нет и никогда не будет. Школьные годы прошли относительно спокойно, так как жили они с родителями в богатом городе, и лихие 90-е обошли их стороной. Но новая жизнь всё чаще учила, что выживает самый хитрый и самый зубастый. Затем настала очередь университета. В университете он усвоил, что спорт — это часть будущей карьеры, и реально успешные люди всегда в хорошей форме, и увлёкся боксом. Тогда же он начал пробовать, как тогда говорили, «мутить темы», и на горьком опыте познал, что в бизнесе друзей не бывает. Кое-как раскидавшись с долгами, чудом не угодив в тюрьму и закончив обучение, начал строить карьеру. И тут он нашёл своё призвание. Устроившись в крупную международную компанию, он начал расти, затем перешёл в другую, а затем с повышением и в следующую. Уже работая в Штатах, приезжая домой в отпуск, чтобы повидать престарелых родителей, он встретил Ирину. Их любовь была страстной. Причиной тому, как он сейчас понимал, были не деньги, и даже не то, что он перевёз её жить за границу. Ей действительно нравился прежний «он». Тот, каким он был. Зубастый, опасный зверь, корпоративная пиранья, жестокий боксёр, воплощение американской мечты, «победитель» по всем американским понятиям.

Но однажды все переменилось. Тогда его фирма стояла на пороге подписания крупного контракта на различные услуги с Вьетсовпетро, которая осваивала огромный новый пласт в районе островов Спратли. Вьетнамская сторона настояла на том, чтобы руководитель проекта сотрудничества был знаком с вьетнамской культурой и историей. Для этого они приглашали посетить Вьетнам с визитом, познакомиться с человеком, отвечающим за сотрудничество с их стороны, заглянуть в несколько музеев и исторических мест, ну и естественно, вкусить различных других вещей, проходящий под строкой «представительские расходы», что не писалось в письме, но все понимали, о чём речь. Кто же от такого откажется? Тем более, что из Вьетнама и до Бангкока рукой подать.

Всё шло как обычно, покутили в Хошимине, покутили в Бангкоке, где Юрий не упустил возможности побиться на ринге, не мало удивив своего визави, смотались на побережье. Представитель вьетнамской стороны Фи Динь Хтык оказался совершенно своим парнем. Естественно, откатали и обязательную культурную программу с музеями, тоннелями партизан и так далее. Юрий смотрел на всё это, как на диковинку, но не более того. Миллионы погибших в той далёкой войне были для него лишь цифрами, советские символы забавным «карго» маленького народа. Но как-то вечером сидя в ресторанчике морепродуктов на побережье и потягивая прохладное лёгкое пиво, Юрий заметил беззаботно:

— Фи, во Вьетнаме, когда мы сидим в заведениях без официантов, ты всё время наливаешь мне пиво. Никогда не даёшь мне наливать.

— У нас принято, чтобы наливал младший — это традиция, — с извечной улыбкой, проговорил Фи.

Тогда Юрий пропустил это мимо ушей. Но на другой день Фи спросил его, когда они лежали загорали на берегу океана, потягивая ледяное пиво:

— Юрий, вы родились США? — спросил Фи глядя на него, щурясь от солнца.

— Нет, я родился в России, в США переехал уже по работе, — удивился Юрий такому вопросу.

— Так я и думал, — задумчиво и серьёзно подтвердил Фи на чистом русском какие-то свои мысли, — Вам никто не говорил, что вы похожи на Алексея Смирнова?

— Нет. А где вы так хорошо научились говорить по-русски? — ошарашено уставился на него Юрий.

— Я учился в Москве в политехе, — с какой-то грустью ответил Фи.

— Ничего себе. Вы не говорили этого раньше, — искренне удивился Юрий.

— Вы не спрашивали, — Фи пожал плечами.

— А почему вы вспомнили Смирнова? — после некоторой паузы, спросил Юрий.

— Мне тогда очень нравились фильмы с его участием. «Полосатый рейс», «Посторонним вход воспрещён», «В бой идут одни старики», но особенно меня впечатлил фильм «Разведчики», — сказал Фи, а взгляд его, казалось, устремлялся куда-то далеко в прошлое.

— А чем он так вас впечатлил? Комедийная роль в не комедийном фильме, — удивился Юрий, с трудом припоминая этот фильм и откупоривая новую банку пива.

— Он и был разведчиком во время войны, много раз награждён. «Антрекот по Сигаевски» — это же своеобразная шутка, несуразного человека играет тот, у кого опыта гораздо больше, чем у остальных, — неожиданно грустно сказал Фи, — Печальная у него судьба, хотя больше половины жизни веселил людей. Вы чем-то на него похожи. У вас тоже, какой-то потерянный взгляд.

Не давая опомниться, он засуетился, как будто взболтнул лишнего, поднялся и собрался уйти:

— Ну, что это я? Похоже, мне уже сегодня хватит, пойду отосплюсь в номере.

— Фи, постойте, — попытался задержать его Юрий, — А сколько вам лет?

Выглядел этот маленький, проницательный вьетнамец моложе Юрия, но учёба в политехе, да ещё и перечисленные фильмы, как-то не вязались с тем, что помнил Юрий о своём студенчестве.

— Шестьдесят два, — сказал он, обернувшись, и ушёл.

«Господи. Шестьдесят два. Нет, конечно, технологии омоложения, всё понятно. Но этот человек ещё застал войну. Пусть ребёнком, но он что-то помнил. Там, где у Юрия были воспоминания о Севастополе, абрикосах и мороженом, у Фи должны были быть разрывы снарядов, тоннели и жизнь впроголодь, — музейные экспонаты, виденные накануне, стали обретать жизнь, — Он учился в Москве. Получается в 80-х. — думал Юрий. — Что должен был чувствовать он, видя, как старшие братья предают ту идею, с которой на устах его народ шёл к победе. И почему он сказал, что я похож на Смирнова? Почему он сказал, что у меня потерянный взгляд?»

Работа по проекту с вьетнамцами прошла отлично, но Юрий никак не мог забыть тот случай. Странные слова, странное сравнение. Вьетнам весь был пронизан советской символикой, советской музыкой, как будто младший брат помнил старшего, даже после того, как старший потерял честь. Юрия, чихать хотевшего на все вопросы политики до этого момента, никак не отпускала мысль, что когда он родился, Фи учился в Москве, той уже неизлечимо больной, но ещё советской Москве. А когда маленький Юра смотрел в телевизор в надежде увидеть танчики, и танчики стреляли в какой-то большой дом с часами на башенке, и Юра радовался, что показывают танчики, что должен был чувствать Фи? Что он чувствовал, зная из детства, что такое взрыв мины или авиабомбы. Что он чувствовал, когда старший брат топтал наследие отцов и дедов? Он, маленький вьетнамец, в чьей семье даже в конце двадцатого века авторитет патриарха был непререкаем, и в чьей квартире на шестидесятом этаже элитного бизнес-комплекса есть алтарь предков, что он чувствовал?

— Почему он сказал, что у меня потерянный взгляд? Почему он так смотрел на меня? — думал Юрий, — Я ни в чём не виноват. Я был ребёнком.

— А я разве в чём-то вас обвиняю? — говорил этот взгляд из его воспоминаний.

— Но почему я должен отвечать за то, чего я не делал? Да, мы всё продали, а вы храните это. Зачем!? Хотите предъявить нам!? Ткнуть носом в наше дерьмо!? Хотите сказать, что вы лучше нас!? — мысленно орал Юрий.

— Разве я требую ответа? — отвечал спокойный вежливый голос с улыбкой.

— Да иди ты к чёрту вместе со своим серпом и молотом, со своей войной, со всеми вашими «Катюшами», которые вы исполняете в честь старшего брата, я ничего вам не должен!

Голос молчал. Но взгляд оставался и жёг в самое естество. Через какое-то время после командировки Юрий запил. Пил зло, но не очень долго. Потом, мысленно послав вьетнамца вместе с его взглядом, окунулся в работу. Даже добился определённых успехов, но они больше не радовали его. На ринге он стал ещё более жесток, но и это не давало облегчения. Ирина чувствовала его метания, и клокотавшую в нём злобу, но не понимала её. Он брал её прямо в раздевалке спортзала, был для неё диким зверем, но она чувствовала, что зверь этот уже ей не принадлежит. Да и Юрию это не помогало. Их малолетнего сын он тогда вообще не замечал. Он всё никак не мог ответить себе на вопрос, что же хотел от него этот маленький младший-старший вьетнамец? Почему он сказал, что у Юрия потерянный взгляд? Это у него-то?

— Да я на коне, — лгал себе Юрий в мыслях и чувствовал, что лжёт, — я точно знаю, чего хочу, ничего я не потерянный.

— Да, наверное я ошибаюсь, — подзуживал голос, становясь ехидным, чего реальный Фи себе никогда бы не позволил.

Юрий ушёл в работу с головой и почти перестал появляться дома. Ирина отдалилась от него. И через некоторое время они развелись. Она, забрав сына, ушла к его коллеге американизированному индусу Стиву Надкарни. Стив был полной противоположностью Юрия. Абсолютно домашний, приземлённый человек, с замечательным карьерным нюхом, но без капли фантазии или дикости. Иногда Юрию казалось, что Ирина сделала это ему назло, а иногда, когда он думал более здраво, он приходил к выводу, что она просто искала тихую гавань чтобы растить сына. Поразительно, но он не испытывал никакой потери от этого разрыва, хоть и был бешено зол, но в конце концов испытывал даже какое-то облегчение.

К этому моменту в России произошли коренные изменения. Была восстановлена власть советов и управление перешло в руки трудящихся. На работе произошёл скандал, к которому приложил руку Надкарни. Что-то щёлкнуло в голове Юрия. Головоломка сложилась и он понял, что должен ехать домой. Спрос на специалистов его класса был велик. И поработав в разных областях, он нашёл себя в строительстве железных дорог, где и познакомился с Игорем Николаевичем.

Теперь, проработав некоторое время с командой специалистов в Москве и подготовив проект железнодорожного строительства до станции Хотанга с перспективой продолжения до Анадыря, Юрий должен был презентовать свой проект в министерстве. Это был очень важный шаг. Именно отталкиваясь от этой презентации, техническая комиссия будет выносить решение о пригодности или не пригодности проекта к общественным дебатам. На счёт этического соответствия Юрий был более чем уверен, тут всё было в полном порядке, но он внёс некоторые изменения в техническую часть, причём в последний момент. Об этих изменениях не знала ни его команда, ни Игорь Николаевич. Юрий мысленно пообещал себе проставиться и всячески извиниться перед всеми за это, но он прекрасно понимал, что эти изменения он не смог бы продавить через команду, в то время как они в сумме и были тем козырем, который на дебатах не сможет перекрыть Читин.

Тимур Егорович Зубатов, председатель комиссии министерства, после доклада Юрия долго молчал, а затем начал со слов:

— Вы это серьёзно? — Удивлённый взгляд этого седого человека и его интонация говорили о том, что Юрию действительно удалось его удивить.

Юрий ответил ему совершенно серьёзным взглядом, ему было не до шуток:

— Конечно.

— Нет, я понимаю, — продолжил меж тем Зубатов, — вы, товарищ Иванов, человек с очень развитым стратегическим чутьём. И я лично считаю, что в той крайне смелой части, где вы подвергли критике и пересмотру концепцию станции в Норильске и Коротчаево, вы можете оказаться в итоге правы, — Зубатов чем-то напоминал одного телеведущего прошлого, тоже смотревшего на своих гостей поверх очков и вечно говорившего в нравоучительной манере, так что зрителям сразу становилось понятно, что прав тут только ведущий, — Возможно, вы правы и в части того, что уже на этом этапе необходимо заложить мощный узел на Хатанге. Пласты там действительно богатейшие, и если ваши расчёты логистики одобрит министерство тяжёлой промышленности, то, возможно, мы стоим на пороге открытия нового промышленного района мирового масштаба, — в чём Зубатов явно сомневался, — Это всё уже тянет на проект неслыханной дерзости и авантюрности. Но вы серьёзно хотите, чтобы под ваш проект министерство тяжёлой промышленности сконструировало и построило для вас дирижабль грузоподъёмностью в несколько тысяч тонн?

Юрий чувствовал спиной взгляд Игоря, прожигающий дыру у него в спине. Этот взгляд должен был спрашивать: «Ты что брат, совсем из ума выжил?»

— Товарищ Зубатов, разрешите вам напомнить. Хатанга находится в районе, где залегают те же самые пласты, что и в Норильске. Титан, никель, молибден там найдены очень давно. Полигайские алмазы тоже открыты давно, речь идёт почти о 40 % мировых запасов технических алмазов, — уверенно отчеканил Юрий, — При нашей схеме логистики, которую проверит и одобрит министерство тяжёлой промышленности и министерство природных ресурсов, — утвердительно подчеркнув слова «проверит и одобрит», продолжил он, — добыча там становится выгодной. Мы не отрицаем план министерства по линии на Анадырь, мы лишь увеличиваем значение таймырского узла и предлагаем смелый эксперимент в логистике.

— Вы не ответили на вопрос про летающего монстра из ваших фантазий, — не позволял сменить тему Зубатов.

— Товарищ Зубатов, а как идёт реконструкция моста через устье Оби? — поинтересовался Юрий.

— Какое это имеет отношение к делу? — насторожено проговорил Тимур Егорович, подозревая, что его опять сбивают.

— Прямое. Ещё когда этот мост только строили при буржуазной власти, возникли очень большие проблемы. Сложнейшая геология. Чередование слоёв грунта и льда, подземные водные потоки, текущие прямо под рекой. В итоге, мост хоть и был построен, но уже через мизерный срок нуждался в реконструкции. Мы имели подобный опыт и на стройке в Норильском направлении, и более того, подобный опыт был и тогда, когда строилась Коротчаевская ветка. При этом строительство можно технологически выстроить совершенно иным образом, если у нас будет кран-балка в небесах, способная перемещать базовые сверхтяжёлые конструкции, — пояснил Юрий.

— Товарищ Иванов, вы такой же безумец, как и товарищ Карпенко, от которого я уже как-то слышал подобные речи, — сказал Зубатов, устало соглашаясь, — Ваш проект проходит по всем формальным признакам и будет принят к рассмотрению. Он очень амбициозный и я сомневаюсь, что вам удастся выиграть общественные дебаты у товарища Читина.

— Спасибо, товарищ Зубатов. А насчёт дебатов — это не нам с вами решать.

На том презентация и закончилась. Игорь Николаевич готов был съесть Юрия с потрохами, хотя вердикт комиссии и был положительным. Он долго высказывал всё, что думает о способности Юрия работать в команде, о его уме, вернее о его отсутствии, о его совести, хотя, что там говорить о том, чего нет. Поостыв и взвесив в голове основные пункты изменений, он спросил:

— Ну, допустим, со станциями я чего-то подобного от тебя и ожидал, но что это ещё за идея с супер дирижаблем? — воскликнул он.

— Ну, ты же сам слышал от Зубатова, что это безумие чистой воды. Мозги у меня, видимо, закипели от работы, — не удержался от ёрничества Юрий, и примиряюще добавил, — Вот завтра мы с тобой съездим к этому самому Карпенко, о котором он говорил, и сам всё увидишь.

Для того, чтобы встретиться с Карпенко, Юрий и Игорь прилетели в Тюмень. Карпенко оказался одним из председателей тюменской коммуны номер один. Это была старая организация, сформировавшаяся задолго до смены власти в стране. Тогда сеть потребительских и производственных кооперативов охватила самые разные сферы жизни людей. При достижении веса в несколько тысяч человек коммуна одной из первых начала печатать свои платёжные средства. А при новой власти смогла распространиться и на соседние города. Когда масса людей перевалила за второй десяток тысяч человек, коммуна стала заниматься не только производственной деятельностью на основе существующих технологий, но и стала вести собственные производственные разработки. В сотрудничестве с местными университетами и привлекая инженеров и учёных из других городов, им удалось создать мощный технопарк по разработке роботизированной техники. Их роботы уже имели известность далеко за пределами родного города и даже страны. Карпенко в этой структуре был инженером-конструктором и параллельно выполнял роль координатора по Ленинскому району города.

Встретиться с ним удалось только вечером, в обстановке его простого кабинета на дому, так как он только покончил со своими кординаторскими обязанностями. Это была переделанная в приёмную однокомнатная квартира в многоэтажном доме, оформленная в спокойном офисном стиле. Приглушённые тона, светлая мебель и запах лазерной печати пополам с кофе. Центр переговорной комнаты занимал круглый стол, на стене висела интерактивная доска для работы, стену напротив занимал шкаф с книгами, а в углу у шкафа ютился буфет. Присмотревшись, Юрий заметил, что книги эти, очевидно, были личным хобби хозяина: здесь были собраны целые серии редких изданий.

Анатолий Николаевич Карпенко был полноватым человеком в годах, невысокого роста, с залысиной посередине головы, напоминающей тонзуру, мясистым лицом и носом картошкой. Растительность на лице он явно не жаловал. А уши врастопырку делали бы его этаким смешным аляповатым старичком, если бы не его глаза. Искрящиеся бездонно голубые глаза казались полны энергии, как колодцы, наполненные молниями.

— Здравствуйте, Юрий Афанасьевич, рад наконец-то увидеть вас в живую, — начал он зычным басом, который не соответствовал его габаритам.

Пройдя к буфету, он предложил гостям напитки.

— Здравствуйте, Анатолий Николаевич, позвольте представить вам Игоря Николаевича Клименко, — сказал Юрий, пожимая руку Анатолию и присаживаясь.

— Здравствуйте, Анатолий Николаевич, заочно мы уже знакомы. Наше управление рассматривает возможность применения некоторых из ваших роботов, — сказал Игорь Николаевич, потирая руку после железной хватки Клименко.

— Очень приятно, и давайте без формальностей — подтвердил Анатолий.

— Хорошо Я хотел бы, чтобы вы продемонстрировали Игорю то, что показывали мне при нашем последнем разговоре, — перешёл к делу Юрий.

— То, за что Зубатов окрестил меня безумцем? Много он понимает, этот Зубатов, — проговорил Клименко с явным пренебрежением, — Компьютер, выведи презентацию по «Небесному крану».

Компьютер вывел изображение на интерактивную доску и приятный голос диктора стал комментировать появлявшиеся слайды и видео:

«Ещё в 2009 году омские инженеры разработали проекты дирижаблей-гигантов с принципиально переработанной система контроля спуска. Это были проекты дирижаблей с грузоподъёмностью тысяча пятьсот и две тысячи пятьсот тонн. К сожалению, в то время инвесторов не удалось убедить в необходимости строительства подобного транспорта. В наше время, когда дирижаблестроение переживает второе рождение, мы возвращаемся к этой теме. Доставка грузов в малонаселённые и труднодоступные районы, необходимость освоения природных ресурсов Сибири, новые большие стройки — всё это бросает вызов привычным способам транспортировки. Представляем вам проект „Небесный кран“».

На экране появилась модель круглого линзовидного дирижабля диаметром около 70 метров.

«Небесный кран представляет собой переосмысление концепции дирижабля с точки зрения новых технологий. Все современные дирижабли имеют модульную конструкцию и выполнены из композитных материалов, обеспечивающих прочность и надёжность, но они все приводятся в движение углеводородным топливом. „Небесный кран“ имеет два источника энергии: вспомогательные солнечные батареи на верхней поверхности линзы…»

Тут дирижабль предстал в разрезе.

«… и ядерную силовую установку в качестве основного источника питания. Его турбинные двигатели выполнены по принципу электрического фена. На борту имеется синтезирующее оборудование для возможности самостоятельного пополнения резервуаров газа в экстренной ситуации. Спускаемая платформа представляет собой готовый временный базовый лагерь для того, чтобы проводить работы на земле, пока не будет пущен постоянный лагерь. На борту имеется пилотируемый самолёт, вертолёт и беспилотные аппараты разведки и доставки грузов. „Небесный кран“ может быть выполнен в двух базовых вариантах грузоподъёмностью 2500 и 4500 тонн. Практический потолок составляет 12000 метров, крейсерсерская скорость на этой высоте 450 км/ч, на более малых высотах она может варьироваться в зависимости от погодных условий вплоть до минимальных 150 км/ч. „Небесный кран“ способен стабилизировано зависать над любой местностью и с помощью кран-балки манипулировать грузами с точностью до 30 см. При наличии наземной команды коррекции и поддержке дронов, точность может быть доведена до 2 мм.»

Когда презентация закончилась, в комнате повисла тишина. Первым её решился прервать Игорь:

— Это просто фантазия на тему или у вас есть инженерный проект и расчёты?

От волнения Игорь встал и теперь расхаживал по комнате.

— Да, совместно с Омском и Иркутском мы разработали полный готовый проект, — заговорил Клименко, покачиваясь на стуле, — Честно говоря, если бы не было ограничений на атомную силовую установку со стороны министерства тяжёлой промышленности, мы бы его уже и построили просто по линии коммуны для коммерческой эксплуатации. Но дело застопорилось на ключевом элементе. Другие силовые установки не дают той самой рекордно низкой цены тоннокилометра, которой мы хотим добиться.

— Я давно следил за их разработками, — убеждая начальника, вступил Юрий, — если бы работы в этом направлении шли с 2009 года, то могло бы и так случиться, что сейчас нам вообще не было бы нужды строить железные дороги. 4500 тонн — это полный железнодорожный состав. Но чтобы переплюнуть железную дорогу, нужны годы, сотни судов и переработанная инфраструктура, а грузы нужны сейчас. Но эти летающие монстры могли бы не просто ускорить, а радикально изменить всю картину строительства железных дорог в труднодоступных районах.

Игорь навис над столом и махом допил свой кофе.

— Да что ты мне рассусоливаешь, — отмахнулся он, — я по-твоему кто? Не понимаю, по-твоему, что ли, что это всё меняет? Но понадобится очень много связок, необходимо будет наладить работу с управлением по атомной энергетике, министерством тяжёлой промышленности, министерством транспорта, управлением авиаперевозок. Ох, и заварил ты, Юрка, кашу, — закончил он как-то невпопад, радостно.

— Это всё нужно делать и Читину. Любой проект массовой стройки подразумевает плотное взаимодействие всех ведомств, — сказал Юрий, разводя руками.

— Одно дело связаться с ними и попросить их сделать то, что они делали всегда, а совсем другое сподвигнуть их заняться совершенно новой для них деятельностью. Чиновник — существо инертное и непривычного не любит.

По лицу Игоря было видно, что идея ему нравится, но он всё ещё немного сомневается в том, что её удастся продвинуть. Дебаты — это дело очень серьёзное, и прожектёрство тут не приемлемо. Если представлять проект, то основания под ним должны быть железные.

— Ну, у нас тоже уже кое-какой опыт продвижения своего проекта имеется, да и иркутские авиастроители ждут не дождутся, чтобы построить нечто масштабное, — подал голос Анатолий, — так что я думаю, мы можем помочь друг другу. Более того, у нас уже есть аэродинамический обсчёт и моделирование на супер-компьютере, мы их сделали за свой счёт, — сказал он как бы невзначай.

Игорь Николаевич остановился и его лицо стало твёрдым и спокойным. Он всегда так делал, когда принимал важное решение.

— Добро. Вы входите в нашу команду, — уже командовал Игорь Николаевич, никого не спрашивая, — Прорабатываете остальные аспекты и будем представлять проект на дебатах. Я в вас верю, теперь нужно, чтобы в вас поверило общество.

Последующие недели работы были загружены до отказа. Юрий летал в Иркутск, в Тюмень, в Москву, в Свердловск, в Нижний Тагил, в Архангельск, в Якутию, в Китай, в Казахстан, и снова в Москву. Посещал места будущих работ в Норильске, Коротчаево и Хатанге. Совещания шли непрерывной чередой, на борту самолёта, в отеле, в аэропорту через виртуальную реальность и в живую. Необходимо было уладить цепочки поставок, согласовать сроки, подтвердить интересы, и так без конца. Китайцы должны были поставить роботов-фермоукладчиков для мостостроя, авиационные площадки должны были подтвердить сроки для изготовления дирижаблей. Необходимо было договориться о поставках топлива для реакторов, согласовать с вагоностроителями новый тип железнодорожных тележек, проконсультироваться у алмазодобытчиков об особенностях их производства и подтвердить интерес к таймырским алмазам. Согласовать с севморфлотом заинтересованность в новом потоке грузов. Работы было невпроворот, и без команды, предоставленной Игорем, и в которую вошли многие представители тюменской коммуны, выделенные Анатолием, он, конечно, давно бы сгорел. Но его функцией было распределение задач, координация работы. Только самые важные и трудные переговоры он вёл сам. Поскольку его проект выходил далеко за рамки стандартного, ему необходимо было проработать многие связи ещё до его принятия, чтобы заручиться поддержкой и согласием максимального количества заинтересованных групп.

Всё шло слишком гладко и Юрий стал даже сомневаться, всё ли он предусмотрел? По его прикидкам, Читин уже давно должен был бы начать ставить палки в колёса его команде. По крайне мере, по линии министерства транспорта Юрий ожидал куда большего сопротивления. Но однажды Лерочка, помощница Юрия, скинула ему ссылку на эфир:

— Посмотри, о чём они говорят.

Юрий в это время был в гостинице в Гонконге и, надев шлем, открыл ссылку. В эфире была популярная передача, в которой известный ведущий Владимир Чайкин беседовал на различные темы с экспертами и видными специалистами в своих отраслях. На этот раз тема была отраслевой баланс. Особенности планирования, и вред и польза новаторства в промышленности. Чайкин, круглолицый и хитрый, как всегда, задавал вопросы с подколкой и неизменным сарказмом в голосе:

— … то есть, вы хотите сказать, что для нашей экономики новые идеи вредны? Разве это не напоминает нам о временах застоя, разве не на этом погорела предыдущая плановая структура? — насел на эксперта Чайкин в своей экспрессивной нравоучительной манере.

— Что вы, что вы. Я имел в виду совершенно иное, — постарался реабилитироваться за какое-то своё предыдущее заявление эксперт из госплана, молодой человек, явно привыкший больше возиться со статистикой, нежели давать интервью, — я пытаюсь сказать, что необходимо сначала договориться о терминах. Новые технологии — это единственное, за счёт чего наша страна может конкурировать на мировой арене, но необходимо различать новые технологии и прожектёрство, фантастические авантюрные мечты. Например, взять хотя бы освоение Сибири. Конечно, нам необходимо широко применять роботов и новую технику, тем более что часть её мы производим сами, а часть может поставить дружественный нам Китай. Но с другой стороны, ведь есть существующие объекты. Огромная часть инфраструктуры нам досталась в наследство и нам необходимо опираться на неё, а не переделывать её.

— Звучит разумно. Вы хотите сказать, что нельзя допускать авантюризма и непродуманных внедрений в промышленности? — понимающе уточнил ведущий.

— Да, именно это я и пытаюсь сказать, — радостно ухватился за эту возможность чиновник госплана, — Многим бы хотелось, например, взять и переделать всё, что уже есть в наших объектах инфраструктуры, якобы они не эффективны. Но мы же помним, как двадцать лет назад подобные эффективные оптимизаторы разграбляли страну. Новаторство должно быть ограничено рамками…

И так далее, и тому подобное. Юрий бы совсем не обратил внимание на эту болтовню, если бы в течении короткого времени на другом центральном канале не вышло следующее шоу с похожей дискуссией. Тогда он связался с Игорем.

— Игорь, здравствуй.

— Привет Юрий, — Игорь Николаевич, судя по тону, явно работал и был занят.

— Ты смотрел шоу Чайкина?

— Вечером жена глядела, я тоже краем уха слышал. Я его не люблю, болтовня — это не моё.

— Бог с ней, с болтовнёй. Мы ждали хода от команды Читина. Это и есть их ход, — перешёл к делу Юрий, чувствуя, что теряет внимание Игоря Николаевича.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Игорь Николаевич.

— А то, что чередой по центральным каналам идёт волна информации о том, что экономика должна быть экономной. План — дело святое, новаторство хоть и хорошо, но лучше уж как-нибудь помедленнее. Думаю, за тем, чтобы перейти к вопросам проблематизации нестационарного атома, дело не станет. Ну, и вопросы того, что инфраструктура — это святое и ничего менять нельзя, куда ж без этого. Эта волна подготовит настроение, и к моменту дебатов общество будет иметь фон из постоянных консервативных обсуждений. Понимаешь, куда я клоню? — разъяснял Юрий, заводясь.

— Ты хочешь сказать, что они манипулируют сознанием? Но так это же уголовная статья, — брови Игоря Николаевича взлетели вверх в изумлении.

— Никакой прямой манипуляции нет. Так просто ты их под статью не притянешь. Они ведь говорят правду, обсуждают реальные проблемы и реальные темы. Просто фон получается однообразный. Формально закон они не нарушают. Нужно что-то придумать в ответ, — Юрий был в растерянности.

— Юра я тебя понял. Этот твой Читин действует через своих покровителей в официальном эфире, а мы пойдём другим путём. Кажется, я знаю, кого привлечь к этому. Минутку, я подключу Анатолия, — на лице Игоря Николаевича светился азарт.

Через пару минут в разговор вошёл Анатолий Николаевич.

— Здравствуй, Анатолий Николаевич, — поздоровались Юрий и Игорь.

— Что так официально, вроде вместе работаем, можно и попроще, — пробасил Анатолий.

— Хорошо, буду попроще, но мне больше нравится с отчеством, — сказал Юрий.

— Анатолий у нас есть проблема, и нам нужны специалисты для работы со СМИ. Насколько я помню, ваша коммуна в своё время с этим плотно работала, — перешёл Игорь к делу.

— Расскажите-ка поподробнее…

В итоге Анатолий сказал, что берёт этот вопрос на себя. Несколько дней ничего не происходило. В эфире были всё те же передачи, и та же дискуссия о «здоровом консерватизме». Иногда выступали одиозные фрики, ратовавшие за совсем исконно посконное, но их «разумные консерваторы» одёргивали. Со стороны же людей, выступавших за прорывное новаторство, в основном приглашали всяких знаменитых фантазёров или проходимцев, которые неизменно выступали за самые радикальные изменения, но фантазии их были столь дики и неправдоподобны, что прислушаться к ним мог разве что фундаментально неграмотный человек.

Затем Анатолий скинул Юрию в коммуникатор ссылку:

— Я кинул клич в нашей коммуне. У нас ребята тёртые, ещё при капитализме рекламные компании поднаторели делать. И чёрный пиар, и партизанские методы освоили, тогда ж без этого было никак, — сказал он, как бы оправдываясь, — Ну, сейчас они, понятное дело, всё в рамках закона сделали, но погляди.

Юрий открыл ссылку и увидел ролик о новейшем прорыве в области медицины. Какой-то доктор рассказывал о том, что они в Москве открыли первый в России центр по выращиванию протезов внутренних органов по новой методике, которая ещё только проходит испытания. Короткий зажигательный ролик, основной упор в видеоряде сделан на вау-эффект от работы сверхточной техники. Камера то и дело облетает роботизированные манипуляторы или проникает внутрь текстур для увеличения. По тексту и буржуев уели, и сердца новые выращивать можно в несколько раз дешевле, чем по остальным методикам. В общем, оставалось только порадоваться за нашу медицину.

— Анатолий, а какое отношение это к нам-то имеет? Ну доктор, ну органы, — воззрился на него Юрий.

— Подобных роликов мы заготовили десятки. Будет идти целая кампания, — принялся растолковывать, как ребёнку, Анатолий, — Они будут стрелять в сети чуть ли не каждый день. Некоторые, как ты видел, вполне профессиональные, другие будут якобы любительские или случайные. Будут и по актуальным событиям, и по историческим прецедентам, и про нереализованные проекты, зарубленные реакционерами. ОГАС вот вспомним, например. И ещё немного в серой зоне поработаем.

После этих слов он прислал ещё несколько ссылок. По ним были какие-то карикатуры, одна из которых изображала знакомого Юрию по передаче Чайкина консерватора в образе луддита, громящего машины. Нарисовано было злобно, не без изюминки.

— Анатолий, за такое и в суд подать могут. Оскорбление чести и достоинства, все дела, — настороженно проговорил Юрий.

— Юра, будь спокоен. Делали не мы. Я просто намекнул паре людей, да и всё, — улыбался Анатолий во все зубы, он явно был горд работой своих людей — Подпись видишь под карикатурой? Это известный карикатурист, сам придумал, сам нарисовал, но с этой стороны нам тоже помощь будет. А насчёт оскорбления скажу тебе, что этот дурак из передачи уже повесил у себя на страничке этот шарж и чуть ли не гордится им.

— Но ведь на эфир то мы никак не повлияем, — не унимался Юрий.

— И не нужно. Чем больше они будут дудеть в свою дуду, тем больше будут загонять себя в яму, — с хитрым прищуром пояснил Анатолий, — Мы будем работать через сеть, пара хороших заходов, и ролики да «фотожабы», высмеивающие этих ребят, будут висеть в топе всех развлекательных ресурсов вообще без нашего участия. Они не угадывают, чего хотят люди. Этот их консерватизм — не та энергия, которой жаждут массы. Массы жаждут прорыва в будущее, а эти хомяки домашние не могут им этого дать.

— Ладно, убедил. По тонкому лезвию ходим, в прелесть бы не войти, — практически сам себе сказал Юрий.

— Ты что, религиозный? Такими словами кидаешься, — неожиданно посерьёзнел Анатолий.

— Не религиозный, просто образованный.

— Я понимаю, о чём ты, — лоб Анатолия прочертила морщинка, улыбка совсем ушла, — но думаю, что ты не до конца понимаешь, чем мы занимаемся. Мы не применяем манипуляций. Мы просто дали импульс для другого рассуждения. Без того, чтобы этот импульс срезонировал с настроениями масс, ничего не будет. Либо правы мы, и общество хочет идти вперёд, и тогда наши вбросы добьют настроение до критической массы, либо прав Читин, и тогда его кампания победит. Можно сказать, что мы стартуем дебаты раньше их официального начала, вот и всё.

— Знаешь, я хотел бы, чтобы вы дополнили кампанию одним напоминанием, — осенило Юрия, — нужно напомнить о построении нового человека, предпринятом в СССР. Не спрашивай зачем, всё потом увидишь.

Иванов ещё много думал над тем, что сказал ему Карпенко. В конце концов, ведь именно за этим он приехал в Союз. Именно это ощущение того, что реальное народовластие возможно, привело его сюда. Там, в США, когда его жизнь уже начала идти наперекосяк, но ещё не обрушилась в пропасть. Когда взгляд и фраза маленького старого вьетнамца уже преследовали его, но он ещё не понял, что нужно с этим делать, он начал замечать новые для себя детали. Ситуации, которые раньше воспринимались, как должное, обрели новый цвет.

В корпорации, где он работал, царила социалистическая атмосфера. Работники, особенно менеджмент, имели большой пакет страховок и всевозможных не денежных бонусов. По американской манере, все обращались друг к другу только по имени, вне зависимости от должности, разницы в возрасте или времени знакомства. Это очень расслабляло и сближало, но эта близость была лишь видимостью. У Юрия был наставник Марк Фарнхем, который взял его и Стива Надкарни под опеку на второй год работы. Они часто выезжали в охотничий домик Марка, чтобы порыбачить на Кенае и отдохнуть. Природа Аляски умиротворяла и давала отвлечься от корпоративной атмосферы. Марк родился здесь, и с детства привык выезжать с отцом в лес, к чему приучил и своих подопечных.

Юрий хорошо помнил, как Марка с помпой уволили. Ему оставалось меньше года до пенсии. Он вёл проект по разработке сланцев в самих США. Местные жители восстали, т. к. разработка велась с полным игнорированием экологических стандартов. Марк отвечал за то, чтобы пресса не писала о местных жителях иначе, чем как о неграмотных ретроградных реднеках, которые совсем одурели в своей глуши и просто не понимают счастья от прихода в регион крупных компаний.

Вскоре после первого всплеска сочувствия общественность поверила в эти байки, и переключила свой гнев на пострадавших жителей. Да ещё и местные байкеры однопроцентники устроили теракт, в котором погибло несколько рабочих. На местных тогда не оттоптался только ленивый. Когда работы подошли к концу, а итогом им стало полное уничтожение подземных вод, компания, не долго думая, свалила всё на Марка. Добыча уже шла, и откатывать что-то было поздно. Его с позором уволили, лишив корпоративной пенсии и всех привилегий, все иски к компании были повешены на него. Руководство, оказывается, и слыхом не слыхивало ни о каких последствиях для экологии. Он был уничтожен. Юрий хорошо помнил, как ещё за несколько месяцев до того, как разразился скандал, Марк отдалился и замкнулся в себе. Он постарался сделать всё, чтобы его протеже не зацепило этой историей. Юрий так же помнил, как именно Надкарни выступал главным разоблачителем Фарнхема перед советом директоров и на суде. Старик сильно сдал во время процесса, и однажды не явился на суд. Полиция нашла его в его домике в лесу, повесившимся на тщательно связанной петле.

СМИ, которые какой-то год назад приглашали Марка в студию для того, чтобы вместе с ним посмеяться над реднеками и пошутить насчёт близкородственных браков, из-за которых у населения глубинки, видимо, все мозги давно скисли, полоскали его без умолку. Теперь из него слепили чудовище, обманом уничтожившее природу целого региона, обманувшего начальство, присвоившего себе миллиарды долларов. Никто и не подумал извиниться перед местными жителями. Какие-то мизерные компенсации им выдали городские власти, и на том вопрос закрыли.

Юрий, столкнувшись с разводом, окончательно осознал, что больше не хочет быть частью всего этого мира. Ему претила лицемерная дружба на работе, когда с неизменной улыбкой тебе пожимают руку и загоняют нож под рёбра. Он презирал систему, низвёдшую людей до рабов медиа и СМИ, забывавших о том, что им рассказывали год назад. И в нём совсем не было жалости к тем, кто, живя в этой системе, не желал осмыслить своё положение и изменить его, как те самые реднеки, с которых всё началось.

Он приехал в Союз именно потому, что поверил, что здесь может быть по-другому. И это была его последняя соломинка для того, чтобы сохранить веру в людей.

Наступил день общественных дебатов по их теме. Дебаты проводились довольно часто, если в комиссиях или министерствах встречались конкурирующие подходы к какому-либо вопросу. Они охватывали различные сферы жизни общества. На этих обсуждениях конкурирующие проекты или законопроекты защищались их инициаторами. Всенародное электронное голосование проходило в два этапа: онлайн во время трансляции самих дебатов, и офлайн в течении месяца, когда запись дебатов и сами проекты могли посмотреть все желающие. В течении месяца голосования участники дебатов не имели права более дорабатывать свои проекты или выкладывать в сеть свои комментарии или замечания. Результаты считались по сложной формуле, в которой вес голосов варьировался в зависимости от компетентности человека, его веса в общественной работе и так далее. Результаты дебатов считались окончательным решением. Обязательно присутствовал блокирующий пункт «против всех» на случай, если вдруг ни один из проектов не показался общественности привлекательным.

Формат их больше всего напоминал защиту диссертации или докторской. Выступления и презентации сторон. Вопросы комиссии, вопросы сторон друг другу и заключительное слово. Модератор дискуссии никогда не допускал базара или нарушения регламента, это жёстко каралось, вплоть до снятия с дебатов.

По результатам жеребьёвки выступление открывал Читин. Его презентация сопровождалось слайдами, видео и объёмными моделями:

— Уважаемые товарищи. Мы представляем вам наш проект северной железной дороги. Этот проект был рассмотрен и признан возможным всеми ведомствами нашего Союза, — растекался он сладкой патокой, — Мы провели многочисленные консультации с министерством тяжёлой промышленности, все узлы нашего проекта много раз опробованы и отработаны. Мы предлагаем пролить железную дорогу от города Норильска до станции Хатанга, далее через Тикси и Угольное по северу нашей страны до самого Анадыря. Эта магистраль Транссиб-2 позволит связать нашу страну в северных широтах и сделать многие районы ранее недоступные пригодными для освоения.

И так далее и тому подобное. В своей речи Читин упирал в первую очередь на проверенные и освоенные технологии. Второй Трансиб должен был стать важной транспортной артерией, но он предлагал строить его из того, что есть. Вся новизна проекта заключалась лишь в самой новой дороге. Но это была и сильная сторона его проекта. У него были очень чёткие обсчёты от госплана по объёмам поставок рессурсов, поскольку были использованы только те технологии, которые уже были в эксплуатации, поэтому предсказуемость в его проекте была очень высокой.

Юрий смотрел на него и не мог понять. Где в этом невысоком человеке средних лет, без выдающихся внешних черт скрывается та гниль, которую он обнаружил? Он доподлинно знал, что этот человек не чист на руку. Рано или поздно комитетчики обнаружат улики и его посадят. Но сколько он не всматривался, сколько он ни глядел, он никак не мог рассмотреть в нём хоть что-то, что выдало бы его. Читин в своём выступлении был величайшим радетелем за народное хозяйство, его рачительность чувствовалась во всём, после его выступления оставалось впечатление, что если довериться этому человеку, то будущее окажется в бесконечно надёжных руках.

Когда он закончил, настала очередь Иванова:

— Уважаемые товарищи. Я хотел бы, чтобы вы взглянули на экран и посмотрели, что же такое Хатанга.

На экране появилось видео с облётом посёлка. Малоэтажные дома всего пара улиц, аэропорт, котельная, небольшой ДК и речной порт. Посёлок насчитывал от силы 10 000 жителей.

— Невероятная природа этого сурового северного края хранит в своих недрах несметные богатства: медь, титан, полиметаллы, золото, молибден, никель, железо, сурьма, бор, ртуть, соль, каменный уголь, нефть, газ, слюда, гипс, уникальные месторождения импактных алмазов, содержащие до половины мировых запасов этого сырья. Всё это лежит в субарктических условиях в полной неприкосновенности и недоступности для человека. Несмотря на возрождение арктического морского пути, Хатанга пока остаётся от него в стороне. И всё так и останется, поскольку добывать все эти богатства некому, а стоимость их добычи и транспортировки запредельная.

На экране появилась кинохроника из железнодорожного строительства прошлого века. Комсомольцы основывают поселения и прокладывают новые пути.

— Условия для строительства железной дороги на крайнем севере очень тяжёлые. Вечная мерзлота, пучинистые почвы, бесконечные болота и мелкие речушки — всё это условия, в которых нам предстоит работать, — продолжал нагнетать Юрий, — Если проводить аналогии, я хотел бы напомнить, как весь Советский Союз в восьмидесятых годах прошлого века работал на постройку одной только Коротчаевской ветки железной дороги. Но именно освоенность Новоуренгойского месторождения стала залогом выживания страны на последующие тридцать лет.

На экране появилась схема транспортного терминала:

— Проторенного пути не существует, никто в мире до нас не делал ничего подобного. Но я предлагаю сделать так, чтобы эти ресурсы стали доступны нам уже сегодня. Наша команда спроектировала новый тип железнодорожных терминалов пригодный для условий севера, — Юрий посмотрел на комиссию. Он понимал, что ему необходимо убедить не людей, сидящих в зале, а тысячи людей, смотрящих трансляцию. Его глаза горели и он обращался в камеры — Сейчас составы формируются из специализированных вагонов. Эти вагоны на ключевых сортировочных станциях всё время перетасовываются с помощью локомотивов. Их приходится гонять с пути на путь, и фомирование одного состава может занимать часы. Мы предлагаем уйти от традиционной схемы сортировочных станций. Вместо них мы предлагаем закрытые линии без тупиков, с кран-балками для разгрузки-погрузки. Как в порту, когда приплывает корабль и на него загружают контейнеры. Состав полностью становится на линию погрузки-разгрузки, кран сканирует метки на контейнерах состава, и снимая нужные, полностью загружает его всего за 20–30 минут. Это потребует совсем иных поездов, нежели сейчас. Мы предлагаем отказаться от классической схемы локомотивного движения. Можно установить электродвигатели на сами телеги подвижного состава, сделать их высокоскоростными и беспилотными. Каждая телега будет представлять собой самодвижущуюся платформу под контейнер стандартного размера, и при переформировании состава нужно будет сменить только контейнеры. Для питания электродвигателей мы применим токопроводящий рельс. В этом регионе это практически инвариант, потому что провода не применимы из-за оледенения. Мы предлагаем использовать четыре экспериментальные станции: Коротчаевскую, Норильскую, Хатангскую и ещё одну у Хатангского залива. Там, в заливе, мы планируем разместить порт, через который, благодаря контейнерной таре, будет чрезвычайно удобно поставлять и забирать грузы со всей ветки.

На экране появились слайды с моделями новых железнодорожных тележек, новым типом состава, портом, транспортной моделью региона и отметками новых комбинатов на месте разработки ископаемых. Затем эти слайды сменились «Небесным краном» и роботами-рельсоукладчиками.

— Конечно, стройка подобного масштаба в таких условиях потребует новых технологий, которые наши НИИ уже готовы нам дать. Это и многоцелевой дирижабль «Небесный кран» грузоподъёмностью в 4000 тонн, и новый подвижной состав для высокоскоростной дороги, и новые технологии строительства для того, чтобы возвести комфортабельное жильё для всех, кто захочет осваивать этот труднодоступный регион. Типичные купольные домики здесь не подойдут, всё-таки это Заполярье, но монолитные бетонные купола с шубой из пенополиуретана как раз созданы для подобных условий. Нам необходимо будет напечатать сотни таких домов, но когда мы закончим, мы получим новый центр, готовый дать доступное сырьё всем высокотехнологичным отраслям нашей промышленности, а так же готовые технологии для продолжения Транссиба-2 в кратчайшие сроки, и модернизации всего нашего железнодорожного хозяйства, — закончил Юрий не без некоторого пафоса.

Настало время вопросов. По правилам дебатов первым отвечал на вопросы он.

— Скажите, а как вы собираетесь обеспечить высокоскоростную дорогу на такой широте? Её и на юге-то не просто сделать, — задал вопрос кто-то из комиссии.

— Спасибо за вопрос. Кроме специального проекта самого полотна, которое мы планируем укладывать с помощью термитной сварки, мы так же планируем использовать систему автоматической балансировки вагонов, что позволит им проходить повороты на высокой скорости. Кроме того, составы будут обеспечены дронами для разведки и наблюдения, это не считая системы мониторинга на самой дороге.

— А зачем вам такой огромный дирижабль, да ещё и атомный? Это же очень опасно, — спросил представитель агентства авиаперевозок.

— Современные советские дирижабли не падают. А проект «Небесного крана» предусматривает многократное резервирование, поэтому особой опасности нет. А для всей северной стройки это устройство сможет обеспечить качественное изменение. Мы сможем моментально передислоцировать посёлки строителей. Мы сможем помогать монтажу, сможем доставлять грузы, сможем доставлять в готовом виде сверхтяжелые конструкции, изготовленные на юге. С подобным устройством время стройки сокращается в несколько раз.

— В планах министерства транспорта нет порта Хатанга, — подал голос Читин.

— Действительно, он и не нужен при текущих условиях. Но если принять нашу схему, то разработка месторождений становится выгодной. Более того, если использовать нашу новую схему разгрузки, то негомогенные перевозки море-железная дорога-море-автотранспорт становятся очень выгодными и быстрыми, — распалялся Юрий.

— Но вся инфраструктура заводов заточена под специализированные вагоны. Мы не в США. Это там всё подвозят автотранспортом, а у нас везде железнодорожные подъездные пути, вы игнорируете существующую инфраструктуру — решил перейти к обвинениям Читин.

— Отнюдь, и для любого завода всё останется точно так же. Моторизированная телега с завода приезжает на станцию, получает свой контейнер с грузом и точно так же сбрасывает его на разгрузке завода. Нет нужды гонять вагоны с железной дороги до разгрузки, все вагоны в деле.

И так далее и тому подобное. Юрию пришлось ещё не раз объяснять и про выгоду от дирижабля, и обосновывать в цифрах экономическую выгоду от выигрыша по времени на новых станциях, и выигрыш от ускорения передвижения составов. Но главного вопроса, который он так ждал, никто ему не задал. Пришла очередь Читина отвечать на вопросы. Комиссия так же насела и на него. Он отвечал, приводил обоснования, доказывал, что классический проверенный подход не только хорош, но и соответствует текущим планам, а значит будет получена значительная выгода, поскольку нет нужды проводить изменения. Когда Юрий почувствовал, что вопросы комиссии практически иссякли, он задал свой вопрос:

— Алексей Васильевич, а какой предполагается в вашем проекте эффект, — выдержав паузу, Юрий ввернул, — для строительства нового советского человека?

Читин замялся впервые за сегодняшнее выступление и попытался найти слова:

— Ну как же, Трансиб-2 будет новой транспортной артерией связывающей страну. Это обеспечит новые транспортные возможности и коммуникации… — он пытался найти слова чтобы, сказать ещё что-то.

— Но ведь это есть и сейчас. В Союзе практически нет проблемы с движением людей. Личная малая авиация, новые самолёты и дирижабли и так связали людей страны между собой, — заметил кто-то из комиссии.

— Ну, будет больше возможностей для заселения районов крайнего севера и их освоения… — не сдавался он, хотя аудитория начала чувствовать, что он выдумывает на ходу.

— Но ведь старая транспортная схема не делает добычу полезных ископаемых здесь рентабельной, производство логичнее размещать южнее, да и жить в этих районах не особо полезно для здоровья, — опять парировали из комиссии.

— Нуу… Товарищ Иванов, а что вы скажете на этот счёт? — попытался вернуть вопрос Читин, что на этом этапе дискуссии не запрещалось.

В этот момент Юрию практически стало его жаль. Он попался в эту ловушку с головой и, как и рассчитывал Юрий, не был способен ответить на этот вопрос, так как не рассуждал в этих категориях. Для Читина сфера строительства человека находилась за пределами рассмотрения и понимания, кроме того, он просто плохо знал историю Свердловской железной дороги.

— Уинстон Черчиль когда-то сказал: «Я не могу предложить ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота». Вступив в бой с природой Севера, мы обеспечим нашему обществу, а если возродим практику международных стройотрядов, то и миру, новый фронтир. Этим проектом мы даём нашей цивилизации новые пространства для освоения, новую границу, куда должны устремиться все, кто жаждет свежего и неизведанного, кому трудно дышать в офисах или в рутине мегаполисов, но кто готов героически трудиться и видеть, как его руками воздвигаются города там, где до этого был только лёд. Эта новая граница освоенного мира, бросающая вызов всем лучшим человеческим качествам. Именно здесь будет выкован новый советский человек. Стройка в условиях Арктики, когда нужно быстро принимать решения, брать на себя ответственность и работать на общее огромное дело — это личный вызов каждому, кому рутина уже набила оскомину. На стройке подобного рода, как это уже было на стройке Коротчаевской ветки, как воздух нужны будут молодые, инициативные рабочие люди со свежим подходом. Возникнут новые города, целиком построенные теми, кто будет жить в них. Поверьте, человек совсем иначе относится к городу, который он воздвиг своими руками посреди снежного ничто. А ведь строительство в Заполярье — это почти как строительство на Луне. Оно потребует рывка в технологиях, рывка в управлении и личного героизма всех, кто будет участвовать в нём, — Юрий выступал, как на митинге, — Управление Свердловской дорогой на несколько лет станет главным заказчиком новых технологий в стране. Причём не абстрактных «технологий», а очень конкретных технических решений. Молодые люди получат здесь признание и поле для работы не по каким-то бумажкам и надуманным регалиям, а по делам и заслугам. Если кто-то думает о карьере, то это тоже идеальное место. Только на Севере вы сможете взлететь до начальника участка или архитектора города практически сразу после университета. Работу и испытания для этого мы вам дадим, придётся очень много пахать, мало спать и забыть о себе, но и возможности ваши будут практически безграничны. Карьеристы и проходимцы вылетят сразу — они не способны работать самоотверженно. Но те, кто останутся, будут достойны управлять тем, что им будет поручено, и они будут молоды, эпоха их достижений ещё будет впереди. Люди, воспитанные на подобном процессе, будут авангардом общества, с которых остальные смогут брать пример.

Юрий ликовал. Он выплеснул в этой речи то, что давно кипело внутри него, даже если бы после этого дебаты оказались безнадёжно проигранными он всё равно был бы счастлив. Эта жажда нового прорыва витала в воздухе уже долгие годы, но никто не решался высказать её окончательно. Советский человек должен был заявить о себе не как о обывателе, а как о хозяине природы и мира, но никак не решался снова делать этот окончательный шаг. Ему всё казалось, что новая неудача на этом пути похоронит все надежды теперь уже навсегда. Но Юрий верил в людей, и ставил на них всё.

После были ещё какие-то небольшие вопросы, но в целом на этом дебаты завершились. После дебатов Юрий встретился с Игорем и Анатолием в баре неподалёку от здания министерства. Пригласили туда и команду проекта.

— Ну, как мой счёт? — самодовольно спросил он.

— Ты проиграл вчистую, — Игорь был подавлен — что же теперь будет?

— А ты, Толя, тоже думаешь, что я проиграл? — осведомился всё так же улыбающийся Юрий.

Анатолий посмотрел на товарища, ожидая подвоха.

— Счёт не в твою пользу почти в два раза, но ты сияешь. Колись, в чём подвох? — спросил он Юрия настойчиво.

— Да ты что? Ты же сам подал мне эту идею.

Анатолий и Игорь воззрились на него непонимающе.

— Ну вы даёте. Кто главным образом голосует онлайн? — сжалился над друзьями Юрий.

— Ты хочешь сказать…

— Именно это я и хочу сказать, — перебил он Анатолия, — онлайн голосуют в первую очередь заинтересованные. Специалисты, партийцы, министерцы — те, кто следит за профильными заседаниями больше всего. Их голоса наиболее весомые, и даже тут мы получили всего два к одному.

— О чём вы толкуете? — Игорь воззрился на них непонимающе.

— Он хочет сказать, что даже среди наиболее консервативной части мы зацепили очень многих, — начал пояснять Анатолий, до которого, кажется, начало доходить, — но следующий месяц голосовать будут все, кто посмотрит трансляцию, а это обычные люди, и если мы правильно угадали предыдущие настроения, то их будет много-много больше, чем специалистов.

— Бармен, пива мне и моим друзьям, — крикнул Юрий, — сухой закон рабочего периода объявляю закрытым, нужно отметить.

Бармен налил в кружки пенящегося азотированного напитка, похожего на сметану.

— Который сейчас час? — спросил Юрий, отхлёбывая из бокала.

— Десять вечера, — ответил бармен.

— Как раз уже новости прошли и все закончили работу. Ну-ка, Толя, открой страницу голосования, — попросил Юрий.

Анатолий открыл страницу, и они с Игорем не поверили своим глазам. Счётчики уже сравнялись, при этом счётчик Читина, вырос на какие-то несколько сотен голосов.

— Ну, за победу! — возвестил Юрий, глянув на экран, — всё-таки народовластие — великая вещь! До дна! — и уже тише, — А то когда начнётся стройка, нам снова будет не до этих маленьких радостей, — и совсем про себя, — ну что, Фи? Наверное, я не такой уж и потерянный.

— До дна! — подхватили друзья и подняли бокалы.

Михаил Рагимов

Синие птицы

Борт догорал. То, что это именно конвертоплан, догадаться было трудно. От приземления конструкция изрядно смялась. А потом еще взрыв и пожар…

Первая ЗУРка ударила в хвост, снеся напрочь балку, закружив тяжелую машину, такую надежную на бетоне взлетно-посадочной, и такую хрупкую, когда в нее врезается четыре килограмма взрывчатой начинки… Вторая ракета со всей капиталистической ненавистью вспорола десантный отсек беспорядочно кувыркающегося «конверта».

Смолин безуспешно пытался выровнять разваливающуюся машину под свист ветра в рваных ранах фюзеляжа и бессвязные крики оператора… Время ускорилось и замедлилось одновременно. А серо-красное каменное разноцветье ущелья становилось все ближе…

Засаду подготовили качественно, будто знали на какой высоте пойдет дежурный «конверт». Стреляли не обычным «Стингером», которых в этих горах еще с тридцатых множество осталось. Нет, ударили чем-то куда более новым и хитрым. Ни тепловые ловушки, отстреливающиеся, чуть почуяв легкое касание вражеского взгляда, ни «Береза-4СМ», которая сводит с ума любую электронику, даже самую защищенную, не спасли. Майор успел увидеть две дымные спирали, свалиться в противоракетный маневр не хватило ни времени, ни высоты. Да и какой высший пилотаж на «конверте»?.. Хорошо, поисковая группа высажена. Ребята основную часть диверсантов взяли, с юга донеслись звуки короткой перестрелки, да на оперативной волне потоком лился «белый шум» — верный признак усиленных шифрованных переговоров…

Его выручил лётный комбинезон-«хамелеон», смягчив удар мгновенно накачавшейся воздушной прослойкой. Майор осмотрелся. Слева виднелись оранжевые пятна, плохо различимые сквозь черноту копоти. Ну да, всё верно. При таком падении комбез автоматически включает оранжевый цвет, различимый даже сквозь листву.

Вот только экипажу это помогло слабо. Совсем даже не помогло. Гудящая волна пламени после взрыва баков мало что оставила и от бортинженера, и от оператора. Не повезло ребятам.

Смолин попробовал подняться, и понял, что и ему не особо повезло. Позвоночнику, похоже, хана — ноги не ощущаются и не шевелятся. Левая рука сломана — ткань угловато встопорщена костями. Встроенная в «хамелеон» аптечка, чуя умными датчиками состояние пилота, старательно пичкала противошоковыми и прочей химией. Даже голова была звонкой и ясной. Впрочем, майор предпочел бы свалиться в беспамятство. Когда ты без сознания, ожидание куда проще. Догонять — плевое дело. А вот ждать, действительно, тяжело.

Особенно зная, что у «617-го» левый движок снят под замену, а «616-й» у соседей. То ли показательные выступления, то ли еще какой «балет» планируется. В отряде особого назначения охраны СБЗ на сегодняшнее утро оставался единственный «летучий» борт. Тот самый, что чадит жирным вонючим дымом. Разве что китайские товарищи «крокодила» своего поднимут, на котором двадцать лет назад по Синьцзяну мятежных уйгуров гоняли….

Но ждать надо. Помощь придет в любом случае. SOS пошел по всем каналам связи. Но вот когда, хрен ту помощь знает. Пока свяжутся, пока согласуют, пока взлетят, пока выйдут по координатам. А у товарища Смолина, хоть он и не железный, ресурс кончается. И по личному «комму», что пригрелся в кармане разгрузки, в отряд дежурному не позвонить — «Спица» забивает нужный диапазон наглухо.

Почти беззвучно догорали обломки. Над жаром возникло марево, причудливо прозрачно-миражное. Казалось, погибшие ребята живы и пытаются встать. Но всё никак не выходит…

Проект сети станций безракетного запуска, в просторечие — «Спица» (иначе и не назовешь тонкую серебристую иглу, возносящуюся за облака), был международным. Такой размах в одиночку не вытянуть. Десять станций в планах! От экватора до Заполярья. А первая здесь, на Памире. Оттого и столько желающих эту самую «Спицу» уронить. Ведь кто откажется навредить сотрудничеству стольких стран? Понятно, что в случае провала программы, Союз с Китаем и Индией пожмут плечами и возьмутся за что-нибудь иное. Не менее масштабное и грандиозное. Но вот той же Швеции, к примеру, в следующей задумке места может и не достаться. А ничто так не сближает, как совместный труд. И о людях можно сказать, и о государствах. А Швеция нужна. Даже не союзником, а хотя бы дружественным нейтралом. О союзничестве потом разговор будет…

Вообще, по мнению майора Смолина, заместителя командира 3-го авиаотряда ОСНАЗ, за охрану подобного объекта отвечать должен кто-то один. Хрен с ними, пусть индусы даже! Посадят за каждый камешек туга-душителя с шелковым платком-румалом в руках, кинжалом в зубах и бесшумной «Кхандой» на коленях. И ни один враг не пройдет! Даже самый хитрый и матерый. Но это в мечтах. А на деле — разбивка на четыре сектора и коллективное принятие всех важных решений. Как говорил старый знакомый, капитан Национальной Народной Армии Рихард Швальбе: «Вельт Политик — это не шубу в трусы заправлять! Логика иная. Не менее дурацкая.»

Диверсионной группе помогал кто-то в хороших чинах. Его, конечно, найдут. очень уж очевидно содействие изнутри. Но сегодня ночью АЭС, от которой на «Спицу» шло процентов сорок энергии, спасла случайность. Патруль, зашедший чуть дальше обычного маршрута, погиб всем составом. Но сигнал тревоги в эфир ушел. И завертелось. Вражины, сообразив, что дело не выгорит, стали уходить. Точно по стыку советского и китайского секторов. Очевидно рассчитывали, что пока командующие будут выяснять кому ловить, под шумок затеряться. Но снова нарвались. На это раз, на пограничников. От наряда диверсанты кое-как отбились, потеряв двоих убитыми и нескольких раненными. Но их уже вели.

В десантный отсек МиК-14 помещается одиннадцать десантников. Если они советские. Китайцев набилось человек пятнадцать. Сергеич всё хмурился — потянет ли «конверт» в разреженном воздухе с таким перегрузом. С хрипом-всхлипом, но потянул. Высадили отсекающую группу и потянули обратно… То ли порапол перестал действовать, то ли организм сам по себе начал сдавать, но голова потяжелела. Мысли стали медленными и тягучими….

* * *

Медленно-тягуче тянулась в стакан коричневая струйка. Стакан был правильный, граненый и старинный на вид. Видимо завезенный на остров еще в Карибский Кризис. И, судя по одухотворенному лицу бармена — истинное сокровище, которое не достают из тайных мест для кого попало. Но они-то «кем попало» точно не были! Молодые лейтенанты были лучшими. Впрочем, это чувство естественно, когда тебе всего двадцать два года, и ты еще не отучился коситься на новенькие звездочки на своих полевых погонах. На золотом шитье они смотрелись бы куда лучше! Но и на не успевшем выгореть под жарким солнцем камуфляже выглядели убедительно и весомо!

— Мы с советскими товарищами всегда были братьями! Вы нас не оставили в беде и вернулись! — очень серьезно и на весьма неплохом русском сказал смуглый бармен, поставив рядом с полным стаканом три бокала и еще одну бутылку рома. Бутылка блестела черным пузатым боком и вообще выглядела крайне вызывающе. — И поэтому, компаньерос, нам надо выпить за дружбу! И за удачу в делах! — подмигнул кубинец, заметив, куда так внимательно смотрят молодые летчики. — Хотя такие блестящие офицеры просто обязаны ловить удачу за хвост! — и громко засмеялся, не забыв наполнить все емкости.

По местной жаре, даже пятьдесят грамм алкоголя надежно кружили головы непривычных к выпивке лейтенантов. А уж взгляды кубинок, их шоколадно-белозубые улыбки… Нужна парням удача. Пусть солнце греет, а не обжигает, пусть только в баре и кружится голова. Это пройдет. удача с нами — без нее местных хлопцев-курсантов не научить летать. Горячие, так и норовят вколотиться стеклянным лбом учебного МиК-8 в белоснежный песок пляжей у полигона.

Начальство сидело далеко, да и не собиралось оно следить за подчиненными, искренне надеясь, что те — сознательные офицеры.

А ее звали Мария Мирабель Анчес Угальдиньо…

* * *

Майор, с трудом вырвавшись обратно в реальность, очумело потряс головой. Рядом что-то оглушительно взорвалось. Второй, третий раз… Боекомплект рвется. Странно, сразу не сдетонировал. Или это пули из гильз вышибает от жара?..

Гадать о причинах смысла нет. Вот тихонько порадоваться, что до сих пор не пришибло осколком — это можно. Тело пронзило болью. Пилот заскрипел зубами, в бессильной злости царапая правой рукой камни. Это же надо, так подловили. Ни встать, ни сесть…

Наверное, ползучие от грохота расползлись. Собственно змей и всякой паукообразной дряни в здешних горах немного. Не то, что в памятном заливе Острова Свободы. Поначалу жутковато было купаться у авиабазы, потом привык. Удачной та командировка вышла… Конечно, пришлось кабину долго отмывать — похмельному организму конвертёра высший пилотаж плохо давался. Но выкрутил. И даже кого-то из новоявленных «червяков»-«гусанос» накрыл удачно… На учебный «конверт» блоки вооружения не подвешивались в принципе. Технари бомбы прямиком из грузового отсека спихивали — аж экзоскелеты парней гидравликой плескали! Кто же знал, что янкесам взбредет Залив Свиней творчески переосмысливать и воплощать в утроенном размере? Да еще и ранним утром июньского воскресенья… Не работает это против нас. Даже если высадка в темноте и под прикрытием атомных авианесущих подводных крейсеров… Вот и получили не захваченный остров, а пляж, забитый горелыми десантными ботами — «подушечниками».

Коротко прогрохотало в последний раз, и канонада прекратилась. Тишина. Даже пламя не трещит горелой пластмассой. Нажралось, наконец. В сторону погибших Смолин старался не смотреть. Так-то, смерть видеть доводилось часто — в авиации потери случаются и без участия противника. Да и штурмовать довелось не только над океаном. Но с этим экипажем майор летал четвертый год…

Окружающие вершины презрительно взирали на скорчившегося у обугленных обломков человека в ярко-оранжевом комбинезоне. Надо же, про океан вспомнил! Памир кругом. Белизна снегов, серость камней, радужность лишайников.

Майор больше всего любил зеленый. Скорее даже цвет молодой листвы. Апрельско-майской юной листвы, еще не потерявшей яркость от жары…

* * *

— Папа! Папа, вставай! Опоздаем ведь! Точно-точно опоздаем!

Обычно в отпуске майор валялся в постели до последнего — отсыпался впрок. На службе ведь то полеты, то тревоги, то матчасть, то молодежь обучать. Хорошо хоть боевых вылетов сейчас нет…

Но сегодня выспаться не получилось. Топочут, на постель лезут, сопят — Лешка за двоих старается. Ему и пяти еще нет, но парень сознательный. Получив с вечера задачу, исполняет с рвением.

— Пап, доброе утро! — Мигель остался у двери. Старший сын пошел характером в деда — на удивление неторопливый и обстоятельный. Уже и профессию выбрал — в снайперы примеряется. А что, усидчивости на троих хватит. Если бы еще уроки не прогуливал — скучно, мол.

— И вам всем привет, сыновья! — Смолин подхватил смеющегося Лешку, поставил у кровати. — Так, бойцы невидимого фронта, а вы сами готовы?

— Так точно, товарищ отец! — мгновенно посерьезнев, кивнул младший, только в глазах чертенята так и прыгают. — Даже товарищ мама почти готова! Только ты все спишь и спишь!

С улицы донеслись нестройные звуки. Дворик коттеджа выходил в тылы центрального проспекта, и перед большинством праздников оркестры проводили предполетное слаживание и прочие шлифовки сыгранности именно здесь. Захочешь — не проспишь!

— Двадцать первый век скоро кончится, а они будто при феодализме выдувают — никакого прогресса!

А вот и мама пришла. Стоит, улыбается.

— Все бы тебе бурчать и возмущаться!

— Привет, Маша-Мирабель…

А за распахнутыми окнами зелень листвы и багрянец флагов. «Пограничные цвета!» — гордо говорил дед, сорок лет отдавший службе. В «пограничные» вплетался золотой — буквы на полотнищах.

На молодого майора, что шел в общей колонне, оглядывались часто. И не только из-за ослепительно красивой смуглой женщины рядом. Награды на летнем кителе, нового образца, с воротником-стойкой, тоже взгляд приковывали. «Плайя-Хирон» и Боевое Красное Знамя за Кубу. Орден Мужества — за испытания «ноль двенадцатого». До «Козы» — Космознака — всего двух подъемов в космос не хватило…

— «Мир! Труд! Май!», — лихо прочел Лешка, что с комфортом передвигался на плечах у папы, — «По-бе..»

— «Победа!» — подсказал Мигель, зная, что написано на сияющем уличном экране…

* * *

Что на это раз вырвало из полудремы, майор понял лишь полностью отключив акустическую защиту шлема. Кто-то летал рядом. Маленький, но шумный. Напротив Смолина, метрах в десяти, на камни сели две пестрые птицы. С голубя примерно, синие, с рыжинкой на крыльях. Еще тактический номер на бок — и полная копия «конверта». Только пернатая и шумная. Улары, что ли? Майор с трудом вспомнил единственное название, которое зацепилось в памяти. Нет, вряд ли. Улары, они толстенькие, упитанные. Ладно, пусть будут сойками. Памирскими. Синие, надо же. Прямо удача воплощенная…

Птицы стрекотали, косились блестящими угольками. Вдруг разом, как по команде, ударили крыльями и вспорхнули. Смолин проводил их завидующим взглядом. Вот у кого всегда будет небо…

И беззвучно выматерился, поняв из-за чего всполошились сойки. К месту падения кто-то шел. Несколько человек. Точнее, не видя, не сосчитать. Идут быстро. Речь…

С «обучалкой» пилот занимался полгода назад и знания, не применяемые на практике, потихоньку выветрились. Но и остатка хватало, чтобы разобрать главное. Это не спасатели, Спасатели удачному выстрелу не радуются.

Паршиво! Майор вырубил сигнальную окраску комбинезона, включил максимальную адаптацию к местности. И стал ждать.

К дымящим останкам конвертоплана вышло семь человек. Все в индийской горной форме. На поясах зализанные коробочки «стелс-адаптаторов», маскирующих не хуже майорского «хамелеона». Пара советских автоматов — древняя, но надежная «сотая» серия, новенькие «китайцы». индийская снайперка… Ребята на все случаи жизни подготовились — любые трофейные патроны сгодятся. Ну, наши точно сгорели, вместе с автоматами из НАЗа…

Ух, ты, вот кто основной шум создавал! Двухметровая фигура, сгорбленная, но не от тяжести, а потому что такой уродилась. С десяток тубусов от ЗУРок, какие-то ящики и мешки навьючены без счета. Крохотная голова прячется меж плеч, глазки — как бы не меньше, чем у соек…

Не простая группа. «Мулы», то есть генномодифицированные люди, которых и людьми-то назвать можно только в темноте и издалека, официально числятся в линейке вооружений всего нескольких спецслужб. Неофициально, еще у двух-трех. Это не турецкая и не пакистанская группа. Это или Европа, или США. Так, у четверых неприятно знакомые приборы на легких касках. Даже не паршиво! Еще хуже. «Хамелеон» не виден в оптическом диапазоне, а тепло излучает — только в путь. Отсканируют по секторам и добьют. Или взвалят на «мула» и утащат. Неизвестно что хуже.

Раздался легкий шум, на грани слышимости. Слишком монотонный, чтобы списать на птиц. На секунду стало легче дышать. Майор даже боялся поверить, что его нашли свои.

Диверсанты закрутили головами, один надвинул тепловизор, уставился на восток — в сторону «Спицы», махнул рукой. В ту сторону вскинули стволы остальные. «Мул» заворчал, заозирался, переминаясь с ноги на ногу. Смолин скривился. Просто счастье, что мы такими уродами не пользуемся.

Полупрозрачная капля с короткими узкими крылышками вывернулась из-за арчи, сломанной падавшим 618-м, на долю секунды окуталась дымом. Жахнуло. Два диверса упали как подкошенные. Еще один начал заваливаться, зажимая ладонями остатки лица. Тут же с крохотного пилона сорвалась вторая смертоносная черточка. Пыхнул разрыв, уронив взвывшего от боли и ужаса «мула». Безоружный беспилотник, развернувшись чуть ли не на месте, попытался сбежать. Не успел. Дистанция стрельбы — в упор. Не промазать, даже если тебя крепко приложило ударной волной и посекло броню осколками. Очереди скрестились на капельке. Показалось — искры летят от обшивки. Взрыв. Пронеслась очередная волна горячего воздуха. Выжившие враги не паниковали. Разбежались по прогалине.

Один подскочил к раненному, склонился на миг, выпрямился. Взялся за автомат. Вторая очередь досталась «мулу». Еще один, тот, с тепловизором, подошел к конвертоплану, вскинул руку к шлему. Фотофиксация для отчета. И не торопятся, будто не догадываются, что за одним беспилотником придет еще несколько. А то и свалится на голову тревожная группа. Или наоборот, знают то, во что верить не хочется?..

Нужно просто переждать, отлежаться. Может, не заметят, пропустят.

Нога «фотографа» коснулась того, что когда-то было веселым и добродушным капитаном Васильевым…

Боль, что до этого накатывала редкими волнами, начала захлестывать сознание. Не вовремя аптечка исчерпалась. Пальцы не слушались, но пистолет встал на боевой взвод. Выстрелов майор не слышал, только легкие толчки в кисть. «Фотограф» упал, беспомощно вскинув руки — словно сдаться решил. Рядом с командиром неуклюже свалился второй, тот, что добивал своих подельников. Пуля вошла точно под срез шлема. Щелкнул вхолостую боек. Вот и все. Выжившие подходили осторожно. Скалились. Ну да, такие же индусы, как майор Смолин — ханьский мандарин. Опустевший пистолет упал на камни, погас датчик предохранителя, неуверенно мигнув напоследок. Запасной магазин есть, но не успеть…

Майор выцарапал из набедренного кармана рельефный цилиндрик гранаты. Не будет здесь ничего, кроме пятна копоти на камнях. Землю жалко — спечется до стекла. И птиц. Которые памирские сойки. Нет, не сойки! Синих соек не бывает. Это сизоворонки.

Точно, сизоворонки!

Майор попытался улыбнуться. Ничего, синих птиц удачи пламя не коснется. Они уже улетели.

Максим Неков

СМЕРШ 2057

«Бороться с несправедливостью и отстаивать правоту нелегко.

Более того, если стремиться сохранять праведность и прилагать к тому усилия, нельзя не совершить ошибок.

Путь — это нечто более возвышенное, чем праведность».

Хагакурэ, Книга первая

«Не бояться признать поражения. Учиться на опыте поражения.

Переделать тщательнее, осторожнее, систематичнее то, что сделано плохо.

Если бы мы допустили взгляд, что признание поражения вызывает, как сдача позиций, уныние и ослабление энергии в борьбе, то надо было бы сказать, что такие революционеры ни черта не стоят».

Владимир Ленин

27 сентября 2057 года. Токио.

Самолет приземлился ровно по расписанию, и Алекс Мур с сожалением посмотрел вслед стюардессе, идущей мимо. Ему нравилось спокойствие дороги — в ней была неопределенность ожидания, которое нельзя сократить. В детстве эту любовь к неподвижности часто принимали за лень, но, как оказалось, зря. Вот и сейчас, стоило шасси коснуться посадочной полосы, как он вновь ощутил забытый на двенадцать часов груз поставленной задачи.

Покидая салон, он подмигнул симпатичной миниатюрной японке в строгой форме, и та заученно улыбнулась в ответ. Мур не слишком ценил азиатскую красоту: даже в двадцать первом веке японцы не одолели генетику, делавшую их маленькими и субтильными. Шагая по коридору на паспортный контроль, Мур мог служить отличной иллюстрацией расовых различий. Среди азиатов он выделялся высоким, под два метра, ростом, светло-голубыми глазами и резкими, чуть грубоватыми чертами лица, присущими классическому европейцу. Придирчивый антрополог не преминул бы отметить, что молодой мужчина похож на кельта, но сам Мур предпочитал считать, что унаследовал хоть немного славянской мягкости от отца. Возможно, так и было, ибо женщинам внешность высокого молодого мужчины нравилась. Правда, когда командир сказал, что придется лететь в Токио, он сразу ощутил недостатки такого лица.

«Шеф, я ведь буду там бросаться в глаза как нудист на светском рауте», — сказал тогда Мур, глядя в умные и явно смеющиеся глаза начальника четвертого отдела. Почтенный седой старик одобрительно хмыкнул, оценив сравнение, но ответил вполне серьезно: «А ты туда не под продавца сасими маскироваться едешь, Саша».

Сканер на паспортном контроле без труда прочел данные с его чипа, скользнув по подставленному запястью тонкой полоской лазера. «Мур, Александр А.», — высветились данные на дисплее, заменявшем окошко будки паспортиста: «Гражданство: республика Ирландия. Место работы: „Селтик юнион трейд“. Цель визита: бизнес». Как всегда в такие моменты, на долю секунды Алекс ощутил волнение: что если сейчас завопит сирена, и с той стороны выскочат волкодавы японских авиалиний, охранявшие землю под ногами своих нанимателей так, как ни одна система ПВО не защищает небо? Но сухие строки фальшивых данных на дисплее сменились стандартной фразой «Добро пожаловать в Японию», и над дверью загорелся зеленый индикатор.

Аэропорт Нарита был привычно суетлив, полон огней и людей, спешащих, казалось, одновременно во все стороны. Здесь он уже не так выделялся на фоне царившего вокруг Вавилона. Маленькие и большие, черные, белые и желтые люди спешили мимо, и еще один атом в водовороте вечерней суеты ничего не менял. Получив багаж, Алекс принялся маневрировать в толпе, стараясь добраться до выхода. Его никто не ждал, а потому следовало самому позаботиться о себе и поймать такси. Гул тысячи голосов, звон сотни машин, миллионное эхо, отблески табло, витрин и бесконечных мониторов — все здесь было слишком громким, слишком ярким. Он не любил толпы, не любил шумовой фон. Именно в таких местах выше всего риск совершить ошибку.

Но чутье не подвело: первого соглядатая он заметил прямо на выходе с приема багажа. Невзрачный японец с лицом усталого клерка пил кофе из пластикового стаканчика и вроде бы просто кого-то ждал: может быть, проводил в полет детей или готовился встретить жену с чемоданами. Но нет, слишком равнодушен был его взгляд, обращенный к выходящим навстречу, чересчур быстро раскосые глаза разглядели гайдзина и посмотрели в сторону.

Не подавая вида, он прошел вглубь общего зала, будто окунаясь в суетливый шумный океан огней, плоти, бетона и стекла. Отражаясь в начищенных до блеска стеклах, отделявших аэропорт от внешнего мира, соглядатай следовал за ним.

«Отрубить хвост или пустить за собой? Мало времени, некогда играть в игры. Прием сегодня вечером. А если не хвост? Если знают, то будет попытка устранения. Задание слишком важное, чтобы не брать в расчет такой вариант. Взять такси — поедут следом. Но кто? Не силы самообороны. ЦРУ? Вариант. Частники? Скорее всего. Американцы? Японцы? Тайвань? Или это контрольный контакт, рутина?»

Он шел в дальний конец зала, к видневшейся табличке входа в мужской туалет. Перед глазами мелькали всплывающие тут и там окошки контекстной рекламы, транслируемые на линзы, заменявшие бытовой интерфейс. Журналы, подписка на новости, отели, бижутерия, невкусная еда — надоедливые слоганы и примитивные анимированные картинки так и норовили выскочить где-то сбоку, проходя сквозь людей и настойчиво отсвечивая. Он крепче сжал ручку единственного взятого в дорогу чемодана.

Туалет оказался пуст, только одинокий мужчина средних лет попался навстречу. Он оплатил вход и прошел в почти болезненно белое помещение с рядом отдельных кабинок, дюжиной писсуаров и пристроившимися в углу раковинами. Царившая в туалете тишина лишь оттеняла приглушенный шум аэропорта за тонкой стенкой. Алекс поставил чемодан на пол и включил воду в угловой раковине.

«Не пошел».

Он сполоснул лицо и посмотрел в глаза отражению в зеркале: «Да ты волнуешься».

Мур не любил врать себе. Он действительно волновался. Не так уж часто приходится работать над делами под литерой «Т». Корпоративный шпионаж — грязное дело, и замешанные в нем люди не боятся запачкать руки в крови. Люди, которым предстояло противостоять сегодня, вполне могли решить избавиться от надоедливого агента быстро и без лишних сантиментов. В лучшем случае — просто прощупать возможную цель. В таком деле долго оставаться незаметным не выйдет, если ты не главное звено агентурной сети. Преимущество Алекса было в умении работать в одиночку. Но одинокую мишень гораздо проще поразить.

Алекс поправил галстук и смахнул невидимую пылинку с дорогого иссиня-черного пиджака. Он иногда позволял себе слабости вроде специально пошитых костюмов, оправдывая их оперативной необходимостью. Несмотря на долгий перелет, мужчина в зеркале казался свежим, бодрым и готовым к действию. Оставалось лишь определиться, к какому именно.

Входная дверь открылась, и в зеркале появился соглядатай. Мур сделал вид, что поправляет манжеты. Японец прошел мимо и шагнул к одному из писсуаров. Алекс поправил прическу, достаточно длинную, чтобы не выглядеть по-военному грубой. Соглядатай сделал вид, что расстегивает ширинку, стоя спиной к зеркалу. Мур улыбнулся.

— Не двигайтесь, — на вполне приличном английском произнес японец, разворачиваясь. В руке у него был пистолет: крошечная «Беретта» с газо-пороховым механизмом стрельбы. На стволе красовался продолговатый глушитель.

— Я что, не смыл? — Алекс поднял брови, продолжая улыбаться отражению в зеркале.

— Повернитесь, — приказал японец. — Медленно.

Алекс повиновался.

— Засада в туалете, да еще с пистолетом, — сказал он, оказавшись с противником лицом к лицу. — Я, конечно, уважаю ретро, но не до такой же степени.

— Поднимите руки, медленно.

Физиономия японца походила на грубый шарж: кустистые брови, сердито поджатые широкие губы, жесткие щелочки глаз. Он казался крепким малым, судя по уверенной стойке и широкому запястью державшей пистолет руки. Мур про себя удивился тому, как быстро агент-«топтун» преобразился из вполне заурядного обывателя в профессионала. Похоже, за ним прислали человека из государственной конторы.

— Я знаю, кто вы, — заявил суровый тип. — Мы ждали кого-то из ваших.

— Мой отец всегда говорил, что Интернет портит всю прелесть шпионажа уже не первый десяток лет, — Алекс вздохнул и пожал плечами, не опуская поднятых рук. — Если нельзя утаить размер груди моей любимой актрисы, не стоит ждать, что я сам смогу сохранить инкогнито. Справедливость — суровая тетушка.

— Хватить болтать, — японец нахмурился. — Вам нечего здесь делать. Япония сохраняет нейтралитет, и мы не позволим устраивать вашу большевистскую мясорубку на нашей земле.

— Патетично, — улыбка Алекса сделалась саркастической. — А как насчет прочих мясорубок?

— Частные интересы — это частные интересы, — японец говорил сухо и отрывисто, басовитый голос делал каждую фразу тяжелой как забитый в гроб гвоздь. — Я не причиню вам вреда, если возьмете билет на ближайший рейс обратно в Дублин и улетите. Под моим контролем.

— Будете тыкать в спину этой игрушкой в очереди у металлодетектора? — Алекс показал глазами на пистолет. — Не обижайтесь, но мне некомфортно. Обычно для подобных отношений сначала надо хотя бы познакомиться, не говоря уже о романтических беседах под вино.

— У красных все такие клоуны? — японец не выдержал, и тяжелый рот презрительно скривился. — Не строй из себя идиота. Проваливай, пока можешь.

— Я, конечно, нахожу ваш шарм с оттенком Якудза очень милым, — как ни в чем не бывало сказал Алекс. — Но у меня назначена встреча в советском посольстве этим вечером.

— Если не привяжешь язык и не будешь слушаться, встреча у тебя состоится с унитазом, куда я засуну твою простреленную башку, — с неожиданной злостью ответил японец, явно оскорбленный словами о Якудза.

— Вот это уже просто грубо, — Алекс неодобрительно покачал головой. — Где вас таких набирают? Неужто в Кейсацу-тё? Или ЦРУ решило тряхнуть стариной?

— Тебе знать необязательно, гайдзин, — японец поджал губы. — Даю три секунды на выбор: пуля или билет на самолет. Раз.

— Считать необязательно, — тут же отозвался Алекс. — Мне дорог этот костюм, его лучше не пачкать кровью.

— Умно, — японец повел пистолетом в сторону двери. — Повернись спиной и опусти руки. Резких движений не делай. Я успею засадить пулю тебе в спину, если вздумаешь бежать. Да и не убежишь ты далеко.

— Верю, — Алекс послушно шагнул вперед и опустил руки. Японец пристроился у него за спиной, сунув руку с пистолетом в карман пиджака, явно не имевший дна, чтобы скрыть удлиненный глушителем ствол и позволить стрелять от бедра.

— Медленно и аккуратно, — напомнил японец Муру. — И расстанемся друзьями.

— Сомневаюсь, — Алекс улыбнулся сам себе.

Дальше все происходило с молниеносной быстротой. Алекс резко повернулся влево и ощутил, как рассекает воздух пуля, почти прострелившая спину. Японец неловко задирал полу пиджака, поднимая пистолет, но Алекс был быстрее. Действовавшая словно сама по себе левая рука ощутила каменно твердый бицепс противника, а мгновение спустя предплечье Мура с силой надавило на напряженный локоть соглядатая, и тот болезненно застонал. Пистолет кашлянул второй раз, и пуля раздробила половую плитку.

«Топтун» оказался и вправду крепким малым. Каким-то чудом он не выронил пистолет, попав в захват. Алекс, завершая прием, подался вперед и коротко, без замаха, стукнул японца в висок. Гулко кашлянув, противник попятился. Палец непроизвольно нажал на спусковой крючок, и третья пуля ударила в зеркало. Под звон разбитого стекла в Алексе подняло голову возмущение.

«Вот же оловянный солдатик», — подумал он и ударил снова. Японец снова болезненно крякнул, но все еще пытался двинуть немеющей рукой с пистолетом. Алекс, вовсе не желавший все-таки получить пулю в брюхо, изо всех сил толкнул уступавшего силой и ростом противника. Японец врезался в стену, но опять не упал. Алекс, навалившись, ударил в челюсть. Разжавшиеся, наконец, пальцы выпустили пистолет, со счастливым лязгом ударившийся о пол.

Алекс немедленно схватил ошарашено мотающего головой японца за грудки. Тот, несмотря на звон в ушах и искры из глаз, попытался защищаться, но рослый европеец просто дернул противника на себя, поставил обыкновенную мальчишескую подножку и, нырнув за спину, сдавил горло удушающим захватом.

«Да задыхайся ты хотя бы, ронин чертов!»

Момент истины пришел не сразу. Японец краснел и синел секунд тридцать. Но вот он обмяк и перестал беспомощно пытаться садануть Алекса по ребрам локтем. Выждав еще пару секунд, Мур осторожно опустил противника на пол, и тот послушно упал, словно сдувшийся воздушный шарик.

— Уф… — тяжело выдохнул Алекс, поднимаясь. — Задушевный вышел разговор.

Он аккуратно взял «Беретту» с пола и шагнул к туалетным кабинкам. Протерев рукоять рукавом пиджака, Алекс бросил пистолет в ближайший унитаз.

«Как хорошо, что остались на свете глушители. А то быть бы мне трупом с дырявой почкой».

Обойдя японца, по-прежнему не подававшего признаков жизни, он вернулся к зеркалу, отряхнул пиджак, поправил сбившийся галстук и взял чемодан.

— Интересно, успею я ускользнуть от твоих коллег? — Алекс обернулся к японцу и улыбнулся. — Они наверняка все слышали. Ну-с…

Он шагнул к выходу.

* * *

Сбежать от невидимых друзей любителя запугивать иностранцев оказалось проще, чем он ожидал. Алекс совершенно спокойно вышел на улицу и сел в третье встреченное такси из дежурившей рядом стайки цветастых машин с шашками на крыше. Они смотрели ему в спину — злые, напуганные и беспомощные.

Все-таки незваного гостя решила прогнать правительственная структура. Только службисты могли идти на переговоры — цепные псы корпораций без проблем засадили бы ему нож под ребро прямо на паспортном контроле. А вот люди, действующие на своей земле, вынуждены были работать в рамках драконовских японских законов об оружии, не делающих различий между своими и чужими. В аэропорт соглядатай пронес один старый пистолет, не попадающий под современное законодательство. В случае публичного инцидента оставалась бы юридическая лазейка «для своих». Судя по отсутствию стрельбы в спину, его друзья и вовсе были безоружны. Типичное японское мышление, ставящее правила и перестраховку выше эффективности. Алекс решил для себя, что стоит подать шефу идею искоренить их собственный бюрократизм на такой случай.

«Значит, неофициально меня пугали. Не соврал топтун, японцы пытаются соблюдать нейтралитет — в пользу тех, кто ближе».

Алекс надеялся закончить дело уже сегодня. Времени оставалось не так много. Первым делом он указал на панели маршрута отель и принялся разглядывать проплывающие за окном улицы. Молчаливый водитель ехал медленно, и город вокруг не сливался в единое серое полотно, к которому привыкает всякий, кто проводит жизнь в деловых разъездах. Алекс разглядывал улицы японской столицы и думал о том, как странно отражается время в лицах городов.

«Токио совсем старый. Улицы сплошной бетон, а вместо неба над головой марево из неоновых бликов и дыма. Как будто не случился двадцать первый век, и японцы все еще живут в пузыре. Вон, едет последнее чудо японского автопрома с электромотором, похожее на электробритву. Забавная такая машина. Сколько же она стоит? Не удивлюсь, если космолеты у нас в Ефремове немногим дороже. Хотя чего я завидую? Мне в космос не летать. Негоден, Саша. Ладно бы мама из Ирландии мешала, так здоровьем не вышел. Вот и сиди тут на Земле, разъезжай по всему свету да души несчастных клерков от спецслужб аки удав Каа… А ведь в самом деле — сущие клерки. И все у них в Японии так. Салариманы ходят на работу на искусственных ногах, капиталист увеличивает богатство, продукт остается рабом. А если статус-кво начинает скрипеть, ржавые колеса системы смазывают кровью. Планета Торманс, куда несешься ты?»

Они добрались до центра Синдзюку, города небоскребов, царства бетона и стекла. Такси остановилось у светофора, и Алекс вновь принялся разглядывать прохожих. Мода не оставила заметного отпечатка на дресс-коде, только галстуки офисных рабов стали шире и длиннее за последние пятьдесят лет. Где-то среди этих людей, за высокими стенами небоскребов, очередной руководитель очередной дзайбацу наверняка отдавал приказ: опасаться прибывшего в город чужака, которого не удалось запугать силами неудачников из прикормленной государственной структуры. И те, кто такой приказ получат, будут куда убедительней и опасней, чем бедолага из туалета.

«Терпеть не могу корпоративные войны. Они хуже, чем в дешевых фантастических книжках. В старые времена у спецслужб хотя бы имелись представления о скромности и классе. А теперь каждый бандюк с кастетом или мальчишка с нейролинком мнит себя шпионом. Как низко вы пали, Джеймс Бонд, как беспощадно прогадили весь престиж профессии».

По оконному стеклу плыли полупрозрачные миражи заблокированной рекламы. Хотелось сменить линзы, начинали чесаться глаза. Токио был ужасно загружен виртуальными образами, со стороны каждого магазина, клуба и ресторана так и норовила сверкнуть навязчивая объемная картинка. С тех пор, как дополненная реальность стала доступна обывателю, даже личное пространство пало жертвой маркетинга. Надписи, изображения, ценники, баннеры, объявления — все, что можно было втиснуть в формат проекции, витало вокруг подобно призракам. Избавиться от навязчивых видений можно было, только сняв линзы дополненной реальности, которые носил каждый третий человек на планете. Но тогда ты оставался слеп в мире постоянного онлайна, завязанного на все те же линзы.

«Что-то я разнылся».

Машина свернула с проспекта на одну из многочисленных боковых улочек. Алекс моргнул, отгоняя праздные мысли и призраки вездесущей рекламы. Такси остановилось перед входом в один из дешевых отелей, бравших почасовую оплату и отличавшихся пиететом в отношении приватности. Основную клиентуру составляли влюбленные парочки и случайные знакомые, решившие поразвлечься, реже — профессионалы торговли плотью. Местные называли такие заведения «отелями любви». Но Алекс пришел сюда не искать интрижку на ночь. Расплатившись, он вышел из машины и огляделся. В отдалении гудели ночные бары, клубы и притоны, которыми кишела эта часть Синдзюку. Алекс любил злачные места. Среди здешней грязи легче затеряться, даже если ты белый. И что ни сделай с местными, стыдно не будет.

В вестибюле его встретил терминал с указанием свободных номеров и цен. Алекс выбрал комнату наугад. Отходя от терминала, он заметил, как к выходу прошла торопящаяся скрыться от посторонних глаз парочка. Средних лет клерк в дешевом костюме вел под руку совсем молодую девицу в школьной форме, похожей на матросский костюмчик. У самых дверей она оглянулась. Раскосые глаза, лишенные зрачков, оказались ярко-синими, в тон выкрашенным волосам, и едва заметно светились. Вишневого цвета помада делала губы неприятно толстыми на тонком, почти детском лице. Увидев Алекса, японка улыбнулась. Он молча отвернулся и услышал, как за парой закрылись двери.

«И вот я в обиталище кибернетических проституток», — подумал Алекс, шагая к лестнице: «Чего только не натерпишься ради мировой революции».

* * *

Прием в советском посольстве явно удался. Когда Алекс добрался до солидного здания с массивной оградой и внушительным гербом над парадными дверьми, он сразу понял, что здесь обитают дипломаты уверенные и суровые, под стать дизайну. Других в нынешнем ведомстве и не водилось. Однако атмосфера в большом зале, где проходил прием, оказалась вполне дружелюбной, даже приятной. Здесь было светло, просторно и уютно. Официальная часть завершилась до его прихода, и фуршет как раз набирал силу. Меж столами, полными закусок, бродили люди в нарядах неброских, но очевидно дорогих. Мужчины в строгих костюмах и женщины в элегантных платьях пили шампанское, о чем-то друг с другом говорили, смеялись.

Алекс не любил работать в толпе, особенно в толпе богатых и влиятельных чужаков. Он всегда чувствовал себя увереннее среди людей простых и незатейливых в повадках. Кто бы что ни говорил, а власть развращает всех и всегда. Каждый из мило улыбавшихся друг другу гостей имел за плечами целое кладбище.

«Да», — подумал Алекс, взяв с подноса у незаметного ловкого официанта бокал шампанского: «Тут явно место не для трусов».

Посла звали Андрей Венедиктович Кимов, и он успел заслужить репутацию настоящего «тигра» на восточных берегах Тихого океана. Посланец Советов, работавший в Корее и Вьетнаме, прославился несгибаемостью в отстаивании линии руководства, принципиальностью и неподкупностью. Он был отличным лицом нового Советского союза за рубежом. Именно поэтому Кимова и определили в Японию. После рецессии тридцатых годов жесткие реформы сделали страну восходящего солнца циничнее, и миллионы потеряли рабочие места, когда рынок труда безбожно ужался, а шелуха легкой промышленности осыпалась с корпораций-дзайбацу, сосредоточившихся на главных рынках столетия: робототехнике, бионике, кибернетике и высокотехнологичных производствах. Все эти отрасли были в высшей степени интересны СССР, и Кимову предстояло обеспечивать взаимодействие с японцами. Однако одно дело служить витриной в чужой стране, а совсем другое — способствовать укреплению экономических связей. Японцы на контакт с русскими шли неохотно, постоянно оглядываясь на США. Продавать современные технологии и технику они не хотели, а если и продавали, то задирали цены неимоверно. Большую часть важных сделок приходилось организовывать через китайцев. У тех были крепкие связи с дзайбацу, для которых в Китае продолжали открывать новые и новые заводы, забывая о старых. Одни производства, успевшие принести деньги, уходили в небытие, другие росли как грибы после дождя. И кое-что с этих взаимных выгод удавалось получить и русским.

Стены цвета слоновой кости делали зал просторнее. Алекс разглядывал яркие пятна людских фигур, выхватывая нужные лица. Вокруг крутилось так много сытых, отмеченных печатью денег и власти физиономий, что все они сливались в одну — щекастую, надменно-радушную и лоснящуюся. Алекс часто корил себя за неприязнь: секретная служба не место для классовой вражды. Но сейчас одинаковые, словно из инкубатора, японские богатеи откровенно раздражали.

«А вот и наш друг», — с облегчением вздохнул про себя Алекс, увидев, как в зал входит высокий худой мужчина в строгом сером костюме. Китаец средних лет носил очки в тонкой оправе вместо линз, и прозрачные стекла чуть отсвечивали интерфейсом, проецируемым на сетчатку. Рэндал По, как представлялся этот человек иностранцам партнерам, был генеральным директором одной из самых прожорливых компаний Китая и Тайваня. Он не скупился в сделках и предлагал прекрасные условия, упорно добивался своего и умел завоевывать клиентов. Под началом По в пяти провинциях Китая работали несколько заводов: американских, немецких и японских. Подобный уровень гарантировал приглашения на приемы вроде сегодняшнего. И пристальное внимание самых разных партий.

Алекс потратил долю секунды на контроль окружения. Сам по себе, никем не замеченный, он стоял в стороне, заняв руки бокалом шампанского. Обыкновенный молодой человек в приличном иссиня-черном костюме с простеньким галстуком, чей-то секретарь или ассистент. Когда требовалось, Алекс умел делаться незаметным.

Рэндал По оглядел зал и сразу же заметил Кимова. Китаец деловито направился в сторону русского посла.

Алекс непринужденно двинулся к столам. Молодой секретарь возвращался к начальству. Или просто хотел перехватить еще бокал вина.

Новые линзы неимоверно чесались, хотелось зажмуриться и долго тереть глаза. Он вставил их в ванной дешевого отеля в Синдзюку и потратил четверть часа, вглядываясь в собственное отражение в зеркале. Еще полчаса ушло на то, чтобы заставить утихнуть невыносимый шум в ушах. После первой таблетки, активирующей рабочее состояние, малые косточки уха ловили каждый звук так, будто кто-то приложил к голове работающий во всю мощь динамик.

«Сфокусируйся, Саша», — велел себе Мур и остановился у стола с икрой. По и Кимов, встретившиеся в дальнем углу зала, были ему хорошо видны. Посол и китайский магнат устроились в удобных креслах, расставленных специально для отдыха притомившихся гуляк подальше от основного действа.

Алекс едва заметно прищурился. Свет ярких ламп под потолком слепил, отражаясь в драгоценностях и золоте украшений на дамах и кавалерах в зале. Какая-то чрезвычайно важная японка со следами десятка пластических операций на лице прошествовала мимо скромного секретаря, на мгновение закрыв обзор. Он сделал глоток из бокала, а секунду спустя уже вслушивался в разговор, слышный лишь собеседникам и ему.

— …что мы вынуждены были так резко прерваться, — заканчивал По какую-то фразу.

— Не стоило приходить сюда, чтобы просто извиниться, — произнес Комов, и было видно, что он не очень рад этой беседе.

— Вы стеснительны как славянин, — улыбнулся По. — В Японии потерять лицо боятся только японцы. Всем остальным здесь дышится легче.

— Не сказал бы, — посол мрачно усмехнулся и бросил короткий взгляд в зал. Гости жевали, смеялись, бродили от стола к столу, садились в такие же кресла, но не приближались к хозяину посольства.

— Вы воспринимаете свою работу слишком серьезно. Обыкновенный танец с размахиванием юбками. Мое поколение было первым, понявшим цену церемоний. Если нас чему и научила ваша страна, так это тому, что правила хорошего тона задает тот, кто владеет ситуацией.

— Я догадываюсь, о каком уроке вы говорите, господин По, — Кимов снова посмотрел в зал. Алекс отвернулся к столу, решив заодно заняться икрой. Посол помедлил и произнес: — Это тяжелый урок.

— Потому мы и учились на ваших ошибках, друг мой, — По все так же улыбался и казался крайне довольным собой. — В Японии китайцам сейчас стесняться нечего, ибо история показала, что гордая и заносчивая нация неспособна жить в свободном мире. Они как раз слишком стеснены своими представлениями о том, что должно делать, как должно поступать. Смотрите, сколько здесь чиновников и торгашей из небоскребов, заполонивших центр Синдзюку. Все они здесь, пунктуальные настолько, что кажется, будто каждый служит в вашем ведомстве, а не является хозяином своего.

— В вашем голосе я слышу пренебрежение, — русский посол сложил сцепленные руки на коленях. — Но ведь это вы покупаете у пунктуальных японцев технологии и строите заводы с дешевой рабочей силой, а не наоборот.

— Это пройдет, — По пожал плечами. — Уже сейчас кадровый состав лабораторий и конструкторских отделов заполнили юные китайцы. Да и любого техника можно купить. А я умею покупать и продавать.

— Я для вас буду дороговат, — без тени улыбки сказал Кимов.

— Не сомневаюсь. Но они — нет. Все эти люди, от рядового инженера до кушающих ваши русские угощения великанов бизнеса, в большом полотне экономики являются не хозяевами, а работниками. Хозяин же — тот, кто распоряжается их трудом. Они не властны сами над собой, потому что вся их цивилизация рухнет, как могла рухнуть уже не единожды.

— Ваш цинизм освежающе нагл, — посол в очередной раз посмотрел в зал. Вечер тянулся с привычной светской ленцой. Японцы с серьезными лицами понемногу размякали, все чаще слышался смех.

Алекс в очередной раз сменил позицию, устроившись чуть ближе.

— Не вижу ничего плохого в цинизме, — заявил По.

— Мои коллеги рассердились бы, происходи наша беседа официально.

— Вы слишком хорошего о них мнения. Они проглотили бы все сказанное молча, потому что такова их работа. Ведь они знают, что от меня зависят десятки контрактов, производства, прибыли — той самой, что нужна после кризиса как воздух, ибо Япония больше не может играть в самодостаточность. Вот эту часть капитализма я люблю больше всего. Целую страну можно заставить утираться, когда плюешь ей в лицо. Наверное, именно это так бесило старых коммунистов. Они все были чрезвычайно горды.

— Но зачем? — Комов впервые посмотрел китайцу в лицо. Русский посол казался спокойным, почти сонным. Алекс хорошо знал такой тип людей: под маской медлительности и почти сонливости они скрывали раздражение и гнев. — Зачем вам вести себя столь вызывающе?

— Потому что могу. И никто мне ничего не сделает. Ибо я первый плюю в того, кто может плюнуть в меня. Все эти пляски с сохранением лица — из той же оперы, попытки увернуться. Я научен наследием Мао и реформами КПК. Я — будущее, господин посол, и меня уважают.

— Вы говорите так, словно сами никого не уважаете.

— Именно. Я могу играть так, как пожелаю. Вот и с вами я сижу на глазах у всех, договариваясь. Вы ведь понимаете, что мой визит вежливости — знак желания быть вам другом. Но давайте честно: я друг выгодный, а потому я диктую условия. Потому что космическая программа Советского союза трещит по швам. И скажу прямо: я готов помочь вам наложить лапу на японских промышленных роботов нового поколения. Вопрос лишь в том, согласны ли вы быть моим другом?

Кимов ответил не сразу. Широкое лицо не выражало абсолютно ничего, когда он, наконец, кивнул и тихо произнес:

— Да. Благодарю за откровенность.

— Ха, — По откинулся в кресле и одобрительно покивал головой. — А вы хороший дипломат. Даже не дрогнули.

— Вы не первый смелый бизнесмен в моей карьере, — сухо отозвался посол. — Надеюсь, что и вы сейчас оцените мою прямоту.

— Я весь внимание, — По все еще улыбался.

— Независимость и умение оказаться сверху важны, — медленно проговорил Кимов. — Но вам следует помнить, что даже Япония когда-то устроила вашей стране Нанкин.

Улыбку будто стерли с физиономии По мокрой тряпкой. Губы китайца сжались в узкую полоску, он выпрямился в кресле и посмотрел на собеседника исподлобья.

— К чему это вы?

— Просто хочу напомнить, что Квантунскую армию победили мы. Ибо есть слово страшнее независимости. Это слово — «возмездие»… друг мой.

— Уж не хотите ли вы напугать меня страшным КГБ? — теперь улыбка По была откровенно враждебной. — Или еще веселее, городской легендой про этот… как его, СМЕРШ?

— Вам ли, китайцу, не знать, что легенды берут начало в правде? — Кимов подчеркнуто вежливо кивнул и поднялся из кресла. — Я рад, что мы договорились. Давайте не будем о неприятном. В конце концов, друзьям не пристало пугать друг друга.

— Ха! Настоящий дипломат, — хмыкнул По, поднимаясь следом.

Через пять минут его цель покинула посольство. Алекс, дождавшись, пока Кимов переместится подальше от места беседы, добрался до кресел и, никем не замеченный, встал к ним спиной. В каком-то метре от молодого человека плотный коренастый японец с внешностью банкира что-то оживленно говорил троице друзей. Те радостно хохотали после каждой фразы.

Алекс моргнул, отключая программу слежки, и раскрыл правую ладонь. С ковра ему в руку прыгнул крохотный паучок, необычайно высоко для подобного насекомого. Устройство слежения модели «Арахнид» пришлось в свое время доставать немалыми трудами.

— Ага, — сказал Алекс, засунув «жучок» в карман. — Тут и без тебя целая банка с пауками.

Минуту спустя чей-то молодой секретарь уже покинул зал, где продолжался чинный и скучный прием.

* * *

Умиравший день окрасил горизонт неоном. Токио спускался в ночное царство, полное порока, шума и пряного запаха удовольствий. Здесь было куда пойти после захода солнца. Толпы одинаковых клерков, бредущих от одной рутины к другой, сменились разноцветными ручейками молодежи. Все они спешили насладиться жизнью — той жизнью, что была знакома обитателям каменного мегаполиса, в подземельях которого все еще оставалась сточная вода, способная затопить улицы после обычного дождя.

Он не пытался смешаться с разношерстной толпой. Японцы оставались страшными ксенофобами даже теперь, и иностранец сразу бросался в глаза на улицах. К счастью, для ожидания отлично подходил ресторанчик, где можно было заказать самый настоящий традиционный чай. Это было очень кстати, ибо очередной этап наблюдения затянулся.

Алекс сидел за невысоким столиком, а молодая девушка в классическом кимоно готовила заказанный чай в соответствии с надлежащим церемониалом. Такой вид сервиса оставался популярен как у местных, так и у приезжих, что обитали в отеле через дорогу. Он расположился в дальнем конце зала, глядя, как за окном мелькают ночные огни. Токийский вечер темнел очень быстро, будто кто-то вылил в облака над городом склянку старых чернил.

Алекс вглядывался в причудливые узоры превосходно смоделированной голограммы, изображавшей большого карпа с разноцветной чешуей, плывущего в воздухе под потолком. Добравшись до окна-витрины, виртуальная рыба забила хвостом и развернулась. Было в этом образе нечто странно благородное, хотя казалось бы — что благородного может быть в каком-то карпе?

В японской мифологии, плывущий против течения карп становится драконом. Алекс всегда находил этот миф немного пугающим. Кто-то, а он прекрасно знал, на что способен дракон, помнящий, как был карпом.

Блестящий стеклом и металлом тетраэдр отеля на другой стороне улицы казался мертвым, но Алекс знал, что внутри все еще кипит жизнь. Снуют по коридорам старательные уборщицы, мнутся за стойкой регистрации молодые девицы, кипят котлы на кухне в ресторане с первого этажа. Большинство гостей еще не спят — работают, развлекаются, совмещают одно с другим или просто сидят в мягких креслах, размышляя о том, что обычно на уме у богачей и капиталистов. Но Алексу нужен был только один.

Рэндал По проявил необычную осторожность, покинув посольство. Знаменитый своей уверенностью китайский бизнесмен использовал дублера. Алекс слышал переговоры водителя, сидевшего за рулем лимузина. Стоило машине покинуть охраняемый район, как охрана проделала простой, но эффективный трюк: из ближайшего туннеля выехал лимузин, а за ним невзрачная легковушка. Ничего особенного, однако подмена была проделана с такой быстротой, что Алекс мог бы поначалу потерять след, если бы не «Арахнид», зацепившийся за брючину По и передававший сигнал.

Он сидел, вдыхая аромат чая. В номере 713 на седьмом этаже отеля царила тишина, прерываемая лишь дыханием самого По, сидевшего на кровати, если судить по скрипу начищенных перин под весом худощавого китайца. Вот уже четверть часа человек с непомерным самолюбием и тугой мошной ждал кого-то подобно послушному слуге.

Алекс, из вежливости поглядывая на процесс приготовления своего чая, размышлял. Если в течение часа к По не придут друзья, придется дожидаться утреннего самолета. А это не слишком хорошо, учитывая наличие где-то рядом разобиженных агентов государственной спецслужбы. О том, кто будет обижен и разозлен чуть позже, пока не хотелось задумываться.

«Утешение одно. Возможно, еще до вылета я некрасиво и болезненно умру. Это все упрощает».

Сигнал «жучка», стимулируя малые косточки уха, передал шум открывающейся двери и нервный выдох По. Алекс сосредоточился, делая вид, что смотрит на официантку, как раз подносившую чашку.

— Сиди, — произнес кто-то на кантонском диалекте. Голос был приятный, ровный. Таким баритоном говорят ведущие новостей и успешные продавцы.

— Зачем я здесь? — проговорил По, сейчас совершенно непохожий на развязного буржуа, свысока разговаривавшего с русским послом. — В чем смысл этой дурацкой конспирации?

— В том, что мне надо оправдать затраты на операцию в этом отеле, — послышался смешок. — Успокойся.

— Корпоративные циники, — не унимался китаец. — Я же вам не какой-то раб на зарплате, чтобы обращаться со мной как с рядовым сексотом.

— Конечно, нет. Среди сексотов ты генерал, дядюшка По, — голос невидимого собеседника посерьезнел. — Что ты дергаешься? Я же не сошлю тебя в трудовой лагерь.

— Ты просто можешь меня убить, — мрачно отозвался По. — Или сдать. Или вставить в голову чип, превратив в зомби. Все вы одинаковые.

— Не скажи. У меня с зарплатой получше. Хватит мяться, говори толком: русский согласился?

— Сразу. Стерпел все мои вольности, и глазом не моргнув.

— Еще бы, — собеседник повеселел. — Ты им сейчас нужнее, чем они тебе. Эти медведи готовы кого угодно упрашивать, любые деньги дать за свежую робототехнику.

— Я в курсе. Не думай, что говоришь со слепым орудием. В Китае я на подобное насмотрелся в молодости. Русские работают с третьим поколением роботов гражданского применения, а нуждаются в четвертом. Их космическая программа предусматривает первый город на Марсе в 2061-м. А для этого нужно третье поколение на заводах Земли и в экспедициях на красный шарик.

— Спасибо ошметкам американской инициативы сдерживания, — послышался едва различимый скрип, когда невидимый собеседник уселся в кресло. — Если бы не наследие предков, русские бы уже понатыкали красных флагов по всей Солнечной системе. Вот только если б все работало как надо, не разговаривали бы мы сейчас с тобой. Когда чертовы американцы делали то, что от них требовалось, никто не смел пикнуть против полной блокады этих сраных коммунистов. А теперь Вашингтон постарел, и частная выгода уже сильнее, чем страх перед его истершимися клыками.

— Америке не на что жаловаться. Она не разваливалась на части и не была колонией для сбыта опиума, — в словах По чувствовался яд. — Пусть пожинают плоды унижений.

— А я разве с тобой спорю? — казалось, собеседника насмешила едкая речь китайца. — Мои друзья из Пентагона напоминают стариков, шамкающих без вставной челюсти. Всего-то им мало, и исключительность уже не та. Но быть стариком куда лучше, чем инвалидом.

— Каким еще инвалидом?

— У Америки есть все, но нет сил всем владеть. А вот у русских есть силы, но нет власти. Ну, посмотри на нашу с тобой ситуацию. Советский союз напоминает мне атлета в кресле-каталке. Он хочет и может побеждать, выигрывать призы, но ноги не ходят. И вот он хочет купить у тебя костыли. Это вечная проблема — модернизация. В который раз уже русские никак не могут ее одолеть. Довольно печальное зрелище, если честно.

Алекс услышал шум откупориваемой бутылки и мягкий звук алкоголя, стекающего по стеклу. Обладатель баритона довольно хмыкнул, выпивая.

— А вы циничные подонки, — вновь подал голос По. — Получается, вы хотите продать инвалиду сломанные костыли, чтобы он упал лицом в грязь, да еще и заработать при этом.

— Это называется бизнес, По, — расслабленно произнес собеседник.

— Это называется жадность. В этом вся ваша беда, корпоративные мальчики. По крайней мере, старики из Лэнгли и Пентагона умели расставлять приоритеты.

Собеседник тихо рассмеялся.

— А ты не ругайся. Сам такой.

— Знаю, — мрачно согласился По. — Иначе не сидел бы здесь.

– Вот именно, — снова засмеялся собеседник. — Все? Ты успокоился?

– Успокоился, — По вздохнул.

– Вот и молодец. Завтра же начинай подготовку сделки с японцами. Я знаю, что у вас принято тянуть, но ты уж постарайся поскорее. Зачем иначе нам твоя пробивная репутация?

– Сделаю, — судя по голосу, к По возвращалась прежняя уверенность. — Как только можно будет отгружать, я сообщу.

– Не тяни. Русским скажешь, что любая передача оборудования и документации будет проходить через тебя. А на своем заводе передашь им то, что мы предоставим.

– Ты так и не объяснил, что именно. Они же поймут, если вместо японских роботов я отдам им ржавые ведра.

— Продашь им вместо оригиналов серии «Такамура» ваши китайские копии. И не говори мне, что не паяешь такие для Пекина. Выбери лучшую партию, которую не стыдно отдать. На них поставишь наши операционные системы и модули интеллекта.

– Вот эта часть плана меня беспокоит больше всего. Их программисты сразу раскусят…

– Ничего они не раскусят. У них не с чем сравнивать в этом поколении. А насчет систем… хе-хе, чьи программисты, по-твоему, работают в техническом отделе моих нанимателей? К тому моменту, как твои «Такамуры» начнут разваливаться, будет уже поздно что-то разоблачать. В лучшем случае русские потеряют время и ресурсы, в худшем — вынуждены будут интегрировать в промышленность самую слабую технику на рынке.

– И тут появляетесь вы.

– Разумеется, — собеседник вновь налил и со вкусом опрокинул в себя очередной бокал. — Через одну из наших ветвей. Мы с радостью предложим альтернативную сделку.

– За куда большие деньги.

– И на наших условиях. Я же говорю: бизнес.

– Я же говорю: циничные подонки.

Алекс пригубил остывший чай. Разговор затягивался, но главное он услышал. Информация от их человека в «Трепкор Индастриз» подтверждалась целиком и полностью. Крупная корпорация, чьи руководители считались одними из наиболее дружественных Советскому союзу игроками в большую игру, задумали небольшое мошенничество, совмещенное с саботажем.

В ресторане появились новый посетитель. В зал прошел невзрачный тип лет сорока, типичный японец в помятом деловом костюме. Клерк или мелкий чиновник решил расслабиться, попить чаю. Только почему он без портфеля или кейса? И почему на виске нет клейма кибернетического имплантата, стандартного для таких клерков?

Японец сел за столик неподалеку от Алекса и дождался официантки. Он медлил, заказывая чай — значит, не был завсегдатаем. Что же делает офисный работник без портфеля поздним вечером в незнакомом заведении?

Тем временем разговор в отеле продолжался, и Алекс слышал каждое слово. Невидимый собеседник По продолжал говорить, будто наслаждаясь звучанием собственного голоса:

– Ты не кривись. Думаешь, кому будет хуже, если этот их Советский союз обеспечит себе промышленную мощь в гражданском секторе и полетит на Марс? У вас, китайцев, сразу выскочит чирей в виде северного соседа с претензиями на социализм и большую человеческую мечту. Романтики всегда создают людям проблемы. Думаешь, старичкам в Пекине это надо? А твоим дружкам, жадным и нахрапистым? Это нерентабельно. Красные должны знать свое место. И если для этого придется запятнать твою репутацию, то могу лишь дать платочек — высморкаться и слезки утереть.

– Иногда мне кажется… — По говорил медленно, о чем-то раздумывая. — Иногда мне кажется, что в старые времена вы ненавидели их меньше.

– В старые времена нас не было, — собеседник громко поставил бокал на стол. — И никого мои наниматели не ненавидят. Они защищают свои инвестиции. Ну, и еще ищут выгодных сделок.

– За счет целой страны.

– Капитал на то и капитал, чтобы не мелочиться.

— Послушай, — По заговорил быстрее, словно о чем-то вспомнив и вновь взволновавшись. — Но русские же не идиоты. Они ведь все поймут.

— И что с того? — беспечно спросил собеседник.

— Им не понравится роль дураков.

Невзрачный японец ждал свой чай, а в дальнем конце зала появился еще один визитер. Этот был явно крепче напарника: широкий в плечах, одетый в спортивный пиджак и рубашку, чей воротник распирала могучая шея. По походке и «мятым» ушам Алекс определил в нем борца. Старательно не глядя на «клерка», борец проследовал за второй официанткой мимо стола, где сидел Алекс.

Разговор продолжался.

— А что они сделают? Со злости начнут кидаться в нас твоими фальшивыми роботами?

— Если бы все было так просто, ты не говорил бы со мной тайком. Ты ведь знаешь, о чем я.

– Ох, старик, — собеседник вновь засмеялся. — У тебя нервы как у зайца.

— Не лги мне, Джереми, — упрямо проговорил По. — Скажи, сколько ваших агентов провалилось за последние годы? Сколько сделок, подобных моей, были сорваны из-за гибели других По, других Джереми? Сколько раз вы уже пытались восстановить американскую программу сдерживания? Я ведь тоже не идиот, как и русские. Вы с начала десятилетия пытаетесь изолировать Советский союз, саботировать его развитие. Твои метафоры про безногих качков никого не обманут. Вы терпите поражение. Стратегия не работает, потому что кто-то пинает вас по яйцам при каждой попытке провернуть подобный трюк. И вот сейчас ты встречаешься со мной тайно и треплешь языком битый час, потому что боишься. Ты их боишься, Джерри.

— По, заткнись, — в голосе невидимого Джерри послышался металл. — Если еще и ты заведешь мне песенку про мифический СМЕРШ…

— Когда я произнес это название в посольстве, Кимов и бровью не повел, — По упорствовал. — Говорю тебе, они настоящие.

— Это обычная байка, которую рассказывают друг другу мои коллеги из числа фантазеров, — даже не видя Джерри, можно было представить его брезгливую гримасу. — Таинственная организация с именем контрразведки времен Второй мировой, существующая ради противостояния врагам СССР в мире корпоративного шпионажа. Сюжетец словно из дешевого триллера. Кто-то перечитал слишком много книжек о КГБ.

— Но ведь ваши люди гибнут, а планы терпят крах.

— Люди всегда гибнут, такая у них привычка. И если после каждой неудачи в делах сваливать все на таинственный заговор коммунистов, можно свихнуться.

— Не лги мне, Джерри.

Невзрачный японец залпом допил чай, поразив таким кощунством официантку, и поднялся. Борец, не успевший дождаться конца церемонии, тоже медленно вставал со стула.

Алекс посмотрел на донышко чашки с недопитым чаем, еще горячим. Одной рукой он тронул узел галстука.

— Я абсолютно честен, По. Конечно, посол Кимов пытался играть мускулами. Конечно, опасность есть, и потому я вызвал тебя сюда с соблюдением некоторых предосторожностей. Я даже открою небольшой секрет: все было не зря. И через пару минут я избавлю тебя от страха, По.

Невзрачный клерк, шагнув к Алексу слева, сунул руку под пиджак. Борец надвинулся справа. Алекс потянул развязанный галстук вниз, наматывая на ладонь.

«В сердце или по шее? В сердце не рискнет, я сижу, промажет. Второй страхует. Времени мало. Реакция? Рискнем».

Узкий длинный клинок, похожий на классический японский танто, тускло блеснул в свете ламп. Фальшивый клерк был уже у Алекса за спиной. Жертва казалась совершенно спокойной, гайдзин смотрел в одну точку, отражаясь в витрине — слушал разговор. Убийца действовал молниеносно: схватив за волосы, оттянул голову жертвы назад и одним движением полоснул по горлу.

— Русские, конечно, не идиоты, По. Они отлично знают, что умеют внушать страх. Только этот фокус не работает, если не бояться.

Что-то пошло не так.

Вместо податливой плоти лезвие скрипнуло, наткнувшись на плотную жесткую ткань, остановившую движение орудия. Алекс, не меняясь в лице, сомкнул обмотанную галстуком ладонь вокруг клинка и дернул вбок. Убийца непроизвольно подался вперед, и в глаза ему тут же плеснуло недопитым чаем.

Оттолкнувшись ногами, Алекс вместе со стулом опрокинулся назад. Падая, он со всей силы рванул захваченное лезвие, и спецткань галстука заскрипела от напряжения. Кисть нападавшего неестественно вывернулась, пальцы не удержали рукоять, и нож выскользнул из ослабевшей хватки. В последний момент убийца отпрянул, и повалившийся на спину Алекс сумел лишь ухватить его за полу пиджака. Движение длилось не больше секунды.

Дальше был удар о пол и громкий выкрик припавшего на одно колено японца, утянутого к полу вслед за жертвой. Кулак с намозоленными костяшками тут же ударил в челюсть, в глазах вспыхнула дюжина искр. Убийца насел сверху, с размаху припечатав коленом в живот. Напрягая пресс, Алекс яростно стукнул рукоятью танто о пол. Нож скользнул по ткани, ложась в расслабленную ладонь. Ловко перехватив оружие, Алекс ударил нависшего над ним противника снизу. Лезвие вошло в живот легко и быстро, словно невзрачный убийца был сделан из пластилина. Японец поперхнулся воздухом, и занесенный для второго удара кулак разжался. Алекс повернул лезвие. На лице лже-клерка, по которому все еще стекали капли выплеснутого чая, появилось плаксивое выражение ребенка, нежданно-негаданно получившего подзатыльник. Убийца широко раскрыл рот и гулко взвыл:

— У-у-ы!

— Засосало под ложечкой? — спросил Алекс, выдергивая нож и толкая противника в грудь. Сверху тут же брызнуло теплой красной влагой, но времени на брезгливость не оставалось.

Обутая в растоптанный ботинок нога борца тяжело опустилась на то место, где мгновение назад находилась голова Алекса. Он успел увернуться в последний момент, когда опешивший от маневра жертвы японец опомнился и кинулся на помощь. Упавший под ноги борцу клерк выиграл Алексу нужную долю секунды. Он откатился влево, и борец бросился следом.

«Не встать. Задавит».

Борец шагнул вперед, намереваясь все-таки затоптать врага. Алекс перехватил скользкий от крови нож правой рукой и, откинувшись на спину, метнул наотмашь. Борец вдруг замер, ощутив, как нечто жесткое и холодное вонзилось под челюсть. Лезвие вошло в шею почти по рукоять. Борец в недоумении поднял руки, словно собираясь вытащить клинок. Изо рта у него вырвался булькающий хрип, а мгновение спустя плечистый японец рухнул на пол как подкошенный.

— Сногсшибательный эффект у этих ножичков, — облегченно выдохнул Алекс и приподнялся.

Только теперь он услышал, как тонким голоском испуганно причитает забившаяся в угол официантка. Ее подруга пряталась где-то в подсобке, уже вызвав полицию. Алекс моргнул, и важно плывущий под потолком голографический карп исчез. Он брезгливо встряхнул руками и шагнул к столу, где лежала салфетка. Брошенная чашка и разлитый чай смотрелись в уютном ресторанчике на редкость неаккуратно.

— Ну, у меня минут пять, — пробормотал Алекс себе под нос, вытирая кровь с пальцев. Рядом стонал, зажимая рану в животе, невзрачный клерк. — Пора присоединиться к философским экзерсисам.

Он с неудовольствием посмотрел на перемазанный красным галстук. Посередине ткань рассекал глубокий рубец, по краям которого виднелись обрывки тонкой металлической сетки. Алекс улыбнулся сам себе и, не обратив внимания на перепуганных работников ресторана, направился к выходной двери.

* * *

По отвернулся от окна и посмотрел в темноту комнаты. Джерри ушел отсюда десять минут назад, оставив своего агента в одиночестве. А теперь в кресле, где недавно сидел шпион «Трепкор», устроился его новый куратор.

Алекс улыбнулся, зная, что китаец не видит его, скрытого во мраке. Сам же По на фоне окна смотрелся сейчас довольно жалко: худой, ссутулившийся, похожий на вырезанный из бумаги силуэт на фоне ночных огней. Когда они встретились, бледный и напуганный бизнесмен все понял без слов.

Алекс положил себе на колено пистолет — настоящий, не чета старомодной игрушке Кейсацу-тё. Джерри, поспешно сбегавший из отеля по служебной лестнице, вытащил его из скрытой кобуры, но выстрелить не успел. Алекс с неприязнью вспомнил отвратительный хруст сломанного запястья и хриплую агонию шпиона с удавкой на шее. Галстук был безнадежно испорчен.

Все вышло сумбурно и не слишком красиво. Алекс предпочел бы хорошую драку. Но агент корпорации явно был не из боевитых. Он попросту бросил По и пытался сбежать.

«Что ж… У трусов плохая карма».

— Вы невезучий человек, По, — произнес Алекс.

— Не надо сарказма, — голосом мертвеца ответил китаец.

– А я думал, вы любите ядовитый юмор, — Алекс взглянул на недопитую бутылку виски и оставленный мертвым Джерри стакан. — Вы создали впечатление циника. В этом, наверное, и проблема.

— Проблема? — с опаской переспросил По.

– Цинизм — философия неудачников и подлецов. А у такого люда век короткий. Вы сами накликали на себя беду.

– Деловые риски… — китаец мрачно усмехнулся.

– Моя любимая часть капитализма, — вновь улыбнулся скрытый тьмой Алекс. — Нет такой опасности, которой не может быть подвержен капиталист. Это так упрощает работу.

– Кровавая у вас работа, — еле слышно проговорил По.

— Не спорю, — согласился Алекс. — Я убиваю людей. Зато не убиваю человечество.

– Вы патетичны как настоящий коммунист.

– Это ваша циничная желчь играет. И нежелание признать поражение.

– Поражение я признал еще с Джерри, — По вновь повернулся к окну и спросил, не глядя: — Чего вы хотите?

– Для начала подтверждения, — Алекс коснулся рукояти пистолета. — Вы поняли, что все связи с «Трепкор» отныне прерваны? И что ваш уговор с русскими придется выполнять честно?

– Понял.

– От вас ожидается послушание и дружелюбие в дальнейшем.

– Да. Если останусь жив.

— О корпоративных мальчиках не беспокойтесь. Эти люди — дилетанты с завышенными зарплатами и спесивые отставники. Иначе мы бы сейчас не разговаривали. О физическом насилии вам стоит думать лишь в том случае, если хотя бы один из промышленных роботов «Такамура» не будет соответствовать техническим стандартам. Если хотя бы на одном заводе случится несчастный случай. Если хотя бы один кусок кода в программном обеспечении покажется подозрительным.

— Я уже понял, — отозвался По. — Честный бизнес.

— Вроде бы большой человек, а говорите о бизнесе с презрением настоящего пролетария, — Алекс взял пистолет и, наклонившись, аккуратно положил на пол у ножки кресла. — Не берите в голову, с кем не бывает.

— Со мной, — По обернулся, и в глазах его Алекс разглядел нешуточную обиду. — Со мной не должно такого случаться. Я же…

— Вы же сам Рэндал По, — Алекс пожал плечами. — Индивидуализм проделывает такой трюк с людьми. Надо было думать, когда вступали в мошеннический сговор, в наши-то дни смертоносной деловой этики.

— Как будто у меня был выбор.

— Выбор есть всегда, — Алекс развел руками. — Вы могли стать карпом, плывущим против течения, но сделали выбор в сторону выгоды. Увы, мистер По, но драконом вам не бывать.

— А вы говорите, как персонажи из книжек про Великого кормчего, — По вновь отвернулся к окну. — Наверное, так и должно быть. Вы даже назвали себя тем старым именем.

— Возмездие — это страх. А что страшнее для шпиона, чем те, кто существует, чтобы нести ему смерть?

— Правду говорят конспирологи. Вы действительно фанатики.

— Вы мелочны как истинный циник.

Алекс поднялся из кресла, заставив По вздрогнуть. Приблизившись к китайцу, он посмотрел в окно, тронув отодвинутую штору. В округе было тихо. Полиция успела побывать в отеле, но ушла несолоно хлебавши. Алекс посмотрел на часы и одобрительно хмыкнул. Сейчас подручных Джерри уже увезли в больницу, и если хотя бы один остался жив, то все внимание сосредоточено на нем. Тело корпоративного силовика коченело в подсобке. До обратного рейса оставалось четыре часа.

— Успеваю. Надо же.

— Что? — По осторожно, стараясь казаться незаметным, отодвинулся.

— Да так… — Алекс взглянул на него. — Вы, надеюсь, не против вывезти меня из гаража? Что-то не хочется по улицам ходить.

— Вывезти?

— Разумеется. Столь плодотворные встречи, как наша, должны быть короткими.

И Алекс ободряюще похлопал китайца по плечу.

* * *

Все закончилось прозаично. Он прошел паспортный контроль, когда в зале ожидания на большом настенном экране только начался выпуск новостей. О поножовщине в Синдзюку ничего не сказали. Тем лучше.

Аэропорт вновь был полон рекламы, настырно лезущей в глаза, стоило лишь моргнуть и активировать линзы. Народ все так же тек из стороны в сторону сплошным потоком, прилетая и улетая. Одинокий молодой мужчина европейской внешности быстро затерялся в толпе. Багажа у него не было, личность и место в самолете подтвердились при контроле. Ничто не мешало сейчас Александру смотреть сквозь широкие окна на взлетную полосу, ожидая посадки.

По вывез его из района, где все еще сновала полиция, и поспешно распрощался. Несчастному промышленнику сегодняшних впечатлений хватило, пожалуй, на годы вперед. Китаец явно боялся Алекса, и это было хорошо. Пусть помнит, когда пересядет в лимузин, как стоял и дрожал под взглядом профессионального убийцы. Пока шея помнит топор, в таких людях держится самый искренний энтузиазм.

За спиной горел яркий искусственный свет, такой же фальшивый, как все в этом городе. Япония походила на маску театра кабуки — изящная, но неживая. Слишком много виртуальных картинок, слишком много искусственных людей. Слишком мало времени, чтобы почувствовать что-то настоящее.

На таможне ему в спину смотрели друзья избитого в туалете оперативника, неспособные даже окликнуть. Где-то в городе не спал вечно занятой посол Кимов, уже сообщивший об удачных переговорах с китайцами. На другом конце света его ждали ирландские торговцы, ожидающие сигнала. А где-то далеко, под огромным куполом, затих родной Ефремов. Город мечты, город детства. Через пару лет обученные в тамошней новой академии пилоты полетят к звездам и увидят Марс. А в 2061-м году на красной планете появится настоящий город. И старые друзья смогут то, что ему самому оказалось не под силу.

Как бы хотелось сейчас сесть на самолет до Москвы! Дублин за столько лет успел опостылеть, особенно когда возвращаешься туда, только-только оттерев с рук очередную пролитую кровь. И снова ждешь очередного задания, очередного взгляда под юбку современной политики. Потому что когда-то давно дал слово делать то, что должно — то, чего не могут сделать другие. И вместо звездных далей тебе уготован долгий путь в грязной колее земной подлости. Но нужно идти по этому пути, потому что иначе в нем завязнет твоя страна, твой народ, а с ними и все человечество. Ибо однажды свинцовая крышка энтропии чуть не захлопнулась над Землей, и нельзя дать этому повториться.

То, что он сделал в Токио — лишь капля в море. Один жалкий мошенник, троица порочных наемников, смешное и нелепое кровопролитие. Но дьявол в мелочах, и эти мелочи у дьявола надо отобрать. Для того и трудились Александр с коллегами. Пусть каждый из них может сгинуть, не признанный Родиной, если провалится. Зато будут жить другие.

Алекс поправил узел нового галстука. Надежный инструмент, давший преимущество в драке, уже забрал курьер вместе с испачканным кровью костюмом. Через пару часов не останется ни следа его пребывания в Токио. Кроме мертвецов и страха, поселившегося в Рэндале По. Так обычно и заканчивалась каждая подобная поездка. Но теперь, при разрешении на работу под литерой «Т», все станет намного сложнее.

Приятный женский голос с милым акцентом сообщил, что начинается посадка на его рейс. Алекс отвернулся от окна, где деловито разворачивался на бетоне пузатый самолет, и зашагал к гейтам.

* * *

Из интервью профессора Г. Флеминга, автора документального фильма «Тайные орудия коммунизма: век двадцать первый».

— Профессор, вы утверждаете, что эта таинственная организация не является спецслужбой русских?

— Советский союз, разумеется, остается самой страшной угрозой свободному человечеству. Но даже эта страна вряд ли обладала бы дерзостью, сравнимой с той, что можно заметить в действиях предположительной группы людей, занимающихся самым настоящим терроризмом. Подобное творили разве что неоконсерваторы в США, но даже их ставленники были, прежде всего, агентами влияния. Эти же люди — скорее, некое извращенное подобие рыцарского ордена, цель существования которого состоит в защите и продлении существования СССР и его сателлитов ради утопической цели построения коммунизма. О них мало что известно, кроме нескольких городских легенд, слухов. Люди, с которыми я беседовал, утверждали, что организация, называющая себя СМЕРШ, не подчиняется советскому правительству и не является частью русской коммунистической партии. Они почти вездесущи в странах Восточного блока. Их основная функция — независимая разведка и контрразведка. Проще говоря, они, как и те, у кого позаимствовано это пугающее имя, занимаются зачисткой тайных врагов на передовой современных войн.

— И вы считаете, что это правда? Существование подобной группы…

— Знаете, в нашем мире, где шпионаж и убийства называются «лоббированием интересов», а разорение и саботаж «нестандартными приемами ведения бизнеса», нет более пугающего образа, чем люди, одержимые идеей, бьющие капитал его же оружием. Поэтому я искренне надеюсь, что ошибаюсь. Иначе на этот раз коммунизм не остановить.

Лев Соколов

Солнечный зайчик

Случалось вам гулять с любимой девушкой по родному городу?

Я вот гуляю. Прямо сейчас. Здорово, правда?

На самом деле, не так уж здорово. Во-первых, девушка не знает, что она — любимая. А во-вторых, я не был в родном городе целых три года. Это ведь срок…

Инка мне всегда нравилась. Еще со школы. Но я, чего греха таить, был тогда трусоват. Мы с Инкой с детства дружили. И когда стали постарше, тоже — только дружили. Знаете, как говорят: не можешь любить — сиди и дружи. Не решался я ей признаться. Это красавчикам в любви признаваться хорошо. Хоть пять раз на дню, всем подряд. А я ушастый. Нам некрасивым, признаваться трудно.

В общем, додружился я так до того, что окончил школу, высшее получил, и распределился в… научно-исследовательский институт на другом конце страны. Обычно, мальчишки на север едут. Чтоб, так сказать, овеяться суровыми северными ветрами. Добрать мужества. А у меня наоборот вышло. Уехал взрослеть с севера на юга. Субтропики, пальмы, девушки симпатичные. Они на юге гораздо виднее из-под одежды. Но я все равно постоянно Инку вспоминал.

Ну перезванивались мы с ней. Друзья же. Она меня «верным подругом» называла, когда хотела позлить. Вот, рассказала, как появился у неё. Нереально-ангельский. Имя его она с придыханием произносила. И Глаза у неё были… Короче, встрескалась Инка по уши. Поздравил я её уныло. Вот ведь, говорю, радость какая… Пожал в полной мере плоды собственной трусости.

В тот вечер пошел топить тоску в спиртном. Водку попробовал — тьфу гадость! Жжет, противная, пить невозможно. Ударил по вину. Южное вино хорошее, вкусное. Но с него же не напьешься. Никакого забытья. Только голова кружится. Вот я после бара и докружился до встречного полицейского патруля. Приняли они меня в нежны руки, отвезли в отделение бережно, уложили заботливо, — в отдельную каморку, под чистым одеялом. Я полицейским по пути успел поплакаться о жизненных обидах.

А с утра пожилой майор, по-отечески аккуратно, вставил мне моральный пистон. На предмет, что печаль во спирту топят только слабаки, а настоящий мужчина либо сам ситуацию принимает, либо меняет. Выставили меня из отделения. Я, пристыженный, на работу помчал. А там мне после работы тоже на общем сознании вставили — из полиции ж сообщили. Проработали меня так, что аж сгоряча чуть не женить собрались. Было у наших суровых девушек из бухгалтерского отдела такое предложение. Насилу отбился, и обещал больше с горя не пить. Только с радости.

На том и порешили.

На следующий день — принял я. Не спиртного, ситуацию. Если любишь, так надо радоваться за человека. Главное, пусть тот, нереально-ангелський, Инку счастливой сделает. Ударился я с головой в работу. Тема у нас, правда, была интересная. Наш институт, вообще, зеркала делает. Хорошие, кстати, зеркала. Так что я хоть и молодой специалист — а зеркальных дел мастер. Впахивал ударно. А в родном городе не бывал. Родители-то мои на стройку нового космодрома переехали. Отец инженер-строитель. Так что мне на историческую родину было и не с руки. Насчет Инки подуспокоился. Так, иногда ныло к дождю, как старая рана.

Ну с Инкой, да, все равно перезванивались. И стал я вдруг замечать, что у Инки глаз-то не блестит. Улыбка померкла. Почуял я, путем дедуктивного метода и тонкого чутья: что-то не так с нереально-ангельским. Уточнил все у своей агентуры (как-никак, одноклассников в родном городе полно). Да и с матерью Инкиной у меня отношения замечательные. Она и была мой главный агент, у неё свой интерес.

Короче, оказался нереально-ангельский — козлищем. И это еще эфемизм. Шлялся он по друзьям, пахнущим женскими духами. Жениться обещал. Детей не хотел. Ему и так все замечательно было. А потом и вовсе появилась у него другая, главная женщина в жизни. Рассказал он Инке, что любовь была, но сердцу не прикажешь — и катапультировался в прекрасное далеко.

Фините-ля.

Я как узнал, мне стыдно стало. Хоть в петлю лезь. Это ведь из-за меня все случилось. Из-за моей юношеской трусости. Если бы я в свое время Инке в любви признался. Ну… всякое могло быть. А вдруг бы стала она моей? Не было бы у неё тогда в жизни нереально-козлорогово. А я ей на это даже шанса не дал. Если кого любишь, должен быть готов защитить. А я, выходит, осечку дал, пока свои страхи лелеял.

Я про это всю ночь думал. Наутро — пришел к руководству, и говорю: нужен отпуск, еду в родной Энск. Неодолимые личные обстоятельства. А мне руководство в ответ: никакого тебе отпуска, хлопчик, мы тебя в важную командировку посылаем. Я вспылил, сразу обострять полез. Но не успел, потому как руководство говорит: вот в родной Энск в командировку и поедешь. Потому что решение принято — испытывать систему в городских условиях будем там.

Я аж чуть мимо стула не сел.

Совпадение. Судьба.

Такси. Самолет. Снова такси… Вот и город родной. С этим теперь просто. Это раньше, до второго Союза, билет, говорят, ползарплаты мог стоить. Прибыл я, поселился в гостинице, связался со своим «главным агентом». А потом набрался духа — Инке позвонил. Зашел к ним домой. Инка мне так обрадовалась, что я и не ожидал. Главный агент меня пирогом нагружает, и подмигивает усиленно: мол, штурм унд дранг, все такое… Ну я Инку гулять пригласил. Покажи, говорю, что в городе изменилось. Три года не был, столько здесь настроили, что родного города теперь не знаю. Айда?

Инка и согласилась.

Айда.

Случалось вам гулять с любимой девушкой по родному городу?..

На улице было свежо. А скоро мне, теперь уже южному человеку, стало даже холодновато. Шел ленивый снежок, который тут же начал оседать на пушистой Инкиной шапке, как серебряная оторочка. Мы протопали по нашему старому двору, и отправились навстречу новым достопримечательностям.

— Сперва покажу тебе новые улицы нашего района, — Предложила Инка, цокая каблучками сапог по заснеженному асфальту.

Как они, девушки, на каблуках равновесия держат?..

— И много их у вас? — Поинтересовался я.

— Три, — улыбнулась Инка. — По одной на каждый год твоего отсутствия.

— Добро, — согласился я.

— Тогда следуй за мной.

— Тогда позвольте вашу руку, сударыня, — я изобразил правой рукой «кренделёк».

— Извольте, сударь, — благоволила Инка.

И мы пошли.

— Ты хоть расскажи, чем сейчас занимаешься. — спросила Инка. — А то все обо мне, да обо мне.

— Да все тем же, — я улыбнулся. — Зеркалами.

— Ну-у… — Инка не закончила.

— Чего?

— Не знаю. Мне всегда казалось, что ты в жизни займешься… чем-то более важным. Ты же всегда отличником был.

— А зеркала по-твоему не важно? — Удивился я. — Стыдно слышать такое от женщины. Вот ты перед выходом во что гляделась, когда губы красила?

— В зеркало.

— То-то! — Наставительно утвердил я. — А если бы не зеркала, то как бы я в тебя в школе солнечные зайчики пускал?

— Точно, было, — улыбнулась Инка. А помнишь, как вы с мальчишками маленькие зеркальца в классе подвесили, и лазерной указкой с задних парт в лицо нам засветили?

— Еще бы. Это мы с Вадькой Бастрыкиным всю перемену возились.

— А Марья Сергеевна вас потом к директору. И всему классу лекцию, что лазером в глаза светить нельзя.

— Это мощным нельзя, — отмахнулся я. — У нас все было рассчитано. Хотя, дураки конечно. Щас уже помню, как зеркалальца на жвачку лепили, как ход луча рассчитывали. А вот чего в этом смешного было, не помню. Повзрослел, видать.

— Да куда уж. Повзрослел, — отмахнула Инка. — В детстве с зеркалами возился. И сейчас то же самое.

— Я тебе больше скажу — признался я. — Я на работе до сих пор солнечные зайчики пускаю.

— Да ладно!

— Точно. Надо же проверять отражательную способность. А вообще, зеркала… — я волевым решением оборвал сам себя, — нет, а то как начну, так пять часов тебе по ушам ездить буду. Давай лучше ты мне про свою работу расскажи. Ты все там же?

— Да, учу детей. Двадцать восмая средняя, имени Иосифа Сталина.

— Чего у тебя на работе новенького? Хотя, извини, — оборвал я сам себя — глупо спросил, у тебя в исторической науке «новенькое» не часто бывает.

— Не скажи, — обиделась за профессию Инка, — это твои зеркала, небось, с пятнадцатого века не менялись. А у нас сейчас как раз, загвоздка: английская компартия все-таки продавила открытие документов по перелету Гесса. И о предвоенных договорах с гитлеровской Германией.

— А, слышал в новостях, — кивнул я головой — Подлые договоры. Не зря их столько лет британское правительство стыдилось показывать.

— Ну и вот. А как учить детей? Это ведь совсем другой расклад по предвоенному периоду получается. Вот и приходится самим описывать, в меру сил. Пока ждем скорректированную программу. Хорошо, что теперь с этим быстро. Кстати, в новом варианте общего учебника, в главе по предвоенному периоду 40-х, будут учтены и мои предложения. Я их полгода назад в МинОбр посылала. Теперь даже буду в списке авторов.

— Молодец ты! — обрадовался за Инку я. — Так я, оказывается, под руку со знаменитостью иду.

— Да ну ладно тебе, — смутилась Инка. — Нас там человек триста, чьи предложения в учебнике учли. Я ближе к концу списка.

— Все равно, молодец.

Шагов двадцать мы прошли молча.

— Знаешь, — хлопнула меня по предплечью Инка, — я прямо иду сейчас с тобой, и так мне хорошо.

— Правда? — От неожиданной приятности я разомлел.

— Конечно. Я почти по такому же маршруту наших шестиклашек водила. Тридцать человек! Это как муравьёв в авоське тащить. Не уследишь. А ты один. Иду, вот, отдыхаю.

— Гм-м… — Честно говоря, не на такое объяснение я рассчитывал, и слегка подувял. — А чего такое «авоська»?

— Ты чего, не знаешь? — округлила глаза Инка. — Совсем одичал там, на своем юге. Это же сейчас самый писк моды! Ретрофутуризм. Дико удобная вещь. Вернемся домой, я тебе покажу.

— Лады, напомню.

Мы вышли с боковой улицы, и оказались на широком светлом проспекте. Перспектива была потрясающая. Прямой как стрела, широкий как полноводная река, с редко стоящими разноцветными домами, особенно яркими на фоне снега, он вызывал ощущение простора, праздника, движения куда-то туда, к горизонту, в лучшее завтра.

— Что-то коммунальщиков на улицах много, — заметила Инка, оглядываясь, — и полиции. Прям столпотворение какое-то. Крупный снегопад что ли обещают?

— Может быть. — Согласился я. Обманул её, выходит. Я ведь точно знаю, что снегопад не ждут. Бросил короткий взгляд на часы: — двадцать пять минут до лимита.

— Здравствуйте, Инна Ивановна! — Затормозив, пискнуло Инке какое-то утепленное розовым комбинезоном дитё, со смешными косичками.

— Здравствуй, Леночка, — ласково сказала Инка.

— А это жених ваш? — поинтересовалась нахальная кнопка, развернув на меня голову так, что косички взбрыкнули.

Инка как-то странно крякнула, но не покраснела ни на тон. Потому что и так красная. Мороз.

— Нет, это мой друг и одноклассник. То есть бывший конечно.

— Бывший друг? — уточнила девочка.

— Одноклассник. А друг настоящий.

— Поня-яятно. — Важно протянула Леночка. Хотя чего её там могло быть понятно, когда даже мне непонятно… — Я побегу тогда. До свиданья Инна Ванна!

Девчонка вихрем рванула мимо нас, только косички взбрыкнули.

— Вишь ты теперь какая почетная стала, — ухмыльнулся я. — Инна Ванна!

— Ты еще подшпиль, — тыкнула меня локтем Инка. — Хорошо еще, младшеклашку встретила. А то завтра бы вся школа нам с тобой кости перемывала.

— Ну и что? Пусть бы себе пошушукались всласть. Тебе жалко, что ли?

— Нет, — ответила Инка, — не жалко. Нам направо сейчас.

Мы свернули направо, на боковую улочку. И буквально через пять минут оказались на…

— Кра-со-та! — В три приема выдохнул я.

Бульвар правда был красивый. Раскидистые деревья выстроились в две линии. А рядом с ними, ближе к пешеходной дороге, вытянулись кусты. Наверно летом, когда бульвар одевался зеленью, отсюда было почти не видно окружающий город, и люди могли представить себя идущими по лесной алее. Но и сейчас, зимой, — вид был хорош. Снег одел деревья и кусты густыми белыми кронами. Оттого бульвар был похож на какое-то сказочное ущелье. По «ущелью» шли прохожие. Спешащих здесь почти не было, видимо бульвар лежал в стороне от суетных путей. Неторопливо двигались молодые мамы с колясками. Часто — парами. Пока мальцы дышали короткой зимней прогулкой, подружки обсуждали семейный быт. «А он мне такой… А Милка-то, ну ты её знаешь…» Контрастом к расслабленным мамам, навстречу прошел ведущий коляску парень. Совсем молодой, он вез передвижную люльку с таким осторожно-ответственным лицом, что напоминал сапера из старого фильма; так возят взведенную бомбу. Тронь — и бабах. Не иначе, жена доверила чадо в первый раз.

— Бульвар Санкары. — объявила Инка.

— Того самого? — переспросил я.

— Ага. Да вон он и сам стоит.

— Где?

Я повернулся, следуя Инкиной указующей руке. И правда, у меня за спиной, в конце бульвара, стоял Томас Санкара. Деревья выстроились, оберегая памятник полукругом почетного караула. Небольшой бронзовый монумент: чернокожий человек, в парадной форме армейского капитана далекой африканской страны. Он стоял, сложив руки на груди, и любовался перспективой. Бронзовое лицо его было задумчивым, и удовлетворённым, легкая улыбка оттеняла губы. Похоже, ему тоже нравился бульвар.

Я знал фотографию, с которой скульптор, исполнил памятник. Самый бедный президент. Чернокожий со светлой душой. Он не мог дожить до наших дней, чтоб увидеть новый СССР. Даже если бы его не убили… Время. Томас Санкара родился больше века назад. Впрочем, не дожили многие, кто был гораздо моложе. Новому Союзу пришлось отстаивать право на существование. Многие отдали жизнь, чтобы мы с Инкой могли сейчас пройтись по бульвару. Наши города украшали памятники и соотечественникам. И даты рождения на них были — не старше моего отца.

— А это что? — Я показал на саблю на поясе у Санкары. Выделялась она изрядно. Если весь памятник, как и положено, успел благородно потемнеть, то рукоять сабли блестела как молодое золото.

— А, это… — Инка засмеялась — наше городское поверье. Я даже не знаю откуда… В общем, детишки верят, что если подержишься за саблю Санкары, то станешь таким же честным и храбрым. Мой класс, когда мы сюда ходили, все потерли. Даже девчонки. Вот.

— Чего только народ не придумает, — качнул головой я. — Наука такие успехи делает, а тут у вас заповедник. Махровые суеверия.

— Да ладно тебе, — сморщила носик Инка. — Когда-нибудь любому человеку, мужчине, или женщине, придется делать в жизни сложный выбор. И если он поступит правильно… Какое значение будет иметь, что его большой путь начался с маленького суеверия?

— Ну так-то да, — согласился я. — Пойдем?

— Пойдем.

Я снова взял Инку под руку, а сам ловко извернувшись быстро тиснул пальцами левой руки по сабле Санкары. Так, на всякий случай. Для храбрости.

Мы двинулись по бульвару.

Мимо на кавалерийских рысях проскакала мощная команда пенсионеров. Шли на скандинавских палках, давая друг-другу ценные советы, и беззлобно подтрунивая. «Семён, ты палку-то назад тяни, отпускай в кисти… Михална, не отставай!.. Ты ж сама отстала!.. Так я от всех отстала, а ты еще и от меня…».

Я оглянулся. Санкара все так же провожал нас, своей задумчивой улыбкой. Они нужны, эти памятники ушедшим людям. Они напоминают, как трудно, тяжело, опасно шли люди к новому Советскому Союзу. Ростки будущего, которое стало нашим, взрастали по всему миру, в душах лучших. И эти ростки топтали. Вытаптывали усердно, основательно. Сперва били по душам. Если не помогало, убирали людей. А люди все тянулись к свету. «Революционеров можно убить; идеи — никогда!» Это когда-то сказал Санкара. О себе. И о многих советских людях, с которыми никогда не был знаком. О тех, кто шел курсом на светлое завтра. Это надо помнить. Не просто так к нам в руки упало наше хорошее настоящее. Его создали. В борьбе. И борьба не окончена.

— О чем задумался? — Тронула меня за руку Инка.

— А? — Я очнулся, и понял, что уже довольно долго иду погруженный в свои мысли. — Да так, о людях… О памятниках.

— М-мм, — Инка кивнула. — А хорошо, что памятники теперь делают вот такими.

— Какими? — Уточнил я.

— Небольшими, в человеческий рост, — пояснила Инка. — Старые-то памятники, помнишь? Даже времен первого Союза. Человек — десять метров! Сабля в руке — сорок метров! И все это на постаменте высотой с девятиэтажку. Подойдешь к нему, — и видишь только ноздри снизу.

— Ну, — я почесал затылок, — это так предки пытались масштаб личности передать.

— Да это понятно, что масштаб. И памятники были хорошим людям. Только вот масштаб личности — он же не в размере тела. А теперь хорошо. Подходишь к памятнику, и глядишь человеку в лицо. А он может даже ростом меньше тебя. Смотришь — такой же, как ты и я. А вспоминаешь что он сделал — и не такой же. И хочется до его высот стремится. Так думаю.

Я посмотрел на Инку уважительно. Я всегда знал, что она умница. Она оказывается, о том же что и я сейчас думала. Только своим путем. Вот она у меня какая. То есть, еще не у меня… да… Я опомнился и посмотрел на часы. Десять минут до лимита.

Бульвар вывел нас на красивую площадь. Здесь тоже были деревья, вымощенные плиткой тротуары, и круговое движение. Автобусы, редкие машины, и оживленная велосипедная дорожка.

— А это площадь «Первого Красного Знамени», — объяснила Инка. — Название длинное, пэтому часто «первознаменкой» зовут.

Видно было, почему эту площадь так назвали. В центре площади тоже был памятник. Этот был групповой. Суровые стальные мужики с мечами и щитами. В древних кольчугах. Доспехи побиты, щиты порублены. А смотрят гордо. Центральный мужик, косая сажень в плечах, щита не имел. В одной руке держал меч, а в другой — знамя. Древко у знамени было из металла, но сам стяг — живой. Треугольное алое полотнище билось и трепетало под порывами ветра, иногда разворачивая свое крыло в полную силу. Красная изменчивая вспышка на фоне белого снега.

— Когда случился Большой Кризис, и республики снова стали собираться в Союз, — заговорила Инка, — началась настоящая чехарда с символикой. Предлагали разные союзные флаги. Старый трехполосный, императорский. С двухголовым орлом. Бело-зеленый, сибирский. Даже какой-то из четырнадцати полос был. Всякие старые княжеские, вроде рязанского жеребца на желтом поле. И красный. С красным-то не все согласны были. Упирали на то, что нужно возвращаться к корням… уважать традиции… Пригласили историков. А они сказали, что красный флаг — и есть самый старый из известных. Во всех старых русских летописях флаги у дружин «червленые», то есть красные. Ну и всё, критики и припухли. Сказать нечего. Выходит, красный флаг — и русский, и советский. А у нас, видишь, теперь памятник предкам поставили.

— Хороший памятник, — Кивнул я. — Это тоже наша история.

Я поглядел на часы. Время подходило к черте. Да и место было подходящее. Пора.

Инка, — я повернулся к ней, и поглядел в её луговые, бездонные глазища — ты это… ты встань вот так, пожалуйста.

Инка непонимающе остановилась.

Сердце билось молотом. Время будто замедлилось, полилось тягучей патокой.

Ну, пан или пропал! Теперь нужно действовать быстро.

Раз! — Ловко встаю на колено.

Два! — Лихо снимаю шапку. (Мелькает мысль, что может не стоило; эх, уши вы мои уши…).

Три! — Дергаю молнию на куртке и лезу правой рукой под мышку. Таким отточенным движением достает пистолет специальный агент Борис Стальнов, про которого уже третий фильм сняли. Только у меня там не пистолет, а хрупкая красная роза…

Вот на «три» у меня заминка и вышла. Чьи-то крепкие руки взяли меня сзади под локти, и вздернули обратно с колен на ноги.

— Дяденька, вам помочь? Поскользнулись? — послышались с двух сторон заботливые голоса.

Я завертел головой, разгоняя воздух ушами. Подхватили меня две симпатичные девчонки-старшеклассницы. Крепкие, красные от мороза, глаза озорные. Обычно мне нравится, когда младшие по возрасту ко мне «дяденька» обращаются. Я так себя сразу взрослее чувствую. Но в этот момент мне такое обращение показалось некстати.

— Какой я вам дяденька, — буркнул я. — Я только три года назад институт закончил… И не поскользнулся я. Вот, предложение девушке делаю…

— Ой, извините-извините! — хором зазвенели девчонки. — Нам сзади-то не видно. Думали, вы упали.

— Спасибо, ничего, — я наконец освободился, сунул руку под куртку, извлек розу, заговорил пылко. — Инка, ты!.. выходи за меня замуж! Пожалуйста.

«Пожалуйста», — это я зря сказал. Это меня девчонки сбили. Мне опытные товарищи старшего возраста говорили, что женщины любят уверенных. А я тут — «пожалуйста»… И роза помята. Эх, все не по плану…

А Инка стоит, смотрит на меня. И не знает, что сказать.

— Девушка, вы соглашайтесь, — подала голос школьница со стороны моего левого плеча, обращаясь к Инке. — Смотрите, симпатичный какой, ушастенький.

— Нет Люда, — дала голос вторая школьница, серьезным голосом пионерской вожатой. — Что ты влияешь?! Такие серьезные решения каждый должен принимать сам.

— Вы не бойтесь. На неё не повлияешь, — пробормотал я. — Щас погодите, я сам, на второй заход…

Я снова упал на колено в снег, на утоптанное место. Народ вокруг начал озираться, и останавливаться. Заулыбались. Цирк им бесплатный.

— Инка, ты не отказывайся. То есть, ты соглашайся, — сбивчиво зачастил я. — Я тебя люблю.

— Давно? — как-то растерянно уточнила Инка.

— Всегда! — решительно махнув розой, признался я. Но как ученый, тут же сообразил, что формулировка не точна, и поправился, — С пятого класса. Я для тебя что угодно сделаю. Хочешь — снега растоплю! Хочешь — весну принесу! Хочешь — зажгу для тебя на небе второе солнце!

Инка наконец пришла в себя, посмотрела насмешливо, и вместе сердито.

— Встань, Вась. Коленку застудишь. Солнце зажжешь… Не люблю я такой треп. Видала уж трепачей…

— Инка, да ты чего! — от возмущения я даже забыл стесняться, и опять вспрыгнул на ноги. — Разве я когда трепался? Да ты разве сама не чувствуешь? Инка! Ведь теплеет!

Инка машинально провела рукой, разуживая шарф. На улице действительно теплело. Люди вокруг заголосили. Людская волна качнулась. Отец рядом с нами забросил мальчишку себе на плечи. На нас уже никто не смотрел. Все смотрели в одну сторону.

— Смотри, — сказал я, протягивая руку.

Инка посмотрела туда, куда глядели теперь все. В небе сияло второе солнце! Первое, как и положено зимнему, ютилось по-над горизонтом. Второе — гордо шло выше. Воздух вокруг стремительно терял зимнюю бледность, и наливался золотистым теплым, радостным светом.

— Это… Это что? — растерянно спросила Инка.

— Орбитальная спутниковая группировка для изменения погоды, — улыбнулся я. — Оснащена зеркалами для перенаправления солнечных лучей на нужные участки поверхности Земли. Тот спутник, что мы сейчас видим, — «Алоэей». За ним идет «Аэт». Потом «Пасифая». И так далее.

— Дети Гелиоса, — повернулась к мне Инка.

— Да, дети солнца из греческих мифов. Так их назвали. Теперь они несут нам свет своего отца. Вместо того, чтоб бесполезно уходить в космос, лучи идут к людям. Понимаешь, Инка? Пока это только эксперимент. Пока мы можем согревать лишь небольшие участки. Но когда мы нарастим орбитальную группировку!.. Это тепло. Это свет. Урожаи.

— Я слышала конечно… — задрав голову, говорила Инка. — Только не думала, что сегодня. И у нас… Неожиданно как будущее наступило… — она посмотрела на меня, и констатировала: — Ты заранее знал?

— Все уже знают, пока мы гуляем, — я окинул взглядом толпу. — Поэтому все коммунальщики на улицах. И другие службы. И любопытные, кто не на работе. Но да, я знал раньше. Я же тебе говорил, что занимаюсь зеркалами…

— Так это… твои зеркала?

— Нашей конструкторской группы, — заулыбался я. — Знала б ты, сколько там было работы… Чтоб гибкие, компактные, и с нужной отражающей способностью. А уж баллистики как маялись. Зеркало ведь как солнечный парус работает. Солнце давит, и спутник уносит с траектории… Лучшие люди страны над проектом работали. Ну, и я в их числе, — я шмыгнул носом. — Ты розу-то возьми, а?

Инка улыбнулась, и взяла протянутую розу. И посмотрела на меня какими-то другими глазами.

— Так, ты, выходит, сегодня герой?

— Да ну, какой я герой… — пожал я плечами. — Я подвижник. Вон, взял, и солнце поближе к тебе подвинул. Я люблю тебя Инка. Я правда для тебя это сделал.

— Подвижник… — Инка сказала это ласково. — А тебя там, в твоем городе, учителя истории нужны?

— Ха! — я аж задохнулся. — Еще как нужны! Очень нужны! — и полез целоваться.

Случалось вам целовать любимую девушку?..

В голове у меня шумело. Люди вокруг шумели. Всем вокруг было радостно, и тепло, хотя спутник еще не успел сильно нагреть воздух. Это был общий праздник. Для всех. И для двоих.

В нашей стране в этом нет противоречия.

Шура Тверских

Учитель русского

— Вот те и гуфанитафный лагефь, — едва переводя дух, выдавил Вадим Завалов и схаркнул красную слюну.

В плевке выделялись два осколка, от вида которых у Завалова сильнее заныло во рту. На вставные зубы перейти он рассчитывал поближе к восьмидесяти. А тут, стоя на четвереньках и привалившись боком к выщербленной стене, Завалов сообразил, что до старости нужно еще дожить. Взмокшая футболка прилипла к спине. Голова казалась чугунной.

— Ай да Пал Сергеиф, ай да молодец! — бубнил Вадим Завалов. — Недельху, гофорите? Сволотщь… — попытался встать; поморщился на чьи-то рыдания и бросил, не оборачиваясь: — Сказы им, чтоп заткхнулись, а?

— Ч-что г-говоришь? Н-не понимаю! — откликнулся трясущийся голос.

Завалов прикрыл глаза. Сплюнул кровь и скрипящий на зубах песок. Заговорил, чеканя каждый слог:

— Сделай так, чтобы стало ти…

Но тут заткнулись все: на полуслове, на полувсхлипе. За выбитыми окнами слышались быстрые шаги.

* * *

«Может, не поздно свалить?» — подумал Завалов три часа назад.

Выжженные просторы под брюхом «вертушки» сменились квадратами развалин. На засыпанных мусором улицах копошились тощие, покрытые коростой собаки.

Отсек трясся и гремел, будто вертолет собирался развалиться в воздухе.

— Я слышал, там сразу заявление писать надо, чтобы пневматику выдали! — проорал сосед Вадиму на ухо.

— Зачем?! — закричал в ответ Завалов.

— Ну как! Собаки голодные! И обезьяны! Тоже!

«Какие обезьяны? Тут что, леса где-то повырастали?» — успел подумать Завалов. Все понял, и с изумлением уставился на шутника.

Даже самые храбрые студенты, активисты и массовики-затейники, кто на перевалочной базе трепался про важную миссию и взрослые, сознательные поступки, теперь притихли. Восемь мальчиков, три девочки, не старше двадцати пяти. На покрасневших от солнца физиономиях одно и то же: «Что я тут делаю?»

С высоты лагерь напоминал шмат мыльной пены. Полусферы из граненого плексигласа на фоне городских руин, поточенных оспинами от осколков и пуль. У шлюзов — очереди и горы хлама. Вперемежку белые и темнокожие, пропитанная пылью униформа и грязные обноски. Ревущие дети, взрослые с пустыми глазами.

Начальник лагеря Кузнецов напоминал здешние руины. Немолодой, с высохшим и почерневшим от ветра лицом. Глубокие морщины походили на трещины в глиняной маске. Потертая форма с выгоревшими красными крестами. Неприязненный взгляд.

— Завалов, Вадим Иванович. Проектирование систем невербальной передачи информации, — читал Кузнецов, щурясь на экран планшетника. — Аспирантура, второе высшее, четыре всесоюзные выставки, международный проект. Ну, надо же! Военная кафедра, курсы, допуск… Указано, что на должность преподавателя. Ты что здесь преподавать собрался?

Завалов достал из рюкзака картонную папку.

— Понимаю, кем вы меня считаете, Павел Сергеевич, но я изучил все, прежде чем подать заявление. Я работаю над инновационным проектом…

Кузнецов нетерпеливо вырвал из рук пачку распечаток. Пролистнул, задержавшись на таблицах. Усмехнулся.

— Ты что, наркотой злоупотребляешь?..

Вадим Завалов сделал вдох, и даже успел открыть рот; Кузнецов вскинул руку.

— Есть такие, кто от сытого житья-бытья дуреет и отправляется на поиски смысла жизни. Кажется им, что только в говне по горло, героически превозмогая ради высоких целей, можно прожить стоящую жизнь. Юношеский максимализм. А есть другие. Этим отметку о гражданском участии в личное дело подавай, строчку в биографии и значок на лацкан…

Завалов постарался не отвести взгляд.

— Но с такой чушью, — Кузнецов ткнул в растрепанную стопку бумаг, — ты первый и, надеюсь, последний. Как тебя на базе не завернули! Что им сказал?

— Что собираюсь преподавать русский язык. И это правда! Направление только начинает развиваться! И без длительных полевых испытаний…

— Спасибо, что предупредил. Значит, скоро толпами сюда повалят? Ты не понимаешь, где очутился, студент Завалов. Посмотри вокруг, да повнимательней.

Предложение не было риторическим. Кабинет Кузнецова находился на верхотуре тонированного купола. Внизу, под прозрачным полом, в три яруса кишел людской муравейник. На уровне глаз раскинулся белый прожженный солнцем простор. Завалов обернулся: за спиной ощерилась выбитыми окнами развалюха-пятиэтажка, первая в ряду своих сестриц по несчастью. Полоскались на ветру рваные занавески, сочилась из пробитых стен легкая пыль.

— Там живут люди, — Кузнецов ткнул пальцем в сторону пустоши, абсолютно безжизненной на вид. — Очень похожие на нас, но есть существенное различие: они родились в другой эпохе. Пока ты, студент Завалов, выбираешь пиво и закуску в супермаркете, местные аборигены добывают еду любимым способом — отбирают у соседа при дележе гуманитарного пайка. Ты, наверное, слыхал такую притчу? «Дай ему удочку, научи ловить рыбу, и он будет сыт постоянно». Эти люди уже получили автомат Калашникова, и теперь не согласятся променять оружие на рыболовные принадлежности. Здесь царит век готтентотской морали. Пока на этом клочке земли тихо. Но все, что ты видишь под ногами, Завалов, сворачивается и грузится на машины за два часа. Аборигенам наплевать, где нейтральная полоса. И что ты можешь им предложить? Вот эту папку? Они ведь даже туалетной бумагой не пользуются — ты в пролете по всем фронтам.

«Аллес капут», — подумал Завалов. Если отметка о гражданском участии уже испарилась списка бонусов, то стоило побороться за отчет о полевых испытаниях.

— Но раз я здесь — почему нельзя попробовать? Мешать никому не собираюсь, сделаю все, что поручите. А в свободное время вы дадите мне группу, десять человек …

Кузнецов собрал распечатки в папку, ткнул ее Завалову в руки.

— Вот что. Портить тебе биографию немедленной депортацией я не буду. Ресурсов нет, чтобы всяких недоумков доставлять на базу немедленно, не растеряв по запчастям в дороге. Поработаешь чуток. В соцчасти не хватает учителей. Это то, что на самом деле нужно, вместо твоих бумажек. Потом пойдешь к медикам и пожалуешься на здоровье. Здесь у каждого второго проблемы с акклиматизацией, разбираться с такими некогда. Неделя, и ты поедешь домой на продовольственном челноке. Тем и закончим.

Кузнецов приподнял рукав, обнажив допотопный браслетник, ткнул какую-то кнопку:

— Хала, поднимись! — потом взглянул на Завалова и неискренне улыбнулся: — Тебе — отметка о практике, мне — никаких проблем. Понятно выражаюсь? Этой чуши здесь не место.

«Что за..?» — мысленно удивился Вадим Завалов, увидав Халу.

В Хале оказалось метра полтора роста и две тонны жизнерадостности. Это была темнокожая полукровка с всклокоченными волосами, одетая в форму со споротыми шевронами. Как новогодняя елка, Хала была обвешана девайсами. За ухом виднелась коробка-переводчик, левый глаз накрывал прозрачный визор. На шее болталось две пары наушников-пуговиц, старых, проводных. Запястья под закатанными рукавами куртки искрились от обилия браслетов всех сортов.

— Здравствуйте, доктор Кузнецов! — затараторила Хала, улыбаясь во все тридцать два желтых зуба, и над лохматой головой зажглась россыпь значков-эмодзи. Завалов с ужасом опознал сенсорную игрушку, которой его задолбала младшая сестра еще пару лет назад.

— Привет, друг За-ва-лов Ва-дим, — Хала запнулась, справляясь с именной конструкцией, прочитанной со стеклышка или нашептанной на ухо чужеземной чудо-машинкой. — Как дела, Вадим? Как настроение?

— Это новый человек в учебную часть, Хала. Отведи его к Антону Константиновичу, — указал Кузнецов и отвлекся, вчитываясь в сообщение на экране планшетника.

Хала схватила Завалова под руку, будто старого приятеля, и поволокла к дверям.

Это не походило на экскурсию, но в пути Завалов рассмотрел лагерь от верхнего уровня, потолком которому служило застекленное небо, через два этажа прозрачных клетушек, загроможденных коробками и оборудованием, ряды коек, отгороженные друг от друга простынями, до самого низа, где пахло кухонным чадом, дезинфекцией и хозяйственным мылом.

Завалова интересовала лишь коробочка с проводами и диодом за ухом у Халы. Модель не удавалось определить на глаз, а ведь в этом крошечном устройстве мог таиться выход из его дурацкого положения. Бюджетный вариант этого выхода. Разговору с Кузнецовым Завалов не то, чтобы удивился. И не то, чтобы он оскорбил его до глубины души. За последние пару лет препоны от местечкового начальства не в меру активный студент встречал десятки раз, а работа все двигалась, изредка петляя по обходным путям.

Эх, если бы можно было этот переводчик потрогать руками…

— Постой секундочку, — не выдержал Завалов.

Хала уставилась на него, часто моргая.

— Что случилось, Вадим? — спросила она напряженно, и значки над головой окрасились розовым.

— Ничего-ничего. Скажи, что это за штука у тебя за ухом? Переводчик?

Улыбка полукровки мгновенно погасла, эмодзи сделались ярко-красными. Вадим поспешил исправить ситуацию:

— Я специалист по таким штукам. Хотел бы посмотреть ближе. Ты одна, или есть еще ребята с такими же устройствами?

На голограмме расплылся в хитрой улыбке желтый смайлик.

— А что ты мне за это дашь? — сказала Хала и, не оставляя возможности подумать, потянула Завалова за руку. — Дай браслет! Вот этот, он красивый!

Завалов хотел возразить, что браслет не красивый, он — многофункциональный. Доступ к почте, рабочему хранилищу и личному аккаунту гражданской ответственности, трехступенчатая система защиты. Сними его — и останется лишь кусок пластика и пара микросхем.

«Ничего, купишь новый», — одернул себя Завалов, обнуляя настройки.

Он поймал жадно потянувшуюся руку.

— Мне нужно изучить эту твою коробочку. И еще нужно человек пять, таких как ты, не старше. На полдня, поговорить и провести один небольшой тест.

— Антон Константинович не спешит, он может подождать, — довольно оскалилась Хала, примеряя обновку.

«Мартышка и очки».

На выходе, в скопище аборигенов, женщин и детей, Завалова и Халу обдало горячим паром и вонью застарелого пота из узких дверец тонированного модуля.

— Помоечная, обязательные водные процедуры после регистрации, — с гордостью пояснила проводница. — Пройдем через главный. Это быстрее. В обход еще четыре модуля.

Они вывалились на улицу, прямо в дурно пахнущую толпу. Хала прокладывала себе дорогу с упорством ледокола, визжа и орудуя локтями. За ней тащился Завалов, вздрагивая от пинков и отпихивая руки, хватающие за одежду и рюкзак.

— Лагерь переполнен, эвакуация на базу происходит медленно, — орала Хала, возомнившая своим долгом пояснять все, что происходит вокруг. — Люди сидят четыре дня, злятся.

Столпотворение поредело, спекшаяся земляная корка под ногами сменилась занесенным пылью асфальтом. Завалов с опаской рассмотрел нависшие над самой головой останки домов.

— Куда мы? Здесь безопасно?

— Бомбардировка была неделю назад, фронт ушел. Ты хотел таких, как я? Они обследуют дома, ищут спрятавшихся.

Хала тряхнула головой, будто хотела прогнать навязчивое видение. Вздрогнула и, погасшие было, над головой заполыхали ярко-алые значки. Завалов отвернулся.

— Слушай, может хоть попытаешься объяснить, кто тут кого бомбит? Я просматривал ленту новостей на базе, но не понял ровным счетом нифига. Сколько вообще сторон в этом конфликте, и когда они…

Хала дернула Завалова за плечо.

— Что случи… — начал он, но конец слова утонул в громовом рёве.

Над лагерем включилась сирена. Раскатистый вой ударил в барабанные перепонки, прокатился по мертвым кварталам, взмыл в белое небо. И оттуда, с высоты, ему откликнулась яркая вспышка. Завалов прикрыл глаза, глядя на огненную дорожку, но Хала схватила его за шиворот и поволокла куда-то.

— Беги! — орала она.

Завалов хотел спросить, что происходит, но неожиданно понял все сам. Вырвался из рук Халы, с ужасом уставился на главный купол лагеря, переливающийся начищенными стеклами под огнями приближающегося светила.

А в следующее мгновение купол брызнул в стороны тысячами ослепительных осколков. Они разлетались мучительно медленно, переворачиваясь и сияя рыжим. Завалов, словно парализованный, смотрел, как блестящий вихрь растет, подобно раскрывающейся в небе вспышке салюта. Расширяющаяся траектория, плавное скольжение, ритмичный блеск. Все это напоминало ему нечто виденное недавно, простое и невинное, ощущение, знакомое с детства…

Что-то с силой ударило его в лицо. Хала закричала.

* * *

Расширяющаяся траектория, плавное скольжение, ритмичный блеск. Радужные стеклышки, подвешенные на невидимую леску, кружились в танце, бросая на стены комнаты радужные блики.

— Ничего себе!

Вадим улыбнулся застывшей в дверях Алисе.

Модульная игрушка завершила цикл, стекляшки застыли в ожидании команды. Алиса прошла в центр комнаты. Хлопнула в ладоши, и над головой вновь поднялся пестрый ветер. Вадим заметил, что двигается сестра все медленнее, да и стоит с трудом. Прикрытый подолом светлого платья живот казался огромным. Врачи говорили, будет тройня. Счастливый папаша от таких новостей чуть в обморок не упал.

— Красиво как! Но ты рано с этим. Неужели, забыл? Еще два месяца. Мы и мебель покупать будем позже.

Вадим пожал плечами. Но Алиса знала его всю жизнь, и тон ее голоса не предвещал ничего хорошего:

— Что это значит? Тебя не будет, да? Опять удумал что-нибудь? — на щеках Алисы проступили красные пятна. — Неужели, поедешь?!

— Тут такое дело, мне придется, — принялся объяснять Вадим. — Хотел бы, но срок подачи заявок на КиберЭкспо уже подходит. Без отчета о полевом применении нам нечего показывать. Если сейчас протянуть время, то релиз придется отложить на следующий год!

— Ну и отложите!

— Ты что, не понимаешь? Думаешь, мы одни работаем над подобным проектом? Через год я могу оказаться двадцатым в очереди и никому нафиг не нужным. Нужно ехать сейчас. Всего восемь недель, и я дома.

Алиса пошатнулась и со злой гримасой оттолкнула кинувшегося на помощь брата.

— Ты что, больной? Там война! Почему здесь нельзя найти людей? Почему нужно ехать под падающие на голову бомбы! А родителям сказал уже? Мама знает?!

— Здесь уже по-другому. Мы приглашали добровольцев, но только время зря потеряли. Эти люди, кто вырвался из среды, приехал на обучение, уже прошли определенный курс. Подстроились задолго до подключения к программе. Это напрасная трата огромных ресурсов. Программу нужно попытаться наложить на чистое сознание…

Алиса не слушала. Всхлипывала, стирая слезы рукавом.

— Тебе плевать на нас, — сказала она. — Работа важнее, это я давно поняла. Но ты только сделай одолжение. Мне, маме с папой. Вернись оттуда, слышишь, Вадим?

* * *

Удушливый запах пыли и гари, крики, треск. Перед глазами вертится лихорадочный хоровод. Небо, земля, люди. Белое, черное, ярко-красные брызги.

Они бежали куда-то в орущей толпе. Завалов слабо помнил, как чуть не упал, наткнувшись на затоптанное тело. Он видел десятки таких. Некоторые были еще живы. Хала неслась впереди, отпихивая с дороги визжащих от ужаса людей. Рюкзак молотил по спине. Завалов хотел его бросить, но не мог. Краем сознания он еще держался за мысль: внутри нечто важное.

В подъезде, затаившись с десятком растерянных беглецов, Завалов перевел дух и обнаружил, что лицо вымазано в крови. Болели зубы, расколовшиеся от удара. А потом на улице послышались шаги и терзающий больную голову плач смолк.

Хала зажала рот, и Завалов увидел, что она дрожит.

— Что такое?

— М-молч-чи. Тихо. Н-ни звука.

Не сговариваясь, они поползли к провалу в стене, ведущему в пустую квартиру. Завалов двигался на четвереньках, шипя ругательства и морщась, когда осколки впивались в ладони. Позади слышались шорохи — люди расползались по углам. В дыру юркнул тощий мальчишка в лохмотьях. Завалов провалился следом. Хала плюхнулась последней, откатилась в тень. Хрустнул сломанный ободок голоигрушки. Обстановка в квартире была старая. Мебель застала, наверное, еще первый Союз. Слой мусора на полу.

С улицы грубо окликнули, из подъезда ответили плачем и причитаниями. Грохнула автоматная очередь, за ней — еще одна. Крики, эхом заскакавшие по лестничным пролетам, оборвались. В хлипкой стене осталось два ряда отверстий, один над другим. Завалов лежал, зажмурившись и уткнувшись лбом в бетонное крошево.

«Что происходит? Откуда они повылазили, с оружием?»

В подъезде кто-то скулил.

Хала поднялась, коротко выглянула в провал.

— Ушли. Поднимайся. Нужно выбраться через окно.

Она прокралась к дверям комнаты. За стеной не утихали стоны.

— Стой, — тихо позвал Завалов. — Там же кто-то ранен…

— Пошли!

Хала скрылась за перекосившимися дверями комнаты. Завалов выглянул в провал и оторопел. Горло пережало, волна тошноты и головокружения накрыла его, заставила попятиться.

В спину, как раз под рюкзаком, уперлось что-то острое. Завалов вздрогнул и обернулся. Мальчишка в лохмотьях махнул самодельным ножом из металлического осколка перед лицом. Со злостью дернул за рюкзак:

— Дай!

Он не видел двери в комнату и не успел заметить, как в коридоре появилась Хала. Металлическая рама складного стула врезалась в голову с глухим стуком. Мальчик упал. Хала размахнулась и ударила еще раз.

— Идем, Вадим. Нельзя стоять.

Завалов ринулся к мальчишке, попытался нащупать пульс.

— Ты его убила!

— Убила, — подтвердила Хала. — Ему нужны твои вещи, но ты лучше отдашь что-нибудь мне, если живым выведу. Идет?

— У меня нет ничего для тебя, — бросил Завалов, растирая лицо грязными ладонями.

— Не важно. Продам, обменяю.

Завалов сел на пол и крепко зажмурился. Хотелось зарыться под землю. За стеной стонали, и этот звук скреб по нервам, как гвоздь по стеклу. На соседней улице послышался десяток одиночных выстрелов. С ревом пронесся в небе самолет.

«Почему именно я? Пусть они заткнутся! Я не хочу это слушать. Это не мое дело. Я домой хочу!»

— Стой! Куда!

Вадим подскочил и сквозь провал выбрался в подъезд. Осмотрелся, прикрывая нос рукавом. Горький запах порохового дыма, соленый — свежей крови. Кто-то схватил за ногу. Завалов обернулся и отвел взгляд. Там уже нельзя помочь. Потряс за плечо парня, сжавшегося в углу. Тот упал. Вместо одного глаза — рыхлое мясо. Завалов отпрянул и наступил на чью-то руку. Шарахнулся, едва сдержав вопль.

На курсах было иначе. На столе манекен, имитирующий пострадавшего с проникающим ранением брюшной полости. Вокруг десяток студентов. Кто-то пошутил насчет слишком подробной имитации первичных половых признаков у резинового пациента. Главное, не смеяться и руки держать ровно — игла настоящего шприца может согнуться при попытке проткнуть искусственную кожу. Препод ругается, кричит «вы что, на вечер юмора собрались? Вот посмеетесь потом…» За окном солнце и декоративные яблони в университетском скверике цветут. Весна.

Завалов смотрел на женщину, сидящую у стены и держащую прижатыми к животу руками что-то темное и влажное. Глаза открыты и запорошены пылью. Ее соседка, боком лежащая в кровавой луже, медленно пошевелилась. Вскрикнула, когда Завалов тронул ее за руку.

— Нам чуть посидеть где-нибудь. Нас найдут.

— Кто найдет? — со злостью спросил Завалов, расстегивая ремень на брюках.

— Ваши! Они всегда приходят и всех увозят. Брось ее, пойдем.

Завалов, не смотря на слабое сопротивление, задрал многослойную юбку и перетянул ремнем разорванное бедро. Женщина пыталась визжать и кусаться, потом затихла.

— Хватит, пойдем!

— Нахер пойди, обезьяна, — пропыхтел Вадим, пытаясь взгромоздить на руки обмякшее тело.

Вспомнил о походной аптечке, которая болталась на ремне. Там должен быть шприц с обезболивающим. Проклятая аптечка куда-то исчезла. Но мысль эта не задержалась, провалившись в вязкое равнодушие, медленно заволакивающее голову.

— Ну, куда идти?

Хала смотрела на него с удивлением, будто он взвалил на себя мешок мусора и вознамерился его спасать. Разработанная на бумаге теория затрещала по швам при первом же столкновении с предполагаемой подопытной.

— Объясни мне, какого черта? Ты ведь говорила, что такие, как ты, ищут людей. Получается, вы что-то вроде спасателей, так? Тогда почему тебе вообще пофигу, что происходит сейчас?

— Лагеря нет. Люди — ваша забота. Вы платите нам, мы находим и тащим заботу к вам. Куда ее теперь девать?

Шли по улице медленно, прижимаясь к стенам домов и прислушиваясь. В городе стреляли. На тротуарах попадались свежие и высушенные солнцем тела. Однажды раздался хлопок и грохот отдаленного взрыва. Женщина на руках Завалова вновь пришла в себя и начала скулить.

Хала свернула в двери неприметной лавки под выгоревшей вывеской. Завалов шагнул следом и остановился, увидев ряды книжных полок.

— Проходи. Здесь не будут шарить. Я жила тут, напротив.

От дома напротив ничего не осталось.

Хала нырнула за кассовую стойку, уселась на пол, вытянув ноги. Завалов уложил рядом женщину. Сел, прислушиваясь к свинцовой тяжести в ногах и ноющим плечам. Горло пересохло. Завалов достал из рюкзака бутылку минералки, отпил, предложил остатки Хале. Та улыбнулась, показав припрятанную под курткой флягу.

Раненная пила с большим трудом и, кажется, не вполне понимала, что происходит. Завалов еще раз осмотрел рану. Здесь мог помочь только хирург. Кажется, проще было не мучить женщину и оставить в подъезде. Поразмыслив, Завалов понял, что наткнулся на некий логический парадокс. Он хотел послать всех и сбежать, но не мог оставить раненную. В какой момент воспитательного процесса ему в голову была заложена эта программа, не дающая осечки? Одно понятно сразу — до таких вершин его собственному проекту далеко.

— А теперь чего?

— Ждать.

— Отлично. Тогда давай свою шайтан-коробку.

— Что?!

— У нас ведь отношения, построенные на прочном фундаменте капитализма? Браслет ты забрала. Или верни, или…

— Стой! Очень осторожно.

Хала подвинулась и наклонила голову. Завалов достал из рюкзака лэптоп в противоударном корпусе. Он уже подозревал, что все зря. Запустилась система, на экране выплыло окно настроек, предлагающее выбрать параметры объекта исследования. Учтен был даже заранее низкий уровень интеллекта. Но во все многомесячные расчеты вкралась одна фатальная ошибка. Готтентотская мораль, так ведь сказал Кузнецов.

Хала — чистый лист. Но ошибкой было считать, что она просто не знает о каких-то примитивных человеческих вещах. Она смотрела на мир с другой стороны. Программа вряд ли подыщет слово, что сможет зацепиться, в этом стерильном от современных норм сознании.

Завалов отцепил коробку-переводчик, повертел, разыскивая нужный разъем для переходника.

— Осторожно! — взвизгнула Хала, хватая его за руки.

От коробочки тянулись провода. Два, самых толстых, уходили в ушное отверстие, остальные скрывались под волосами. Боясь дернуть, Завалов заставил Халу наклонить голову ниже. Поднял волосы и тут же отпустил. Едва не выронил переводчик.

— Что это? — глухо спросил он.

— Она не снимается, да? Доктор Кузнецов пришил ее насовсем, после того, как мне выстрелили в голову.

Завалов трясущимися руками ощупал провода визора. Крошечный диод мигал, обозначая запись изображения с фронтальной камеры. Старая технология. Конечно, ведь есть еще объекты, для которых не годятся беспроводные девайсы. Визор был подключен к тому же разъему, что и переводчик. Напрямую.

— Глаз слепой?

— Да. Ударили сильно, и он перестал видеть.

Покопавшись в рюкзаке, Завалов нашел нужный переходник в смотке проводов.

— Знаешь, куда воткнуть?

Хала кивнула и полезла рукой под волосы.

Завалов защелкал клавишами, и аппаратура на голове ожила. Визор засветился, коробка-переводчик заискрилась диодами. Хала ойкнула. Села прямо, обняв колени и уставившись в одну точку.

Глядя на ползущую по экрану полосу загрузки, Завалов подумал, каким дураком был еще с утра. Да что там! Весь массив работы казался ему теперь безотчетным движением в тупик.

Он разрабатывал системы структурирования, писал обучающие программы. Одна учила детей рисовать, другая накрепко вбивала основы первой медицинской помощи. Третья, ставшая международным проектом и принесшая ему первые серьезные заработки, в семидесяти четырех процентах случаев ухитрялась заложить в голову взрослого человека вторую языковую матрицу. А если взять для примера подростка, то вероятность успеха увеличивалась до девяноста двух процентов.

В те поры Завалов был счастлив и уже воображал свою фамилию среди лауреатов престижных премий. Если родной язык — определенная структура, навсегда привязывающая нас к образу мышления и картине мира, то он ухитрился найти читерский код, позволяющий перестроить разум и расширить внутреннее зрение. А значит, стоило лишь чуть модернизировать программу…

— Зачем ты это делаешь? — спросила Хала.

Завалову показалось, что в полумраке торгового зала ее глаза как-то странно блестят. Тяжело вздохнул, растер лицо ладонями. Не глядя, захлопнул лэптоп. Диоды мерцали — запись продолжалась.

— Хотел бы я сказать, что из любви к человечеству, но ты — персона еще менее романтичная, чем доктор Кузнецов. Поэтому ответ прост: я чесал свое ЧСВ. Знаешь, что это такое?

— Гордость? — сдвинув брови, переспросила Хала и шмыгнула носом. — Конечно, знаю.

— Какой у тебя автоподбор слов красивый. Жаль только, не на все слова перевод найдется. А я про это и не подумал.

— А что думаешь теперь?

— Думаю, что это был бы отличный повод для гордости. Представь: благодаря мне в мире могло стать чуть больше правильных людей. Одна большая кнопка, которая бескровно исправит все. Простой советский студент, переписавший мир. И державе хорошо, и мне — приятно.

— Я видела информацию, — кивнула Хала, постучав ногтем по переводчику. — Но ты спрашивал «почему», можно и я спрошу? Почему ты об этом думаешь? Зачем вообще нужны эти усилия? Кажется, нужна цель.

— Цель проста и незатейлива. Чтобы, к примеру, твои дети жили в мире, который стал чуточку лучше.

— У меня уже нет детей. Доктор Кузнецов сказал, что больше не будет. Зачем столько сил прилагать? Можно просто жить. Кушать дают — уже хорошо. Поспать — хорошо. Что еще надо?

— Нет, это цели из нижней ступени знаменитой пирамидки. Интересны только первое время. Прогрессивному человеку нужно уже что-то другое, что руками не потрогаешь. — Завалову показалось, что он ослышался: — У тебя были дети?

— Да. Двое.

На некоторое время за стойкой воцарилась тишина.

— Тебе сколько лет? — уточнил Завалов.

— Шестнадцать.

Лучше не стало.

В шестнадцать Алиса заняла первое место на всесоюзной олимпиаде и получила путевку в Артек. Грамота до сих пор висит дома у родителей. А Вадим готовился к поступлению, ему было не до радостей жизни. Все кажется, вот этот рубеж перетерпеть, и — вот заживу, вот действительно классно станет! Но за горизонтом всегда оказывалось непаханое поле новой большой работы. И из радостей — покушать, да поспать.

— А какие такие слова, которых нет у меня в переводчике? — не выдержала Хала. — Ты скажи вслух, а я скажу, как переводится. Такого быть не может! Доктор Кузнецов сказал, что это хорошая модель.

Завалов подумал, что не сможет объяснить ей то, до чего только что дошел собственным умом. Просто потому, что нельзя взять и вложить в чужую голову свои красивые и правильные мысли. Все равно, что кидать семечки на асфальт и ждать, когда же вырастет подсолнуховое поле. Он и сам только сейчас понял, как эти ожидания далеки от реальной жизни.

— Ну, давай попробуем. К примеру, сострадание — это что?

Хала нахмурилась.

Время тянулось медленно. В горячем воздухе кружились мухи, привлеченные подсыхающей кровавой лужицей. Раненная женщина сидела, привалившись к стойке и закрыв глаза. Беззвучно шевелила губами. Завалов отломал ножку кассирского стула и дважды выходил на улицу, пытаясь понять, что творится в городе. Против АК нет приема, но хоть от очередного вооруженного мусором ребенка можно отбиться. Хотя, конечно, смотря какой ребенок.

Вдалеке еще щелкали выстрелы, но на этой улице царила удушливая жара и тишина. Вернувшись в магазин, Завалов обнаружил, что Хала выворачивает карманы раненной. Хотел сделать замечание, да передумал. Решил, что просто слишком устал.

Когда на улице послышались шорохи и приглушенные голоса, Завалов подумал, что от жары и жажды начались галлюцинации. Он медленно поднялся, поудобнее перехватил ножку стула.

— Не ходи, Вадим! — отчаянным шепотом позвала Хала.

Пружинисто вскочив, повисла у него на руке.

— А если это наши?

— Если нет — тебя убьют! Сиди. Если ваши — сделают зачистку. Потом просканируют и сами нас найдут.

Завалов дернулся, но Хала держала слишком крепко. Показалось, что сейчас еще и зубами вцепится. Он рассерженно шикнул, кивнул на раненную.

— Ей врач сейчас нужен. Я рюкзак не беру. Если что — забирай и вали.

— А ты?!

Кружилась голова. Наверное, от удара осколком случилось легкое сотрясение. А может, виновата какая-нибудь инфекция, попавшая в рану. И мысли о том, что в случае его смерти исходники программы могут попасть куда угодно. Да пошла она! Завалов не сразу сообразил, что кажется ему неправильным во всей этой сцене. Прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.

— А почему тебя это волнует?

Хала открыла рот, собираясь что-то сказать, да так и застыла. Неожиданно оттолкнула его, шипя сквозь зубы ругательства. Уткнулась лбом в колени и замерла, тяжело дыша.

Завалов поднял ножку стула, медленно двинулся вдоль стеллажа к дверям. Выглянул, как ему казалось, осторожно. Увидел людей в форме и в ужасе спрятался обратно.

— Эй, кто там!

Сердце ушло в пятки.

— Кто там! Выходи с поднятыми руками!

«Они говорят по-русски, да?»

Требование повторили на английском и каком-то местном, шипящем наречии. Завалов уронил бесполезную ножку стула, поднял руки и шагнул за порог.

— Не стреляйте! Я из лагеря Пылевого, база 16.

— Тю! — откликнулись ему с непередаваемым акцентом. — Нет больше твоего Пылевого, товарищ.

* * *

Копию электронной студгазеты с его фото на первой полосе мама загрузила в фоторамку. И долго выспрашивала у «Вади», почему он не хочет повесить рядом блестящую медаль в коробочке. Вадим Завалов пытался шутить в ответ. Но правда была в том, что он так и не понял, почему ему вручили награду. Женщина, которую он тащил на себе по мертвому городу, умерла месяца через два, как раз в те поры, когда счастливая Алиса демонстрировала новоиспеченному дяде бойко агукающих тройняшек. Вернее, ногу та женщина потеряла сразу, ее отняли в полевом госпитале. А умерла уже потом, когда в очередном гуманитарном лагере разгорелась эпидемия холеры. Первобытная болезнь, которая, к счастью, не могла проскользнуть сквозь границу Союза. Завалов наводил справки, но ни семье, ни друзьям рассказать так и не смог. Им было не до того. Заголовки новостей рапортовали об успехах марсианской экспедиции, и разговоров в те поры только и было, что о космосе.

Еще полгода спустя исчезла Хала. Батарейки ее допотопных имплантов могли держать заряд всего пару-тройку дней, а потому, Завалов не строил никаких предположений по поводу ее судьбы. В лэптопе от Халы остались лишь строчки загруженных данных, но Завалов перебирал их медленно, скорее уже по привычке. Не бросать же анализ незавершенным.

В доме стало шумно и суетно. Тройняшки надолго завладели всеобщим вниманием. Алиса обижалась и считала, что на брата малыши не произвели ни малейшего впечатления. Тот все слонялся, как сомнамбула или сидел, залипнув в планшетник, и что-то напряженно читал.

Однажды, приткнувшись на диване перед телевизором, Завалов понял, что окончательно запутался. На экране планшетника творилась ерунда. В длиннющих отчетных таблицах что-то не желало сходиться. Вот — график поступления пакетов информации, вот — отчет о получении входящих данных, стенографирующий баллы эмоционального отклика. В тайминге двух лент просматривался серьезный рассинхрон. Середина тестового времени, коэффициент важности информации достигает пикового значения. В это же время Хала откровенно скучает, сводя на «нет» любые попытки достучаться до ее разума. Но вот конец сеанса, передача данных завершена, и в это время…

— Кто это у нас тут? А, это дядя Вадя!

Завалов чуть не уронил планшетник, когда на колени ему опустили весело курлыкающего младенца.

— Подержи, а? Сил больше нет! — сказала Алиса.

Завалов натянул на лицо улыбку:

— Здравствуй, Дашенька! — сказал он, подхватывая размахивающего ручками карапуза и чувствуя себя при этом полным дураком.

— Это — Машенька, — с такой же натянутой улыбкой поправила Алиса.

Из тройняшек Завалов мог уверенно узнать только Пашеньку — у того на распашонках были нарисованы всякие роботы и машинки. Машинки. Всюду машинки. Человек окружил себя машинками, в надежде, что уж они-то сведут количество ошибок к минимуму. А техника все равно подводит. Что же не так с таймингом? Что там было, в конце сеанса? Только белое пространство. Никаких данных.

Сестра плюхнулась рядом, на диван. Вздохнула с облегчением, но тут же снова напряглась:

— Ну как ты держишь, Вадь! Ровнее, вот так… Не надо ее пытаться сажать. Рано еще.

— Как так — рано? — удивился Завалов, перекладывая планшетник на подлокотник дивана, подальше от цепких маленьких ручек. Не удержался, снова взглянул на тайминг. Что же там такого невероятно-интересного для Халы произошло в конце сеанса?

— Ей же полгодика всего, — усмехнулась Алиса. — Ее сейчас на руках таскать нужно. Болтать побольше. Знаешь, как ей нравится, когда с ней разговаривают? Так серьезно слушает!

Завалов посмотрел на счастливо улыбающуюся Машеньку и, не выдержав, улыбнулся в ответ. Нравится ей, видите ли, когда разговаривают.

— А ты как хотел? Это же не программы твои дурацкие!.. Это ведь маленький человечек, и ей нужно человеческое внимание. А родной дядя все в экран пялится…

От неожиданно пришедшей в голову мысли Завалов едва не подпрыгнул. Что делала Хала, когда ей было интересно, когда восприимчивость к внешней информации была максимальной? Ведь она с ним просто трепалась! Что-то спрашивала, пыталась понять. Завалов еще раз посмотрел на данные. Подумал, что тогда, в брошенном книжном магазинчике, в момент наивысшего отчаяния он не то, чтобы потерял все, к чему стремился, но взамен получил отличную подсказку о верном направлении пути.

Пару следующих дней Завалов провел в дебрях электронных библиотек. Статьи об этапах развития ребенка сменились теориями воспитания. Завалов читал, делал заметки и все больше мрачнел. Что-то безнадежно устарело, что-то — просто не подходило по параметрам объектов воспитания. Как много времени нужно, чтобы ребенок усвоил что-то серьезное! Про взрослых и подумать страшно. И система. Ни одна не подходит к задаче, что он безуспешно пытался решить. Завалов подумал, что это совсем не дело — его посрамили учебники столетней давности, о существовании которых он в жизни не слышал.

Пришлось разобраться с алгоритмом собственной программы. Он уже имел в распоряжении разработанную систему, и оставалось лишь дать ей проработанные данные.

А время? Когда с переработанным алгоритмом было покончено, Завалов чуть отвлекся и с изумлением обнаружил, что племянница Машенька уже вполне самостоятельно бегает по дому, крича что-то на своем птичьем языке. Дашенька и Пашенька ненамного отставали от сестры. Целый год прошел, а он и не заметил.

Вряд ли люди научатся избегать невероятно долгого и сложного этапа взросления. Завалов пытался перестроиться, развернуть мысли в иное русло. Есть вещи, к которым не приделаешь волшебную кнопку (хотя, как же он старался!). Теперь ему только предстояло осознать масштабы тяжелого многолетнего пути.

На улице опять была весна, и Завалов ходил на консультации мимо цветущих декоративных яблонь. Подолгу сидел в неоцифрованном отделе библиотеки, категория «педагогика». Ночью он спал крепко, без снов, чему способствовали сильнодействующие таблетки, выписанные врачами еще на базе.

— Жениться тебе пора, Вадя, — по привычке ворчала мама.

— Семья — это сложное экономическое предприятие, — отвечал Завалов. — Нужно сначала на ноги встать, а уж потом принимать такие серьезные решения.

Мама не понимала, но печально кивала в ответ.

В рабочем компьютере Вадима Завалова уже хранилось составленное заявление на адрес совета по гуманитарной политике. Нет программы, способной в работе сравниться с гибкостью человеческого разума. Совсем скоро Завалов должен был снова оказаться под чужим жарким небом в должности учителя русского языка.

Примечания

1

«Вас поняла, Геннадий. Посадку разрешаю» (англ.).

2

В действительности такое покрытие используется только на локомотиве, а не на всем экспрессе.

Content

СССР-2061 финалисты 2016 г

Алиса Климова Вампир

Спящий Сергей Николаевич Городские соты

Михаил Савеличев Девочка, с которой всё случалось

Михаил Денисов До конца смены осталось …

Константин Дороги сыновей

Бескаравайный С.С Задумки лесничего

Евгения Л Запах яблонь

Александр Горбов Зарянка

Всеволод Ржевский Здесь и сейчас

Константин Бахарев Интересы народа

Межзвёздный 4 Как я провёл лето

Евгений Лонин Крылья подарит мечта

Часть первая. Катастрофа

Часть вторая. Мечта Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

Часть третья. Крылья

Александр Руджа Лейтенант Немо

Олег Колеганов Место для агрессора

Татьяна Нестерова Не любит сказка суеты

Ava Rlamova О гвоздях и ошибках второго рода

Сергей Спящий Охота на блуждающего робота

Валентин Ус Прыжок

Даниил Дресвянников Путешествие

Андрей Каминский Северная железная дорога: Хатанга

Михаил Рагимов Синие птицы

Максим Неков СМЕРШ 2057

Лев Соколов Солнечный зайчик

Шура Тверских Учитель русского

Примечания