Томас Роллестон

Мифы, легенды и предания кельтов

Предисловие

Хотя о прошлом зачастую забывают, оно никогда не погибает окончательно. Элементы, однажды вошедшие в кровь и плоть народа, пусть даже во времена самые отдаленные, уже не исчезают, они помогает формировать его историю и накладывают отпечаток на его дух и характер.

А потому исследование этих элементов и изучение, по мере возможности, того следа, который они оставили в жизни нации, весьма важно и представляет немалый интерес для тех, кто осознает, что настоящее – дитя прошедшего, а будущее рождается из настоящего; для тех, кто видит в себе, в своих родных и согражданах не просто мимолетных призраков, спешащих из бездны в бездну, но часть могучей реки народной истории, стремящейся от далеких сокрытых истоков в будущее, обусловленное всеми ее предшествующими поворотами и извивами и одновременно являющееся итогом выбора людей, ее составляющих, с их мужеством и патриотизмом, знаниями и интеллектом.

Влияние кельтов на историю, литературу и искусство жителей Британских островов – народа, распространившего отсюда свое влияние на столь значительную территорию земного шара, – незаслуженно недооценивается массовым сознанием. Причина этого заключается прежде всего в термине «англосаксонский», общепринятой характеристике нации, населяющей Британию. С исторической точки зрения данный термин крайне обманчив. Ничто не оправдывает выбор названий двух нижнегерманских племен, если мы хотим определить этнический состав британцев. Использование данного термина приводит к несообразностям наподобие не так давно обнаруженной автором, когда в английской газете тот факт, что папа римский выдвинул кандидатуру ирландского епископа в качестве претендента на сан кардинала, объяснялся желанием главы католической церкви оказать любезность «англосаксонской нации».

Подлинной характеристикой населения Британских островов и основной части населения Северной Америки служит не понятие «англосаксонский», но понятие «англо-кельтский». Именно это сочетание германского и кельтского элемента придает исключительность жителям Британии; именно это сочетание привносит в душу народа огонь, elan, а в литературу и искусство – чувство стиля, цвета, сюжета, непохожее на все произросшее на германской почве, и в то же время дарует ему вдумчивость и глубину, почтение к древним законам и обычаям и стремление к свободе, чуждые в большей или меньшей степени романским народам юга Европы. Пусть для Британских островов качества эти никогда не станут чуждыми! И не следует полагать, что основу этой кельтской составляющей заложили единственно (или хотя бы преимущественно) обитатели так называемой «кельтской окраины». Этнологам ныне прекрасно известно, что саксы вовсе не искореняли кельтское или «кельтизированное» население, на момент их прихода владевшее Великобританией. Э.У.Б. Никольсон, сотрудник Бодлеанской библиотеки, в своем важном труде «Кельтские изыскания» (1904) пишет:

«Имена, которые не были придуманы специально с целью указать на этническую принадлежность, нельзя считать доказательством таковой, но только доказательством общности языка или общности политического устройства. Мы называем англичанином того, кто говорит по-английски, живет в Англии и носит типично английскую фамилию (например, Фримэн[1] или Ньютон). Однако статистические показатели «относительной черноты» дают серьезные основания полагать, что Ланкашир, Западный Йоркшир, Стаффордшир, Вустершир, Уорикшир, Лестершир, Ратленд, Кембриджшир, Уилтшир, Сомерсет и часть Суссекса – области столь же «кельтские», как Пертшир и Северный Мунстер; что Чешир, Шропшир, Херефордшир, Монмутшир, Глочестершир, Девон, Дорсет, Нортгемптоншир, Хантингдоншир и Бедфордшир аналогичны в данном отношении Северному Уэльсу и Лейнстеру; в то время как Бакингемшир и Хартфордшир превосходят их и стоят наравне с Южным Уэльсом и Ульстером».

Итак, предлагаемый очерк древнейшей истории, религии, мифов и романтической литературы кельтских народов написан для англо-кельтской, а не «англосаксонской» нации. Автор надеется, что многое, о чем говорится здесь и что явилось вкладом в общую сокровищницу европейской культуры, будет сочтено достойным внимания представителями этой нации, теми, кто из всех ныне живущих более всего унаследовал от крови, наклонностей и духа кельтов.

Глава 1

Кельты в античной истории первые упоминания

За пятьсот лет до Рождества Христова в летописях народов классической древности появляются упоминания о племени, с которыми эти народы встречались мирно или на поле битвы. Племя это явственно обладало большим влиянием и могуществом на просторах «терра инкогнита» Центральной Европы. Греки называют его «гиперборейцы», или «кельты», – последний термин впервые появляется у географа Гекатея, около 500 г. до н. э.[2]

Геродот, примерно полустолетием позже, говорит, что кельты живут «за геркулесовыми столпами», то есть в Испании, и что Дунай течет через их земли.

Аристотель знает, что они живут «за Испанией», что они захватили Рим и что благодаря своей воинственности они накопили огромные богатства. Уже у ранних авторов встречаются известия не только географического характера. Гелланик с Лесбоса, историк V в. до н. э., сообщает, что кельты справедливы и добродетельны. У Эфора – около 350 г. до н. э. – есть три стихотворные строки о кельтах, где говорится, что у них «те же обычаи, что у греков», что бы это ни значило, и они дружат с эллинами и приглашают их в гости. Однако Платон в своих «Законах» причисляет кельтов к народам много пьющим и воинственным, а поскольку они вторглись в Грецию и в 273 г. до н. э. разорили Дельфы, их вообще считают племенем крайне варварским. Случившееся веком ранее разорение кельтами Рима стало одной из значимых вех античной истории.

О судьбе этого народа во времена, когда он являл собой могущественнейшую силу в Центральной Европе, можно только догадываться, или же можно воссоздавать ее из разрозненных упоминаний и рассказов о взаимоотношениях кельтов с Грецией и Римом – примерно так, как зоолог воссоздает облик допотопного чудовища по нескольким окаменевшим костям. Собственные их хроники не дошли до нас, и никаких архитектурных сооружений от них не осталось; несколько монет да несколько украшений и немного бронзового оружия с эмалевым декором или с изящными орнаментами, выполненными в технике чеканки или гравировки, – эти предметы да еще названия мест в измененном (порой до неузнаваемости) виде, но все же сохранившиеся на картах, там, где кельты жили – от Эвксина до Британских островов, ныне практически единственные зримые следы былой мощи и древней культуры этого народа, которыми мы располагаем. Тем не менее археологические и топографические свидетельства и сообщения античных авторов позволяют многое установить с очевидностью, а еще больше – с высокой степенью вероятности. Великий ученый-кельтолог, недавно, ко всеобщему прискорбию, от нас ушедший, д'Арбуа де Жюбенвилль[3], опираясь на имеющийся в нашем распоряжении материал, реконструировал в общих чертах, но с большой долей убедительности тот период кельтской истории, который предшествовал их появлению на исторической арене (в результате завоеваний Цезаря); основные его идеи мы и воспроизводим здесь.

Чистокровные кельты

Для начала нам следует отказаться от мысли, что Кельтику населяла одна «чистая» раса. Чистокровные кельты, если принять вывод Т. Раиса Холмса[4], подкрепленный длительными исследованиями и подробной аргументацией, а также поддерживаемый всем хором античных авторов, были народом высоким, светлокожим, воинственным и искусным[5]. Они происходили, насколько возможно проследить, откуда-то из земель у истоков Дуная, но распространили свои владения, как с помощью завоеваний, так и путем мирного расселения, на всю Центральную Европу, Галлию, Испанию и Британские острова. Они не уничтожали исконных жителей этих регионов – племена палеолита и неолита, которые строили дольмены и обрабатывали бронзу, – но навязывали им свой язык, свое искусство и традиции, без сомнения немало получая взамен, например, как мы увидим, в такой важной области, как религия. Среди этих племен кельты приобретали статус правящей аристократической элиты. В таком качестве они возглавили вооруженное противостояние чужеземным завоевателям, как в Галлии, так и в Испании, в Британии и в Ирландии. На них ложилось основное бремя во времена войны и мародерских грабежей. Они никогда не испытывали недостатка в отваге, но, чтобы победить, им не хватало силы или сплоченности, и среди них потери оказывались больше, чем среди исконного населения, некогда завоеванного ими. Кроме того, они заключали браки с местными жителями, чьи потомки унаследовали отчасти их доблесть и мужественность. Так и получилось, что характеристики народностей, в настоящее время называемых кельтскими, тех, кто унаследовал кельтскую традицию и язык, в чем-то полностью отличны от свойств кельтов античности и тех, кто создавал литературу и произведения искусства древней Ирландии, а в чем-то очень схожи. Если брать одни только физические признаки, для жителей кельтских областей на Британских островах сегодня типичны смуглая кожа, темные волосы и т. д. – не вполне черные, но темнее, нежели у большинства населения страны[6]. Но настоящие кельты конечно же были светлокожие и светловолосые. Даже ирландцы XVII в. у Гиральда Камбрейского описываются как «светлый» народ.

Золотой век кельтов

Но мы забегаем вперед; пора вернуться к начальным временам кельтской истории. Как астрономы узнают о присутствии невидимой планеты, наблюдая за возмущениями, сопровождающими движение зримых небесных тел, так и мы можем разглядеть в V и IV вв. до Рождества Христова, за покровом тайны, который уже никогда не поднимется, наличие некоей могущественной силы, находившейся в постоянном движении. То был золотой век кельтов на европейском континенте. В течение этого периода кельты успешно сражались в трех серьезных войнах, немало повлиявших на ход истории на юге Европы. Около 500 г. до н. э. они отняли Испанию у карфагенян. Веком позже они отвоевывают Северную Италию у этрусков. Кельты достаточно плотно расселяются по территории, позднее известной как Цизальпинская Галлия, где о них до сих пор напоминает множество топонимов, таких, как Mediolanum(Милан), Addua(Адда), Virodunum(Верден) и, вероятно, Cremona (creamh, чеснок)[7]. Они оставили память о себе в лице величайшего из латинских поэтов, чье имя, Вергилий, указывает, возможно, на его кельтское происхождение[8]. К концу IV столетия кельты захватили Паннонию, покорив иллирийцев.

Союзы с греками

Все эти войны велись в союзе с греками, с которыми кельты в то время находились в самых дружеских отношениях. После войны с карфагенянами монополия последних на британское олово и серебро из испанских рудников была поколеблена, и эллины могли спокойно торговать, пользуясь сухопутным торговым путем через Францию в Британию, на котором фокейцы в 600 г. до н. э. выстроили порт Марсель. Греки и кельты в то время объединились против финикийцев и персов. Гелон разбил Гамилькара у Гимеры, что в Сицилии, в год поражения Ксеркса при Саламине. Карфагенская армия в том походе состояла из наемников полудюжины различных национальностей, но в рядах ее не было ни одного кельта, и враждебность кельтов немало поспособствовала тому, что карфагеняне не послали помощь персам в борьбе против общего врага. Все приведенные факты свидетельствуют об одном: во многом благодаря кельтам греческая цивилизация не погибла под натиском восточных деспотий и в Европе прижился бесценный росток свободы и культуры.

Александр Великий

Когда при Александре Великом началось встречное наступление эллинов на Восток, кельты опять сыграли немалую роль в развитии событий.

В IV в. Македония была атакована и почти разрушена полчищами фракийцев и иллирийцев. Царь Аминта II потерпел поражение и отправился в изгнание. Его сын Пердикка II погиб в бою. Филипп, младший брат Пердикки, воссел на довольно шаткий трон, который он и его потомки сделали центром великой империи. Завоевания кельтов в долинах рек Дуная и По весьма помогли Филиппу, стремившемуся сбросить иго иллирийцев. В дни Александра союз по-прежнему оставался в силе и, вероятно, был скреплен неким официальным договором. Собираясь в 334 г. до н. э. на завоевание Азии, Александр заключил соглашение с кельтами, «живущими у Ионийского залива», дабы обезопасить на время своего отсутствия собственные греческие владения. Об этом эпизоде рассказывает Птолемей Сотер в истории Александровых войн[9]. Яркость и живость его рассказа свидетельствуют в пользу его подлинности; еще одно независимое подтверждение истинности этой истории нашел де Жюбенвилль. Итак, кельтские послы, которые, как нам сообщается, мужи рослые и мнения о себе высокого, успешно завершили свою миссию; они пьют с царем, и тот спрашивает, чего они больше всего боятся. Послы отвечают: «Людей мы не боимся; только одного мы опасаемся – как бы не упало на нас небо; но ничто мы не ценим выше, чем дружбу такого, как ты». Александр распрощался с ними и заметил своим приближенным: «Что за хвастуны эти кельты!» Однако ответ послов, при всей его истинно кельтской дерзости, не лишен благородства и любезности. Слова о возможном падении неба, по-видимому, отсылают нас к некоему древнейшему поверью или мифу, но точное содержание его ныне установить невозможно[10]. Интересен текст клятвы, принесенной кельтами при заключении соглашения: «Если мы нарушим данное обещание, пусть небо упадет на нас и раздавит, пусть земля разверзнется и поглотит нас, пусть море поднимется и обрушится на нас». Де Жюбенвилль обращает внимание читателей на соответствующий пассаж из «Tain by Cuailnge» («Похищение быка из Куальнге»), в рукописи Лейнстерской книги[11], где герои-улады говорят своему королю, который хочет покинуть их, чтобы встретить врага в другом месте: «Небеса у нас над головой, а земля под ногами, и море вокруг. Доколе небо со множеством звезд не обрушится наземь, доколе голубокрайнее многорыбное море не покроет землю, доколе не разверзнется твердь, ни на шаг не отступим…»[12] То, что эта своеобразная клятвенная формула просуществовала более тысячи лет, и то, что, прозвучав из уст кельтов Центральной Европы, она вновь возникает в ирландском предании, действительно весьма любопытно и вместе с прочими фактами, о которых пойдет речь позднее, убедительно свидетельствует в пользу непрерывности и единства кельтской культурной традиции[13].

Разорение Рима

Мы упомянули о трех великих войнах континентальных кельтов; теперь мы подходим к третьей – войне с этрусками, которая с неизбежностью привела их к столкновению с величайшей силой языческой Европы и дала им возможность совершить их великолепнейший подвиг – взятие Рима. Около 400 г. до н. э. Кельтская империя, по-видимому, достигла вершины своего могущества. При царе, которого Ливии именует Амбигатом и который был, по-видимому, вождем главенствующего в военной конфедерации племени (подобно нынешнему германскому императору[14]), кельты, очевидно, обрели определенное политическое единство и выработали последовательную стратегию совместных действий. Привлеченные изобильными землями Северной Италии, они перебрались через альпийские перевалы и, вступив в жестокую схватку с этрусками, населявшими данный район, утвердились на новом месте. В то время римляне теснили этрусков с юга, и таким образом римляне и кельты оказались союзниками. Но обитатели Вечного города проявили опрометчивость, когда при осаде Клузия в 391 г. до н. э., видимо из презрения к северным варварам, поступили по отношению к ним бесчестно. Кельты увидели, что римляне, явившиеся к ним под защитой священного статуса посланцев, сражаются на стороне их врагов. Последовавшие за этим события, в том виде, в каком они известны нам, в значительной степени несут на себе отпечаток легенды, однако в ярких драматических деталях проглядывают черты кельтского национального характера. Итак, северяне потребовали возмездия для предателей – послов, которыми были три сына Фабия Амбуста. Римляне отказались удовлетворить их требование и на следующий год избрали сыновей Фабия военными трибунами. Тогда кельты сняли осаду Клузия и двинулись на Рим. Армия проявила невероятную дисциплинированность. По дороге не происходило никаких грабежей, ни один город не был разорен. «Мы идем на Рим!» – кричали они изумленным и испуганным часовым, наблюдавшим со стен провинциальных городов за стремительным продвижением войска на юг. Наконец кельты добрались до Аллии, речки в нескольких милях от Рима, где все силы Города собрались, чтобы достойно встретить их. Битва произошла 18 июля 390 г., и этот горестный diesAlliensis надолго остался в римском календаре воспоминанием о величайшем позоре, который когда-либо переживала республика. Кельты ударили во фланг римской армии и смяли ее своим могучим натиском. Спустя три дня они были в Риме и почти год оставались властителями города, или, точнее, его развалин, пока не получили огромный выкуп и не отомстили сполна за вероломство при Клузии. На протяжении примерно столетия между кельтами и римлянами царил мир; конец этого мирного периода, когда некоторые кельтские племена в Третьей самнитской войне объединились со своими старыми врагами, этрусками, совпал с распадом Кельтской империи[15].

Прежде чем мы закончим с исторической частью нашего вступления, следует рассмотреть еще два вопроса. Во-первых, каковы свидетельства масштабности кельтского влияния в Центральной Европе того времени? Во-вторых, чем тогда занимались германцы и каковы были их взаимоотношения с кельтами?

Кельтские топонимы в Европе

В поисках развернутого ответа на эти вопросы нам потребовалось бы погрузиться в бездну лингвистических тонкостей, в которых способен как следует разобраться только специалист. Соответствующее обоснование полностью дано в работе де Жюбенвилля, о которой уже неоднократно упоминалось. Основу его аргументации составляет исследование европейских топонимов. Так, возьмем кельтское наименование Noviomagus, состоящее из двух кельтских слов: прилагательного, обозначающего «новый», и magos(ирландское magh) – «поле, равнина»[16]. В древности было известно девять мест с таким названием. Шесть из них находились во Франции, среди них нынешний Нуайон на Уазе, Нижон в Воже, Нюон в Дроме. За пределами Франции можно назвать Нимеж в Бельгии и Неймеген в долине Рейна.

Для европейских топонимов типичным является также кельтский элемент «dunum» – «крепость», «замок», и по сей день нередко встречающийся в названиях местностей Ирландии и Шотландии (Дандолк, Данробин и др.). Его часто можно обнаружить во французских топонимах: Lug-dunum(Лион), Viro-dunum(Верден). В Швейцарии нужно назвать Minno-dunum(Моудон), Eburo-dunum(Ивердон); в Нидерландах название города Лейден восходит опять-таки к Lug-dunum. В Великобритании кельтское обозначение нередко просто переводили словом «castra»; так, Camulo-dunum превратился в Колчестер, Brano-dunum – в Бранкастер. Для Испании и Португалии классические авторы называют восемь топонимов, оканчивающихся на «-dunum». Современные немецкие названия Кемптон, Карнберг, Лиенц восходят соответственно к кельтским формам Cambo-dunum, Carro-dunum, Lugi-dunum; нынешний Белград (Сербия) – это Sugi-dunum, Novi-dunum – теперь Исакча в Румынии, один Carro-dunum расположен на юге России близ Днестра, а другой – в Хорватии, теперь – Пицмеза. Segodunum – это не только нынешний Родез во Франции, но и Вюрцбург в Баварии; в Англии же имеется Sege-dunum(Уоллсенд в Нортумберленде); первый элемент, «sego», вполне различим в испанском топониме Сегорбе (Sego-briga). «Briga» – опять-таки кельтское слово, этимологически связанное с германским «burg» и эквивалентное по значению «dunum».

Еще один пример: слово «magos», «равнина», весьма употребительное в Ирландии, в изобилии встречается как во Франции, так и за ее пределами; например, в Швейцарии (Uro-magus, теперь Промасен), в долине Рейна (Brocomagus, или Брумат), несколько раз – в Ломбардии и в Австрии.

Приведенный список примеров далеко не полон; автор просто хотел показать, насколько широко простиралось влияние кельтов и в какой чистоте сохраняли они свой язык, где бы ни жили.

Раннее кельтское искусство

О том же свидетельствуют остатки материальной культуры древних кельтов. В 1846 г. в Гальштатте, близ Зальцбурга, что в Австрии, был обнаружен гигантский некрополь доримского периода. Доктор Артур Эванс полагает, что предметы, в нем содержащиеся, относятся примерно к 750–400 гг. до н. э. Многие из них свидетельствуют о высоком уровне материальной культуры и развитой торговле. Так, там были найдены янтарь с берегов Балтийского моря, финикийское стекло, золотые поделки восточной работы, а также железные мечи, рукояти и ножна которых богато украшены золотом, слоновой костью и янтарем.

Кельтская культура, к которой принадлежат находки в Гальштатте, трансформировалась позднее в то, что теперь называют латенской культурой. Поселение Латен располагается на северо-восточном берегу озера Невшатель, и с 1858 г., когда там впервые были проведены раскопки, археологи нашли в этих местах немало интереснейших предметов. По мнению доктора Эванса, эти древности относятся к периоду расцвета цивилизации в Галлии и датируются приблизительно III в. до н. э. О латенской культуре следует судить исходя из недавнего наблюдения Ромилли Аллена, приводимого в его книге «Кельтское искусство» (Romilly Allen, «Celtic Art», p. 13):

«Понимание эволюции кельтского искусства затрудняет прежде всего тот факт, что, хотя кельты как будто бы не изобрели ничего нового, они проявляли удивительную способность заимствовать идеи самых разных народов, с какими сталкивала их война или торговля. И едва кельт присваивал какую бы то ни было мысль соседей, как она тут же становилась настолько кельтской, что преображалась почти до неузнаваемости».

Итак, кельты вершинной континентальной культуры – латенской – усвоили первоначально вполне натуралистические мотивы греческих орнаментов, в частности пальметту и меандр. Однако кельтам было свойственно избегать в своем художественном творчестве любого, пусть даже самого осторожного, подражания естественным формам растительного и животного мира. В их руках все обретало чисто декоративный характер. Им нравились сочетания длинных плавных кривых и волн с энергией плотно свитых спиралей и выпуклостей, и из этих простых элементов, добавив к ним несколько греческих мотивов, они создали прекрасные, изящные и разнообразные орнаменты и декоративные детали и стали пользоваться ими, изготовляя оружие, украшения, домашнюю утварь, из золота ли, бронзы, дерева или камня, и, вероятно, когда шили одежду, хоть мы и не можем утверждать этого с точностью. По-видимому, только одна великолепная составляющая декора металлических изделий – целиком и полностью порождение Кельтики. Эмаль была неизвестна народам классической античности, пока они не узнали о ней от кельтов. Еще в III в. н. э. она казалась диковиной в Средиземноморье, о чем свидетельствует замечание Филострата: «Рассказывают, будто они (то есть бритты) льют эти краски на раскаленную медь и будто они прилипают, становятся твердыми, как камень, и узоры, сделанные на них, не исчезают».

Дж. Андерсон пишет в «Записках шотландского общества антикваров»:

«Галлы, как и бритты – отростки одного кельтского ствола, – изготовляли эмаль еще до римского завоевания. Среди развалин города Бибракте, уничтоженного легионами Цезаря, были недавно открыты мастерские, с печами, тиглями, формами, шлифовальными камнями, с эмалями на разных стадиях изготовления. Но по сравнению с бриттскими образчиками эмали из Бибракте – дилетантские эксперименты. Родиной этого искусства была Британия, и художественный стиль, как и те находки, вместе с которыми были обнаружены образчики эмали, со всей определенностью указывают, что высшей ступени развития это искусство достигло прежде, чем установился контакт с культурой Рима».

В Национальном музее города Дублина имеется множество шедевров ирландского декоративного искусства – бронза, золото, эмали, – и то «кельтское», о котором говорит Ромилли Аллен, столь же отчетливо проглядывает здесь, как и в предметах из Гальштатта или Латена.

Таким образом, все свидетельствует об общности культуры и тождестве национального характера на всей обширной территории, известной античному миру под именем Кельтика.

Кельты и германцы

Но, как мы уже говорили, эту территорию населяли отнюдь не только кельты. В частности, хотелось бы выяснить, кто были и где жили германцы, тевтоготские племена, вслед за кельтами ставшие для классической цивилизации жестокой угрозой с севера?

О них упоминает Пифей, выдающийся греческий путешественник и географ, около 300 г. до н. э., но они не играют никакой роли в истории до тех пор, пока на исходе II столетия, теперь уже под именем кимвров и тевтонов, не вторгаются в Италию и не терпят поражение от Мария. Древнегреческие географы – предшественники Пифея ничего о них не знают и отдают все земли, которые ныне считаются германскими, различным кельтским племенам.

Объяснение, данное де Жюбенвиллем и основанное на различных соображениях лингвистического характера, состоит в том, что германцы подчинялись кельтам, как подчинялись им жившие в Галлии и в древней Ирландии «несвободные племена». Они не обладали никакой собственной политической значимостью. Де Жюбенвилль полагает, что все слова, связанные с законом, властью и войной, которые обнаруживаются и в кельтских, и в тевтонских языках, были заимствованы последними у первых. Важнейшие из них – те, которые в современном немецком превратились в «Reich» – «империя» и «Amt» – «служба», а также готское «reiks» – «король», бесспорно, имеют кельтское происхождение. Кроме того, к кельтским заимствованиям де Жюбенвилль причисляет слова «Вапп» – «принуждение», «frei» – «свободный», «Geisel» – «заложник», «Erbe» – «наследство»; «Werth» – «стоимость», «Weih» – «освящение», «magus» – «раб» (готский), «wini» – «жена» (древневерхненемецкий), «skalks», «schalk» – «раб» (готский), «hathu» – «битва» (общегерманский); «Helith», «Held» – «герой», от того же корня, что и «Celt»; «Heer» – «армия» (кельтское «chorus»), «Sieg» – «победа», «Beute» – «добыча», «Burg» – «крепость» и многие другие.

Интересна этимология некоторых из них. Так, «Amt», столь значимое для современной немецкой системы управления слово, восходит к древнекельтскому «ambhactos», которое являет собой производное от слов «ambi» – «около» и «actos», причастия прошедшего времени от корня «AG», что значит действовать. Далее, «ambi» происходит от индоевропейского «mbhi», где т – нечто вроде гласной, которая на санскрите впоследствии обозначалась как а. Эта гласная т превращается вив тех германских словах, которые восходят непосредственно к индоевропейским корням. Но слово, ныне звучащее как «Amt», имеет первоначальную форму «ambacht», что указывает на его происхождение от кельтского «ambhactos».

Опять же, для «frei» выявлена первоначальная форма «frijo-s», восходящая к индоевропейскому «prijo-s». Здесь слово еще не означает «свободный», но «возлюбленный» (санскритск. «priya-s»). Однако в кельтском языке prijos теряет начальное р; затруднения, которые вызывало произнесение этого звука, – характерная черта древнекельтского языка; jпо всем правилам превращается в dd, и в современном валлийском звучит как «rhydd» – «свободный». Первоначальное, индоевропейское значение сохранилось в германских языках в имени богини любви – Freia, и в словах «Freund» – «друг», «Friede» – «мир», «согласие». Значение, связанное с наличием определенных прав, восходит к древнекельтскому употреблению слова, и в этом смысле, очевидно, оно представляет собой заимствование.

Немецкое «Beute» («добыча») имеет поучительную историю. Существовало галльское слово «bodi», сохранившееся в сложных словах типа топонима «Segobodium» (Сево) и разных личных именах и племенных названиях, включая имя Boudicca; впрочем, та, кому оно принадлежит, более известна как «бриттская королева-воительница», Боадицея. Означало оно в древности «победа». Но плоды победы, конечно, трофеи, и в этом материальном смысле слово было заимствовано немецким, французским («burin»), норвежским («byte») и валлийским («budd») языками. С другой стороны, в ирландском слово сохранило всю сложность своего значения. В ирландском переводе первой книги Паралипоменон, там, где в Вульгате говорится: «Tua est, Domine, magnificentia et potentia et gloria et victoria» (29:ll)[17] слову «victoria» соответствует ирландское buaidh, а, как отмечает де Жюбенвилль, «речь здесь идет отнюдь не о добыче». Он продолжает: «Buaidh, благодаря развитой книжной культуре, сохранило в ирландском то возвышенное значение, которое оно имело в языке галльской аристократии. Низшие слои населения воспринимали только материальный смысл слова, и в немецком, французском и валлийском языках запечатлелась именно эта традиция»[18].

И тем не менее, две вещи кельты так и не смогли или не захотели передать покоренным германским племенам – свой язык и свою религию. Эти два фактора, составляющие основу единства нации и предмет ее гордости, стали причиной того, что в итоге германцы все-таки взбунтовались и свергли главенство кельтов. Имена германских богов отличны от имен богов кельтских, различаются и погребальные обряды, связанные с сокровеннейшими верованиями примитивных народов. Кельты, или, по крайней мере, большая их часть, хоронили своих мертвецов в земле, полагая кремацию унижением и применяя ее только в отношении преступников, а также пленников и рабов, которых они сжигали во время жертвоприношений, представляющих собой самое мрачное пятно на репутации этого народа. Напротив, германцы складывали для почтенных покойников погребальные костры, подобно грекам в ранний период истории; если не было возможности предать огню все тело, сжигались наиболее благородные его части – голова и руки, а оставшееся погребали.

Падение кельтской империи

Что именно произошло во время восстания германцев, мы никогда не узнаем; однако известно, что с 300 г. до н. э. кельты, по-видимому, бесповоротно утратили прежнее политическое единство и общую цель, ранее их сплачивавшую. Словно раскиданные в разные стороны могучим подземным взрывом, эти племена, подобно лавовым потокам, устремились на юг, на восток и на запад. Некоторые пробрались в Северную Грецию, где осуществили крайне возмутивший их прежних друзей и союзников акт насилия – разорили святилище в Дельфах (273 г. до н. э.). Другие пытались возобновить, но неудачно, прежнюю борьбу с Римом и понесли огромные потери в битвах при Сентине (295 г. до н. э.) и Вадимонском озере (283 г. до н. э.). Некая группа дошла даже до Малой Азии и основала там кельтское государство Галатия, где в IV в. н. э. еще говорили на кельтском наречии, как свидетельствует блаженный Иероним. Прочие, очевидно, стали наемниками Карфагена. Жаркие схватки кельтов с разрозненными германскими племенами или с такими же кельтами, но явившимися в эти земли на волне предшествующих миграций, происходили на всей территории Центральной Европы, Галлии и Британии. Когда все успокоилось, от Кельтской империи остались лишь Галлия и Британские острова – единственные страны, где еще распоряжались кельтские вожди. С началом христианской эры эти области оказались под игом Рима, и окончательная их романизация стала только вопросом времени.

Уникальная историческая ситуация в Ирландии

Лишь в Ирландию никогда даже не забредали – не то что не захватывали ее – римские легионеры, и она сохраняла независимость, невзирая на всех пришельцев, формально до конца XII в., реально же – еще добрых три столетия.

Потому Ирландия представляет для нас особый интерес, ведь она пронесла исконную кельтскую цивилизацию, кельтские общественные установления, искусство, литературу и древнейшую из существующих форму кельтского языка[19] через провал, отделяющий античность от современности, языческий мир от христианского, и представила все это пред очи современных историков и исследователей.

Характер кельтов

Как физические, так и нравственные качества, на удивление последовательно приписываемые классическими авторами кельтским племенам, весьма нетипичны сами по себе. Многое из того, что сообщают писатели, можно сказать о любом неразвитом, лишенном письменности народе, и все же своеобразных черт оказывается столько, что, если зачесть все эти античные описания, не называя, о ком идет речь, каждый человек, более-менее знакомый хотя бы с историей Нового времени, наверняка без колебаний назовет именно кельтов.

Некоторые из этих сообщений уже упоминались, и нет нужды повторять здесь слова Платона, Эфора или Арриана. Однако следует, пожалуй, добавить высказывание Марка Порция Катона: «Есть две вещи, которым галлы отдаются целиком – искусство войны и изящество речи (rem militarem et argute loqui)».

Рассказ Цезаря

Цезарь оставил нам весьма аккуратный и содержательный рассказ об обитателях Галлии. Он сообщает, что галлы со всем пылом бросаются в битву, но быстро падают духом в случае поражения. Они невероятно суеверны, подчиняются друидам во всем – и в общественных, и в частных вопросах, и худшим наказанием считают запрет участвовать в религиозных церемониях:

«Кто таким образом отлучен [то есть не подчинившись приговору друидов], тот считается безбожником, преступником, все его сторонятся, избегают встреч и разговоров с ним, чтобы не нажить беды, точно заразного; как бы он этого ни домогался, для него не производится суд; нет у него и права на какую-либо должность. <…> Друиды обыкновенно не принимают участия в войне и не платят податей наравне с другими. <…> Вследствие таких преимуществ многие отчасти сами поступают к ним в науку, отчасти их посылают родители и родственники. Там, говорят, они учат наизусть множество стихов, и поэтому некоторые остаются в школе друидов до двадцати лет. Они считают даже грехом записывать эти стихи, между тем как почти во всех других случаях, именно в общественных и частных записях, они пользуются греческим алфавитом»[20].

Кельты, по описанию Цезаря, жадны до новостей (часто останавливали купцов и путешественников, дабы послушать их рассказы)[21], подвержены чужому влиянию, доверчивы, слабохарактерны, скоры на решения и склонны ко всяким переменам[22]. Одновременно они отличаются большой смышленостью и способностью быстро перенимать и воспроизводить то, чему учат другие[23]. Цезарь особо отмечает то искусство, с которым они противостояли неизвестной им римской системе осады. Он с большим уважением отзывается об их отваге, приписывая свойственное им презрение к смерти, до некоторой степени, по крайней мере, их твердой вере в бессмертие души. Народ, который в прошлом не раз наносил поражение римским войскам, который разорил Рим и который самого Цезаря не раз ставил в ситуацию очень серьезную и опасную, очевидно, состоял не из слабаков, каковы бы ни были их верования и ритуалы. Цезарь не склонен к сентиментальному восхищению противником, но один эпизод осады Аварика заставляет его прославлять доблесть его защитников. Римляне возвели деревянную постройку – аггер, дабы добраться до стен, неприступных для тарана. Галлы подожгли ее. Чрезвычайно важно было не дать осаждающим затушить пламя, и некий галл со стены над аггером принялся кидать в огонь комки сала и смолы, которые ему передавали изнутри. Вскоре он был убит выстрелом из римской катапульты. Один из его помощников немедленно перешагнул через его труп и продолжал его дело. Он тоже пал, но его место занял третий, затем четвертый; и это прекратилось только тогда, когда легионеры окончательно потушили пламя и оттеснили защитников внутрь города, который на следующий день взяли[24].

Страбон о кельтах

Географ и путешественник Страбон, умерший в 24 г. н. э. и живший, таким образом, несколько позже Цезаря, немало сообщает нам о кельтах. Он отмечает, что их земля (то есть Галлия) густо заселена, хорошо возделана и весьма плодородна. Женщины отличаются плодовитостью, они хорошие кормилицы. Мужчины войнолюбивы и бросаются в бой без оглядки, отважны, но простодушны и незлобивы, и их легко одолеть, применив хитрость. Они тянутся к цивилизации и переняли в Массалии греческое письмо и образованность, в их городах учреждаются общественные школы. Они более искусные всадники, чем пехотинцы; во времена Страбона кельты составляли цвет римской кавалерии. Они живут в больших куполообразных домах из досок и плетней – без сомнения, обмазанных глиной и известью, как в Ирландии, – на которые сверху набросана масса тростника. В Галлии существовали могучие города, и Цезарь отмечает прочность городских стен, сложенных из бревен и камня. И Цезарь, и Страбон сходятся в том, что между знатью и жрецами, то есть образованными слоями населения, с одной стороны, и простым народом – с другой, имелась четкая граница, и последние совершенно подчинялись первым. Конечно, общественное разделение примерно соответствовало делению по национальному признаку – «аристократия» состояла из кельтов-завоевателей, а в качестве «простолюдинов» выступали покоренные местные племена. Цезарь сообщает, что учение друидов предполагает бессмертие души, Страбон же добавляет, что они верят в нерушимость, то есть в известном смысле божественность, материальной вселенной.

Кельтский воин любил щегольнуть. Его привлекало все, что придавало жизни блеск и ощущение полноты. Оружие его было всегда великолепно украшено, конская сбруя сверкала бронзой и эмалью, причем узоры не уступали в изяществе шедеврам Микен и Крита, одежду его покрывала золотая вышивка. Стоит упомянуть историю о том, как Верцингеториг изъявлял покорность Риму, поскольку она демонстрирует типично кельтскую смесь рыцарского благородства и того, что рассудительным римлянам представлялось детским хвастовством[25]. Когда падение Алезии положило конец его героической борьбе с Римом и он понял, что все потеряно, король созвал совет и сказал вождям, которых он провел через всю славную, хотя и окончившуюся поражением, войну, что готов пожертвовать собой ради своих верных последователей – и пусть они либо отошлют Цезарю его голову, либо он сдастся римлянам сам, дабы соплеменники его смогли добиться лучших условий. Выбрано было второе. Тогда Верцингеториг облачился в самые роскошные доспехи, надел на коня самую великолепную сбрую, объехал трижды вокруг римского лагеря, явился к Цезарю и положил к его ногам свой меч, составлявший до тех пор единственную защиту галльской независимости. Цезарь отослал его в Рим, где тот шесть лет провел в заточении и был казнен, когда победоносный военачальник праздновал свой триумф.

Тем не менее любовь кельтов к роскоши и к искусству зачастую сочеталась с самым грубым варварством. Страбон говорит, что, когда воины возвращались домой с победой, то головы их врагов свисали с шей их лошадей – точно так же головы убитых висят на колеснице Кухулина, возвращающегося в Эмайн после набега на Коннахт. Хозяйственное устройство у кельтов было самое грубое: они спали на земле, сидели на соломенных тюфяках, а женщины их работали в поле[26].

Полибий

У Полибия в описании битвы при Кластидии (222 г. до н. э.) есть примечательная сцена. Он сообщает, что гесаты[27], стоявшие в первых рядах кельтской армии, вышли на битву обнаженными, и вид этих могучих воинов, на белой коже которых сверкали ожерелья и браслеты из золота, столь любимого кельтами, заставил затрепетать римских легионеров. Но на исходе дня все эти золотые украшения отправились на обозах в город Рим, и Полибий подытоживает свой рассказ следующим замечанием: «Галаты не в большинстве случаев только, но во всем и везде руководствовались страстью, а не рассудком». Легко представить, что целомудренная простота, отличавшая германцев, никогда не была отличительным свойством кельтов[28].

Диодор

Диодор Сицилийский, современник Юлия Цезаря и Августа, путешествовавший по Галлии, в целом подтверждает рассказы Цезаря и Страбона, но прибавляет к ним несколько интересных деталей. В частности, он отмечает любовь галлов к золоту. Из него изготовляли даже панцири. Эта черта была весьма характерна и для Ирландии, где найдено невероятное количество доисторических золотых изделий; известно, что некогда их было значительно больше. Посидоний и Диодор рассказывают, что в храмах и святилищах лежало множество золотых подношений, которых никто даже не касался. Диодор говорит о великом почтении, с которым относились к бардам, и, вслед за Катоном, отмечает, как нечто особенное, что образованные галлы «в речах немногословны и иносказательны и часто высказываются загадочными намеками»[29]. Таков точно и язык древнеирландской литературы, отличающийся невероятной лаконичностью и одновременно содержательностью. Друид считался необходимым посредником между богом и человеком – никто не мог принести жертву без его участия.

Аммиан Марцеллин

Аммиан Марцеллин, писавший значительно позднее, во второй половине IV столетия н. э., также побывал в Галлии, к тому времени, разумеется, сильно романизированной. Однако, как и его предшественники, он говорит о силе, красоте и заносчивости галльских воинов. Он добавляет, что эти люди, особенно в Аквитании, исключительно опрятны и чистоплотны, и нет никого, кто бы ходил в лохмотьях. Галльские женщины, согласно его описанию, очень высоки ростом, голубоглазы и удивительно красивы; но здесь к его явному восхищению примешивается элемент робости, ибо, как он утверждает, если и с мужчиной-галлом драться небезопасно, то, когда ему на помощь придет его жена и начнет наносить «белоснежными могучими руками» удары не слабее ударов тарана – тогда пиши пропало. Тут же вспоминается целая галерея образов смелых, независимых, страстных ирландских женщин – Медб, Грайне, Финдабайр, Дейрдре и – личность вполне реальная – Боадицея, чье имя вошло в легенды Британских островов.

Раис Холмс о Галлах

Дабы суммировать то, что нам известно о жизни и занятиях кельтов незадолго до наступления христианской эры, приведем следующий пассаж из книги доктора Раиса Холмса «Завоевания Цезаря в Галлии», вполне применимый и к ситуации в Ирландии:

«Народы Галлии по своему развитию значительно превышали уровень дикарей; а обитатели внутренних областей, многие из которых уже попали под римское влияние, приобрели некоторую цивилизованность и отчасти даже приобщились к роскоши. Штаны их, из-за которых провинция получила название Gallia Bracata, и их разноцветные плащи и килты приводили завоевателей в изумление. Их вожди носили золотые кольца, браслеты и ожерелья; и когда эти высокие светловолосые воины мчались на битву, в шлемах, сделанных в форме головы какого-нибудь хищного зверя, увенчанных раскачивающимися перьями, в кольчугах, с продолговатыми щитами и огромными бряцающими мечами – это было красивое зрелище. Обнесенные стенами города или просто крупные поселения, представлявшие собой укрепленное убежище того или иного племени, располагались на вершинах многочисленных холмов. Равнины были усеяны множеством мелких деревушек. Большие дома, выстроенные из досок и плетней, старательно покрывали тростником. Летом поля золотились от жита. От города к городу тянулись дороги. Через реки были переброшены грубо сделанные мосты; под ними спешили по своим делам баржи, груженные всевозможным товаром. Корабли, хотя и неуклюжие, но превосходившие по размерам все суда Средиземномморья, отважно боролись со штормами Бискайского залива и доставляли грузы от пристаней Бретани к побережьям Британии и обратно. За транспортировку товаров на далекие расстояния по воде взимали пошлину, и, именно взяв на откуп их сбор, знать сколотила большую часть своих богатств. В каждом племени чеканили свою монету. Писать греческими и латинскими буквами умели отнюдь не только жрецы. Эдуйцы знали искусство лужения и омеднения. Рудокопы Аквитании, Оверна и Берри славились своим мастерством. Вообще в своем материальном благосостоянии народы Галлии, с тех пор как их предки впервые столкнулись с Римом, прыгнули далеко вперед»[30].

Слабость кельтской стратегии

И тем не менее, кельтская цивилизация, во многих отношениях столь привлекательная и многообещающая, очевидно, несла в себе некий изъян, недочет, из-за которого кельты не смогли выстоять в борьбе против греко-римского античного мира и сдержать натиск грубой юной силы германских племен. Давайте попробуем выяснить, в чем здесь было дело.

Классическое государство

В основе успеха народов классической античности лежало представление об общественном устройстве (????? res publica) как о некоей божественной сущности, фундаменте, на котором зиждется благополучие людей, осененном достоинствами древности, но обновляющемся с каждым поколением. Этой силе любой из людей мог служить с восторгом, зная, что, даже если преданное его служение и не будет запечатлено на скрижалях, все же плоды этого служения переживут его самого и станут частичкой славы его родного города или отечества на все будущие времена. Поэтому Сократ, когда друзья предлагали ему спастись от смертного приговора, бежав из тюрьмы, укорял их за то, что они подговаривали его нарушить законы родной страны. Ибо отечество, говорил он, каждый человек должен почитать больше отца и матери, и каждый обязан соблюдать законы, под защитой которых прожил всю свою жизнь, или же он навлечет на себя справедливый гнев их великих братьев – законов Подземного мира, по которым умерший будет отвечать за свое поведение на земле. В большей или меньшей степени, но это возвышенное представление о государстве было, по сути, религией любого грека или римлянина классической эпохи; оно и придавало политическим объединениям устойчивость, цельность и способность к развитию.

Германская верность

Германцев сплачивала другая сила, которая, смешавшись с греко-римским поклонением государству и зачастую доминируя над ним, стала основой для формирования европейских наций. Речь идет о личной преданности вождю, которая очень быстро переросла в преданность королевской династии. Это чувство, которое немцы называют Treue, коренящееся глубоко в натуре германца, как никакое другое, способно стать источником величайшего самопожертвования.

Религия кельтов

В человеческой душе все смешано, и личная преданность не была абсолютно чужда народам античности. Гражданский патриотизм, хотя и долго приживался среди германцев, в конце концов прочно утвердился в их среде. Ни то ни другое не было уж вовсе не знакомо кельтским племенам, но здесь действовала иная сила, по сравнению с которой все прочее блекло; она-то и обеспечивала единство и общность политической стратегии. Это была религия; возможно, следует даже сказать «клерикализм», принимая во внимание существование четкой религиозной догматики и жреческой касты, занимавшейся обрядовой стороной веры. Друиды, как мы уже узнали от Цезаря, чьи наблюдения подтверждают Страбон, а также сами ирландские предания[31], представляли собой реальную верховную власть в кельтских землях. Влияние их простиралось на все области жизни, как общественной, так и частной, и хотя действенность их приговоров, как и в случае со средневековыми интердиктами католической церкви, зиждилась лишь на народных суевериях, тем не менее они могли сокрушить самый гордый дух. В этом и заключалась слабость Кельтики. Возможно, один из самых наглядных уроков истории состоит в том, что народы, которыми управляют священнослужители, чей авторитет держится силой сверхъестественного, неспособны к прогресу. Свободное, естественное развитие светских институтов, социальной жизни и культуры по определению несовместимо с такого рода властью. Какова бы ни была религия – будь то друидизм, ислам, иудаизм, христианство, фетишизм, – священство, заявляющее о своем праве решать проблемы бренного мира, данном ему некими сверхчеловеческими авторитетами, неизбежно становится врагом того критического, рационального образа мыслей, который необходим для успешного развития науки.

Проклятие Тары

Уникальное в своем роде и весьма убедительное подтверждение этой истины можно почерпнуть в древней истории кельтского мира. В VI в. н. э., примерно через сотню лет после христианской проповеди святого Патрика, в Ирландии правил Диармайд Мак Кербалл. Он был верховный король, резиденцией его служила Тара в области Мит; его номинальное главенство над королями пяти провинций и верховная законодательная власть воплощали собой первый шаг ирландского народа к национальному единству. Первым условием такого единства является формирование единого централизованного правления. Это правление олицетворял, по крайней мере в теории, верховный король. Вышло так, что один из слуг Диармайда был убит неким знатным человеком по имени Хуг Гуайре. Гуайре был братом епископа – воспитанника святого Руадана, и, когда Диармайд послал своих людей арестовать убийцу, духовные отцы спрятали преступника у себя. Однако Диармайд решился отыскать его во что бы то ни стало, обнаружил в монастыре святого Руадана и привел в Тару на суд. Тут же все священнослужители Ирландии объединились против светского правителя, посмевшего творить суд над преступником, который находился под защитой духовных лиц. Они собрались в Таре и принялись поститься[32], предавая проклятию короля и его столицу. Тогда, как сообщает нам рассказчик, жене Диармайда приснился пророческий сон:

«На лугу Тары стоит огромное дерево с широкими листьями, и одиннадцать рабов пытаются срубить его; но каждая щепка, которую они откалывают, возвращается на свое место и прирастает; наконец появляется человек и единожды ударяет по дереву, и оно падает от этого единственного удара».

Прекрасным деревом была ирландская монархия, двенадцатью рубившими – двенадцать «апостолов» Ирландии, а срубил дерево святой Руадан. Слова короля, просившего за свою страну, судьба которой, как он понял, висит на волоске, воссозданы ирландским хронистом с удивительной силой и живостью[33].

«Увы мне, – молвил он, – ибо жестока и несправедлива война, что ведете вы против меня; я вижу, что защищаю благо Ирландии, желая сохранить в ней порядок и королевскую власть; вы же боретесь за непокой Ирландии и ее гибель».

Но Руадан сказал: «Да будет заброшена Тара на веки веков», и страх людей перед церковным проклятием победил. Преступника освободили, Тара опустела, и до прихода завоевателей Ирландия не видела эффективного светского правления, исключая период, когда трон оказался в руках могущественного узурпатора Бриана Бору. Последние слова цитируемого нами источника – вопль отчаяния Диармайда: «Горе тому, кто вступает в сражение с клириками».

Мы обсуждаем этот эпизод столь подобно потому, что в нем отражено явление, оказавшее огромное влияние на весь ход истории кельтских народов, насколько мы можем проследить ее сквозь вереницу значимых событий, начиная со времен Юлия Цезаря и до сегодняшнего дня. В чем его истоки, мы обсудим позднее; теперь достаточно обратить на него внимание, поскольку именно этот фактор воспрепятствовал развитию кельтской нации в том плане, в каком можно говорить об этом применительно к народам классической античности или к германцам.

Чем Европа обязана кельтам

И тем не менее, ошибкой будет полагать, что кельты не оказали никакого влияния на Европу. Вклад их в культуру западного мира весьма обширен. Около четырехсот лет – примерно с 500-го по 900 г. н. э. – Ирландия была единственным оплотом учености, чье влияние в области литературы и философии распространялось на пол-Европы. Стиховые формы кельтской поэзии сыграли, пожалуй, основополагающую роль в формировании структуры современного стиха, а предания ирландцев, шотландцев и валлийцев давали пищу воображению многих и многих обитателей материка. Кельты не создали масштабной целостной литературы, как не создали стабильного государственного объединения. Их мышление было субъективным и конкретным. Все, любой предмет или явление, накладывало живой отпечаток на их души и глубоко трогало их; они были чувствительны и впечатлительны до крайности, но они не умели оценивать эти явления и вещи в более широкой перспективе. Они не умели служить идее и создавать общественные институты и нормы права; но они были и остаются незаменимыми и стойкими защитниками гуманности, человечности от деспотизма мертвых идей и от холодной жестокости правовых норм. Институт монархии и идеи гражданского патриотизма равно способны превратиться в голую выхолощенную формулу, сковывая, а не питая душу. Кельты всегда восставали против всего, что не несло в себе дыхания жизни, против чисто внешних, мертвых форм правления. Они чересчур спешили наслаждаться прекрасными плодами, не умея долго и тщательно возделывать сад; и все же они сослужили и еще сослужат великую службу современному миру, ибо знают, что подлинным цветом жизни является духовная реальность и забвение этой истины в механическом чреве материальной цивилизации не приносит ничего, кроме жгучей боли и чувства утраты.

Глава 2

Религия кельтов. Ирландия и религия кельтов

Мы уже говорили, что из всех кельтских народов ирландцы представляют особый интерес, ибо их культура сохранила и донесла до нас многие особенности культуры древних кельтов. И тем не менее, свою религию даже они не перенесли через провал, отделяющий нас от древности.

Они не просто сменили веру; они отреклись от нее полностью, так что никаких упоминаний не осталось. Святой Патрик, сам кельт, в V в. обративший Ирландию в христианство, оставил нам автобиографическое повествование о своей миссии, документ чрезвычайно интересный, представляющий собой первое письменное свидетельство о христианстве в Британии; однако он не сообщает нам ничего о тех учениях, над которыми одержал победу. Значительно больше мы узнаем о кельтских верованиях от Юлия Цезаря, воспринимавшего их исключительно как посторонний наблюдатель. В обширном корпусе легенд, записанных в известной нам форме в Ирландии, между VII и XII столетиями, хотя они зачастую восходит явно к дохристианскому источнику, не содержится, помимо ссылок на веру в магию и существование неких официальных ритуалов, никаких сведений о религиозной или хотя бы нравственно-этической системе древних кельтов. Мы знаем, что отдельные представители знати и барды долго сопротивлялись новой вере, и это противостояние разрешилось в VI в. в битве у Моро, но никаких следов полемики, ничего, что свидетельствовало бы о борьбе двух учений, которую отражают, к примеру, описания споров Цельса и Оригена, до нас не дошло. Как мы увидим, литература средневековой Ирландии содержит в себе многочисленные отзвуки древних мифов, там появляются тени существ, которые в свое время, несомненно, были богами или воплощениями стихий; но религиозное содержание этих историй выхолощено, и они превратились просто в красивые повести. И тем не менее, не только Галлия обладала, о чем свидетельствует Цезарь, собственным развитым вероучением, как мы узнаем из того же источника, Британские острова представляли собой центр кельтской религии, были, так сказать, кельтским Римом.

Давайте попробуем описать в общих чертах эту религию, прежде чем переходить к разговору о мифах и легендах, ею порожденных.

Народная религия кельтов

Но прежде следует подчеркнуть, что религия кельтов, конечно, была сложным образованием, и ее нельзя ни в коем случае сводить к тому, что мы называем друидизмом. Помимо официальной доктрины в ней присутствовали верования и предрассудки, явившиеся из источника более глубокого и более древнего, нежели друидизм, которым было суждено надолго пережить его, – и по сей день нельзя говорить об их полном исчезновении.

Народ мегалитов[34]

Религии примитивных народностей по большей части вырастают из обрядов и практик, связанных с погребением мертвых. Мы не знаем ни имени, ни истории древнейшего из известных народов, населявших «кельтские» территории в Западной Европе, но, благодаря многочисленным сохранившимся захоронениям, можем сказать о них довольно много. Это был так называемый народ мегалита, строивший дольмены, кромлехи и курганы с погребальными камерами, которых в одной только Франции насчитывается более трех тысяч. Дольмены имеются на юге Скандинавии и южнее на всем западном побережье Европы вплоть до Гибралтарского пролива и на средиземноморском побережье Испании. Они обнаружены также на некоторых западных островах Средиземного моря и в Греции, а именно в Микенах, где рядом с великолепным погребением в Атрейдах еще возвышается древний дольмен. Грубо говоря, если мы проведем линию от устья Роны на север, к Варангер-фьорду, то все дольмены, исключая несколько средиземноморских, окажутся к западу от этой линии. К востоку до самой Азии мы не встретим ни одного. Однако, переправившись через Гибралтарский пролив, мы обнаруживаем их на всем североафриканском побережье, а также на востоке – в Аравии, Индии и даже в Японии.

Дольмены, кромлехи и курганы

Следует пояснить, что дольмен – это нечто вроде дома, стены которого – прямостоящие необработанные камни, а крыша – обычно цельный огромный камень. Строение в плане зачастую имеет форму клина, часто можно обнаружить намеки на своего рода «крыльцо». Изначальное предназначение дольмена – служить обиталищем для мертвых. Кромлех[35] (который в обиходном языке нередко смешивают с дольменом) – это, собственно, круг из стоячих камней, в центре которого иногда помещается дольмен. Считается, что большинство, если не все известные дольмены прежде были скрыты под насыпью из земли или меньших камней. Иногда, как, например, в Карнаке (Бретань), отдельные стоячие камни образуют целые аллеи; очевидно, они в данной местности выполняли некую ритуально-богослужебную функцию. Поздние памятники, как, скажем, в Стоунхендже, могут складываться из обработанных камней, но, так или иначе, грубость сооружения в целом, отсутствие скульптурных и каких-либо украшений (помимо орнаментов или просто отдельных символов, высеченных на поверхности), явное желание произвести впечатление за счет нагромождения огромных глыб, равно как и некоторые другие черты, о которых пойдет речь в дальнейшем, сближают все эти постройки и отличают их от гробниц древних греков, египтян и других более развитых народов. Дольмены в собственном смысле слова в конце концов уступают место огромным курганам с погребальными камерами, как в Нью-Грэйндж, которые тоже считаются делом рук народа мегалитов. Эти курганы естественным образом возникли из дольменов. Первые строители дольменов принадлежали к эпохе неолита и пользовались орудиями из полированного камня. Но в курганах находят не только каменные, но также бронзовые и даже железные орудия – сперва, очевидно, привозные, но потом появляются и изделия местного производства.

Происхождение народа мегалитов

О языке, на котором говорил этот народ, можно судить лишь по следам его в языке завоевателей – кельтов. Но карта распределения памятников неопровержимо свидетельствует в пользу того, что их создатели явились из Северной Африки; что они сперва не умели путешествовать по морю на длительные расстояния и шли на запад вдоль побережья Северной Африки, после чего перебрались в Европу там, где Средиземное море у Гибралтара сужается до

Дольмен в Пролике, Ирландия размеров узкого пролива шириной всего в несколько миль, и оттуда расселились по западным областям Европы, включая Британские острова, а на востоке они через Аравию прошли в Азию. Следует, однако, помнить, что, будучи изначально, вне всякого сомнения, особой расой, по прошествии времени народ мегалита обладал уже не расовым, а лишь культурным единством. Это со всей очевидностью доказывают человеческие останки, обнаруженные в гробницах, точнее, разнообразие форм их черепов[36]. Археологические находки характеризуют строителей дольменов в целом как представителей высокоразвитой для своего времени цивилизации, знакомых с земледелием, скотоводством и до определенной степени с морскими плаваниями. Сами памятники, зачастую впечатляющих размеров, требовавшие при своем возведении обдуманных и организованных усилий, явно говорят о существовании в то время жречества, заботившегося о погребениях и способного контролировать значительные группы людей. Умерших, как правило, не сжигали, а хоронили в целости – впечатляющие монументы, очевидно, отмечают места захоронений важных особ, от могил простых людей до нас не дошло никаких следов.

Равнинные кельты

Де Жюбенвилль в своем очерке древней истории кельтов говорит лишь о двух основных племенах – кельтах и народе мегалита. Но А. Бертран в своей прекрасной работе «Религия галлов» («La Religion des Gaulois») делит самих кельтов на две группы: обитателей низин и горцев. Равнинные кельты, согласно его точке зрения, покинули Дунай и пришли в Галлию примерно около 1200 г. до н. э. Они основали озерные поселения в Швейцарии, в бассейне Дуная и в Ирландии. Они знали металл, умели работать с золотом, оловом, бронзой, а к концу периода научились обрабатывать железо. В отличие от народа мегалита, они говорили на кельтском языке, хотя Бертран как будто сомневается, что они принадлежали к кельтской расе. Они, скорее, были кельтизированы, не будучи кельтами. Этот мирный народ земледельцев, скотоводов и ремесленников не любил воевать. Они сжигали своих умерших, а не хоронили их. В одном крупном поселении – в Голасекке, в Цизальпинской Галлии, – нашли 6000 погребений. Везде, без какого-либо исключения, тела были предварительно кремированы.

Этот народ, согласно Бертрану, не ворвался в Галлию на правах завоевателей, но постепенно просочился туда, селясь на свободных участках посреди долин и полей. Они прошли альпийскими перевалами, пустившись в путь из окрестностей Верхнего Дуная, который, по словам Геродота, «рождается среди кельтов». Пришельцы мирно слились с местными обитателями – народом мегалита, и при этом не появилось ни одного из тех развитых политических институтов, которые рождаются лишь с войной, но не исключено, что именно эти равнинные племена внесли основной вклад в развитие друидической религии и поэзии бардов.

Кельты гор

Наконец мы подошли к третьему, собственно кельтскому, племени, которое следовало по пятам за своими предшественниками. В начале VI в. его представители впервые появились на левом берегу Рейна. Второе племя Бертран называет кельтским, это же – галатским, отождествляя их с галатами древних греков и с галлами и белгами римлян.

Как мы уже говорили, второе племя – это кельты равнин. Третье – кельты гор. Впервые мы встречаем их среди хребтов Балкан и Карпат. Их общественная организация представляла собой нечто вроде военной аристократии – жили они за счет дани или грабежа подчиненного населения. Это – войнолюбивые кельты древней истории, опустошившие Рим и Дельфы, наемники, сражавшиеся в рядах карфагенской, а позднее и римской армии ради денег и из любви к боям. Они презирали земледелие и ремесло, поля у них возделывали женщины, и под их властью простонародье превращалось почти в рабов, как сообщает нам Цезарь. Только в Ирландии давление со стороны военной аристократии и возникавшее в связи с этим резкое разграничение сословий просматриваются не столь отчетливо, но даже и здесь мы обнаруживаем ситуацию во многом сродни ситуации в Галлии: здесь также существовали свободные и несвободные племена, а правящая элита действовала жестоко и несправедливо.

И тем не менее, хотя эти властители обладали пороками, порожденными сознанием собственного могущества, они отличались также и многими прекрасными, достойными качествами. Они были ошеломляюще бесстрашны, фантастически благородны, остро чувствовали очарование поэзии, музыки, отвлеченных рассуждений. Посидоний указывает, что около 100 г. до н. э. у них существовала процветающая колегия поэтов-бардов, а примерно двумя столетиями раньше Гекатей из Абдеры сообщает о музыкальных празднествах, устраиваемых кельтами на некоем западном острове (вероятно, в Великобритании) в честь бога Аполлона (Луга). Они были арийцы из арийцев, и в этом заключалась их сила и способность к прогрессу; но друидизм – не в плане философском, научном, а из-за власти жречества, подчинившей себе политическую структуру общества, – оказался их проклятием; они преклонились перед друидами, и в этом обнаружилась их роковая слабость.

Культура этих горных кельтов заметно отличалась от культуры их равнинных собратьев. Они жили в веке железа, а не бронзы; они не сжигали своих мертвецов, полагая это неуважением, но хоронили их.

Горные кельты захватили Швейцарию, Бургундию, Пфальц и Северную Францию, часть Британии на западе и Иллирию с Галатией на востоке, но небольшие их группки расселялись по всей кельтской территории, и, куда бы они ни направились, они занимали положение вождей.

Цезарь говорит, что Галлию в его времена населяли три племени, и «все они разнятся друг от друга языком, учреждениями и законами»[37]. Эти племена он называет белгами, кельтами и аквитанами. Он помещает белгов на северо-востоке, кельтов в центре, аквитанов – на юго-западе. Белги – это галаты Бертрана, кельты – кельты, а аквитаны – это народ мегалита. Все они, конечно, в большей или меньшей степени подпали под кельтское влияние, и разница в языках, которую отмечает Цезарь, едва ли была особенно велика; и все же стоит отметить – деталь, вполне согласующаяся со взглядами Бертрана, – что Страбон утверждает, будто аквитаны заметно отличались от прочих и походили на иберийцев. Он добавляет, что другие народы Галлии говорили на диалектах одного языка.

Магическая религия

Следы такого тройного деления так или иначе сохранялись во всех кельтских странах, о чем непременно следует помнить, когда мы говорим о кельтском мышлении и кельтской религии и пытаемся оценивать вклад кельтских народов в европейскую культуру. Мифология и искусство, по-видимому, возникли среди тех, кого Бертран называет жителями низин. Но эти песни и саги барды слагали, дабы развлекать гордых, благородных и воинственных аристократов, и потому в них не могут не выражаться идеи этих аристократов. Но кроме того, эти произведения окрашивали верования и религиозные представления, рожденные среди народа мегалита, – верования, которые лишь теперь постепенно отступают перед всепроникающим светом науки. Суть их можно выразить в одном слове: магия. Нам стоит обсудить вкратце природу этой магической религии, ибо она сыграла немалую роль в формировании корпуса легенд и мифов, о котором пойдет речь дальше. Кроме того, как заметил профессор Бери в своей лекции, прочитанной в Кембридже в 1903 г.: «Чтобы исследовать сложнейшую из всех проблем – проблему этническую, чтобы оценить роль определенной расы в развитии народов и последствия расового смешения, надо помнить, что кельтская цивилизация служит теми воротами, что открывают нам путь в тот таинственный доарийский предмир, от которого, возможно, мы, современные европейцы, получили в наследство значительно больше, чем нам теперь представляется».

Происхождение термина «магия» точно неизвестно, но, вероятно, он возник из слова «маги», самоназвания жрецов Халдеи и Мидии в доарийские и досемитские времена; эти жрецы были типичными представителями рассматриваемой нами системы мышления, соединившей в себе суеверие, философию и научные наблюдения. Основа магии – мысль о том, что вся природа насквозь пронизана незримой, духовной энергией. Эту энергию воспринимали иначе, нежели в политеизме, – не как нечто отдельное от природы и воплощающееся в неких божественных существах. Она присутствует в природе имплицитно, имманентно; темная, беспредельная, она внушает благоговение и трепет, как сила, природа и границы которой окутаны непроницаемой тайной. Изначально магия была, как свидетельствуют, по-видимому, многие факты, связана с культом мертвых, ибо смерть считали возвращением к природе, когда духовная энергия, прежде облеченная в конкретную, ограниченную, управляемую и потому менее пугающую форму человеческой личности, теперь приобретает власть бесконечную и неконтролируемую. Впрочем, не совсем неконтролируемую. Жажда управлять этой силой, равно как представление о средствах, нужных для этой цели, родились, вероятно, из первых примитивных опытов исцеления. Одной из наидревнейших потребностей человека была потребность в лекарствах. И вполне вероятно, что способность известных природных, минеральных или растительных, веществ производить определенное воздействие, зачастую пугающее, на тело и сознание человека, воспринималась как очевидное подтверждение того понимания Вселенной, которое мы можем назвать «магическим»[38]. Первыми магами стали те, кто научился лучше других разбираться в лечебных или ядовитых травах; но со временем появилось, частью на почве действительных исследований, частью – поэтического воображения, частью – искусства священнослужителей, нечто вроде колдовской науки. Знание особых свойств, приписываемых любому объекту и явлению природы, воплотилось в обрядах и формулах, было привязано к определенным местам и предметам и выражено в символах. Рассуждения Плиния о магии настолько любопытны, что стоит привести их здесь практически полностью.

Плиний о магической религии

«Магия – это одна из немногих вещей, о которых необходим продолжительный разговор, и лишь потому, что, будучи самым обманчивым из искусств, она всегда и везде пользовалась самым безусловным доверием. Пусть нас не удивляет, что она приобрела столь обширное влияние, ибо она соединила в себе три искусства, более всего волнующих человеческий дух. Изначально появившись из Медицины, в чем никто не может сомневаться, она, прикрываясь заботой о нашем теле, прибрала в свои руки и душу, приняв обличье более священного и глубинного духовного целительства. Во-вторых, обещая людям самое приятное и соблазнительное, приписала себе заслуги Религии, по поводу которых в человеческих умах и по сей день нет ясности. И дабы увенчать все это, она прибегла к Астрологии; ведь каждый желает знать будущее и убежден, что такое знание вернее всего получить от небес. И так, заковав человеческий разум в эти тройные оковы, она простерла свою власть над множеством народов, и цари царей поклоняются ей на Востоке.

На Востоке конечно же она и возникла – в Персии, и создал ее Зороастр[39]. В этом согласны все знающие люди. Но только ли Зороастр?… Я уже отмечал, что в древности, да и в другие времена, нетрудно обнаружить людей, видевших в магии вершину учености – по крайней мере, Пифагор, Эмпедокл, Демокрит и Платон пересекали моря и, будучи скорее изгнанниками, нежели путешественниками, стремились изучить магическую премудрость. Вернувшись, они всячески превозносили магию и ее тайное учение. <…> У латинян в древности можно найти следы ее, например в наших Законах двенадцати таблиц[40] и в других памятниках, о чем я уже сказал в предыдущей книге. В действительности только в 657 г. от основания Рима, при консульстве Корнелия Лентула Красса, сенат запретил человеческие жертвоприношения; это доказывает, что вплоть до того времени подобные ужасные обряды могли совершаться. Галлы исполняли их до наших дней, ибо только император Тиберий призвал к порядку друидов и всю орду пророков и знахарей. Но что пользы издавать запреты на искусство, уже перебравшееся через океан и подступившее к самым границам Природы?» (Historia Naturalis, XXX.)

Плиний добавляет, что, насколько ему известно, первым человеком, написавшим сочинение о магии, был некто Остган, соратник Ксеркса в войне с греками, сеявший «семена своего чудовищного искусства» по всей Европе, куда бы он ни пошел.

Магия, как полагал Плиний, изначально чужда грекам и италийцам, но зато повсеместно распространена в Британии; система ритуалов здесь настолько развита, что, по словам нашего автора, кажется, будто британцы обучили этому искусству персов, а не персы – их.

Следы магических верований, оставшиеся в памятниках мегалита

Впечатляющие руины культовых сооружений, оставленные нам народом мегалита, говорят нам немало о религии их создателей. Возьмем, например, любопытный курган в Ман-э-Ойк, в Бретани. Рене Галль, исследовавший этот памятник в 1864 г., засвидетельствовал, что он сохранился в неприкосновенности – земляной покров нетронут, и все осталось так, как было, когда строители покинули священное место. При входе в прямоугольную камеру стояла каменная плита, на которой был выгравирован таинственный знак – вероятно, тотем вождя. Сразу за порогом археологии обнаружили красивую подвеску из зеленой яшмы, размером приблизительно с яйцо. В центре помещения на полу лежало более замысловатое украшение – большое, слегка вытянутое кольцо из жадеита и топор, тоже из жадеита, лезвие которого покоилось на кольце. Топор – общеизвестный символ власти, он часто встречается в наскальных изображениях бронзового века, египетских иероглифах и минойских рельефах и т. д. На небольшом расстоянии от них располагались две крупные яшмовые подвески, затем топор из белого нефрита[41], затем еще одна яшмовая подвеска. Все эти предметы размещались точно по диагонали камеры, направленной с северо-запада на юго-восток. В одном из углов были сложены топоры из жадеита, нефрита и фибролита – всего 101 образец. Никаких останков костей или пепла или погребальной урны археологи не нашли; сооружение представляло собой кенотаф. «Не приоткрывается ли нам здесь, – вопрошает Бертран, – некая церемония, основанная на магических практиках?»

Хиромантия в Гавр-Инис

По поводу погребения в Гавр-Инис смотритель Музея древних народов Альбер Метр сделал весьма любопытное наблюдение. Там было найдено – как и в составе других мегалитических памятников в Ирландии и Шотландии – множество камней, украшенных исключительно своеобразным орнаментом из волнистых и концентричес ких кругов и спиралей. Если странные узоры на человеческой ладони у оснований и на кончиках пальцев рассмотреть под лупой, обнаружится, что узоры на камнях очень их напоминают. Линии на ладони настолько своеобразны, что, как известно, их используют для идентификации преступников. Может ли обнаруженное сходство быть случайным? Ничего похожего на эти узоры не встречается ни в каких других местах. Не следует ли здесь вспомнить о хиромантии – магическом искусстве, широко распространенном в древности, да и в наши дни? Ладонь как символ власти – известный магический знак, вошедший даже в состав христианской символики: достаточно вспомнить, например, изображение кисти на обратной стороне одной из перекладин креста Муйредаха в Монастербойке.

Камни из Бретани с высеченными символами двух ступней, топорами, отпечатками ладоней и пальцев

Камни с отверстиями

Другая интересная и еще не объясненная черта многих из этих памятников, от Западной Европы до Индии, – наличие в одном из камней, составляющих камеру, маленького отверстия. Предназначалось ли оно для духа покойника, или для приношений ему, или это был путь, по которому жрецу или магу могли прийти откровения из мира духов, или оно совмещало в себе все эти функции? Общеизвестно, что камни с отверстиями – это самая распространенная из реликвий древних культов, и их до сих пор почитают и применяют в магических практиках, связанных с родами и т. д. Очевидно, отверстия следует толковать именно как сексуальный символ.

Поклонение камням

Не только небесные светила, но и реки, деревья, горы и камни – все становилось предметом поклонения для этого первобытного народа.

Дольмен в Три, Франция

Почитание камней было особенно распространено, и его не так легко объяснить, как почитание живых и движущихся объектов. Возможно, дело здесь в том, что огромные отдельные глыбы необработанного камня походили на искусственно созданные дольмены и кромлехи[42]. Это суеверие оказалось исключительно живучим. В 452 г. н. э. собор в Арле осудил тех, кто «почитает деревья, источники и камни», подобную практику порицали Карл Великий и многочисленные церковные соборы вплоть до самых недавних времен. Более того, рисунок, сделанный с натуры Артуром Беллом и воспроизводимый здесь, свидетельствует, что в Бретани еще и теперь существуют обряды, в которых христианская символика и ритуал служат прикрытием самому махровому язычеству. Согласно сообщению мистера Белла, священники с большой неохотой принимают участие в таких обрядах, но их вынуждает к этому давление общественного мнения. Святые источники, вода из которых считается целебной, до сих пор вещь совершенно обычная в Ирландии, а в качестве аналогичного примера на материке следует упомянуть священные воды Лурда; правда, последний культ утвержден церковью.

Дольмены в Декане, Индия

Ямки и круги

В связи с мегалитическими памятниками необходимо вспомнить и о другом любопытном орнаменте, значение которого пока неясно. В поверхности камня сделаны круглые углубления, причем часто их обрамляют концентрические линии, и от ямки за пределы окружностей отходит одна или несколько черточек-радиусов. Иногда эти черточки соединяют углубления, но чаще они лишь слегка выходят за пределы самого широкого из кругов. Эти странные знаки обнаружены в Великобритании и Ирландии, в Бретани и кое-где в Индии, где их называют mahadeos. Кроме того, я обнаружил любопытный образец – или, по крайней мере, он таковым кажется – в «Памятниках Новой Испании» Дюпуа. Эта иллюстрация воспроизведена в «Древностях Мексики» («Antiquities of Mexiko») лорда Кингсборо, т. 4. На круглой верхушке цилиндрообразного камня, известного как «Триумфальный камень», в центре высечена ямка, вокруг которой расположено девять концентрических кругов, и от углубления через все эти круги до самого края проведена борозда. Этот рисунок сильно напоминает типичные европейские узоры из ямок и кругов, правда, он исполнен более аккуратно. Едва ли можно сомневаться, что эти орнаменты что-то значат, и, мало того, где бы они ни были найдены, они значат одно и то же; но что – остается загадкой. Рискнем предположить, что это нечто вроде плана гробницы. Центральная выемка обозначает собственно место захоронения. Круги – это стоячие камни, рвы и валы, обычно его окружающие, а линия или бороздка, идущая от центра наружу, – подземный ход в погребальную камеру. Из рисунках, приведенных ниже, становится очевидна эта функция «прохода», которую выполняла бороздка. Поскольку гробница представляла собой одновременно святыню, вполне естественно, что ее изображение входит в число священных знаков; возможно, его присутствие указывало, что данное место сакрально. Насколько это предположение оправдано в случае Мексики, сказать сложно.

Ямки и круги из Шотландии

Курган в Нью-Грэйндж

Один из самых значимых и крупных мегалитических памятников в Европе – большой курган в Нью-Грэйндж, на северном берегу ирландской реки Бойн. Этот курган и другие, соседние с ним, фигурируют в древнеирландских мифах в двух качествах, сочетание которых само по себе весьма любопытно. С одной стороны, их считают обиталищами сидов (в современном произношении ши), или народа фэйри, – вероятно, так стали восприниматься божества древней Ирландии, и с другой – согласно традиции, здесь похоронены верховные короли языческой Эрин. Рассказ о погребении короля Кормака, который якобы приобщился к христианской вере задолго до того, как Патрик начал проповедовать ее на острове, и который велел, чтобы его ни в коем случае не хоронили у реки Бойн, поскольку это место языческое, заставляет сделать вывод, что Нью-Грэйндж был центром языческого культа, отнюдь не сводившегося к почитанию царственных особ. К несчастью, эти памятники в IX в. были найдены и разграблены данами[43], но сохранилось достаточно подтверждений того, что изначально это были погребения, совершенные по обрядам древней религии. Важнейший из них, курган в Нью-Грэйндж, был тщательно исследован и описан мистером Джорджем Кафи, хранителем коллекции кельтских древностей в Национальном музее Дублина. Снаружи он выглядит как большой холм, заросший кустами. Диаметр его в самом широком месте составляет чуть меньше 100 метров, высота – около 13,5 метра. Его обрамляет круг из стоячих камней, которых изначально было, по-видимому, тридцать пять. Внутри этого круга находятся ров и вал, и поверху этого вала расположен бордюр из крупных каменных глыб, положенных на ребро, от 2,4 до 3 метров в длину. Сам холм реально представляет собой кайрн, ныне заросший, как уже было сказано, травой и кустами. Самое интересное заключается внутри кайрна. В конце XVII в. рабочие, выбиравшие из холма камень для строительства дорог, обнаружили коридор, ведущий вовнутрь; они заметили также, что плита у входа густо испещрена спиралями и ромбами. Вход обращен точно на юго-восток. Стены коридора сложены из прямостоящих глыб необработанного камня и перекрыты такими же глыбами; высота его меняется приблизительно от 1,5 до 2,3 метра; ширина его чуть меньше 1 метра, а протяженность – около 19. Заканчивается он в крестообразной камере 6 метров в высоту, сводчатый потолок которой сделан из крупных плоских камней, наклоненных вовнутрь и почти соприкасающихся наверху. Их перекрывает большая плита. В каждом из трех концов крестообразного помещения стоит нечто вроде огромного грубого каменного саркофага, но нет никаких следов захоронения.

Символические узоры в Нью-Грэйндж

Все эти камни совершенно не обработаны и явно были взяты со дна реки или еще откуда-нибудь поблизости. На их плоских гранях имеются рисунки, представляющие особый интерес. Если не брать большой камень со спиралями у входа, едва ли эти рисунки должны были служить украшениями, разве что в самом грубом и примитивном смысле. В этих рисунках не прослеживается стремления создать декор, подходящий к размеру и форме поверхности. Узоры процарапаны на стенах кое-где и кое-как[44].

Разновидности ямок и кругов

Основным их элементом является спираль. Интересно отметить сходство некоторых из них с предполагаемыми «отпечатками пальцев» в Гавр-Инис. Имеются также тройные и двойные спирали, ромбы и зигзагообразные линии. В западной оконечности камеры найден рисунок, напоминающий пальмовую ветвь или лист папоротника. Рисунок вполне натуралистичен, и едва ли возможно согласиться с интерпретацией мистера Кафи – что это часть так называемого узора «рыбья кость». Подобный же пальмовый лист, но с прожилками, под прямым углом отходящими от черенка, найден в соседнем кургане в Дауте, близ Лугкрю, а также – в сочетании со знаком солнца, свастикой – на маленьком алтаре в Пиренеях, зарисованном Бертраном.

Символ корабля в Нью-Грэиндж

В западном отделении камеры мы находим и другой примечательный и довольно необычный узор. Разные исследователи видели в нем метку каменщиков, образчик финикийского письма, группу цифр; и, наконец (и, без сомнения, верно), мистер Джордж Кафи предположил, что это грубое изображение корабля с поднятыми парусами и людьми на борту. Заметим, что непосредственно над ним находится маленький кружок, являющийся, очевидно, элементом картинки. Аналогичное изображение имеется в Дауте.

Солнечный корабль (с парусом?) из Нью-Грэйендж, Ирландия

Как мы увидим, рисунок этот может многое прояснить. Обнаружилось, что на некоторых камнях кургана Локмариакер в Бретани имеется множество подобных же орнаментов, причем на одном из них присутствует круг в том же положении, что и на рисунке в Нью-Грэйндж. На этом камне изображен также топор, который у египтян считался иероглифом божественной природы, а кроме того, магическим символом. В работе доктора Оскара Монтелиуса о каменной скульптуре Швеции мы обнаруживаем зарисовку высеченного в камне грубого изображения нескольких кораблей с людьми; над одним из них – круг, разделенный крестом на четыре части, без сомнения, эмблема солнца. Предположение, что кораблям (как и в Ирландии, нарисованным настолько условно-символически, что никто не увидел бы в них конкретного смысла, когда бы ключ не был дан другими, более сложными картинками) солнечный диск сопутствует только в качестве украшения, представляется мне неправдоподобным. Едва ли гробницу, в те времена – средоточие религиозных представлений, стали бы украшать бессмысленными, пустыми рисунками. Как хорощо сказал сэр Джордж Симпсон, «люди всегда соединяли святыню и смерть». Тем более, что никакого намека на декоративность в этих каракулях нет. Но если они задумывались как символы, что они символизируют?

Солнечный корабль из Локмариакера, Бретань

Не исключено, что здесь мы сталкиваемся с комплексом идей более высокого порядка, нежели магия. Наше предположение может показаться излишне смелым; тем не менее, как мы увидим, оно вполне согласуется с результатами некоторых других исследований, касающихся происхождения и характера культуры мегалита. Будучи принято, оно сообщит значительно большую определенность нашим представлениям о взаимоотношениях народа мегалита с обитателями Северной Африки, а также о природе друидизма и связанных с ним учений. Мне кажется достаточно очевидным, что столь частое появление кораблей и солнца в составе наскальных рисунков в Швеции, Ирландии, Бретани не может быть случайным. А глядя, к примеру, на изображение из Холланда (Швеция), никто не усомнится, что два элемента явно составляют одну картинку.

Корабль с парусом(?) из Риксо

Солнечный корабль из Холланда, Швеция

Изображение корабля (с символом солнца?) из Сконе, Швеция

Символ корабля в Египте

Символ корабля, вместе с или без изображения солнца, является очень древним и часто встречается на египетских гробницах. Он связан с культом Ра, окончательно сформировавшимся за 4000 лет до н. э. Его значение хорошо известно. Это барка солнца, судно, в котором солнечный бог совершает свои плавания – в частности, когда он подплывает к берегам иного мира, везя с собою блаженные души мертвых. Солнечный бог, Ра, иногда бывает изображен в виде диска, иногда в другом виде, парящим над лодкой или находящимся внутри нее. Любой, кто зайдет в Британский музей и посмотрит там на расписанные или украшенные резьбой саркофаги, обнаружит множество картин такого рода. В ряде случаев он увидит, что на лодку и сидящих в ней изливаются животворные лучи Ра. Далее, на одном из наскальных изображений кораблей в Бакке (Богуслен), приведенном у Монтелиуса, под кругом с тремя нисходящими лучами нарисована лодка с человеческими фигурами, а над другим кораблем имеется солнце с двумя лучами. Уместно добавить, что в кургане в Дауте, расположенном неподалеку от Нью-Грэйндж и относящемся к тому же самому периоду, равно как и в Логкрю и в других местах в Ирландии, кружки с лучами и с крестами внутри встречаются в изобилии; кроме того, в Дауте удалось идентифицировать изображение корабля.

Египетская солнечная барка. XXII династия

Египетская солнечная барка; внутри бог Хнум и его спутники

В Египте солнечная барка иногда несет на себе просто изображение солнца, иногда – фигуру бога с сопутствующими божествами, иногда – толпу пассажиров, человеческих душ, иногда – тело, лежащее на носилках. На мегалитических рисунках солнце тоже иногда появляется, а иногда – нет; в ладьях иногда сидят люди, а иногда – нет. Однажды принятый и осознанный символ может воспроизводиться с любой долей условности. Возможно, в полном виде эта мегалитическая эмблема должна выглядеть так: ладья с человеческими фигурами и со знаком солнца наверху. Эти фигуры, если исходить из нашего толкования, изображают мертвых, направляющихся в иной мир. Это не божества, ибо антропоморфные изображения богов оставались неизвестны народу мегалита даже после прихода кельтов – впервые они появляются в Галлии под римским влиянием. Но если это мертвые, тогда перед нами истоки так называемого «кельтского» учения о бессмертии. Рассматриваемые рисунки имеют докельтское происхождение. Они присутствуют и там, куда кельты никогда не добирались. Тем не менее они – свидетельство как раз тех представлений об ином мире, которые со времен Цезаря привыкли связывать с учением кельтских друидов и которые явно пришли из Египта.

Египетская солнечная барка; внутри солнечного диска – бог Ра держит крест анх. XIX династия

«Navetas»

В данной связи хотелось бы привлечь внимание читателя к гипотезе У. Борласа, согласно которой типичный ирландский дольмен должен был изображать корабль. В Минорке есть постройки, называемые из-за такого сходства просто «navetas» – «корабли». Но, добавляет У. Борлас, «задолго до того, как я узнал о существовании пещер и navetas в Минорке, у меня сложилось мнение, что то, что я прежде называл «клиновидной формой», восходит к образу ладьи. Как мы знаем, в скандинавских погребальных курганах несколько раз были найдены настоящие корабли. На той же территории, а также на побережье Балтики в железном веке корабль очень часто служил гробницей»[45]. Если гипотеза мистера Борласа верна, мы получаем веское подтверждение символического истолкования, предложенного мною для мегалитических рисунков с лодкой-солнцем.

Символ корабля в Вавилонии

Впервые мы встречаемся с символом корабля примерно в 4000 г. до н. э. в Вавилонии, где у каждого бога было собственное судно (барка бога Сина называлась Барка Света); изображения богов несли во время торжественных шествий на носилках в форме ладьи. Джастроу[46] считает, что этот обычай восходит ко временам, когда священные города Вавилонии располагались на побережье Персидского залива и торжества нередко проводились на воде.

Символ стоп

Есть, однако, причины думать, что некоторые из этих символов существовали раньше, чем любая из известных мифологий, и разные народы, почерпнув их из неведомого ныне источника, по-разному их, так сказать, мифологизировали. Любопытным примером может служить символ двух ступней. Согласно известному египетскому мифу, ступни были одной из тех частей, на которые разрубили тело Осириса. Они являлись своего рода символом власти. В 17-й главе «Книги Мертвых» говорится: «Я пришел на землю и двумя стопами моими получил обладание. Я – Атум». Вообще этот символ стоп или следов распространен чрезвычайно широко. В Индии мы находим отпечатки ног Будды; изображение двух ступней присутствует на дольменах в Бретани и становится элементом скандинавских узоров на камне. В Ирландии существуют рассказы об отпечатках ног святого Патрика или святого Колумбы. Что самое удивительное, этот образ присутствует и в Мексике. Тайлер в своей «Культуре первобытных народов» упоминает о «церемонии ацтеков на Втором празднике в честь бога Солнца Тецкатлипоки; они разбрасывают перед его святилищем муку маиса, а верховный жрец смотрит на нее, пока не увидит божественные следы, и тогда восклицает: «Наш великий бог пришел к нам!»

Символ двух стоп

«АНХ» в составе наскальных рисунков

Мы располагаем еще одним свидетельством связей народа мегалита с Северной Африкой. Серги указывает, что знаки на табличках из слоновой кости (имеющие, вероятно, числовое значение), обнаруженные Флиндерсом Петри в погребении в Накваде, схожи с рисунками на европейских дольменах. В числе рисунков, выбитых на мегалитических памятниках, встречаются также несколько египетских иероглифов, включая знаменитый «анх», или «crux ansata»[47], символ жизненной силы и воскресения. На этом основании Летурно заключает, «что строители наших мегалитических памятников пришли с юга и являются родственниками народам Северной Африки»[48].

Крест анх

Языковые свидетельства

Рассматривая лингвистическую сторону вопроса, Рис и Бринмор Джонс нашли, что предположение об африканском происхождении древнейшего населения Великобритании и Ирландии вполне оправдано. Было показано также, что кельтские языки по своему синтаксису принадлежат к хамитскому, а конкретно египетскому, типу[49].

Египетские и «кельтские» представления о бессмертии

Конечно, факты, которыми мы располагаем в настоящее время, не позволяют нам выстроить стройную теорию взаимоотношений между западноевропейскими строителями дольменов и теми, кто создал удивительную религию и цивилизацию Древнего Египта. Но если учесть все факты, становится очевидно, что подобные взаимоотношения имели место. Египет – страна классического религиозного символизма. Он дал Европе самые прекрасные и самые знаменитые образы – образ божественной матери и божественного дитяти. Как представляется, оттуда же к первым обитателям Западной Европы пришла и глубокая символика путешествия душ, ведомых в Мир Мертвых богом света.

Религия Египта в большей степени, чем другие развитые древние религии, построена на учении о будущей жизни. Впечатляющие своим великолепием и размерами гробницы, сложные обряды, удивительная мифология, высочайший авторитет жрецов – все эти черты египетской культуры теснейшим образом связаны с представлениями о бессмертии души.

Для египтянина душа, лишенная тела, не была просто призрачным его подобием, как считала классическая античность, нет, будущая жизнь являлась прямым продолжением жизни земной; праведный человек, занявший свое место в новом мире, оказывался окружен своими же родичами, друзьями, работниками, и его занятия и развлечения весьма походили на прежние. Судьбой злого было исчезновение; он становился жертвой невидимого чудовища по имени Пожиратель душ.

И вот, когда Греция и Рим впервые заинтересовались представлениями кельтов, их поразило прежде всего учение о посмертной жизни, которое, по словам галлов, исповедовали друиды. Народы классической древности верили в бессмертие души; но что представляют собой души умерших у Гомера, в этой библии греков! Перед нами – какие-то выродившиеся, заблудшие, лишенные человеческого облика создания. Возьмем хотя бы описание того, как Гермес ведет в Аид души убитых Одиссеем женихов:

Эрмий тем временем, бог килленийский, мужей умерщвленных

Души из трупов бесчувственных вызвал; имея в руке свой

Жезл золотой…

Им он махнул, и, столпясь, полетели за Эрмием тени

С визгом; как мыши летучие, в недре глубокой пещеры,

Цепью к стенам прилепленные, если одна, оторвавшись,

Свалится наземь с утеса, визжат, в беспорядке порхая, —

Так, завизжав, полетели за Эрмием тени; и вел их

Эрмий, в бедах покровитель, к пределам тумана и тленья…[50]

Древние авторы чувствовали, что кельтские представления о загробной жизни являют собой нечто совершенно другое, нечто одновременно и более возвышенное, и более реалистичное; утверждалось, что человек после смерти остается тем же, каким был при жизни, сохраняя все прежние личные связи. Римляне с изумлением отмечали, что кельт может дать деньги в обмен на обещание получить их обратно в будущей жизни[51]. Это совершенно египетская концепция. Такая аналогия пришла в голову и Диодору (кн. 5), ибо ничего похожего в других местах он не встречал.

Учение о переселении душ

Многие античные писатели полагали, что кельтская идея бессмертия души воплощает в себе восточные представления о переселении душ, и была даже придумана теория, согласно которой кельты узнали это учение от Пифагора. Так, Цезарь (VI, 14) говорит: «Больше всего стараются друиды укрепить убеждение в бессмертии души: душа, по их учению, переходит по смерти одного тела в другое». Также и Диодор: «…у них пользуется популярностью учение Пифагора, согласно которому души людей бессмертны и некоторое время спустя они живут снова, поскольку душа их входит в другое тело» (Диодор. Историческая библиотека, V, 28). Следы этих представлений действительно присутствуют в ирландской легенде. Так, ирландский вождь Монган – историческое лицо, смерть которого зафиксирована в 625 г. н. э., спорит по поводу места гибели короля по имени Фотад, сраженного в битве с легендарным героем Финном Мак Кумалом в III в. Он доказывает свою правоту, призвав из потустороннего мира призрак Кайльте, убившего Фотада, и тот точно описывает, где расположено захоронение и что находится внутри него. Он начинает свой рассказ с того, что говорит Монгану: «Мы были с тобой», а затем, повернувшись к собравшимся: «Мы были с Финном, пришедшим из Альбы…» – «Тише, – говорит Монган, – ты не должен раскрывать тайну». Тайна, конечно, заключается в том, что Монган – перевоплощение Финна[52]. Но в целом очевидно, что учение кельтов отнюдь не совпадало с представлениями Пифагора и обитателей Востока. Переселение душ не являлось частью естественного хода вещей. Оно могло произойти, но обычно не происходило; умерший получал новое тело в том, а не в этом мире, и настолько, насколько мы можем установить по древним текстам, ни о каком нравственном воздаянии речь здесь не шла. Это не было положением вероучения, это был образ, красивая фантастическая идея, которую вовсе не следовало открыто провозглашать перед всеми, о чем свидетельствует предупреждение Монгана.

Очевидно, основу учения друидов составляла вера в бессмертие души[53]. Цезарь прямо говорит об этом и утверждает, что друиды всячески развивали эту идею скорее ради утверждения собственного статуса, нежели из соображений метафизического порядка. Твердая вера в иной мир, наподобие укоренившейся у кельтов, – одно из самых мощных орудий в руках жречества, хранящего ключи от загробного мира. Итак, друидизм существовал на Британских островах, в Галлии, и, насколько можно судить, везде, где кельты соприкасались с племенами строителей дольменов. Кельты жили и в Цизальпинской Галлии, но там не было дольменов – и не было друидов[54]. Ясно, во всяком случае, что, когда кельты пришли в Западную Европу, они обнаружили там могучее жречество, сложные религиозные ритуалы, огромные обрядовые постройки и народ, погруженный глубоко в магию и мистицизм, с развитым культом Подземного мира. Из этого можно сделать следующие выводы: друидизм возник благодаря впечатлительности кельтов, чрезвычайно способных, как мы уже знаем, к заимствованию чужих идей, а именно представлений прежнего населения Западной Европы – народа мегалита, который, в свою очередь, имел определенное касательство к духовной культуре Древнего Египта, о чем, впрочем, не следует здесь далее распространяться. Вопрос еще остается в значительной мере открытым и, возможно, так и не будет разрешен до конца, но если в выдвинутых здесь предположениях есть рациональное зерно, то народ мегалита все же выступает на один или два шага из-под завесы жутковатой тайны, которая его окружает, и становится очевидным, что он играл немалую роль в развитии религиозных представлений Западной Европы и в подготовке этой части мира к принятию христианства, которое здесь в итоге и восторжествовало. Бертран, в самом интересном разделе своей работы – главе об «Ирландии кельтов» – отмечает, что в Ирландии очень скоро после христианизации возникает множество монастырей, и общая их организация указывает, вероятно, на то, что они представляли собой на самом деле преобразованные коллегии друидов. Цезарь сообщил нам, как выглядели подобные, весьма многочисленные, заведения в Галлии. Невзирая на трудность обучения и строгость дисциплины в них, они привлекали многих людей – ибо друиды пользовались огромной властью и обширными привилегиями. Там изучали искусства и науки и доверяли человеческой памяти тысячи стихов, заключавших в себе вековую мудрость. Думается, что у ирландских друидов ситуация не слишком отличалась. Такого рода структура могла без особых затруднений превратиться в христианскую – поскольку в Ирландии эта религия приобрела довольно специфическую форму. Магические обряды не требовалось искоренять – раннее ирландское христианство, как показывает обширная агиографическая литература, столь же изобиловало магическими представлениями, как языческий друидизм. Основным содержанием религии оставалась вера в загробную жизнь. И главное, совершенно не требовалось отрицать верховенство священничества над земной властью; по-прежнему сохраняли свою истинность слова, сказанные Дионом Хризостомом о друидах: «Это они повелевают всем, и короли на золотых тронах, в великолепных дворцах – лишь их служители и исполнители их замыслов».

Цезарь о знаниях друидов

О религиозных, философских и научных знаниях, преподаваемых друидами, Цезарь отзывается с большим уважением. «Они много говорят своим ученикам, – пишет он, – о светилах и их движении, о величине мира и земли, о природе и о могуществе и о власти бессмертных богов» (VI, 14). Нам, конечно, хотелось бы узнать что-то более конкретное; но друиды, хотя они прекрасно владели искусством письма, категорически не хотели записывать свое учение; поистине мудрая предосторожность, ибо таким образом они не только создали вокруг него некую атмосферу таинственности, столь притягательную для человеческого ума, но добились того, что их положения никогда и никто не мог опровергнуть.

Человеческие жертвоприношения в Галлии

Процитированному выше сообщению Цезаря в нравственном плане противоречит чудовищная практика человеческих жертвоприношений, широкое распространение которой среди галлов отмечает наш автор. Заключенных и преступников, или, если их не хватало, даже невинных людей, вероятно, детей, в установленное время сгоняли внутрь специально выстроенных шалашей и сжигали там заживо, дабы снискать милость богов. Разумеется, человеческие жертвоприношения совершали отнюдь не только друиды – на определенной стадии культурного развития они имели место во всех областях как Старого, так и Нового Света и в данном случае, без сомнения, представляли собой пережиток обычаев народа мегалита. Тот факт, что такая практика не исчезла у кельтов, находившихся на достаточно высокой во всех других отношениях ступени развития, находит параллели в Мексике и Карфагене и объясняется, очевидно, безраздельным господством жреческого сословия.

Человеческие жертвоприношения в Ирландии

Бертран пытается реабилитировать друидов, заявляя, что в Ирландии мы не находим никаких следов этого ужасного обычая, хотя там, как и повсюду в Кельтике, друиды пользовались неограниченной властью. В очень древнем трактате, «Диншенхас», дошедшем до нас в составе Лейнстерской книги, сообщается, что в долине Маг-Слехт стоял большой золотой идол – Кром Кройх (Кровавая луна). Прося о хорошей погоде и урожае, кельты приносили у его подножия в жертву детей: «Молока и хлеба они просили у него в обмен на своих детей – как велик был их страх и как горестны их стенания!»[55]

И в Египте

Египтяне отличались легким, жизнерадостным характером и не были склонны к фанатизму; мы не находим никаких упоминаний о человеческих жертвоприношениях ни среди надписей, ни среди рисунков, столь же многочисленных, сколь богата информация обо всех сторонах жизни народа, ими предоставляемая[56]. Манефон, египетский историк, писавший в III в. до н. э., сообщает, что человеческие жертвоприношения упразднил только Амазис I в начале правления XVIII династии, около 1600 г. до н. э. Но полное молчание всех прочих источников показывает, что, даже если верить утверждению Манефона, такого рода обряды в историческое время были крайне редки и воспринимались отрицательно.

Имена кельтских богов

Какие имена носили и какими качествами обладали кельтские божества? Здесь мы в значительной степени блуждаем в потемках. Народ мегалита не считал, что его боги имеют человеческий облик. Камни, реки, источники, деревья и другие природные объекты служили для этого племени символами или наполовину символами, наполовину реальным воплощением почитаемых сверхъестественных сил. Но впечатлительная кельтская душа кельта этим не довольствовалась. О существовании у кельтов богов в человеческом обличье с разными именами и характерами сообщает Цезарь, отождествляющий их с персонажами римского пантеона – Меркурием, Аполлоном, Марсом и т. д. Лукан называет триаду божеств: Тевтат, Ез и Таран[57]; следует обратить внимание, что в этих именах можно выделить подлинно кельтские, то есть арийские, корни. Так, «Ез» восходит к индоевропейской основе «*as», означающей «быть», сохранившейся в имени Асурамазды у персов, Эсуна у умбров, асов – у скандинавов. Тевтат появился из кельтского корня со значением «доблестный», «воинственный», и это бог, похожий на Марса. Таран (Тор?) – согласно Жюбенвиллю, божество молнии («taran» в валлийском, корнуэлльском, бретонском языке значит «молния»). Вотивные надписи этим богам найдены в Галлии и Британии. Другие надписи и изображения подтверждают существование в Галлии множества младших, местных божеств, от которых нам остались в лучшем случае имена. В том виде, в котором они до нас дошли, они несут на себе явные следы римского влияния. Все скульптуры – грубые подобия произведений римского религиозного искусства. Но среди них есть и дикие, странные изображения – трехликие боги, боги с ветвистыми рогами, змеи с рогами овнов и другие, непостижимые ныне символы древней веры. Весьма примечательны часто повторяющаяся «поза Будды» со скрещенными ногами, столь привычная для Востока и Мексики, а также хорошо знакомая нам по Египту тенденция объединять богов в триады.

Цезарь о кельтских божествах

Цезарь, пытавшийся вписать религию галлов в рамки римской мифологии – чем, впрочем, занимались и сами галлы после завоевания, – говорит, что Меркурий у них считается главным среди богов и что они видят в нем создателя всех искусств, покровителя торговли, стража дорог и покровителя путешественников. Из этого можно заключить, что он для галлов, как и для римлян, исполнял функцию проводника мертвых – путешественников в иной мир. До нас дошло много бронзовых статуй Меркурия, сделанных руками галлов, и само имя его было усвоено этим народом, как свидетельствуют многие топонимы. Аполлона называли богом целительства, Минерву – попечительницей всех искусств и ремесел, Юпитер распоряжался небом, а Марс покровительствовал войне. Разумеется, Цезарь здесь объединяет под пятью римскими именами множество разных галльских божеств.

Бог Подземного мира

Согласно Цезарю, самым примечательным богом галлов был (в римской терминологии) Дис, или Плутон, божество подземного мира, населенного умершими. Галлы считают себя его потомками, и в его честь, говорит Цезарь, они начинают отсчет суток с наступления ночи[58]. Имя бога не приводится. Д'Арбуа де Жюбенвилль полагает, что он, как и Ез, Тевтат, Таран, а в мифологии ирландцев – Балор и фоморы, олицетворяет силы тьмы, зла и смерти, и таким образом кельтские верования развивают известный во всем мире солярный миф, основанный на представлении о вечной борьбе между днем и ночью.

Бог света

Бог света в Галлии и Ирландии – это Луг, имя которого фигурирует во многих топонимах типа «Lug-dunum» (Лейден), «Лион» и т. д. В ирландских мифах Луг наделен отчетливо солярными свойствами. Он приходит к своему войску перед битвой с фоморами, и воинам кажется, говорит сага, будто они видят восход солнца. И тем не менее, как мы увидим в дальнейшем, он же – бог подземного мира, принадлежащий к силам тьмы через свою мать Этлин, дочь Балора.

Кельтские представления о смерти

Кельтские представления о смерти, с одной стороны, полностью разнятся как от греческих, так и от римских, а с другой стороны, на что уже указывалось, близко соответствуют египетским. Иной мир не был царством мрака и страдания, но, напротив, света и свободы. Солнце было в той же мере владыкой другого мира, как и владыкой этого.

Конечно, существовали и зло, и тьма, и боль, и это начало в мифах ирландских кельтов воплощали в себе Балор и фоморы, о которых мы еще не раз вспомним; но что данные образы каким-то особым образом связывались с идеей смерти – это, думается, абсолютно ложная гипотеза, возникшая из ошибочного сопоставления с соответствующими представлениями народов античности. Здесь кельты скорее близки к Северной Африке или Азии, нежели к европейским ариям. Только осознав тот факт, что кельты, судя по тому, что мы о них знаем, начиная с распада их центральноевропейской империи, являют собой исключительную смесь арийских и неарийских свойств, мы придем к подлинному пониманию их вклада в европейскую историю и их влияния на европейскую культуру.

Пять факторов древнекельтской культуры

Подводя итог, мы можем, как кажется, выделить пять составляющих религиозной и духовной жизни кельтов, какой она была до римского и христианского воздействий. Во-первых, здесь перед нами огромный массив народных верований и магических ритуалов, куда входят и человеческие жертвоприношения. Эти ритуалы отличались в разных местностях, поскольку были привязаны к различным природным объектам, считавшимся воплощениями или проводниками божественной или дьявольской силы. Во-вторых, существовала, несомненно, и своего рода интеллектуально-философская доктрина, центральным предметом поклонения в которой являлось солнце как символ божественной мощи и постоянства, а центральной идеей – идея бессмертия души. В-третьих, был культ антропоморфных божеств – Езуса, Тевтата, Луга и других, которые олицетворяли силы природы или охраняли божественные установления. В-четвертых, римлян глубоко поразило наличие у друидов квазинаучных представлений об устройстве мира, о деталях которых мы, к сожалению, практически ничего не знаем. Наконец, мы имели случай отметить могущество института жрецов, который главенствовал в области религиозного и светского образования, а также литературы[59]; который давал право на это образование лишь членам привилегированной касты и который, благодаря интеллектуальному превосходству и окружавшей его атмосфере благочестивого трепета, стал основной политической, общественной и духовной силой во всех кельтских землях. Мы говорим об этих факторах, мысленно отделяя их друг от друга, но на практике они сплелись в неразрывное единство, и каста друидов распоряжалась всем. Естественно возникает вопрос: можем ли мы выделить здесь кельтские и докельтские, вероятно, даже доарийские элементы? Эта задача, конечно, очень сложна; однако мне думается, что, сопоставив схожие факты и проведя уместные параллели, мы не очень ошибемся, если припишем народу мегалита особое учение, обряды и жреческий институт друидизма; а кельтам – антропоморфных божеств и тягу к познанию и отвлеченным построениям; народные же суеверия – всего лишь форма, которую в конкретных местностях приняли идеи, общие для всего рода человеческого.

Кельты сегодня

В связи с тем, что нынешнее население стран, называемых «кельтскими», носит очевидно смешанный характер, часто считается, что это определение не имеет никакой опоры в реальной действительности. Тех кельтов, которые сражались с Цезарем в Галлии и с англичанами в Ирландии, больше нет – они погибли на полях сражений, на просторах от Алезии до реки Войн, и на их месте утвердился другой расовый субстрат. Согласно этой точке зрения, единственные представители истинных кельтов – это высокие краснолицые горцы Пертшира и северо-запада Шотландии, а также несколько династий из древнего племени завоевателей, еще сохранившихся в Ирландии и в Уэльсе. Думается, в этой концепции есть немалая доля истины. Тем не менее нельзя забывать, что потомки народа мегалита в физическом отношении несут в себе большую примесь кельтской крови, а в духовном – кельтских традиций и идеалов. Кроме того, касаясь вопросов национального характера и его истоков, не следует забывать о том, что здесь нельзя провести анализ, подобный анализу химического соединения – просто выделить составные части и однозначно предсказать будущие свойства. Национальный характер, как бы он ни был устойчив, – не деталь, отлитая в форме и очевидно неспособная к какому бы то ни было росту и развитию. Он – часть живого мира; он изменчив и заключает в себе множество скрытых потенций, которые могут в любой момент вырваться наружу. Я лично убежден в одном – что этическое, общественное и интеллектуальное развитие народов, объединяемых европейцами под названием «кельтской окраины», должно идти только под знаком «кельтства» – необходимо хранить и поддерживать кельтскую традицию, литературу, язык, словом, все то, наследниками чего, пускай и не по прямой линии, стали знакомые нам смешанные народы. Все это близко им по духу и глубоко укоренилось в их сердцах, и того, кто, исполненный смелой веры, выйдет с плугом на эту пашню, ждет богатый урожай. С другой стороны, педантизму, ограниченности, нетерпимости не должно быть места здесь, если мы надеемся достичь успеха; не следует цепляться за внешние формы прошлого лишь потому, что кельтский дух однажды в них воплотился. Не будем забывать, что в раннем Средневековье ирландские кельты были самыми выдающимися учеными и миссионерами, самыми выдающимися первопроходцами в области религии, науки и отвлеченной мысли в Европе[60]. Современные исследователи прослеживают их светоносные пути на половине языческого материка, и школы Ирландии заполняли ученики-чужеземцы, которые нигде больше не могли получить образования. В те времена кельты играли свою звездную роль в мировой драме, и ничего более величественного им сыграть не удалось. Поистине, наследие этих людей нужно беречь с почтением, но не как музейную редкость; ничто не окажется дальше от их свободного, смелого духа, чем если оставить его каменеть в руках тех, кто называет себя прямым наследником их имени и славы.

Мифологическая литература

После очерка древней истории кельтов и факторов, повлиявших на нее, данного в этой и предшествующей главах, мы перейдем к обзору кельтских мифов и легенд, в которых и до сих пор живет душа, их создавшая. Мы не станем здесь касаться литератур никаких других народов. Мы не будем говорить об обработках кельтских по происхождению легенд, например о преданиях о короле Артуре, ибо никто уже не скажет, что в них от кельтов, а что – нет. Кроме того, в таких случаях главную ценность обычно представляет последний вариант.

Итак, все, что мы приводим, мы приводим без добавлений и без изменений. Конечно, часто приходится объединять разные версии, но все, что в них содержится, пришло непосредственно из духа кельтской нации, и эти легенды существуют и по сей день на гэльском или валлийском языке.

Глава 3

Ирландские мифы о завоеваниях космогония кельтов

А существовало ли у кельтов вообще какое-либо подобие космогонии, какое-либо повествование о происхождении мира и человека, помимо тайных учений «о природе вещей», которые, как сообщает Цезарь, друиды не позволяли записывать? Разумеется. Было бы поистине странно, если бы у кельтов, у единственного народа на земле, не было мифов о происхождении мира. Зрелище Вселенной, с ее бескрайними просторами, во всем бесконечном многообразии явлений небесных и земных, всегда сперва будило воображение, а потом давало пищу ищущему разуму любого народа, мало-мальски способного к тому или другому. У кельтов и воображения, и ума было в достатке, однако, кроме единственной фразы о «неразрушимости» мира, дошедшей до нас благодаря Страбону, мы ничего не знаем о первых их представлениях и умозаключениях по данному поводу. Корпус ирландских преданий весьма обширен. Конечно, дошедшие до нас тексты составлены уже в христианский период, однако в них осталось столько неоспоримо языческого, что предполагать, будто христиане – редакторы и переписчики убрали все намеки на чуждую их религии концепцию возникновения мира, было бы поистине странно. Тем не менее, они вообще ничего о ней не сообщили: в древнейшем корпусе сказаний ирландских гэлов – старейших сохранившихся текстах – нет ничего, что бы соответствовало вавилонской победе над силами хаоса, или безыскусному северному мифу о сотворении Митгарда из тела Имира, или египетскому преданию о создании вселенной Тотом, божественным Словом, из первичных вод, или даже примитивным представлениям, имеющимся почти у любого племени дикарей. Несомненно, у друидов было некое учение о данном предмете. Но они передавали его лишь посвященным и не допускали профанов к рассуждениям на эту тему, тем самым возведя непроходимую преграду на пути естественного стремления людей к мифотворчеству в плане космогонии, и добились того, что учение их, каким бы оно ни было, сгинуло вместе с ними.

И потому мы видим, что в первых ирландских повестях о начале времен речь идет не о начале Мира в целом, а о заселении их собственной страны, Ирландии. В имеющихся текстах сообщения о первых вторжениях и заселении земли обычно предворялись библейским преданием о сотворении мира и человека, следовательно, составители сознавали необходимость чего-то подобного; но что занимало место этого рассказа в дохристианские времена, мы не знаем и, вероятнее всего, не узнаем никогда.

Циклы ирландских повестей

Ирландские мифы и предания в их древнейшей форме часто делят на четыре главные группы, и, рассказывая о дошедших до нас произведениях, мы будем следовать данному делению. Назовем эти группы в хронологическом порядке: мифологический цикл, уладский цикл, цикл Финна или Оссиана и множество разрозненных сказаний и повестей, которые сложно подвести под единое историческое обрамление.

Мифологический цикл

Мифологический цикл включает в себя следующие подгруппы:

1. Прибытие в Ирландию Партолона.

2. Прибытие в Ирландию Немеда.

3. Прибытие в Ирландию народа Фир Болг.

4. Вторжение Туата Де Дананн, или Племен богини Дану.

5. Вторжение Сыновей Миля, пришельцев из Испании, и поражение Племен богини Дану.

С появленим Сыновей Миля начинается нечто отдаленно напоминающее историю – в ирландской традиции они принадлежат кельтской расе и от них якобы происходят правящие рода Ирландии. Племена богини Дану, очевидно, боги. Предшествующие завоеватели выглядят как некие могучие призрачные фигуры, смутно мерцающие сквозь дымку предания и не обладающие четкими характеристиками. Повествования о них многочисленны и зачастую противоречивы, и потому здесь мы будем говорить лишь о наиболее ранних текстах.

Прибытие Партолона

Кельты, как мы знаем от Цезаря, полагали, что они ведут свой род от бога подземного мира, бога мертвых. Партолон пришел в Ирландию с запада, где за бесконечными просторами Атлантического океана, чьи воды не мог пересечь ни один корабль, лежала сказочная страна ирландцев – Остров Живых, то есть Остров Счастливых Мертвых. Отца Партолона звали Сера (возможно, Запад). С ним приплыли его королева Делгнайд и множество спутников обоих полов. Ирландия – штрих, который должен был свидетельствовать о невероятной древности происходящего, – выглядела тогда совершенно не так, как теперь. В то время в Ирландии было только три озера, девять рек и одна равнина. Другие постепенно возникали в те времена, когда на острове жил народ Партолона. Одно из них, озеро Рудрайге, разверзлось на месте могилы, вырытой для Рудрайге, сына Партолона.

Фоморы

Известно, что народ Партолона воевал со странными существами, которых называли фоморами и о которых мы еще многое услышим в дальнейшем. Это было племя великанов, уродливых и жестоких, символизировавшее, как можно предположить, силы зла. Одного из них звали Кенхос, что значит Безногий, таким образом он, очевидно, связан родственными узами с Вритрой, злым божеством в ведической мифологии, лишенным рук и ног. Партолон сражался с этими демонами за власть над Ирландией и изгнал их за северные моря, откуда в дни последующих правителей они периодически приходили опустошать страну.

В конце концов среди народа Партолона началось поветрие, они собрались вместе на Старой Равнине (Сенмаг), чтобы удобнее было хоронить мертвецов, и все погибли там; и опустевшая Ирландия вновь стала ждать заселения.

Сказание о Туане Мак Кайриле

Тогда кто же рассказал эту историю? Теперь мы должны упомянуть об одной из тех любопытных повестей, в составе которых до нас дошли предания мифологического цикла. Она записана в так называемой «Книге Бурой Коровы», рукописи, относящейся примерно к 1100 г. н. э., и озаглавлена «О Туане Мак Кайриле».

Рассказывают, что однажды святой Финнен, ирландский аббат, живший в VI в., искал гостеприимства у одного человека по имени Туан Мак Кайрил, дом которого находился неподалеку от монастыря Финнена, в Мувиле, графство Донегал. Туан отказался впустить его. Тогда святой сел у порога и постился целое воскресенье, после чего суровый воин-язычник наконец отворил ему двери. Они подружились.

«Туан – прекрасный человек, – сказал святой, возвратившись к своим монахам, – вскоре он придет и развлечет вас: он расскажет старые предания».

Заметим, что искренний интерес клириков к древним мифам и легендам столь же типичен для Ирландии, как и их любовь к собственной раннехристианской литературе.

Туан действительно вскоре явился с ответным визитом и пригласил святого с учениками к себе в крепость. Они спросили, как его зовут и кто он родом, и получили удивительный ответ. «Я – воин Ульстера, – сказал он. – Зовут меня Туан, сын Кайрила. Но когда-то меня звали Туан, сын Старна, сына Серы, и мой отец, Старн, был братом Партолона».

Тогда Финнен попросил: «Поведай же нам историю Ирландии», и Туан начал. Партолон, сказал он, был первым, кто поселился в Ирландии. Во время ужасного поветрия, о котором мы уже упоминали, в живых остался только Туан, «ибо не бывает таких кровопролитий и казней, которых бы не пережил хотя бы один человек, чтобы рассказать повесть о них». Он был один и скитался от одной пустующей крепости к другой, от скалы к скале, отыскивая убежище, недоступное для волков. Так он прожил двадцать два года среди пустошей, пока окончательно не одряхлел.

«В то время Ирландией завладел Немед, сын Агномана. Он [Агноман] был братом моего отца. Я видел его со скал и бежал от него. Я зарос волосами и не стриг ногтей, я был дряхл, наг, сед, изможден и жалок. Однажды вечером я уснул, а с утра проснулся в облике оленя. Я снова был молод и весел сердцем. И тогда я запел о приходе Немеда и его народа и о собственном моем преображении… Я стал другим, я оделся в толстую серую кожу. Победа и радость стали легки мне; а ведь еще недавно я был слаб и беззащитен».

И все время, пока на острове жил народ Немеда, Туан был королем оленей Ирландии.

Затем он рассказал, как Немед со своим народом отправился на поиски Ирландии – на тридцати двух кораблях, по тридцать человек на каждом. Полтора года они скитались по морям, и большинство их не вынесло голода и холода или погибло в кораблекрушениях. Спаслось только девятеро – сам Немед, четверо мужчин и четыре женщины. Они высадились в Ирландии, и со временем род их размножился настолько, что на острове оказалось 8060 человек. Затем все они умерли таинственным образом.

Снова старость и одряхление пришли к Туану, но его ждало новое превращение. «Я и сейчас помню, как однажды я стоял у входа в свою пещеру и понял, что тело мое приобретает иную форму. Я стал диким кабаном. И я запел песню:

«Ныне я – вепрь… Было время, когда я сидел среди тех, кто выносил решения у Партолона. Мы пели, и все восхищались напевом. Как чудесна была мелодия моего великолепного суждения! Как приятна ушам чарующих юных дев! Как величественно и прекрасно мчалась моя колесница! Голос мой был печален и сладок. Шаг мой был быстр и тяжел в битве. Лик мой был исполнен прелести. Но вот! Ныне я обратился в вепря…»

Вот что я сказал. Да, я и вправду превратился в дикого кабана. Я вновь был юн и весел. Я стал королем кабаньих стад Ирландии; и, верный своему обычаю, когда старость и немощь вновь подступили ко мне, обходя границы моих владений, я вернулся в земли Ульстера. Ибо там всегда происходило мое преображение, и потому я пришел туда ожидать новой перемены».

Потом Туан рассказал, как поселился в Ирландии Симеон, от которого произошли Фир Болг и два других племени, существовавших еще в доисторические времена. Снова настигла его дряхлость, силы оставили его, и он опять преобразился; он стал «большим орланом» и вновь насладился вернувшимися юностью и мощью. Он поведал, как явились на остров Племена Дану, «боги и ложные боги, от которых, как известно, ведут свой род ученые мужи Ирландии». За ними пришли Сыновья Миля, победившие народ Дану. Все это время Туан пребывал в облике орлана; однажды, почувствовав, что близится новое превращение, он постился девять дней; «затем сон охватил меня, и я обратился в лосося». Он радовался новой своей жизни, счастливо избегая рыбацких сетей, пока все-таки не был пойман и принесен жене Кайрила, правителя той страны. «Женщина пожелала меня и съела меня целиком одна, так что я оказался в ее чреве». Он вновь родился и стал Туаном, сыном Кайрила; но память о прежнем существовании, о преображениях и обо всей истории Ирландии, которую он видел начиная со времен Партолона, не стерлась, и он поведал все это монахам, бережно записавшим услышанное.

Эта невероятная повесть, с ее атмосферой седой древности и детских чудесных сказок, напоминает нам о преображении валлийца Талиесина, который тоже стал орлом, и указывает на то, что учение о переселении душ, как мы уже знаем, каким-то образом присутствовало в сознании кельтов.

Теперь следует прибавить несколько деталей к тому наброску последовательных завоеваний Ирландии, который нам дал Туан Мак Кайрил.

Племя Немеда

Племя Немеда, как мы уже видели, было родственно племени Партолона. И те и другие пришли из таинственной Земли Мертвых, хотя в поздних записях, создатели которых пытались примирить миф и христианство, родоначальниками их объявляются ветхозаветные патриархи, а родиной – такие страны, как Испания или Скифия. Оба племени постоянно воевали с фоморами, в позднейших легендах превратившимися в морских пиратов, но изначально, без сомнения, олицетворявшими силы зла и тьмы. Не существует предания о том, как фоморы пришли в Ирландию, и их никогда не считали завоевателями. Они были древними как сам мир. Немед победил их в четырех великих битвах, но вскоре умер от поветрия, унесшего вместе с ним еще 2000 человек из его народа. Тогда фоморы смогли подчинить себе Ирландию. В то время у них было два правителя, Морк и Конанд. Их крепость располагалась на острове Тори, чьи пустынные скалы и утесы поднимаются из вод Атлантики, близ побережья Донегала – весьма подходящее обиталище для этого таинственного и жуткого народа. Они требовали с обитателей Ирландии дань – две трети молока и двух детей из каждых троих, родившихся на острове. Наконец племя Немеда взбунтовалось. Под командой троих вождей они напали на остров Тори, захватили башню Конанда, а сам Конанд пал от руки военачальника Фергуса. Но в этот момент Морк вступил в битву со свежими силами и полностью сокрушил людей Немеда, из которых осталось в живых лишь тридцать:

Все воины Эрин вышли

С фоморами сразиться;

Всех их поглотило море;

В живых осталось лишь тридцать.

(Эохи О 'Фланн, ок. 960 г.)

Эти тридцать человек в отчаянии покинули Ирландию. Согласно древнейшим преданиям, все они сгинули, не оставив потомства, но поздние источники, стремясь создать из этих мифов историю, рассказывают, что семья их вождя, Бриотана, поселилась в Великобритании и дала свое имя этой земле, а два других рода после многих скитаний вернулись в Ирландию, и они-то и были Фир Болг и Племена богини Дану.

Приход Фир Болг

Кто были Фир Болг и какова их роль в ирландской мифологии? Возможно, это название означает «люди мешков», и, чтобы объяснить его, была даже придумана легенда. В ней говорится, что, когда они поселились в Греции, местные жители поработили их и заставили таскать почву из плодородных долин на каменистые холмы, чтобы разбить там сады и поля. Для этого им требовались кожаные мешки; и, устав от жизни невольников, они сделали лодки или кораклы из этих мешков и отплыли на них в Ирландию. Однако Ненний утверждает, что Фир Болг пришли из Испании, поскольку, по его мнению, все народы, которые населяли Ирландию, пришли из Испании; для него «Испания» – это и есть место, называемое у кельтов Страной Мертвых. Народ, который обычно именуют «Фир Болг», на самом деле состоял из трех племен: Фир Болг, Фир Домнан и галеоин. В легендарной истории Ирландии они не играют особой роли, и на них, по-видимому, навсегда остался отпечаток униженности и рабства.

Один из их правителей, Эохайд Мак Эрк, взял в жены Тайльтиу, дочь короля Великой Равнины (Страны Мертвых). У нее был дворец в месте, названном по ее имени: Тайльтиу. Там она умерла, и там, еще и в Средневековье, каждый год устраивались собрания в ее честь.

Приход племен богини Дану

Теперь мы переходим к самым интересным и значительным из легендарных завоевателей Ирландии – к Племенам богини Дану. Иногда Дану называли и другим именем – Бригит; эта богиня весьма почиталась в языческой Ирландии, и многие ее черты унаследовала христианская святая Бригитта, жившая, согласно легенде, в VI в. Кроме того, в галльских надписях мы встречаем ее имя в форме «Brigindo», а в нескольких бриттских – в форме «Brigantia». Она была дочерью верховного вождя – бога по имени Дагда, что значит «добро». У нее родилось три сына, но у них был только один сын, названный Экне, то есть «Знание» или «Поэзия»[61]. Таким образом, можно сказать, что матерью Экне была Дану. Народ, которому она дала свое имя, олицетворяет силы света и знания в ирландской мифологии. Следует помнить, что только его представителей Туан Мак Кайрил назвал «богами». Однако в тех сказаниях, которые до нас дошли, Племена богини Дану не выступают как настоящие боги. Христианство низвело их до уровня волшебных существ – фэйри или отождествило с падшими ангелами. Сыновья Миля, представленные в легенде как собственно человеческая раса, покорили их, и повести о любви и вражде между выходцами из двух народов относятся уже к вполне историческим временам. Но и в самых поздних сказаниях Племенам богини Дану присуще определенное величие и благородство, напоминающее о том высшем статусе, которого они лишились.

Представления народа и представления бардов

Не следует забывать, что народные представления об этих божествах, по-видимому, заметно отличались от соответствующих представлений бардов и друидов, иными словами, ученых людей. Последние, как мы увидим, изображали Племена богини Дану божествами мудрости и поэзии. Это не бытовой образ, это плод кельтского, арийского воображения, подстегиваемого интеллектом. Для простолюдинов, то есть главным образом для потомков народа мегалитов, божества эти были, видимо, силы земли, dei terreni, как их прямо называет «Книга Армага» VIII в., ведавшие не мудростью и поэзией, но плодородием земли и водой и обитавшие в холмах, реках и озерах. В поэзии бардов доминирует, конечно, «кельтская» концепция; другая сохранилась в бесчисленных сказках и народных поверьях; но, конечно, и они переплетаются, и ни в древности, ни теперь не существовало и не существует четкой разграничительной линии между ними.

Сокровища племен богини Дану

Туан Мак Кайрил говорил, что Племена пришли в Ирландию «с небес». В поздней традиции возникает красивая повесть о том, как они покинули четыре великих города, сами имена которых пробуждают память о волшебных сказках и романтических преданиях – Фалиас, Гориас, Финдиас и Муриас. Там они научились знанию и ремеслу у четырех мудрецов, и из каждого города они взяли по волшебному сокровищу. Из Фалиаса был привезен Камень Судьбы, на который при коронации становились верховные короли Ирландии и который якобы начинал кричать, когда его касался тот, кому суждено было стать истинным королем. Некий реальный камень, использовавшийся в коронационных церемониях с незапамятных времен, находился в Таре, в начале VI в. он был отослан в Шотландию для коронации Фергуса Великого, сына Эрка, который одолжил его у своего брата, Муртага Мак Эрка. Древнее пророчество гласит, что там, где он будет лежать, править будет король из династии скоттов (то есть из Сыновей Миля). Это и есть знаменитый Сконский камень; в Ирландию он так и не вернулся, но в 1297 г. Эдуард I приказал перенести его в Англию, и теперь это – Коронационный камень в Вестминстерском аббатстве. Пророчество не солгало – ведь британская правящая династия через Стюартов и Фергуса Мак Эрка восходит к реальным королям Ирландии, потомкам Сыновей Миля.

Второе сокровище Племен богини Дану – не знающий поражений меч[62] Луга Длинная Рука, о котором мы еще услышим, и меч этот явился из города Гориас. Из Финдиаса происходит волшебное копье, и из Муриаса – котел Дагды, имевший то свойство, что пищей из него можно было накормить целое войско и при этом он не пустел.

С этими диковинами, согласно «Книге захватов Ирландии», Племена богини Дану явились на остров.

Племена богини Дану и Фир Болг

Магическое облако перенесло их в Ирландию, а именно-в Западный Коннахт. Когда облако рассеялось, Фир Болг обнаружили пришельцев, уже обосновавшихся в своем укрепленном лагере в Мурейне.

Тогда Фир Болг отправили одного своего воина по имени Сренг побеседовать с новоприбывшими, а Племена богини Дану со своей стороны отправили навстречу ему Бреса. Два посланника с интересом изучили оружие друг друга. Копья Племен богини Дану были легки и остры, напротив, копья Фир Болг – тяжелы и тупы. Ясно, что здесь сопоставляется сила знания с грубой физической мощью; можно, кстати, припомнить греческий миф о борьбе олимпийцев с титанами.

Брес предложил Фир Болг поделить Ирландию поровну и впредь оборонять ее от всех прочих пришельцев. Затем два посланника обменялись оружием и отправились каждый в свой лагерь.

Первая битва при Маг-Туиред

Однако Фир Болг не признали превосходства Племен богини Дану и отвергли их предложение. Битва состоялась на равнине Маг-Туиред[63], на юге графства Майо, близ места, ныне носящего название Конг. Войско Фир Болг вел их король, Мак Эрк, а во главе Племен богини Дану стоял Нуаду Серебряная Рука, получивший свое прозвище как раз после этого сражения. В бою ему отсекли руку, и один из искусных мастеров, которых было немало среди народа Дану, сделал ему новую, из серебра. Благодаря своим магическим и целительским умениям Племена выиграли битву, и король Фир Болг погиб. Далее было заключено мирное соглашение: Фир Болг получил во владение Коннахт, а всю оставшуюся часть Ирландии Племена богини Дану взяли себе. Еще и в XVII в. анналист Мак Фирбис заявлял, что многие обитатели Коннахта считают себя потомками Фир Болг. Возможно, они действительно существовали, и предание о вражде между двумя народами – фрагмент реальной истории, приобретший мифологические черты.

Изгнание короля Бреса

Королем Племен богини Дану должен был быть Нуаду, но его увечье мешало этому, поскольку калека не мог править Ирландией. Поэтому Племена избрали Бреса, сына женщины по имени Эри и таинственного незнакомца. Это был уже другой Брес, не тот, который вел переговоры с Фир Болг; тот пал в битве. Однако Брес, хотя могучий и прекрасный на вид, оказался плохим правителем, ибо он не только допустил, чтобы враги Ирландии, фоморы, вновь стали собирать свою дань, но и сам мучил подданных жестокими поборами и при этом был настолько скуп, что не принимал у себя героев и певцов. Для ирландского владыки недостаток щедрости и гостеприимства всегда считался худшим из пороков. Рассказывают, что однажды ко двору Бреса явился поэт Корпре; его поместили в маленькой темной комнатке, неустроенной, без огня, после долгой задержки накормили тремя сухими хлебцами и даже не дали эля. В отместку он посвятил жадному хозяину насмешливый куплет, песнь поношения:

Без пищи, что явится быстро на блюде,

Без молока коровы, в утробе которой теленок,

Без жилья человечьего в темени ночи,

Без платы за песни поэтов пребудет пусть Брес[64].

В Ирландии считалось, что стихотворная сатира обладает своего рода магической силой. Короли трепетали перед ней; с ее помощью можно было даже крыс изводить. Народ с восторгом повторял этот куплет Корпре, и Бресу пришлось отказаться от трона. Говорят, то была первая сложенная в Ирландии песнь поношения. Потому ли, что Диан Кехт сделал серебряную руку для Нуаду, или потому, что, как сообщают другие версии легенды, сын Диан Кехта, еще более могущественный целитель, нарастил на обрубке живую плоть, но на место Бреса правителем избрали Нуаду.

Тогда негодующий Брес отправился к своей матери Эри, чтобы посоветоваться с ней и расспросить ее о своем происхождении. Эри объявила ему, что отец его – Элата, король фоморов, тайно явившийся к ней с моря, и что, уходя, он дал ей кольцо, велев отдать его тому, кому оно придется впору. Кольцо оказалось Бресу впору, и они вместе вышли на берег, куда приплыл некогда фомор, и отправились искать среди морей дом отца Бреса.

Фоморы угнетают Ирландию

Элата признал свое кольцо, дал сыну войско, чтобы тот покорил Ирландию, и послал его искать помощи у другого короля фоморов, Балора. Балор носил прозвище Дурной Глаз, потому что гневный взгляд его единственного глаза мог убить подобно молнии. Но теперь Балор был так стар и немощен, что смертоносный глаз закрыло огромное веко, которое, когда требовалось обратить взор на врагов, его людям приходилось поднимать веревками и рычагами. Нуаду не сумел одолеть такого воинства, как не смог это сделать сам Брес в бытность свою королем; страна продолжала стенать под игом фоморов и мечтала о герое-освободителе.

Приход Луга

В центре повествования теперь оказывается новая фигура, а именно Луг, сын Киана, бог солнца всей Кельтики, чье имя еще можно распознать во многих континентальных топонимах. Чтобы объяснить его появление, нам необходимо отвлечься от древних манускриптов, которые не сообщают нам всего, и обратиться к народной сказке, которую уже в XIX в. услышал и записал великий ирландский антиквар О'Донован. В этой сказке сохранились имена Балора и его дочери Этлин (последнее в форме «Этниу»), а также других мифологических персонажей, но имя отца Луга довольно-таки сложно распознать в форме «Мак Кенфелад»; имя самого Луга забыто, и о смерти Балора повествуется совершенно иначе, чем в древнем предании. Ниже я расскажу эту историю, сохраняя древние имена и сюжет мифа, дополнив его в некоторых местах подробностями из сказки, очищенными от позднейших наслоений.

Итак, Балор, король фоморов, узнал от друидов, что он будет убит собственным внуком. Единственным его ребенком была юная Этлин. Чтобы обмануть судьбу, он, подобно греческому Акризию, отцу Данаи, запер ее в высокой башне на скалистом мысу Тор-Мор, что на острове Тори. Он поручил дочь опеке двенадцати нянек, которым было строго приказано позаботиться о том, чтобы она не только не увидела лица мужчины, но вообще не знала, что на свете бывают существа другого пола. Так Этлин росла и наконец превратилась – как это обычно случается с заключенными в башню принцессами – в девушку невероятной красоты.

В то время в Ирландии жили три брата – Мак Кенфелад (Киан), Мак Самтан и кузнец Гавида (Гоибниу, великий мастер ирландской мифологии; его образ соответствует германскому Кузнецу Вёлунду). У Киана была волшебная корова; она давала столько молока, что охранять ее приходилось весьма тщательно.

Балор решил завладеть этой коровой. Однажды Мак Кенфеладу и Мак Самтану понадобилось отправиться в кузницу, чтобы отковать оружие; они взяли с собой для этой цели особую сталь. Мак Кенфелад вошел в кузницу, а Мак Самтан остался следить за коровой. Тут появился Балор, принявший облик маленького рыжего мальчика, и сообщил, что братья внутри якобы составляют заговор: сковать свои мечи из чудесной стали, а для Мак Самтана оставить обычный металл. Мак Самтан в великом гневе бросился в кузницу, оставив мальчика охранять корову. Естественно, Балор тут же перенес ее на остров Тори.

Мак Кенфелад-Киан решил отомстить за обиду и обратился за советом к женщине-друиду по имени Бирог. Вдвоем – причем Киан в женском платье – они перенеслись через море, и Бирог объявила служанкам Этлин, что они потерпели кораблекрушение, спасаясь от преследователей, и попросили убежища. Их впустили; и пока няньки, заколдованные Бирог, спали, Киан сумел добиться расположения Этлин. Когда женщины проснулись, Киан и Бирог уже исчезли; но через какое-то время открылось, что Этлин в тягости. Боясь гнева Балора, няньки убедили ее, что все это был всего лишь сон; однако в положенный срок принцесса разрешилась от бремени тремя сыновьями.

Балор узнал об этом и в ярости приказал утопить младенцев в море. Слуга завернул детей в полотно, но по дороге булавка раскололась, и один из них упал в маленький залив, и по сей день называемый бухта Булавки. Двое других были надлежащим образом утоплены, и слуга сообщил, что выполнил свою задачу.

Но Бирог спасла упавшего в залив мальчика и перенесла его в дом его отца, Киана, который в свою очередь передал его на воспитание брату-кузнецу; мальчик выучился кузнечному делу и всем ремеслам. Это и был Луг. Когда он немного подрос, Племена богини передали его на воспитание Дуаху Темному, королю Великой Равнины (Волшебной Страны, или Страны Живых, которая в то же самое время является Страной Мертвых), и там Луг жил, пока не возмужал окончательно.

Разумеется, именно Лугу было суждено спасти Племена богини Дану от рабства. Рассказ о его приходе содержит явные намеки на его солярную природу, и, подобно Аполлону, он предстает как верховное божество всего людского знания, а также искусств и врачевания. Однажды он пришел предложить свою службу Нуаду Серебряная Рука, и, когда страж у ворот королевского дворца в Таре спросил его, что он умеет, Луг отвечал, что он плотник. «Ты нам не нужен, – сказал привратник, – есть уже у нас плотник, Лухта, сын Лухайда». – «Спроси меня, я кузнец», – сказал Луг. «Есть между нами кузнец», – отвечал привратник. «Спроси меня, я герой». – «Ты нам не нужен, у нас уже есть один, Огма». Луг продолжает перечислять все ремесла и искусства, какие может вспомнить, – он и филид, и арфист, и чародей, и врачеватель и т. д., и каждый раз слышит, что лучший из лучших уже имеется при дворе Нуаду. Наконец Луг говорит: «Пойди и спроси своего короля, есть ли при нем человек, что искусен во всех этих ремеслах сразу. Если же найдется такой, я покину Тару»[65]. После этого Луга допускают во дворец, и он получает прозвание Самильданах, «мастер на все руки»; другое его имя звучало как Луг Лавада, Луг Длинная Рука. Как указывает де Жюбенвилль, здесь уместно вспомнить о некоем галльском божестве, которое Цезарь отождествляет с Меркурием, «создателем всех ремесел». Ирландский миф подтверждает это свидетельство и сообщает кельтское имя данного божества.

Из Страны Живых Луг принес множество волшебных предметов. Это была ладья Мананнана, сына Лира, бога моря, который читал в мыслях людей и мог мгновенно оказаться везде, где пожелает, а также конь Мананнана, который одинаково мчался по суше и водам, и ужасный меч Фрагарах («Отвечающий»), который пробивал любую броню. Со всем этим добром Луг появился однажды перед вождями Племен богини Дану, раздумывавшими, платить ли дань посланцам фоморов; и когда они увидели его, то им показалось, будто это солнце взошло летним утром. Вместо того чтобы заплатить дань, они напали на фоморов; в живых остались только девять, и их отправили обратно, сообщить Бал ору, что Племена богини Дану больше ничего не дадут ему. Тогда Балор приготовился к войне и повелел своим военачальникам, когда они выиграют битву, привязать остров канатами к кораблям и оттащить его в край льда и мрака, чтобы уже не беспокоиться на этот счет.

Подвиг сыновей Турена

Луг, со своей стороны, тоже готовился к решающему сражению; но для победы еще нужно было достать кое-какие магические орудия. История о том, как они добывались, в которой попутно рассказывается о смерти отца Луга, Киана, пожалуй, одна из самых любопытных среди всего корпуса ирландских легенд, и вместе с двумя другими – «Повесть о детях Лира» и «Изгнание сыновей Уснеха» – составляет триаду лучших ирландских романтических преданий.

Итак, Луг отправил Киана на север, поднимать мужей Ульстера на борьбу с фоморами. По дороге, проходя через равнину Муиртемне, неподалеку от Дундалка, он встречает трех братьев – Бриана, Иухара и Иухарбу, сыновей Турена. Между родом Турена и родом Киана существовала кровная вражда. Киан пытается спастись от них, превращается в свинью и прибивается к стаду, пасущемуся на равнине, но братья узнают его, и Бриан ранит его копьем. Киан, зная, что конец близок, просит разрешения снова принять перед смертью человеческий облик. «Лучше я убью человека, чем свинью», – говорит Бриан, который во всех приключениях предводительствует своими братьями. Киан стоит перед ними, уже как человек, и кровь сочится из раны на его груди. «Я перехитрил вас, – восклицает он, – ибо, если бы вы убили свинью, вы заплатили бы виру только за свинью, теперь же вы заплатите виру за человека; никогда не бывало большей виры, чем та, что заплатите вы; и оружие, которым вы убьете меня, расскажет всю повесть тому, кто придет отомстить!» – «Тогда мы убьем тебя без всякого оружия», – сказал Бриан, и братья забросали Киана камнями и похоронили его на глубине человеческого роста. Но вскоре той же дорогой проходит Луг, и камни на равнине взывают к нему и повествуют о том, как пал его отец от рук сыновей Турена. Луг раскапывает тело и, поклявшись отомстить, возвращается в Тару. Здесь перед верховным королем он обвиняет сыновей Турена и получает разрешение убить их или назначить виру. Луг выбирает виру и сперва называет самые обычные вещи: три яблока, шкура кабана, копье, колесница с двумя лошадями, семь свиней, пес, вертел; в придачу ко всему этому они должны трижды прокричать на холме. Братья обязуются достать и исполнить все требуемое, и тогда Луг объясняет, что он на самом деле имел в виду. Три яблока растут в Саду Солнца; шкура кабана исцеляет любые раны и немочи, если возложить ее на больного, и принадлежит она королю Греции; волшебное копье принадлежит царю Персии (разумеется, все названия стран – просто обозначения таинственного мира сказочных существ); правитель Золотых Столбов, король Асал, владеет семью свиньями, которых можно убивать и поедать еженощно, и на следующий день они окажутся живы и невредимы; вертел принадлежит морским девам с затонувшего острова Финхори; а трижды прокричать необходимо на холме ярого воина Мохаэна, при том что сам Мохаэн и сыновья его связаны обетом не дать ни одному человеку возвысить голос на этом холме. Ни одно из требований невозможно исполнить, но братья должны выполнить их все, прежде чем очистятся от вины.

Затем легенда повествует о том, как сыновья Турена добывают по очереди все, что хотел Луг, и, когда им остается только заполучить вертел и трижды прокричать на холме, Луг насылает на них забвение, и они возвращаются со своими сокровищами в Ирландию. Эти-то вещи, особенно шкура кабана и копье, и требовались Лугу для битвы с фоморами; но месть его не закончена, и, забрав драгоценности, он напоминает братьям, что это еще не все. Те осознают, какую бесчестную игру с ними ведут, и в глубоком унынии отправляются за остатком виры. После долгих скитаний они обнаруживают, что остров Финхори находится на дне морском. Бриан в волшебном «водяном платье» спускается туда, видит во дворце трижды пятьдесят морских дев и крадет с очага золотой вертел. Последнее испытание – восхождение на холм Мохаэна. Отчаянное сражение заканчивается гибелью Мохаэна и его сыновей, братья, смертельно раненные, трижды слабо вскрикивают на вершине холма, и вира считается выплаченной. У них хватает сил вернуться в Ирландию, и их старый отец, Турен, молит Луга одолжить волшебную шкуру кабана, чтобы исцелить их; но безжалостный Луг отказывает, и братья умирают вместе с отцом. Так заканчивается легенда.

Вторая битва при Маг-Туиред

Вторая битва при Маг-Туиред разыгралась на равнине на севере графства Слиго, в месте, где и по сей день можно видеть множество стоячих камней. Первая битва, разумеется, была та, где Племена богини Дану сражались с Фир Болг, и в этом случае Маг-Туиред находилась значительно южнее, в графстве Майо. Бой с фоморами был, по сути дела, магическим. Мастера Племен богини – кузнец Гоибниу, Кредне, искусный в металлах, и плотник Лухта с волшебной быстротой чинили для воинов сломанное оружие: тремя ударами молота Гоибниу выделывал копье или меч, Лухта-плотник вырубал древки тремя приемами и третьим насаживал наконечник, а Кредне-медник готовил заклепки, которые сами вставлялись в наконечники. Раненых исцеляла волшебная шкура кабана. Над равниной стоял грохот боя: «Ужасен был шум громовой, исходивший от битвы, крики бойцов, стук щитов, звон и удары кинжалов, мечей с костяной рукоятью, треск и скрип колчанов, свист несущихся копий и грохот оружия»[66].

Смерть Бапора

Под губительным взглядом Балора пали Нуаду Серебряная Рука и многие другие воины Племен богини. Но Луг в тот момент, когда веко вождя фоморов закрылось от усталости, схватился с Балором; когда же оно начало подниматься, швырнул ему в глаз камень, и Балор погиб, как и было предсказано, от руки своего сына. Фоморы потерпели полное поражение, и нет никаких сведений о том, чтобы они впоследствии имели хоть какую-то власть в Ирландии или тревожили ее. Луг Самильданах сменил на троне Нуаду, и миф о победе солнечного героя над силами тьмы и зла обрел свое завершение.

Арфа Дагды

Следует, пожалуй, упомянуть о небольшом происшествии, на примере которого видно, какую силу имела музыка у Племен богини Дану. Дело в том, что бегущие фоморы увели с собой захваченного в плен арфиста Дагду. Луг, Дагда и Огма последовали за ними, неузнанными подошли к пиршественной зале фоморов и увидели, что арфа висит там на стене. Дагда позвал ее, и она немедленно прилетела к нему в руки, по дороге убив девятерых. Заклинание, которым Дагда призвал арфу, весьма своеобразно и очень любопытно:

Приди, Дуб двух зеленей,

Приди, Песнь четырех углов,

Приди, весна, приди, зима,

Губы арф, волынок и дудок[67].

Упоминание о весне и зиме заставляет вспомнить об индийской традиции приписывать разным сезонам (и даже разным временам суток) разную музыку, а также напоминает о некоем египетском предании, на которое ссылается Барни в своей «Истории музыки»: в этой легенде три струны лиры соответствовали весне, лету и зиме[68].

Итак, когда Дагда завладел арфой, он сыграл на ней три благородные песни, какие знают арфисты, – грустную песнь, и все кругом зарыдали; песнь смеха, и все принялись веселиться; дремотную песнь, и кругом все заснули. И тогда герои Племен богини спокойно ушли. Заметим, что во всех ирландских легендах музыка, воздействие которой больше всего напоминает волшебные чары, – это прерогатива Племен богини Дану и их потомков. Так, в «Разговоре стариков», сборнике сказаний, составленном в XIII–XIV вв., святой Патрик знакомится с менестрелем Каскорахом, «красивым, кудрявым, темнобровым юношей», который играет столь сладкую мелодию, что святой и его спутники засыпают. Этот Каскоpax был сыном менестреля из Племен богини Дану. Писец святого Патрика, Броган, замечает: «Ты доказал нам свое искусство». – «Воистину так, – сказал Патрик, – если бы не мерзкая примесь волшебных чар; если бы не это, песнь твоя была бы подобна гармонии сфер». Некоторые из прекраснейших народных мелодий Ирландии (например, коулин) якобы были подслушаны смертными арфистами на празднествах Волшебного народа.

Имена и характеры богов из племен богини Дану

В завершение рассказа о приходе Племен богини Дану следует, пожалуй, дать краткие характеристики тем главным персонажам из этого народа богов, которые еще встретятся нам в дальнейшем. Лучший очерк такого рода из мне известных содержится в книге мистера Стэндиша ОТрэди «Критическая история Ирландии». В этой книге замечательным образом сочетаются истинная научность – а она была написана в 1881 г., когда критическое изучение кельтской мифологии только начиналось, – но и творческий подход, достойный истинного барда. Силой своего воображения ОТрэди наполняет мертвые формы прошлого, и едва ли сегодня необходимо принципиально корректировать воссозданные им портреты главных героев данного цикла, которыми я в последующем изложении воспользуюсь.

Дагда

Дагда был отцом и вождем Племен богини Дану. Ему и его поступкам присущ определенный элемент гигантизма. Во Второй битве при Маг-Туиред он одним ударом поражает целую кучу врагов, а его палица, когда он волочит ее по земле, оставляет след наподобие рва, разделяющей два королевства. В некоторых историях о нем присутствует элемент гротеска. Когда он навещал лагерь фоморов, те угостили его кашей, вылив ее в огромную яму, и он принялся есть ее ковшом, в котором без труда улеглись бы мужчина и женщина. Доев кашу, он выскреб тем же ковшом яму и отправил себе в глотку изрядное количество земли и камней. Мы уже видели, что Дагда, как и прочие представители Племен богини Дану, хорошей музыкант и владеет чарами; его арфа прилетает к нему по воздуху по первому зову. «Стремление одушевлять предметы неодушевленные, – пишет ОТрэди, – присуще уже Гомеру, но особенно заметно в ирландских легендах. Живое, яростное копье Луга; волшебный корабль ананнана; поющий меч Конайре Мора; говорящий меч Кухулина; Камень Судьбы, кричащий от радости под ногой истинного короля; океанские волны, ревущие от гнева и скорби, когда король оказывается в опасности; воды реки, отступившие перед сражавшимися Кухулином и Фер Диадом, – это лишь немногие примеры такого рода». Позднейшая легенда рассказывает, как однажды, когда умер великий ученый, все книги Ирландии упали с полок на пол.

Энгус Ок

Энгус Ок (Энгус Юный), сын Дагды и Боанн (река Бойн), был ирландским богом любви. Резиденция его располагалась предположительно в Нью-Грэйндж, на реке Бойн. Над его головой всегда парили четыре прекрасные птицы, как говорили, его поцелуи, принявшие столь очаровательную форму, и, когда птицы пели, в сердцах юношей и дев зарождалась любовь. Однажды Энгус влюбился в девушку, которую увидел во сне. Он поведал причину своей тоски матери, Боанн, и та обыскала всю Ирландию, но не смогла найти эту девушку. Тогда на помощь призвали Дагду, но и тот не сумел ничего сделать, однако обратился к Бодбу Красному, королю Племен богини в Мунстере, – с ним мы встречаемся в сказании о детях Лира; он был искушен во всех таинствах и искусен в магии. Бодб отправился на поиски и через год объявил, что девушка из сна живет возле озера Лох-Бел-Драгон – Пасть Дракона.

Энгус с Бодбом пустились в путь и через три дня добрались до озера. Там по берегу прогуливались сто пятьдесят дев, связанные попарно золотыми цепочками, и одна была выше остальных на целую голову. «Вот она! – воскликнул Энгус. – Скажи, как ее имя». Бодб ответил, что ее имя – Каэр, она дочь Этала Анбуала, владыки Племен богини в Коннахте. Энгус пожалел, что у него не хватит сил унести девушку от ее спутниц, и Бодб посоветовал ему обратиться за помощью к Айлилю и Медб, смертным королю и королеве Коннахта. Дагда и Энгус отправляются во дворец Айлиля, который неделю пирует с ними, а затем спрашивает, зачем, собственно, они пришли. Узнав, в чем дело, Айлиль отвечает: «У нас нет власти над Эталом Анбуалом». Они просят у Этала руки его дочери для Энгуса, но Этал отказывает. Тогда Айлиль и Дагда, объединившись, нападают на Этала, и он оказывается в плену. На повторную просьбу он отвечает, что ничего не может сделать, «ибо Каэр могущественней, чем я». Он объясняет, что его дочь один год живет в облике девы, а другой – в облике лебедя, «и первого ноября вы увидите ее среди ста пятидесяти лебедей у озера Пасть Дракона».

Энгус приходит к озеру в назначенное время и обращается к деве: «Приди и поговори со мной!» – «Кто зовет меня?» – спрашивает Каэр. Энгус объясняет, кто он, и затем обнаруживает, что превратился в лебедя. Это – знак согласия, и он ныряет в озеро. Вскоре Энгус и Каэр вместе летят к чертогам на реке Войн, и пение их столь прекрасно, что все, кто слышит их, засыпает на три дня и три ночи.

Энгус – бог и покровитель красивых юношей и девушек. Диармайд, спутник Финна Мак Кумала и возлюбленный Грайне, о котором пойдет речь позднее, воспитывался вместе с Энгусом во дворце на берегу Война. Когда дикий кабан Бен Булбана погубил прекрасного Диармайда, Энгус его воскресил и унес в свои волшебные палаты, где они с тех пор и живут.

Лен из Килларни

С Бодбом Красным, братом Дагды, мы уже встречались. У него был золотых дел мастер по имени Лен, который, как объясняет ОТрэди, «дал имя озерам Килларни, некогда известным как Лоха-Лейн, Озера Лена Многих Молотов. Здесь, у воды, он трудился, окруженный радугами сверкающих брызг».

Луг

О Луге мы уже рассказывали. Из всех кельтских божеств он наделен наиболее четкими солярными признаками; и, как нам известно, его почитали во всех кельтских землях на континенте. В повести о подвиге сыновей Турена сообщается, что Луг пришел к фоморам с запада. Брес, сын Балора, поднялся и сказал: «Странно, почему солнце сегодня восходит на западе, хотя обычно оно восходит на востоке». – «Лучше бы это было солнце», – сказали друиды. «Но что же это, если не солнце?» – спросил Брес. «Это сияющий лик Луга Длинная Рука», – отвечали ему.

От Луга и девы из племен Сыновей Миля Дейхтре родился Кухулин, самый прославленный герой во всем корпусе ирландских легенд; в истории его явно есть нечто от солярного мифа.

Мидир Гордый

Мидир Гордый – сын Дагды. Его дворец находится в Бри-Лейт, или Слив-Каллари, в графстве Лонгфорд. В сказаниях он постоянно общается как с людьми, так и с народом богини Дану; он всегда величествен и прекрасен. Вот как описывается его явление королю Эохайду на холме Тары[69]:

«Как-то однажды в ясный летний день поднялся Эохайд Айрем, король Тары, на возвышение крепости полюбоваться на Маг-Брег, что ярко сверкала оттенками всех цветов. Вдруг он увидел перед собой незнакомого воина. До плеч, покрытых пурпурным плащом, спускались его золотистые волосы. Светились его голубые глаза. В одной руке держал он пятиконечное копье, а в другой щит с белой шишкой и драгоценными камнями. Молчал Эохайд, ибо вечером ничего он не знал об этом воине, а утром ворота Тары еще не открывали»[70].

Лир и Мананнан

Лир, как отмечает ОТрэди, «предстает перед нами в двух разных ипостасях. Первая – безграничная, безличная сущность, соизмеримая с морем; нечто вроде греческого Океана. Вторая – конкретное существо, незримо обитающее на Слив-Фуад» в графстве Армаг. В ирландских легендах о нем рассказывается не слишком много; черты морского божества перешли в основном к его сыну Мананнану.

Это один из самых популярных богов ирландской мифологии. Он – владыка моря; того самого моря, за которым или под которым предположительно располагалась Страна Вечной Юности, или Острова Мертвых; соответственно он сопровождал людей в эти земли. Мананнан – мастер миражей и иллюзий; ему принадлежит множество чудесных вещей – ладья под названием «Летящая по волнам», которая повинуется мысли того, кто сидит в ней, и движется без парусов и весел; конь Аонбарр, с равной легкостью перемещающийся по морю и суше, и меч по прозванию «Отвечающий», удар которого не выдерживает никакая броня. Белопенные волны называют Конями Мананнана, и Кухулину было запрещено прикасаться к ним – ведь солнце ежедневно умирает, садясь в западное море. Мананнан носил большой плащ, который, подобно бескрайней океанской глади, мог менять цвет; кроме того, он считался защитником Эрин, и рассказывают, что вторгавшиеся в Ирландию вражеские воины ночами слышали громовые шаги и хлопанье гигантского плаща – это рассерженный Мананнан ходил вокруг лагеря. С ирландского побережья можно, хотя смутно, различить остров Мэн; его-то и называли троном Мананнана, и имя свое он получил именно поэтому.

Богиня Дану

Дану, главная богиня Племен, в ее честь названных, считалась «матерью богов Ирландии». Она была дочерью Дагды и также, как он, связывалась с плодородием и благоденствием. Д'Арбуа де Жюбенвилль отождествлял ее с богиней Бригит, широко почитавшейся в Кельтике. Сыновьями Дану были Бриан, Иухар и Иухарба, реально представлявшие одно существо – обычная ирландская манера разбивать божественную сущность на триады. Имя Бриана, которому отводилась роль предводителя во всех похождениях братьев, происходит от более древнего «Бренос», и вмешательству бога кельты приписывали свои победы при Аллии и Дельфах; римские и греческие историки ошибочно сочли, что это имя некого реального военачальника.

Морриган

У ирландцев существовала также весьма любопытная богиня Морриган, по-видимому воплощавшая в себе все пугающее и искаженное в мире сверхъестественного. Она любила разжигать войны и сама сражалась в битвах, в разных ужасающих обличиях, или, по своему обыкновению, кружила над войсками в виде ворона. Однажды она повстречала Кухулина и, притворившись смертной девушкой, предложила ему свою любовь. Он отверг ее, и после этого она долгое время преследовала его. Один раз, встретив его посреди реки, она обратилась в угря, а потом – в водоросли, стремясь поймать и утопить его. Но он ранил ее и победил, и с тех пор они стали друзьями. Накануне последней битвы Кухулина Морриган, чтобы предупредить его об опасности, разбила его колесницу.

Волна Клиодны

Одно из самых любопытных преданий, связанных с ирландскими топонимами, посвящено месту под названием Tonn Cliodhna – «Волна Клиодны» на побережье у залива Глэндор в графстве Корк. Существует несколько сильно отличающихся друг от друга версий; в качестве единой основы можно, пожалуй, вычленить только то, что Клиодна, дева из Племен богини Дану, жила некогда в Стране Юности за морем, во владениях Мананнана. Как гласит один из вариантов легенды, она бежала оттуда вместе со смертным возлюбленным; когда они выбрались на южный берег Ирландии, ее спутник, Кайбан Вьющиеся Локоны, отправился охотиться, а она осталась и заснула под чудесную мелодию одного из музыкантов Мананнана. Ее подхватила огромная волна и отнесла обратно в Волшебную Страну, а друг ее остался в одиночестве. С тех пор это место называют Берег Волны Клиодны.

Богиня Айне

В связи с топонимами можно упомянуть также Айне, покровительницу Мунстера, которую до сих пор почитают жители этого графства. Она – дочь Овела, воспитанника Мананнана. Это в своем роде богиня любви, поскольку она постоянно воспламеняла людей страстью. Ею увлекся Айлиль Оллуйм, король Мунстера, и она убила его своими чарами, а через несколько сотен лет та же ситуация повторилась с другим смертным, который, однако, остался в живых, – неким Фитцджеральдом, и сыном их был знаменитый «мудрый граф»[71]. Многие знатные семейства Мунстера претендовали на прямое с ним родство. Имя богини до сих пор присутствует в названии Кнокайни («Холм Айне») неподалеку от Лох-Гур, в Мунстере. Все Племена богини Дану в народном воображении – боги земли, непременно связанные с плодородием и изобилием. Об Айне мы узнаем не столько из произведений бардов, сколько из местного фольклора.

По просьбе сына, эрла Джеральда, она в одну ночь засеяла горохом весь Кнокайни. Ей поклонялись, а возможно, и теперь поклоняются крестьяне в канун дня середины лета – они привязывали к шестам пучки сена и соломы, поджигали, и они горели вокруг ее холма. После этого шесты вынимали и обходили с ними поля и пастбища, размахивая ими над посевами и скотом, чтобы следующий год оказался урожайным. Однажды, как сообщает Д. Фицджеральд, собиравший предания, посвященные этой богине, церемонию не провели из-за смерти одного из ее предполагавшихся участников. Однако в ту ночь люди видели больше факелов вокруг холма, чем бывало обычно, а возглавляла шествие сама Айне.

«В другой год на Холме довольно поздно задержались несколько девочек, которые любовались на факелы и играли. Внезапно появилась Айне, поблагодарила девочек за честь, ей оказанную, но попросила их отправляться по домам, поскольку они хотят холм себе. Она даже показала, кто такие эти они, – подозвав нескольких девочек к себе, она предложила им взглянуть в кольцо, и те увидели на холме множество незримых прежде существ».

«Здесь, – как замечает Альфред Натт в своем предисловии к изданию «Плавания Брана», – перед нами предстает древний ритуал, проводимый на месте, посвященном одной из древних могучих сил, за которым следят и в котором участвуют сами эти силы. Нигде, кроме как у гойделлов, не найти столь весомого подтверждения тождества обитателей Волшебной Страны с прежними божествами, которых люди на протяжении бессчетных веков пытались умилостивить с помощью обрядов и жертвоприношений, некогда жестоких и кровавых, а теперь превратившихся в простую имитацию».

Синенд и источник мудрости

Это уникальный в своем роде миф, который, объясняя название реки Шэннон, явно свидетельствует о почтении кельтов к поэтическому вдохновению и знанию и одновременно напоминает, что обретение их сопряжено с опасностями. Итак, однажды богиня Синенд, дочь Додана, сына Лира, отправилась к источнику, который находится «под морем», то есть в Стране Юности, а именно к Источнику Коннлы. «Это ключ, над которым растут девять лещин мудрости и вдохновения, девять кустов поэтического искусства, и в один час вырастают на них плоды и цветы, и распускаются листья, и затем они падают в источник все вместе, поднимая на водах царственную пурпурную зыбь». Какую ошибку допустила Синенд, придя к источнику, неизвестно, но разозленные воды вздыбились, подхватили ее и вынесли на берег Шэннона, где она и умерла, дав реке свое имя[72].

Приход сыновей Миля

После Второй битвы при Маг-Туиред Племена богини спокойно правили в Ирландии, пока не явились Сыновья Миля. В ирландских легендах последние – уже вполне люди, однако род их, как и других завоевателей Ирландии, восходит к мифическому божественному предку. Миль, чье имя как имя божества фигурирует в кельтской надписи из Венгрии, оказывается сыном Биле. Биле, как и Балор, – это одно из имен бога смерти, или, что то же, бога подземного мира. Они пришли из «Испании», как обычно называли Страну Мертвых рациональные историки.

Произошло это так. Ит, дедушка Миля, жил в огромной башне, которую построил его отец Брегон. Однажды, ясным зимним днем, посмотрев с вершины ее на запад, он увидел вдалеке побережье Ирландии и решил отправиться в эту незнакомую землю. Он взошел на корабль с девяноста воинами и высадился в Коркадине, что на юго-западе. Здесь можно процитировать красивый и интересный пассаж из книги де Жюбенвилля «Ирландские мифы»:

«Согласно неизвестному автору, которого цитирует Плутарх, умерший около 120 г. н. э., а также Прокопий, писавший в VI в. н. э., Страна Мертвых – это западная оконечность Великобритании, отделенная от восточной непреодолимой преградой. Предание сообщает, что на северном побережье Галлии обитают моряки, основное занятие которых – перевозить мертвецов с континента к последнему пристанищу на острове Британия. Пробужденные ночью таинственным шепотом, они встают и спускаются к берегу; там их уже ждут корабли[73], им не принадлежащие, и невидимые существа в них, под чьей тяжестью суда проседают в воду почти до планширов. Моряки всходят на борт, и одним ударом весла, согласно одному тексту, или за один час, согласно другому, они оказываются в назначенном месте, хотя на собственных их ладьях с парусами на путь до Британии им потребовались бы, как минимум, сутки. Незримые пассажиры высаживаются, и, когда разгруженные корабли поднимаются в воде, слышно, как некий голос объявляет имена вновь прибывших обитателей Страны Мертвых.

Всего один удар весла или, самое большее, один час длится полуночное путешествие мертвых из Галлии в место последнего упокоения. Поистине, некий таинственный закон ночью словно сжимает огромные пространства, разделяющие днем Царство Мертвых и Царство Живых. Тот же закон однажды, ясным зимним вечером, позволил Иту увидеть с башни Брегона в Стране Мертвых берега Ирландии, или земли живых. Произошло это зимой, ибо зима в определенном смысле родственна ночи; она тоже облегчает проход через границы, разделяющие мир смерти и мир жизни; как и ночь, зима придает жизни сходство со смертью и, по-видимому, уничтожает страшную бездну, их разделяющую».

Говорят, что в то время Ирландией правили три короля из Племен богини Дану, внуки Дагды. Звали их Мак Куил, Мак Кехт и Мак Грене, а жен их соответственно Банба, Фодла и Эриу. Здесь перед нами пример кельтской привычки разбивать божеств на триады. Каждая такая триада представляет одно существо, и мистическая его природа ясна, ведь Мак Грене означает Сын Солнца. В разные времена Ирландию называли именем каждой из трех богинь, но прижилось только имя третьей, и в дательном падеже, Эрин, оно и по сей день осталось поэтическим обозначением этой страны. Согласно Жюбенвиллю, то, что Эриу – это жена Мак Грене, означает, что бог солнца, дня, жизни и знания взял в жены землю и правит ею.

Высадившись, Ит обнаружил, что король Племен богини, Нейд, только что пал в битве с фоморами и что три его сына находятся в крепости Айлеах, что в графстве Донегал, и занимаются там дележом наследства. Сперва они доброжелательно приветствовали Ита и попросили его помочь им. Ит высказывает свое мнение, но в конце речи его восхищение вновь открытой страной прорывается наружу. «Поступайте, – говорит он, – по справедливости, ибо земля, где вы живете, прекрасна, она богата плодами и медом, хлебом и рыбой, и умерен здесь и жар и холод». Из этого панегирика короли заключили, что Ит имеет виды на их владения, схватили его и предали смерти. Товарищи отыскали его тело и отвезли его обратно в «Испанию»; а дети Миля поклялись отомстить и приготовились завоевать Ирландию.

Предводителями их стали тридцать шесть вождей, каждый взошел со своей семьей и спутниками на особый корабль. В дороге погибло двое. Один из Сыновей Миля взобрался на мачту, чтобы поглядеть на побережье Ирландии, сорвался в море и утонул. Кроме того, в пути умерла Скейне, жена поэта Аморгена, сына Миля. Ее похоронили на берегу, и место назвали Инбер-Скейне; так называлась в древности река Кенмар в графстве Керри.

«Во вторник, первого мая, на семнадцатый лунный день прибыли в Ирландию Сыновья Миля. Партолон тоже высадился здесь первого мая, но в другой день недели и другой лунный день; и чума, уничтожившая его народ, тоже пришла первого мая. Первое мая посвящалось Бельтайну (одно из имен бога смерти), который давал людям жизнь и отнимал ее у них. И вот в день праздника в честь этого бога сыновья Миля начали завоевание Ирландии»[74].

Поэт Аморген

Говорят, что, когда Аморген впервые вступил на землю Ирландии, он произнес следующие таинственные стихи:

Я – ветер на море,

Я – волна в океане,

Я – грохот моря:,

Я – бык семи схваток,

Я – ястреб на скале,

Я – капля росы,

Я – прекрасный цветок,

Я – свирепый вепрь,

Я – лосось в потоке,

Я – озеро на равнине,

Я – искусство мастера,

Я – слово знания,

Я – копье, что начинает битву,

Я – тот, кто возжигает в человеке пламя мысли,

Кто освещает собравшихся на вершине горы, если не я?

Кто сосчитает века луны, если не я?

Кто укажет место, где уходит на покой солнце, если не я?[75]

Доктор Жюбенвилль замечает по этому поводу: «Данному произведению недостает стройности композиции; основополагающие и менее значительные идеи неразумно смешаны; но смысл, тем не менее, вполне ясен: поэт – это слово знания, он – тот, кто возжигает в человеке пламя мысли, и подобно тому, как знание неотделимо от предмета, существо поэта сливается с ветром и волнами, с дикими зверями и с оружием воина».

Аморгену также приписываются два других стихотворения, где он призывает на помощь землю Ирландии:

Я заклинаю землю Ирландии,

Сияющее, сияющее море,

Плодородный, плодородный холм,

Светлый, светлый лес!

Обильную реку, обильную водами!

Богатое рыбой озеро!

Суд Аморгена

Высадившись, Сыновья Миля проследовали к Таре, где их уже ждали три короля Племен богини Дану, и велели им оставить остров. Племена богини попросили три дня на раздумье, чтобы решить, покинут ли они остров и подчинятся Сыновьям Миля или станут сражаться. Ответить на их просьбу поручили Аморгену. Аморген произносит суждение, «первое суждение, которое прозвучало в Ирландии». Сыновья Миля не должны заставать своих врагов врасплох; пусть они удалятся от берега на расстояние, равное длине девяти волн, а затем вернутся; если после этого они победят народ Дану, земля по праву будет принадлежать им.

Сыновья Миля подчинились этому решению и взошли на корабли. Но не успели они отдалиться на сокральное расстояние в девять волн, как туман и буря, вызванные чарами Племен богини Дану, скрыли побережье Ирландии от их глаз и их корабли заблудились в море. Желая проверить, естественная это буря или дело заклятий друидов, человек по имени Араннан взобрался на мачту, чтобы выяснить, дует там ветер или нет. Он свалился с качающейся мачты, но, падая, успел крикнуть: «Наверху ветра нет!» Аморген, который, будучи поэтом – то есть друидом, – во всех критических ситуациях оказывался господином положения, прочел заклинание, обращаясь к земле Эрин. Ветер утих, и мореходы, возрадовавшись, направились к берегу. Но один из вождей, Эбер Донн, впав в боевой раж, заговорил о том, как их войско предаст мечу всех обитателей Ирландии; буря немедленно поднялась снова, и многие из кораблей, включая и судно, на котором плыл Эбер Донн, затонули. Уцелевшие Сыновья Миля в конце концов добрались до берега и высадились в устье реки Бойн.

Поражение племен богини Дану

Затем последовало сражение при Тайльтиу. Погибли три короля и королевы Племен и множество их народа, и дети Миля, последние из завоевателей Ирландии, захватили эту землю. Но Племена не ушли. Своими чарами они набросили на себя покров невидимости, который могли по желанию снять. С тех пор существуют две Ирландии, земная и «духовная», незримая. Племена богини живут в незримой Ирландии, которую поделил между ними великий владыка Дагда. Там, где человеческий глаз видит лишь зеленые холмы и валы, остатки разрушенных крепостей и гробниц, там высятся сказочные дворцы побежденных божеств; там они пируют под вечным солнцем, питаясь волшебной пищей и элем, что дают им вечную юность и неувядающую красоту; и иногда они выходят оттуда, и между ними и смертными вспыхивает любовь или война. Древние сказания описывают их как могучих и прекрасных героев. Но в позднейшие времена, по мере того как христианское влияние набирало силу, их стали представлять как некий Волшебный народ, народ сидов (то есть народ холмов – «ши» в современном ирландском); но все-таки они не исчезли, и по сей день Страна Юности и ее обитатели присутствуют в воображении ирландского крестьянина.

Значение мифа о племенах богини Дану

Все мифы, созданные первобытными племенами, символичны, и если мы разгадаем их значение, то получим бесценный ключ к душе, а иногда и к истории народа, у которого они возникли. Смысл мифа о Племенах богини Дану, хотя, конечно, до нас он дошел отнюдь не в своем первоначальном виде, совершенно ясен. Образ Племен богини свидетельствует о почтении кельтов к знанию, поэзии и художествам, а кроме того, несет в себе след древнейших представлений о божественной власти света. Победа разума над невежеством явлена нам в описании битвы народа Дану и Фир Болг – здесь невозможно ошибиться, особенно сопоставив тяжелое и тупое оружие Фир Болг с легкими и острыми копьями Племен богини. Опять же, их сражение со значительно более могучим и опасным врагом, фоморами, – это поединок сил света со злом более определенным, нежели олицетворяемое Фир Болг. Фоморы воплощают собой не просто тупость и невежество, но тиранию, жестокость и алчность – то есть скорее нравственную, нежели интеллектуальную ущербность.

Значение мифа о сыновьях Миля

Предание о борьбе Племен богини Дану с Сыновьями Миля интерпретировать сложнее. Почему повелители света и красоты, наделенные всеми силами разума (о чем свидетельствует магия и колдовство), уступили людям и утратили свои владения, с таким трудом отвоеванные? Почему, как только на сцене появились Сыновья Миля, сила народа Дану настолько умалилась? Сыновья Миля отнюдь не принадлежали к силам тьмы, ими предводительствовал Аморген, чьим оружием были поэзия и мудрость. Их впоследствии почитали, и все знатные семейства Ирландии возводили к ним свой род. Неужели раздор вспыхнул в самом Царстве света? А если нет, то что в сознании ирландца послужило причиной возникновения мифа о вторжении Сыновей Миля и об их победе?

Единственное, что здесь можно предположить, – это что миф о Сыновьях Миля появился значительно позже, чем все прочие, во многом под влиянием христианства. Племена богини Дану правили страной, но они были языческие божества и не могли считаться родоначальниками христианской Ирландии. От них следовало как-то избавиться и заменить кем-то, кто бы вызывал меньше смущения. Так из «Испании» явились Сыновья Миля, наделенные теми же, но чуть более «очеловеченными» чертами. Но и с народом Дану обошлись весьма любезно. Одна его представительница удостоилась чести дать свое имя острову, жестокость одного из завоевателей по отношению к ним была наказана смертью, и, даже лишенные владычества над землей, они продолжают наслаждаться жизнью в волшебном мире, сделав его невидимым для смертных. Они уже не боги, но все еще больше чем люди, и нередко случается, что они покидают свою Волшебную Страну и приобщаются к христианскому учению, а затем и к небесному блаженству. Двумя примерами такого рода мы и завершим эту главу, посвященную ирландским мифам о завоеваниях.

Сперва – странная и прекрасная повесть о преображении детей Лира.

Дети Лира

Лир из Племен богини – отец морского божества Мананнана, постоянно присутствующего в сказаниях цикла о Сыновьях Миля. Он взял в жены одну за другой двух сестер; вторая носила имя Айфе. Она была бездетна, но первая жена Лира оставила ему четверых детей: девочку по имени Фионуала и трех мальчиков. Лир так любил детей, что мачеха начала ревновать и решила от них избавиться. Следует, кстати, заметить, что Племена богини Дану, хотя не подвержены разрушительному действию времени и по природе бессмертны, могут, тем не менее, погибнуть или от рук сородичей, или даже от рук смертных.

Итак, Айфе отправилась к королю Бодбу Красному, взяв с собой четверых детей. Когда они добрались до уединенного места в окрестностях озера Дерривараг, в графстве Вестмит, она велела своим спутникам убить приемных сыновей и дочь. Они отказались. Тогда она попыталась сделать это сама; но, как говорит легенда, «женская натура взяла верх» и вместо того, чтобы убить детей, она превратила их в четырех белых лебедей и наложила на них следующее заклятие: триста лет они должны провести на озере Дерривараг, триста – на берегу Северного пролива, триста – на островах в океане. И после, «когда женщина с юга сойдется с мужчиной с севера», заклятие будет снято.

Когда дети не приехали во дворец Бодба, вина Айфе открылась и Бодб обратил ее «в воздушного демона». Она улетела, пронзительно крича, и больше о ней нет ни слова в этой повести. Но Лир и Бодб отыскали детей-лебедей и обнаружили, что те сохранили не только дар речи, но и умение, свойственное всему народу Дану, – умение творить чудесную музыку. Многие приходили на озеро Дерривараг послушать музыку и поговорить с лебедями, и долгое время в земле царили спокойствие и мир.

Но однажды четырем лебедям настал срок покинуть общество их настоящих сородичей и поселиться среди диких скал над вечно бушующим морем у северного побережья. Здесь они познали ужасы одиночества, холода и бурь. Им запрещено было возвращаться во внутренние земли, и перья их зимними ночами примерзали к камням, а ветра били и трепали их, когда они пытались взлететь. Фионуала пела так:

Жестока была к нам Айфе,

Что колдовала над нами

И отослала в море —

Четырех лебедей белокрылых.

Наша купальня – океанская зыбь,

Заливы, укрытые алыми скалами;

Вместо меда за отцовским столом

Мы пьем воды соленого синего моря.

Три сына и дочь,

Живем мы в холодных расселинах скал.

Твердые камни, жестокие к смертным —

Нам так хочется плакать сегодня.

Фионуала, старшая из четверых, руководила всеми их начинаниями и нежно заботилась о младших, в морозные ночи укрывая их своими крыльями. Пришло наконец время третьего и последнего периода их изгнания, и они отправились к западному побережью Майо. Здесь им тоже пришлось испытать много тягот; но в эти земли пришли Сыновья Миля, и юный крестьянин по имени Эврик, живший на берегах залива Эррис, узнал, кто они, и подружился с ними. Лебеди поведали ему свою историю, и, очевидно, именно благодаря ему она дошла до нас. Когда срок их мучений подходил к концу, они решили отправиться к своему отцу Лиру, который жил на Холме Белого Поля, в Армаге, и посмотреть, как он живет. Так они и сделали; но, не зная, что случилось после прихода Сыновей Миля, они почти обезумели от горя, найдя лишь зеленые холмы, кусты утесника и крапиву там, где прежде – да и теперь, только они не могли его видеть – стоял дворец их отца. Нам дают понять, что детям Лира не суждено было увидеть дворец потому, что им предстояла судьба более высокая, нежели возвращение в Страну Юности.

На берегах залива Эррис они впервые услышали звон христианского колокола. Звук этот долетал до них из часовни, которую соорудил поселившийся там отшельник. Сперва лебеди изумились и испугались, услышав «высокий, густой звук», но потом прилетели к часовне и познакомились с отшельником; тот наставлял их в вере, и они вместе с ним пели мессы.

Случилось так, что принцесса Мунстера, Дейке («женщина с юга»), обручилась с королем Коннахта по имени Лайргнен и попросила у него в качестве свадебного дара четырех лебедей, молва о которых достигла и ее ушей. Король попросил у отшельника лебедей, но тот отказался отдать их, и тогда «человек с севера» схватил лебедей за серебряные цепочки, которыми связал их отшельник, и принес Дейке. Это было последнее их испытание. Когда они оказываются перед Дейке, происходит ужасное преображение. Оперение падает, и обнажаются отнюдь не лучезарные формы божеств из Племен богини Дану, но увядшие, дряхлые тела четырех седых стариков, согбенных под тяжестью возраста и лишений. Лайргнен в ужасе бежит, но отшельник готовится немедленно крестить их, ибо смерть неумолимо приближается к ним.

«Положите нас в одну могилу, – говорит Фионуала, – и положите Конна справа, а Фиахру – слева от меня, а Хуга у моей головы, ибо так это было, когда я зимними ночами грела их над морями…» Так и сделали, и они отправились на небеса; но говорят, что отшельник скорбел о них до скончания своих дней на земле.

Среди всех кельтских легенд нет, пожалуй, сказания более трогательного и прекрасного, чем эта повесть о детях Лира.

Повесть об Этне

Воображение кельтских бардов всегда занимали такого рода легенды об обращениях, в которых язычество мирно уживалось с христианством. Та же идея воплощена в повести об Этне, которую мы сейчас расскажем.

Итак, у Мананнана Мак Лира была дочь, которую он отдал на воспитание принцу Энгусу из Племен богини Дану, сказочный дворец которого находился в Бруге-на-Бойне. Ныне это место называется Нью-Грэйндж. У управляющего Энгуса тоже была дочь, которую звали Этне и которая стала служанкой юной принцессы.

Этне выросла в очаровательную и милую девушку, но однажды открылось, что она ничего не ест, хотя все прочие, по обыкновению, питались волшебными свиньями Мананнана, которые, будучи съедены сегодня, назавтра снова оживали. Чтобы выяснить, в чем дело, призвали самого Мананнана, и тогда открылось следующее. Один из вождей, пришедший навестить Энгуса, был так поражен красотой девушки, что попытался овладеть ею силой. Это пробудило в чистой душе Этне нравственное чувство, присущее людям и незнакомое Племенам богини Дану. Как говорит легенда, «демон-хранитель» оставил ее и ангел истинного Бога занял его место. После того происшествия она полностью отказалась от пищи сидов, и Бог Сам чудесным образом кормил ее. Со временем, впрочем, Мананнан и Энгус, путешествовавшие на Восток, привели оттуда двух коров, у которых никогда не кончалось молоко, и поскольку считалось, что эти коровы – из Священной Земли, Этне с тех пор питалась этим молоком.

Все это случилось во времена Эремона, первого из Сыновей Миля, правившего всей Ирландией, современника царя Давида. Так что ко времени прихода святого Патрика Этне должно было быть около полутора тысяч лет. Дети из Племен богини Дану становились взрослыми, но дальше время уже не имело власти над ними.

И вот однажды в летний день принцесса, госпожа Этне, отправилась со всей свитой купаться в реке Войн. Одеваясь, Этне, к ужасу своему, обнаружила – и случай этот свидетельствует о явном вмешательстве Божественного провидения в ее судьбу, – что потеряла Покров Невидимости, изображенный здесь как некий волшебный талисман, который нужно носить на себе и который дает возможность войти в Волшебную Страну. Девушка не смогла найти дорогу ко дворцу Энгуса и скиталась по берегам реки, тщетно отыскивая своих подружек. Наконец она пришла к обнесенному стеной саду и, заглянув внутрь, увидела там странный каменный дом и человека в длинном коричневом одеянии. Человек этот был христианский монах, а дом – маленькая церквушка или часовня. Он пригласил ее зайти, и, когда она рассказала ему свою историю, он отвел ее к святому Патрику, который окончательно принял ее в семью человечества, даровав ей благодать крещения.

Далее следует удивительный патетический эпизод, открывающий нам ту нежность, почти сожаление, с которыми оглядывались на язычество первые ирландские христиане. Когда Этне однажды молилась в маленькой церкви на берегу реки Войн, она вдруг услышала как бы порыв ветра и, словно бы издалека, множество голосов, плачущих и зовущих ее. Это были ее родичи, которые продолжали ее искать. Девушка вскочила, чтобы ответить, но чувства с такой силой захлестнули ее, что она без чувств упала на пол. Вскоре Этне пришла в себя, но с тех пор смертельная болезнь поразила ее, и она вскоре умерла на руках у святого Патрика, который совершил над ней последние обряды и повелел, чтобы церковь с тех пор называлась Келл Этне – имя, которое в те времена наверняка и в самом деле носила какая-нибудь часовенка на берегах реки Бойн[76].

Христианство и язычество в Ирландии

В этих историях, равно как и во многих других, о которых мы здесь не упоминали, ясно прослеживается отношение первых христиан-кельтов к древним божествам, по крайней мере в Ирландии. Они полностью опровергают представление о том, что во времена обращения острова язычество здесь ассоциировалось с жестокостью и варварством, о которых народ вспоминал с ужасом и отвращением.

Глава 4

Первые короли из рода сыновей Миля

Теперь на авансцене легендарной истории Ирландии оказываются короли и герои из рода Сыновей Миля. Но, как мы уже сказали, божества из Племен богини Дану отнюдь не были забыты. Волшебный мир, в котором они живут, незрим для смертных, и, тем не менее, он всегда рядом; человек все-таки может пересечь – и иногда действительно пересекает – незримые границы, и сами эти существа нередко выходят за их пределы; смертный мужчина может взять в жены деву из сидов, которая вскоре ни с того ни с сего оставит его, и женщина может понести удивительное дитя от чудесного отца. И все же, чем бы ни были Племена богини Дану в дохристианских представлениях ирландцев, не следует считать, что в дошедших до нас преданиях они действительно боги в том смысле, в каком мы обычно понимаем это слово. Они по большей части невероятно прекрасны, они бессмертны (с известными ограничениями) и владеют таинственными колдовскими силами. Но им никогда не приписывалось никакой нравственной власти над миром, и мы не встречаем никаких упоминаний о том, что кто-либо пытался поклоняться им. Они не умирают естественной смертью, но их может убить как сородич, так и человек, и в целом смертная раса сильнее. Когда они враждуют с людьми (как нередко случается), сила их – в хитростях и обмане; когда борьба ведется честно, побеждает человек. Первые короли и герои из народа Миля наделены таким могуществом, что четкое различие между ними и Племенами богини в этом отношении провести невозможно.

В произведениях бардов Племена богини, конечно, значительно более благородные и возвышенные существа, нежели те волшебные персонажи, в которых они со временем выродились в народном сознании; можно сказать, что народ Дану реально занимает среднее положение между героями волшебных сказок и греческими божествами Гомера. Но по-настоящему кельты в Ирландии, как и везде, поклонялись, по-видимому, не этим поэтическим олицетворениям идеала силы и красоты, но скорее стихиям, воплощающимся в природе, – камням, рекам, солнцу, ветру, морю. Самой страшной была клятва Ветром и Солнцем или какой-то другой стихией; никогда в ирландских клятвенных формулах не появляется имя кого-либо из властителей народа Дану. Однако в поздней бардической литературе и еще явственней в народных представлениях, когда Племена богини начинают вырождаться в волшебных существ, в них обнаруживаются характеристики по происхождению более древние, нежели те, что приписаны им в легендах, и в своем роде более царственные. Ясно, что в легендах они олицетворяют науку и поэзию – интеллектуальные способности человека. Но в народном сознании их, вероятно, всегда, и точно – после победы христианства, связывали с плодородием земли. Они были «боги земли», как называет их Книга Армага, и крестьяне призывали их – и до сих пор призывают, – чтобы получить хороший урожай и богатый приплод. Представления, отраженные в легендах, возникли, очевидно, среди друидов; образы, родившиеся в народной среде, и значительно древнее, и более долговечны.

Но об этих чертах ирландской мифологии лучше расскажут сами легенды, чем какой-либо критический их разбор; и потому вернемся теперь к легендам.

Сыновья миля заселяют Ирландию

На завоевание Ирландии Сыновья Миля отправились под командой трех вождей: Эбер Донна (Темного Эбера), Эбер Финна (Светлого Эбера) и Эремона. Первому из них не удалось ступить на остров – он погиб в наказание за свою жестокость. Победив народ Дану, два оставшихся брата обратились к друиду Аморгену, чтобы тот рассудил, кто из них будет главным. Эремон был старше, но Эбер не хотел признавать его главенство. Так, увы! – с разлада и зависти начинается история Ирландии. Аморген рассудил, что страна должна принадлежать Эремону до конца его дней и Эберу после его смерти. Но Эбер отказался подчиниться решению и потребовал немедленно поделить земли. Предложение было принято, и Эбер взял себе южную часть Ирландии, «от Бойн до волны Клиодны», а Эремон – северную. Но и на этом не примирились братья, и через некоторое время между ними вспыхнула война. Эбер погиб, и Эремон стал единственным правителем Ирландии. Его резиденцией была Тара, где по традиции помещался центр верховной власти – вечная греза ирландца, так никогда и не ставшая исторической реальностью.

Тигернмас и Кром Кройх

Мало что можно сказать о королях, правивших после Эремона, об их битвах, о срубленных ими лесах, о реках и озерах, возникших во время их царствования, пока мы не доходим до Тигернмаса, пятого властителя после Эремона. Говорят, именно он ввел в Ирландии культ идола Кром Кройха, что стоит на Маг-Слехт, и погиб вместе с тремя четвертями своих людей, когда совершал церемонию в честь этого божества в канун ноября, во время, когда зима вступает в свои права. Кром Кройх был, конечно, солярным божеством, но среди Племен богини Дану нельзя найти никого, на него похожего. Кроме того, Тигернмас обнаружил первое месторождение золота в Ирландии и ввел различие по цветам одежды среди своего народа. Раб имел право носить только один цвет, крестьянин – два, воин – три, владелец богатого поместья – четыре, местный властитель – пять, а оллам, или особа королевского рода, шесть. Олламом называли друидов, прошедших определенные ступени обучения; как в наше время ученому присваивается докторская степень. Характерно, что оллам по статусу был равен королю.

Оллам Фодла

Самым выдающимся олламом Ирландии как раз и был король, знаменитый Фодла, восемнадцатый правитель после Эремона, царствовавший около 1000 г. до н. э. Это был ирландский Ликург или Солон, давший стране свод законов и разделивший ее между правителями отдельных областей, каждый из которых подчинялся власти верховного властителя в Таре и имел определенные права и обязательства. Считается, что именно оллам Фодла учредил большой праздник в Таре, который проходил каждые три года: на него собирались правители, вожди, барды, сказители и музыканты со всех концов острова, чтобы пополнить генеалогии знатных родов, принять новые законы, решить распри и т. д.; все эти труды на поприще политики и законодательства с успехом скрашивались пирами и песнями. Закон строжайше предписывал забыть на время Собрания в Таре все распри; никто не мог обнажить оружие или даже начать тяжбу. Оллам Фодла считается основоположником всех подобных мероприятий, так же как кузнец Гоибниу – создателем ремесел и художеств, а Аморген – поэзии. Но обладал ли этот король из рода Миля большей реальностью, нежели другие фигуры, очевидно мифические, – сказать непросто. Считается, что он похоронен в большом кургане в Лугкрю в Вестмите.

Кимбаот и основание Эмайн-Махи

Кимбаот (ок. 300 г. до н. э.) – это заметная веха в истории Ирландии. «Все исторические свидетельства об Ирландии вплоть до Кимбаота сомнительны» – с таким редким для своего времени скептицизмом пишет хронист XI в. Тирна из Клонмакнойс. Немало сомнительного, конечно, и в последующих свидетельствах, но здесь мы все же вступаем на более твердую почву. Ибо правление Кимбаота – это время, когда в Ульстере основана Эмайн-Маха, имя, овеянное для любителя Ирландии ароматом величия и героизма. Ныне Эмайн-Маха – поросшие травой валы вокруг огромного холма-крепости близ Ард-Маха (Армаг). Согласно одной из этимологии, предложенных Китингом в «Истории Ирландии», «emain» происходит от «ео», что означает «булавка», и «mum», что значит «шея». Таким образом, слово обозначает «застежка», и «Emain Mac ha» означает «застежка Махи». Ирландская застежка-фибула представляла собой большое кольцо из золота или бронзы, пересекаемое длинной иглой, и большой вал, опоясывавший кельтскую крепость, вполне мог напомнить о фибуле великанши, которая удерживала ее плащ – или ее земли. Сказание о Махе говорит, что она была дочерью Аота Руада, короля Ульстера, у которого было два брата: Диторба и Кимбаот. Они договорились, что по очереди станут управлять Ирландией. Аот Руад был первым, но после его смерти Маха отказалась отдать власть, начала войну с Диторбой, победила его и убила. Затем она не менее искусно принудила Кимбаота жениться на ней и стала править Ирландией как королева. Дальнейшее пусть скажет Стэндиш ОТрэди:

«Пять сыновей Диторбы, изгнанные из Ульстера, бежали за Шэннон и там, на западе королевства, составили заговор против Махи. Королева одна пришла в Коннахт и в лесу обнаружила братьев: те, уставшие от погони, жарили на костре дикого кабана и пили. Она явилась в самом устрашающем своем обличье – как богиня войны, багровая, ужасная, как сама война, но при этом – с яркими, пылающими глазами. Один за другим братья поддались ее зловещей красоте, одного за другим она очаровала их и связала. Потом Маха взвалила груду воинов на спину и вернулась с ними на север. Иглою фибулы она очертила на равнине границы города Эмайн-Маха, чьи валы и рвы построили пленные принцы, рабски трудившиеся под ее надзором».

«Основная идея легенд такого рода, – считает ОТрэди, – это то, что люди не могут затевать и прекращать войну по своему желанию, логика войны влечет их; и что тот, кто претендует на звание верховного короля Эрин, должен привлечь на свою сторону божеств войны».

Маха – пример того самого смешения черт Племен богини Дану и людей, о котором я уже говорил.

Лойгайре и Кобтах

Следующим королем легендарной династии стал Угайне Великий, который правил не только всей Ирландией, но также и немалой частью Западной Европы и женился на галльской принцессе по имени Кесайр. У него было два сына, Лойгайре и Кобтах. Владения унаследовал первый, но Кобтах, терзаемый завистью, хотел убить его и обратился к друиду, чтобы тот помог ему устроить это дело, ибо подозрительный Лойгайре никогда не являлся к нему без вооруженной свиты. Друид предложил послать Лойгайре весточку, что брат его умер и уже лежит на погребальных носилках. Когда Лойгайре прибыл и склонился над телом умершего, брат пронзил ему сердце кинжалом и убил также его сына Айлиля. Кобтах взошел на престол, и с тех пор терзания оставили его.

Легенда о Маоне, сыне Айлиля

Столь же жестоко Кобтах обошелся с сыном Айлиля Маоном. Китинг сообщает, что Кобтах велел привести к себе мальчика и заставил его съесть кусочки сердец своего отца и своего деда, а также мышь вместе с хвостом. От отвращения ребенок потерял дар речи, и тогда Кобтах отпустил его. Мальчик попал в Мунстер, в королевство Фера-Морк, где правил Скойриат, оставался некоторое время у него, а затем отправился в Галлию, на родину своей прабабушки Кесайр, где его спутники сказали королю, что он – наследник трона Ирландии, и к нему относились весьма почтительно; со временем он вырос в благородного юношу. Но в сердце Мойриат, дочери правителя Фера-Морк, не угасала жаркая страсть к нему, и она задумала возвратить Морна назад в Ирландию. Она богато одарила арфиста своего отца, Крайфтине, и сочинила любовную песнь для Маона, к которой Крайфтине придумал чудесную мелодию. Прибыв во Францию, арфист отправился к королевскому двору и нашел удобный случай, чтобы пропеть свою песнь Маону. Тот был настолько потрясен красотой слов и мелодии и страстью, в них заключенной, что речь вернулась к нему, и он восхвалил песнь. Тогда король Галлии дал ему армию и отправил его в Ирландию отвоевывать свое королевство. Узнав, что Кобтах находится в месте, называемом Дион-Риог, Маон со спутниками убили его со всеми стражами и советниками. Друид из свиты Кобтаха спросил одного из воинов Маона, кто их предводитель. «Мореход», – отвечал галл, имея в виду тот факт, что Морн возглавлял их во время плавания через пролив. «Он может говорить?» – спросил друид, начавший подозревать истину. «Он говорит», – отвечал воин. По-ирландски его ответ звучал как «Лабрайд», и с тех пор прозвище Лабрайд Мореход навсегда закрепилось за Маоном, сыном Айлиля. Он отыскал Мойриат, женился на ней и десять лет правил Ирландией.

К истории этого галльского вторжения традиционно возводят название области Лейнстер. Галлы были вооружены особыми копьями с широкими сине-зелеными наконечниками, которые назывались лайгне, и, так как они поселились в Лейнстере, область эта получила имя Лайгин – Земля копьеносцев[77].

О короле Лабрайде Мореходе существует еще одна забавная история. У него был обычай стричься раз в год, и того, кто будет производить эту операцию, выбирали, бросая жребий, и после того, как он выполнил свой долг, убивали на месте. Причина заключалась в том, что у короля, как и у царя Мидаса из греческого мифа, были уши как у лошади, и он не хотел, чтобы об этом знали. Однажды жребий пал на сына бедной вдовы, которая плакала и причитала так, что король сохранил юноше жизнь, но заставил его поклясться ветром и солнцем, что он не расскажет ни единому человеку о том, что видел. Юноша вернулся к матери, но мало-помалу тайна стала так мучить его, что он тяжело заболел. Мать позвала мудрого друида, который сказал: «Его убивает секрет, и пока он не раскроет его, он не выздоровеет. Пусть он пойдет по дороге и дойдет до места, где встречаются четыре пути. Затем пусть повернет направо, и пусть откроет свою тайну первому дереву, которое встретит, и освободится от нее, и исцелится». Так юноша и сделал; и первое дерево оказалось ивой. Он прижался губами к стволу, высказал то, что не давало ему покоя, и с легким сердцем вернулся домой. Но случилось так, что вскоре арфист Крайфтине разбил свою арфу и ему понадобилась новая, и первое подходящее дерево, на которое он наткнулся, была ива, хранившая тайну короля. Он срубил ее, сделал из нее арфу и вечером, как обычно, собирался играть в королевских чертогах; но, к изумлению всех, едва музыкант коснулся струн, арфа зазвенела: «У Лабрайда Морехода лошадиные уши». Тогда король устыдился и показал свои уши всем и с тех пор никого уже не предавал из-за этого смерти. Мы помним, что именно музыка Крайфтине излечила Лабрайда от немоты. Ощущение того, что в музыке есть нечто волшебное, что через нее говорят высшие силы, постоянно присутствует в ирландских легендах.

Цикл легенд о Конайре Море

Теперь мы подошли к циклу легенд, так или иначе связанных с удивительной фигурой верховного короля Ирландии Конайре Мора. В этих сказаниях столько величия, манящей таинственности и романтического очарования, что, по справедливости, им следовало бы отвести значительно больше места, нежели возможно в рамках этой книги.

Этайн в Волшебной Стране

Первые события цикла разворачиваются в Стране Юности, таинственной земле Племен богини Дану, где они поселились после того, как Сыновья Миля вытеснили их. Мидир Гордый, сын Дагды, принц из Племен богини Дану, живший на Слиаб-Каллари, женился на деве по имени Фуамнах. Через некоторое время он взял в дом другую девушку, Этайн, красотой и изяществом превосходившую всех, так что о любой несравненной красотке говорили «прекрасна, как Этайн». Фуамнах из ревности обратила соперницу в муху и вызвала могучий ветер, который умчал ее из дворца; семь лет несчастная носилась над просторами Эрин, не ведая отдыха. Наконец случайный порыв ветра бросил ее в окно чудесного дворца Энгуса, что стоит на реке Бойн. Бессмертные друг от друга не скроются, и Энгус сразу узнал Этайн. Он не мог снять с нее заклятие Фуамнах, но построил для нее солнечные покои, полные пахучих трав и цветов; там Этайн жила, а под покровом ночи он возвращал ей прежний облик и наслаждался ее любовью. Однако со временем Фуамнах узнала об этом, и снова вихрь унес Этайн; и на этот раз ее постигла удивительная судьба. Она оказалась во дворце предводителя уладов Этара и упала в чашу, стоявшую перед его женой. Женщина напилась из чаши и проглотила муху, та оказалась в ее чреве, и женщина в должный срок родила дитя, которое подрастало, ничего не подозревая о своей истинной природе.

Эохайд и Этайн

Случилось так, что верховному королю Ирландии Эохайду понадобилась жена, поскольку вожди говорили, что, если он не возьмет себе в дом какую-нибудь девушку, они не станут приводить своих жен на праздник в Таре, – и он разослал гонцов, чтобы найти достойную, красивую и благородную деву. Посланцы сообщили, что Этайн, дочь Этара, – прекраснейшая девушка в Ирландии, и король отправился посмотреть на нее. Далее следует, пожалуй, одно из самых чарующих описаний в кельтской или вообще в мировой литературе. Эохайд находит Этайн и прочих девушек у источника, где они омывают волосы:

«Серебряный гребень она держала в руке, гребень, украшенный золотом; рядом с ней стояла серебряная чаша, на которой были выгравированы четыре птицы, а на краях ее сверкали маленькие самоцветы. Тело ее окутывал пурпурный плащ; а под ним был другой, украшенный серебряной бахромой, и верхний скалывала на ее груди золотая фибула. Под плащом виднелась туника с широким капюшоном, и вышивка красного золота украшала зеленый шелк, и на плечах были застежки чудесной работы, из золота и серебра, так что все видели издалека, как сверкает под солнцем зелень шелка и яркое золото. С головы девы ниспадали две золотых косы, и каждая – из четырех прядей; и на конце каждой пряди был маленький золотой шарик. Руки ее были белы, как первый снег, а щеки розовые, как наперстянка. Зубы ее были маленькие и ровные и сияли, как жемчуг. Глаза ее были сини, как гиацинт, губы тонки и алы; плечи ее были мягкие и белые. Нежны, гладки и белы были ее запястья; пальцы длинны и белы; ногти изящные и розовые. Шея ее была бела как снег или пена волн, стройная и мягкая как шелк; бедра ее были гладки и белы; колени – круглы, белы и тверды; голени прямы, как линейка плотника. Ноги ее были стройны и белы, как морская пена; ровно поставлены были ее глаза; брови ее были иссиня-черные, цвета спинки жука. Никогда девушки более прекрасной или более достойной любви не видели глаза мужчин; и казалось, что она из тех, кто пришел из чудесных холмов».

Король обручился с Этайн и сделал ее своей женой и вернулся с нею в Тару.

О любви Айлиля

Но у короля был брат по имени Айлиль; красота Этайн настолько поразила его, что он заболел от страсти и оказался на пороге смерти. Как раз в это время Эохайд собрался объехать Ирландию, как полагалось делать королю. Он оставил брата на попечение Этайн, наказав ей делать для него все, что будет возможно, а если он умрет, то похоронить его с должными почестями и воздвигнуть огамический камень на его могиле. Этайн отправляется навестить больного и спрашивает, что же все-таки с ним стряслось; сперва он говорит загадками, но в конце концов, тронутый ее нежностью, открывает ей свое сердце. Его описание страданий безнадежной любви потрясающе лирично. «Это ближе, чем кожа, – стенает он, – это как битва с призраком, это захватывает, как поток, это оружие под волнами, это страсть к эху». Говоря об «оружии под волнами» поэт имеет в виду, что любовь подобна тайным сокровищам волшебного народа, который живет в царстве Мананнана, – она столь же прекрасна и столь же недостижима.

Этайн оказывается в затруднении; наконец с простодушным добросердечием она решает, что пусть она и не любит Айлиля, но не хочет, чтобы человек умер от тоски по ней, и обещает отдаться ему. Вероятно, здесь нам следует понять, что она действует так, движимая своей чудесной природой, ибо волшебному народу незнакомы добро и зло, они ведают лишь радость и страдание. Однако надо заметить, что в ирландских преданиях вообще преобладает именно такой подход к нравственности, как среди Племен богини Дану, так и среди смертных – и те и другие отличаются поразительной безответственностью.

Итак, Этайн назначает Айлилю свидание в доме за границами Тары, ибо она не хочет совершать то, что называет своим «славным преступлением», во дворце короля. Однако накануне Айлиля охватывает настолько глубокий сон, что он не приходит в условленное место. Тем не менее к Этайн является некто в его обличье, но лишь затем, чтобы печально рассуждать о своей болезни. Когда Этайн и Аил иль встретились вновь, ситуация совершенно изменяется. У Айлиля за время его зачарованного сна начисто проходит нечестивая страсть к королеве. С другой стороны, Этайн понимает, что за всеми этими событиями скрывается некая неизвестная ей тайна.

Мидир Гордый

Вскоре все объясняется. В облике Айлиля Этайн посещал ее муж из Племен богини Дану, Мидир Гордый. Теперь он приходит за ней в своем настоящем обличье, прекрасный, благородный, и убеждает девушку вернуться с ним в Страну Юности, где ей больше ничто не угрожает, поскольку ее гонительница Фуамнах мертва. Он-то и насылал на Айлиля колдовской сон. Он описывает Волшебную Страну в стихах удивительной красоты:

Страна Юности

«О прекрасноволосая дева, пойдешь ли ты со мной в дивную землю, исполненную музыки, где волосы золотисты, как первоцвет, а тело бело как снег?

Там никто не скажет «мое» или «твое» – зубы белы, и черны брови; глаза сияют многими цветами, и на щеках – краски наперстянки.

Приятны для глаза равнины Эрин, но они – пустыня в сравнении с Великой Равниной.

Опьяняет эль Эрин, но эль Великой Равнины сильнее.

Юность не сменяется старостью; это только одно из чудес той страны.

Неторопливы и сладостны реки, что текут через эту землю; изобильна она вином и медом; мужи там прекрасны без порока; жены там зачинают без греха.

Мы видим все вокруг, но нас не видят люди; туман греха Адама закрывает нас от их взглядов.

О дева, если придешь ты к моему могучему народу – чистейшее золото украсит твою голову, пищей твоей будет свежее мясо свиньи[78], молоко и мед будешь ты пить там со мною, о прекрасноволосая дева».

Я привел столь обширную цитату потому, что, хотя здесь отчетливо проглядывают идеи христианского аскетизма, в целом перед нами ясно вырисовывается языческий, мифологический образ Страны Юности, Страны Мертвых.

Однако Этайн отнюдь не готова сразу же бежать с незнакомцем и бросить верховного короля ради кого-то «без имени и рода». Мидир рассказывает ей, кто он, а также всю ее собственную историю, о которой она до сих пор ничего не помнила; и добавляет, что от рождения Этайн в Стране Юности до ее рождения у жены Этара прошла одна тысяча двенадцать лет. Наконец Этайн соглашается возвратиться с Мидиром в свой прежний дом, но только при условии, что они получат дозволение от самого короля, чем до поры до времени и удовлетворяется Мидир.

Шахматная партия

Вскоре Мидир является Эохайду на холме Тары. Он говорит королю, что пришел сыграть с ним в шахматы[79], и вынимает серебряную доску, инкрустированную самоцветами, с фигурами из золота. Ирландские короли и знать непременно учились искусству игры в шахматы, и Эохайд с радостью принимает предложение. Мидир проигрывает ему партию за партией и в уплату исполняет самые разные повеления Эохайда – вспахивает землю, очищает леса и прокладывает гати через топь; здесь мы имеем дело с народными представлениями о Племенах богини Дану как божествах земли. Наконец, пробудив в Эохайде жадность и заставив его поверить, что он лучше играет, Мидир предлагает последнюю партию, ставкой в которой будет то, что каждый пожелает. На этот раз Эохайд проиграл.

«– Ты победил сегодня, – сказал Эохайд.

– Будь на то моя воля, победил бы я и раньше, – ответил Мидир.

– Чего же ты хочешь? – спросил Эохайд.

– Обнять Этайн и получить от нее поцелуй, – сказал Мидир.

Помолчал Эохайд и сказал:

– Приходи через месяц и тогда получишь то, что желаешь»[80].

Мидир и Этайн

Эохайд предвидел недоброе и, когда пришел назначенный день, повелел, чтобы огромное войско окружило дворец в Таре, и приказал стражам не впускать Мидира. Но все было тщетно. Король пировал, а Этайн разносила напитки, как вдруг они увидели рядом Мидира, еще более прекрасного, чем обычно. Держа оружие в левой руке, правой он обнял Этайн, и они поднялись в воздух и вылетели через отверстие в крыше дворца. Разгневанные и ошарашенные, король и его воины выбежали во двор, но увидели только двух лебедей, которые покружили над крышей, а потом полетели к зачарованным холмам Сливенемона. Так королева Этайн возвратилась к своим родичам.

Война с Волшебной Страной

Однако Эохайд так просто не сдавался и начал первую известную нам войну с Волшебной Страной. Тщетно проехав всю Ирландию в поисках своей жены, он обратился за помощью к друиду Далану. Далан на протяжении года пытался узнать, где же теперь Этайн. Наконец он использовал, очевидно, особенно мощное колдовское средство: «Он взял три ветви тиса и начертал на них огам; и его ключи мудрости и огам открыли ему, что Этайн находится в холме БриЛейт и что Мидир унес ее туда».

Тогда Эохайд собрал войско, чтобы атаковать и уничтожить волшебный холм, в котором располагался дворец Мидира. Сказано, что он девять лет пытался срывать один холм за другим, а Мидир и его народ немедля восстанавливали разрушенное. Наконец Мидир, оттесненный в последний холм, решился на хитрость: он пообещал отдать Этайн и отослал ее с пятьюдесятью другими девушками к королю, но сделал так, что все они походили друг на друга настолько, что Эохайд не мог отличить свою жену. Этайн сама якобы сделала ему знак, по которому он узнал ее. Вся эта легенда, в особенности мотив избрания смертного, а не бога сильно напоминает прекрасное индийское сказание о Нале и Дамаянти. Эохайд получил обратно свою королеву, и она оставалась с ним до его смерти, то есть еще десять лет, и родила ему дочь, которую тоже назвали Этайн.

Повесть о Конайре Море

От нее-то в итоге и ведет свой род великий король Конайре Мор, высший образец величия, могущества и милосердия в ирландских преданиях, лишившийся власти и погибший из-за козней Племен богини Дану, которые отомстили таким образом людям за все разрушения, причиненные Эохайдом. Повесть, в которой описывается смерть Конайре, – одна из самых древних и «варварских» ирландских легенд, и ни в одной другой мы не встречаем такого буйства фантазии. По отношению к ней сказание об Этайн и Мидире является чем-то вроде «пролога», открывающего истинные причины описываемых событий. Понять их взаимосвязь читателю поможет генеалогия Конайре Мора.

Гейс

Повесть о Конайре в первый раз сообщает нам о существовании так называемых гейсов, которые с этих пор начинают играть важную роль в ирландских преданиях; часто нарушение или, наоборот, соблюдение гейса оказывается решающим поворотным пунктом трагического рассказа. Поэтому нам придется сделать небольшое отступление и объяснить читателю, что же это такое.

«Ирландский словарь» Динена толкует слово «гейс» как «обязательство, заклятие, запрет, табу, магическое предписание, нарушение которого приводит к неудачам и гибели». Каждый знатный человек в Ирландии имел собственные гейсы, переступить через которые он не мог. Иногда они оказывались частью кодекса чести – так, Диармайд, когда Грайне просит его увести ее от Финна, связан гейсом не отказывать женщине в покровительстве. В других случаях это могут быть просто суеверия – так, Конайре запрещено следовать за тремя красными всадниками и убивать птиц (поскольку птица, как мы увидим, была его тотемом). Герой уладов Фергусе Мак Ройхе имел гейс не отказываться от приглашения на пир; с этого начинается трагедия сыновей Уснеха. Не совсем ясно, кто накладывает гейсы или как человек узнает, в чем состоит его личный гейс, – все это, без сомнения, находилось в ведении друидов. Так или иначе, гейсы представляли собой священные обязательства, и человека, нарушившего их, ожидали жесточайшие несчастья. Первоначально это явно были заповеди, соблюдая которые человек поддерживал должные отношения с иным миром, миром Волшебного народа, близкие известной полинезийской практике табу. Однако применительно к ирландской ситуации я предпочитаю использовать ирландское слово.

Воспитанница пастухов

Теперь вернемся к Конайре, правнуку Этайн. Дочь Этайн, Этайн Младшая, как мы узнали из генеалогической таблицы, стала женой Кормака, правителя Ульстера.

Она принесла своему мужу единственного ребенка – дочь. Король, жаждавший получить наследника, в ярости изгнал жену и велел бросить девочку в яму. «Потом двое слуг короля понесли ее к яме, и, пока они несли ее туда, улыбалась им девочка славной улыбкой»[81]. В результате слуги не оставили ее умирать и отнесли пастухам Этерскела короля Тары, которые воспитывали ее и учили, «пока не сделалась она искусной во всяком шитье. Не было в Ирландии королевской дочери милее ее»[82]. Так она получила имя Месс Буахалла, что означает «воспитанница пастухов».

Чтобы ее не обнаружили, пастухи построили для нее домик из прутьев, в котором было только отверстие в крыше. Но один из людей короля Этерскела залез из любопытства на крышу и увидел внутри прекраснейшую девушку в Ирландии. Он сообщил об этом королю, который велел разломать домик и вывести оттуда девушку, ибо Этерскел был бездетен и друид предсказал ему, что сына принесет ему женщина неведомого рода. «Вот женщина, назначенная мне в жены»[83], – сказал король.

Рождение Конайре

Однако прежде, чем Месс Буахаллу освободили, ее навестил обитатель Страны Юности. Через отверстие в крыше в ее домик спустилась огромная птица. На полу оперение спало, и перед девой предстал прекрасный юноша. Подобно Данае, Леде или Этлин, дочери Балора, Месс Буахалла подарила божеству свою любовь. Прежде чем они расстались, он сказал ей, что ее отведут к королю, но что она родит сына не от короля, но от него, ее возлюбленного из Племен богини Дану; имя мальчика будет Конайре, и он не должен убивать птиц.

Так родился Конайре. Он вырос в мудрого и благородного юношу и воспитывался у героя Донн Деса вместе с тремя его правнуками. Их звали Фер Ле, Фер Гар и Фер Рогайн; Конайре очень любил их и научил тому, что умел сам.

Конайре – Верховный Король

Король Этерскел умер, и надо было найти преемника. В Ирландии не существовало закона, что трон непременно должен наследовать старший сын; предполагалось, что члены рода выберут наиболее подходящего преемника. В легенде о Конайре содержится любопытный рассказ о том, как в процессе выбора применялось своего рода гадание. Был устроен «пир быка»; суть обряда состояла в том, что ясновидец «наедался досыта мясом только что убитого быка и пил отвар»; затем он отправлялся спать, и над его ложем произносили заклинание правды. Тот, кого он увидит во сне, и становился королем. Как указывает Уитли Стоке, нечто подобное происходило в Эгире, в Ахайе, где жрица Земли пила свежую кровь быка, прежде чем спуститься в пещеру и начать пророчествовать. В тот раз спавший воскликнул, что увидел обнаженного мужа, который направляется к Таре, вложив в пращу камень.

Праздник быка происходил в Таре, а Конайре со своими совоспитанниками в то время играл на равнине близ Лиффи. Они расстались, Конайре отправился к Дублину и вдруг увидел впереди стаю огромных птиц невиданной красоты и цвета. Он погнался за ними на колеснице, но птицы держались на расстоянии чуть больше броска камня, пока не добрались они до берега моря. Тогда Конайре сошел с колесницы и уже достал пращу, как вдруг птицы превратились в воинов и кинулись на него с копьями и мечами. Однако один из них вступился за него и сказал:

«– Я Немглан, король птиц твоего отца. Запрещено тебе убивать птиц, ибо нет перед тобой никого, кто не был бы близок тебе по отцу или матери.

– Доныне не знал я об этом, – ответил Конайре.

– Отправляйся в Тару, – сказал Немглан, – ибо для твоего это блага. Там сейчас праздник быка, и после него станешь ты королем. Будет им тот, кто под утро обнаженным придет по одной из дорог в Тару с камнем в праще»[84].

Конайре разделся и отправился в Тару. Он шел всю ночь, а на подходах к Таре на всех дорогах стояли знатные люди, державшие королевские одежды. Увидя Конайре, они одели его, ввели в Тару и провозгласили владыкой Эрин.

Гейсы Конайре

Далее приводится длинный список гейсов, наложенных на Конайре Немгланом.

«Будут запреты лежать на правлении твоем, но благородна власть птиц. Вот каковы те запреты.

Нельзя обходить тебе Брегу[85] слева направо, а Тару справа налево.

Нельзя убивать тебе диких зверей Керны.

Каждую девятую ночь не можешь ты покидать пределы Тары.

Нельзя тебе проводить ночь в таком доме, откуда наружу виднелся б огонь или свет был заметен оттуда.

Три Красных не должны перед тобой идти к дому Красного.

Не должен случаться грабеж при правлении твоем.

Да не войдут в твое жилище после захода солнца одинокий мужчина или женщина.

Не должно тебе решать спор двух рабов»[86].

Так начал Конайре свое царствование, которое было отмечено хорошей погодой и обильными урожаями, неразрывно связанными в ирландском сознании с владычеством доброго короля. К берегам приплывали чужеземные корабли. Осенью желудей, свиного корма, бывало по колено; реки кишели рыбой. «Не случалось ни одному ирландцу тогда погубить другого. Для каждого голос другого был ласков, словно мелодия арфы»[87].

Месть

Беда, однако, подкралась с другой стороны. Конайре запретил все грабежи и набеги, и трем его братьям, разбойникам по призванию, это не понравилось. Гордые и своенравные, они продолжали поступать так, как им хотелось, пока их не поймали с поличным. Конайре не стал предавать их смерти, однако изгнал из Эрин и отправил пиратствовать за море. В море они встретили другого изгнанника, Ингкела Одноглазого, сына короля Британии, и, объединившись с ним, напали на крепость, в которой в то время как раз гостили отец, мать и братья Ингкела, и всех погубили в одну ночь. Затем Фер Гар, Фер Ле и Фер Рогайн должны были отплатить Ингкелу и разграбить вместе с ним Эрин; они собрали отряд, к которому присоединились семь Мане, сыновья Айлиля и Медб из Коннахта, и высадились в Ирландии близ Дублина.

Тем временем козни народа Дану заставили Конайре нарушать один гейс за другим. Он прекратил ссору двух своих рабов в Мунстере; на обратном пути в Тару он увидел, что все небо в сполохах пламени и клубах дыма. Воины решили, что здесь хозяйничают разбойники с севера, и, чтобы избежать столкновения, отряду пришлось обойти Тару справа налево и Брегу слева направо. Но дым и огонь были всего лишь миражами; Волшебный народ все теснее затягивал свои сети вокруг обреченного короля. Миновав Брегу, Конайре и воины «погнались за дикими зверями Керны», кто бы они ни были, «хоть никто и не ведал об этом, пока не закончилась охота»[88].

Дом Да Дерги и Трое Красных

Конайре теперь надо было остановиться на ночлег, и он вспомнил, что недалеко от этих мест находится дом знатного лейнстерца Да Дерги, по имени которого и названа эта сага[89]. Когда Да Дерга приходил к королю, тот явил все свое великодушие и щедрость, а теперь сам решил воспользоваться его гостеприимством. Да Дерга жил в большом доме с семью дверями недалеко от нынешнего Дублина, вероятно в Донниброке, на дороге, ведущей на юг. Кавалькада отправилась туда, но по пути их снова подстерегало грозное знамение – Конайре увидел, что перед ними скачут на красных конях три всадника, одетых во все красное. Он вспомнил свой гейс и отправил к ним посланца с просьбой пропустить его. Но как ни погонял посланец свою лошадь, он не мог подойти к ним ближе, чем на бросок копья. Он попытался прокричать незнакомцам, чтобы те повернули назад и следовали за королем, но один из них, оглянувшись, насмешливо предложил ему ожидать великих вестей из Дома Да Дерги. Вновь и вновь посылали за ними гонца с обещаниями больших наград, если они выполнят просьбу. Наконец они пропели таинственные и страшные слова: «О мальчик, великие вести! Устали наши кони – то кони Донна Дескорах из сидов. Хоть мы и живы, все же мертвы. Великие знамения. Гибель живого. Пища воронам. Битва и схватки. Кровь на мечах. Щиты с разбитыми шишками после захода солнца. О мальчик!»[90] С тем они приблизились к Дому Да Дерги, привязали коней у входа и уселись внутри. Следует сказать, что «Дерга» означает «красный». Итак, Конайре ехал за тремя Красными к дому Красного. «Все гейсы против меня в этот вечер», – пророчески заметил он.

Сбор войска

Далее повествование о Конайре Море становится все более пространным и таинственным – фантазия сказителя расцветает пышным цветом по мере приближения к развязке. Наступила ночь, и отряд Ингкела высадился на берегах Дублинского залива. Они слышат стук копыт и отправляют вестовых выяснить, что происходит. Гонцы сообщают, что это многочисленная кавалькада сопровождает Конайре к Дому Да Дерги. Раздается гром – Ингкел спрашивает у Фер Рогайна, что это может быть, – тот отвечает, что это могучий воин Мак Кехт разжигает кресалом огонь для ночлега короля. «Да не приведет его сюда Господь этой ночью! Воистину жаль!»[91] – восклицают братья. Но Ингкел напоминает им о договоре: ведь он отдал на погибель собственного отца и братьев; они не могут не помочь ему напасть на Конайре. Разбойники видят свет огня, разведенного Мак Кехтом, через колеса колесниц, стоящих у открытых дверей Дома. Нарушен еще один гейс Конайре.

Ингкел и его люди начинают сооружать огромный каменный каирн, в который каждый кладет по одному камню – в память битвы, а также в память об убитых, ибо выжившие унесут по камню с собой.

Морриган

Действие теперь перемещается в Дом, где устраивается на ночлег свита короля. В какой-то момент к дверям подошла одинокая женщина и попросила дозволения войти. «Длинными, словно ткацкий навой, были ее голени, и черными, словно спинка жука. Серый мохнатый плащ был на той женщине. Волосы ее спускались до колен, а губы свисали на одну половину лица». Это была Морриган, богиня смерти и разрушения. Она прислонилась к дверному косяку и бросила на короля и его спутников дурной взгляд. «Что скажешь о нас, о женщина, если ты и вправду провидица?»[92] – спросил Конайре. «Поистине, – отвечала она, – ни волос, ни плоть не покинут это место, если только птицы не унесут их в когтях». Она попросила приюта. Конайре объявил, что гейс запрещает ему принимать одинокого мужчину или женщину после захода солнца. «Если и в самом деле не найдется у короля приюта и ночлега для одинокой женщины, я отыщу их у того, кто достаточно благороден», – сказала она. «Хоть и лежит на мне гейс, пропустите ее»[93], – молвил Конайре.

Конайре и его спутники

Далее следует блестящий рассказ о том, как Ингкел отправляется выяснять обстановку в Доме. Заглянув внутрь сквозь колеса колесниц, он запоминает все, что видел, и описывает сыновьям Деса каждого воина и славного мужа, сопровождающего Конайре, а Фер Рогайн и его брат объясняют, кто он и какой урон он нанесет врагу в предстоящей схватке. Там находится Кормак, сын Конхобара, владыки Ульстера, добрый и благородный; там сидят три грозных, темных, одетых в черные плащи мужа из пиктских земель; там – жестковолосый управитель Конайре, который усмирит любую ссору, слышно, как падает игла, когда он начинает говорить, и жезл у него размером с мельничный столб; там – воин Мак Кехт, который лежит на спине, его поднятые колени походят на два холма, его глаза – на озера, его нос – на вершину горы, его меч сверкает, словно река под солнцем. Там находятся три сына Конайре, золотоволосые, в шелковых плащах, любимые всеми, «девичья повадка у них и братские сердца, доблесть медведя и бешенство льва»[94]. Услышав о них, Фер Рогайн зарыдал и не мог продолжать, пока не минула треть ночи. Еще в Доме сидят три заложника из фоморов, ужасных на вид, и Конал Победоносный со щитом цвета крови, и Дубтах из Ульстера со своим волшебным копьем, которое при приближении битвы следует держать в котле с варевом из сонных трав, иначе его наконечник пламенеет, и копье вырывается и поражает людей; и три великана с острова Мэн, с волосами как лошадиная грива, спадающими до пят. Странное, нездешнее чувство вызывает описание трех обнаженных, истекающих кровью существ, висящих на привязанных к крыше веревках, – это дочери Бадб (другое имя Морриган, богини войны), «три ужасных видом, те три, которых всегда убивают». Вероятно, это призраки, предвещающие схватку и гибель, которых видит только Ингкел. Покои в Доме полны воинов, кравчих, музыкантов, шутов, совершающих разные трюки; Да Дерга и его приемные дети разносят еду и питье. Сам Конайре описан как юноша: «Воистину под стать королю его пыл и деяния. Мудрецу он сродни разумением. Плащ, что я видел на нем, прекрасен, словно туман первых дней мая. Цвет свой меняет тот плащ поминутно, и всякий красивей другого»[95]. Рядом с ним лежит сияющий меч с золотой рукоятью, вынутый на локоть из ножен. «Это Конайре, сын Этерскела, – не рождался еще правитель добрее, красивей и лучше его, владыки ирландцев… Воистину велика доброта этого юноши, пока не выступит он на геройский подвиг. Силой и доблестью преисполнится он, когда сойдется с бойцами Ирландии и Британии, так что не случится разрушение, покуда он будет в Доме»[96]. Горестен конец его правления.

Воины пришли к дому

Итак, Ингкел и сыновья Деса испустили воинственный клич и окружили Дом.

«– Тише! – сказал меж тем Конайре. – Что это там?

– Воины, что идут на нас, – ответил Конал Кернах.

– Найдется кому встретить их, – сказал Конайре.

– Скоро большая нужда будет в этом, – сказал Конал Кернах»[97].

Один из разбойников первым ринулся в Дом. Ему отрубили голову и выбросили ее наружу. Битва началась. Дом подожгли, но огонь залили вином и водой. Конайре и его люди делают вылазку – сотни врагов погибли, и атакующие отступили на время. Но король, много потрудившийся в сражении, хочет пить и не может биться, пока не получит воду. По совету друида разбойники перекрывают реку Доддер, которая протекала через Дом, а все запасы воды ушли на тушение огня.

Гибель Конайре

Умирающий от жажды король просит Мак Кехта достать ему питья, и Мак Кехт спрашивает Конала, останется ли тот защищать короля или пойдет за водой для него. «Оставь уж нам защищать короля и отправляйся сам, ибо к тебе обратился Конайре»[98], – отвечает Конал. Тогда Мак Кехт берет золотую чашу короля, выходит, прорубается сквозь ряды осаждающих и идет искать воду. Тем временем Конал, и Кормак из Ульстера, и другие герои тоже выходят, изничтожая толпы врагов; некоторые, раненые и измученные, возвращаются в Дом, другие прорываются сквозь кольцо врагов. Конал, Сенха и Дубтах остаются с Конайре до конца; но Мак Кехта все нет. Конайре гибнет от жажды, и тогда три героя пробивают себе путь и спасаются, «раненые, разбитые, изувеченные».

А Мак Кехт в то время рыщет по Ирландии в поисках воды. Но Волшебный народ, предстающий здесь как некая первичная сила, повелевающая стихиями, иссушает перед ним все источники. Он тщетно заглядывает в Колодец Кесайр в Уиклоу; он приходит к могучим рекам, Шэннону и Слэйни, Банну и Барроу, но все они скрываются при его приближении; озера тоже изменяют ему; наконец он находит одно озеро, Лох-Гара в Роскоммоне, которое не успевает спрятаться вовремя, и там наполняет свою чашу. На рассвете он возвращается к Дому с драгоценным питьем, но видит, что все защитники мертвы или бежали, а два разбойника как раз отрубают голову Конайре. Мак Кехт проделывает то же с одним из них, а вслед другому, который пустился бежать с головой Конайре, бросает огромный камень. Разбойник падает на месте, и Мак Кехт берет голову своего господина и вливает ей в рот воду. Голова благодарит своего воина и восхваляет его подвиг.

Раны Мак Кехта

Когда обессилевший, израненный Мак Кехт лежал на поле битвы, мимо проходила женщина.

«– Подойди ко мне, о женщина, – молвил он.

– Не могу я приблизиться, ибо страшусь тебя, – ответила та»[99].

Но Мак Кехт все-таки убеждает ее подойти и говорит: «Не знаю, что тревожит мою рану – муха, комар или муравей».

Женщина смотрит и видит, что лохматый волк по самый загривок погрузился в рану. Она оттаскивает его за хвост; пасть его полна плоти воина.

«То муравей старой земли», – отвечает женщина.

Мак Кехт взял волка за горло и ударил по голове и убил.

«Жив ли твой господин?»

Повесть кончается поистине героически. Конал Победоносный, как мы уже знаем, прорвался наружу после смерти короля и вернулся в Тальтиу, где во дворе у дома нашел своего отца Аморгена. Руку, которой Конал держал щит, пронзили трижды пятьдесят копий; в Тальтиу он принес половину щита, меч и обломки двух копий.

«– Стремительны воины, что гнались за тобой, о сын мой, – сказал Аморген.

– Раны мои, о старый воин, – ответил Конал Кернах, – от битвы с героями.

– Знаешь ли ты о Доме Да Дерги и жив ли твой господин? – спросил отец.

– Нет уж его в живых, – сказал Конал Кернах.

– Клянусь тем, чем клянется народ Ульстера, – сказал отец, – недостойно воина возвращаться живым, бросив на погибель своего господина.

– Воистину раны мои не белого цвета, о старый герой, – молвил Конал Кернах.

Протянул он руку, державшую щит, и было в ней трижды пятьдесят ран. Все ж защитил руку щит, прикрывавший ее. Правая же рука на две трети была изрублена, изранена, исколота и держалась при теле лишь на сухожилиях, ибо не защищал ее щит.

– Эта рука сражалась сегодня, о сын мой, – сказал Аморген.

– Воистину так, о старый герой, – ответил Конал, – многим поднесла она смертный напиток у входа в Дом».

Так кончается повесть об Этайн, и о поражении Волшебной Страны, и о мести, павшей на правнука Эохайда, верховного короля.

Глава 5

Сказания уладского цикла проклятие Махи

Теперь сюжетный центр ирландских преданий перемещается из Тары в Ульстер; главными фигурами героических саг становятся Конхобар, сын Несс, Кухулин, его могучий подданный, и воины Красной Ветви, жившие в Эмайн-Махе.

Легенду об основании Эмайн-Махи мы уже рассказали. Однако Маха – не просто как женщина, а как некое сверхъестественное существо – появляется еще раз в связи с историей Улада-Ульстера. Она оказывается главной героиней весьма любопытной повести, которая, очевидно, должна была объяснить причины странной слабости или беспомощности, охватывавшей по временам в критические моменты воинов этой провинции.

Предание рассказывает, что однажды богатый ульстерский крестьянин Крунху, сын Агномана, живший в уединенном месте среди холмов, обнаружил у себя в доме незнакомую молодую женщину, прекрасную обликом и одеждами. Крунху был вдовец, его жена умерла, успев родить ему четырех сыновей. Странная незнакомка без лишних слов принялась выполнять всю работу по дому, приготовила ужин, подоила корову и вообще взяла на себя все обязанности хозяйки дома. Ночью она легла рядом с Крунху и с тех пор жила с ним как его жена; и они горячо любили друг друга. Имя ее было Маха.

Однажды Крунху решил отправиться на большой праздник Ульстера, где устраивались пир и скачки и вообще разнообразные увеселения. Маха просила мужа не ходить туда, но он упорствовал. Тогда она сказала: «Тогда не говори обо мне на празднике, ибо я останусь с тобой до тех пор, пока обо мне не заговорят».

Уже было подмечено, что здесь мы впервые в послеантичной литературе Европы встречаем мотив чудесной жены, которая остается со своим возлюбленным только до тех пор, пока соблюдаются определенные условия – например, он не должен следить за ней, не должен плохо обращаться с ней или не должен спрашивать, кто она и откуда.

Крунху пообещал выполнить это условие и отправился на праздник. Там две королевские лошади брали приз за призом на скачках, и люди говорили: «Нет никого в Ирландии быстрее, чем эта пара королевских коней».

Тогда Крунху, забыв о своем обещании, сказал: «Моя жена может бежать быстрее, чем они».

«Схватите этого человека, – заявил рассерженный король, – и держите его, пока не приведут его жену».

За Махой послали гонцов, и ее привели на праздник; а она носила ребенка. Король велел ей приготовиться к состязанию. «Уже близок мой час», – стала она упрашивать короля. «Тогда изрубите ее мужа в куски», – велел он своим воинам. Маха обернулась к тем, кто стоял рядом. «Помогите мне, – вскричала она, – во имя матерей, которые произвели вас на свет! Дайте мне короткую отсрочку, пока я не разрешусь от бремени». Но король и толпа не хотели и слышать об отсрочке. «Тогда приведите коней, – сказала Маха, – и за вашу безжалостность тяжелейшее бесчестье падет на вас». И она пустилась бежать вместе с лошадьми, и обогнала их, но, домчавшись до цели, она испустила крик, и, охваченная родовыми муками, произвела на свет мальчика и девочку. Когда она закричала, все зрители упали на землю, терзаемые точно такими же схватками, и силы у них было не больше, чем у рожающей женщины. И Маха предрекла: «С этих пор позор, который вы навлекли на меня, постигнет каждого мужчину в Ульстере. В часы величайшей нужды вы будете слабы и беспомощны, как женщина при родах, и муки будут длиться пять дней и четыре ночи, и до девятого поколения проклятие это не оставит вас». Так и случилось; здесь кроется причина Недуга уладов.

Конхобар, сын Несс

Самый известный момент, когда проявился Недуг уладов, – это знаменитое похищение быка из Куальнге, устроенное королевой Медб из Коннахта, предмет самого длинного повествования в ирландской литературе. Сейчас мы представим его главных героев и расскажем о событиях, которые предваряют основной сюжет.

У Фахтны Фатаха, короля Ульстера, была жена по имени Несс, дочь Эоху Салбуйде, и она принесла ему сына по имени Конхобар. Но когда Фахтна умер, ему наследовал Фергус Мак Ройх, его сводный брат, так как Конхобар был тогда еще ребенком. Фергус полюбил Несс и хотел жениться на ней, но она поставила ему условие. «Пусть мой сын правит один год, – сказала она, – так чтобы его дети были потомками короля, и я согласна». И с дозволения Фергуса юный Конхобар взошел на трон. Но, как и предвидела Несс, правление его оказалось столь мудрым и успешным, что в конце года народ захотел, чтобы он продолжал оставаться королем; и Фергус, предпочитавший пиры и охоту бремени власти, был этим вполне доволен и оставался при его дворе, могучий, всеми уважаемый и счастливый, но уже не король.

Красная ветвь

К этому времени относятся славные деяния Красной Ветви Ульстера, которую составляли потомки Роса Красного, короля Ульстера, со всеми их родичами, и которая являла собой нечто вроде воинского ордена. В уладском цикле фигурирует множество героев из Красной Ветви, так что, прежде чем мы начнем говорить об их подвигах, уместно привести их имена и генеалогии. Стоит отметить, что в их жилах течет кровь сидов. Итак, Рос Красный взял в жены деву из Племен богини Дану, Магу, дочь Энгуса Ока. Вторая его жена носила имя Ройх.

Однако Мага была, помимо прочего, женой друида Катбада и от него имела трех дочерей, чьи потомки играют немаловажную роль в легендах уладского цикла.

Дейхтре[100]

Рождение Кухулина

Именно во времена правления Конхобара, сына Несс, родился самый могучий герой кельтского народа, Кухулин, и вот как это произошло. Дейхтре, дочь Катбада, вместе с пятьюдесятью юными девушками, ее подружками при дворе Конхобара, однажды исчезла, и три года никому не удавалось ни найти их, ни узнать, что с ними стало. Но в один прекрасный летний день на поля вокруг Эмайн-Махи опустилась стая птиц и принялась истреблять зерно и плоды. Король, Фергус и другие знатные воины взяли пращи и двинулись на них, но птицы чуть-чуть отлетели в сторону и так вели их за собой, пока воины не оказались неподалеку от сида Энгуса на реке Бойн. Наступила ночь, и король послал Фергуса со спутниками отыскать какой-нибудь ночлег. Они вскоре нашли какую-то хижину, но один из них, продолжая осматривать местность, наткнулся на прекрасный дворец у реки и встретил у входа величественного и прекрасного юношу. Рядом с незнакомцем стояла очаровательная женщина, его жена, и пятьдесят девушек, которые радостно приветствовали уладского воина. И он понял, что это – Дейхтре и ее подружки, которых искали три года, и Луг Длинная Рука, сын Этлин. Улад вернулся и рассказал обо всем королю, который тут же послал за Дейхтре. Она попросила подождать, заявив, что больна. Прошла ночь, а с утра в хижине воинов оказался новорожденный мальчик. Это был подарок Дейхтре Ульстеру, и за этим она приманила их к чудесному дворцу. Ребенка улады взяли с собой и передали Финхум, сестре его матери. Финхум как раз в то время нянчила собственного сына Конала; мальчика назвали Сетанта. Часть Ульстера от Дундалка до Уснеха в Мтет, которая носила название Равнина Муиртемне, была назначена ему в наследство, и впоследствии его дом и крепость находились в Дундалке.

Говорят, что друид Моранн сказал о ребенке: «Все уста восхвалят его; возницы и воины, короли и мудрецы сочтут его подвиги; он завоюет любовь многих. Это дитя отомстит за все ваши обиды; он станет сражаться у ваших бродов, он разрешит все ваши ссоры».

Пес Кулана

Когда Сетанта подрос, он явился ко дворцу Конхобара, где воспитывались, по обычаю, сыновья знатных людей. И вот как он получил имя Кухулин.

Однажды король Конхобар и его свита отправились на пир в дом богатого кузнеца Кулана в Куальнге, где они намеревались провести всю ночь. Сетанта собирался сопровождать их, но, когда кавалькада отправилась в путь, он как раз играл со своими товарищами и сказал королю, что нагонит их позже. Незадолго до наступления сумерек воины добрались до цели. Кулан гостеприимно принял их, и они веселились в большом зале, где были вино и яства, а хозяин запер ворота крепости и спустил с цепи огромного свирепого пса, который по ночам охранял одинокий дом и с которым кузнец должен был бояться разве что целой армии.

Но они позабыли о Сетанте! Вдруг в разгар веселья музыку заглушил ужасный шум, заставивший всех вскочить с места. Это был жуткий лай пса Кулана, заметившего чужака. Вскоре послышались злобное рычание и яростные крики, и, когда воины выбежали к воротам, они увидели Сетанту и мертвого зверя у его ног. Когда пес бросился на него, он схватил его за горло и ударил о воротный столб. Воины приветствовали мальчика с радостью и восхищением, но вскоре веселье прекратилось, так как их хозяин, молчаливый и мрачный, стал над телом своего верного друга, который умер, защищая дом, и никогда уже больше не сможет охранить его.

«Дай мне щенка этого пса, о Кулан, – сказал Сетанта, – и я воспитаю его, чтобы он стал тем, кем был его отец. А до тех пор – дай мне щит и копье, и я сам стану стеречь твой дом; и ни одна собака не сделает этого лучше».

Все собравшиеся восхвалили благородное обещание, и тут же, в память первого доблестного деяния, назвали мальчика Кухулином, Псом Кулана[101], и с тех пор его знали под этим именем.

Кухулин получает оружие

Когда Кухулин подрос и приблизился к возрасту, в котором следует получать оружие воина, однажды случилось так, что он оказался неподалеку от места, где друид Катбад наставлял своих учеников в искусстве предсказаний. Один из них спросил Катбада, для чего может быть благоприятен этот день; и Катбад, произнеся заклятие, сказал: «Тот юноша, который получит сегодня оружие, больше всех мужей Эрин прославится своими подвигами, но будут дни его жизни быстротечны и кратки». Кухулин прошел мимо, сделав вид, что ничего не слышал, и отправился к королю. «Чего ты хочешь?», – спросил король. «Получить оружие воина», – ответил мальчик. «Да будет так», – сказал Конхобар и дал Кухулину два больших копья; но тот потряс ими, и они разлетелись в щепки. То же самое произошло и с другим оружием; и боевые колесницы, стоило ему взойти на них, разлетались в кусочки, пока наконец собственная колесница короля и его два копья и меч не были переданы мальчику; теперь у него было все необходимое.

Сватовство к Эмер

Со временем Кухулин вырос в юношу столь прекрасного и благородного, что всякая девушка или замужняя женщина, на которую он смотрел, влюблялась в него, и мужи Ульстера попросили его выбрать себе наконец жену. Но никто не нравился ему, пока он не увидел очаровательную Эмер, дочь Форгала, владыки Луска[102], и не решил посвататься к ней. Тогда он велел запрячь колесницу и вместе со своим другом и возничим Лаэгом отправился к Дун-Форгал.

В то время дева учила своих подружек, дочерей приближенных Форгала, вышивать, ибо в этом искусстве она превосходила всех женщин. «Шесть даров было у нее: дар красоты, дар пения, дар сладкой речи, дар шитья, дар мудрости и дар чистоты»[103].

Заслышав издалека топот копыт и гром колесницы, Эмер попросила одну из девушек выйти на вал перед крепостью и посмотреть, в чем дело. «Приближается к нам колесница, – сказала та, – запряжены в нее два коня, вскидывающие головы, яростные и могучие; один из них серый, другой черный. Из пастей их несется огонь, и комья земли, что вылетают у них из-под ног, походят на стаю птиц, стремящихся вслед. На колеснице – темный юноша, прекраснейший из мужей Эрин. Он одет в алый плащ с золотой застежкой, и на спине его – алый щит с серебряной кромкой, украшенный фигурами зверей. Перед ним его возничий – высокий, стройный, с веснушками на лице, с вьющимися рыжими волосами, которые сдерживает бронзовый обруч, с золотыми пластинками по обеим сторонам лица. Жезлом из красного золота он правит конями».

Когда колесница подъехала, Эмер вышла встретить Кухулина и приветствовала его. Но, когда он поведал ей о своей любви, она рассказала о могуществе и своеволии Форгала, ее отца, и о том, что могучие воины стерегут ее, чтобы она не вышла замуж против его желания. Кухулин продолжал убеждать ее, и она сказала: «Не подобает мне выбирать мужа, прежде чем выйдет замуж моя старшая сестра Фиал, дочь Форгала, которую видишь ты подле меня. Велико ее искусство во всякой ручной работе». – «Не ее полюбил я», – ответил Кухулин. Пока они так разговаривали, он приметил в вырезе рубашки грудь девушки и произнес: «Прекрасна эта равнина, равнина вне ярма»[104]. – «Не взойти на нее тому, кто не поразит сотню воинов, а твои подвиги еще предстоят тебе», – молвила девушка.

Так Кухулин оставил ее и вернулся в Эмайн-Маху.

Кухулин в Земле Скатах

На следующий день Кухулин задумался, как ему подготовиться к битвам и к славным деяниям, которых потребовала от него Эмер. Ему рассказали о могучей женщине-воительнице по имени Скатах, которая жила в Стране Теней[105] и обучала юных героев удивительным боевым приемам. Кухулин отправился искать ее и преодолел множество опасностей на пути через темные чащи и пустынные поля, прежде чем узнал, как добраться до цели. Наконец он пришел к Маг-Добайл, которую нельзя было перейти, не увязнув в бездонной трясине или липкой грязи, и, пока он стоял и размышлял, что же ему делать, навстречу вышел юноша, лик которого сиял как солнце[106] и сам вид которого проливал радость и надежду в сердце. Юноша дал Кухулину колесо, велел катить его по равнине и идти за ним. Кухулин пустил колесо, и когда оно катилось, то от ободка его исходили лучи света, и жар его создавал твердую тропу посреди топей, по которой можно было пройти совершенно спокойно.

Пройдя по Маг-Добайл и спасшись от диких зверей в Глен-Гайбтех, Кухулин пришел к Мосту Лезвия, за которым лежали владения Скатах. У моста он встретил сыновей многих знатных людей Ирландии, которые пришли обучаться у Скатах боевым приемам, а теперь играли на траве. Среди них был и друг Кухулина Фер Диад, сын Дамана из Фир-Болг. Юноши спросили, что нового в Ирландии. Он ответил им, а потом спросил, как перебраться к крепости Скатах. Мост Лезвия был очень узок и очень высок; он пересекал ущелье, на дне которого бушевало море и меж пенных бурунов извивались жуткие чудовища.

«Никто из нас не смог переправиться через этот мост, – сказал Фер Диад, – ибо двум приемам Скатах обучает в последнюю очередь, и один из них – прыжок через мост, а другой – бросок га булга[107]. Ибо если человек ступит на край этого моста, середина поднимется и отбросит его назад, а если он прыгнет, то, скорее всего, оступится и упадет в бездну, где его поджидают свирепые морские чудовища».

Но Кухулин дождался вечера, отдохнув после долгой дороги, и попытался все же преодолеть мост. Трижды он разбегался и, собрав все силы, прыгал на него, но трижды мост поднимался и отбрасывал юношу назад под веселые насмешки товарищей, которые советовали ему дожидаться помощи Скатах. Но на четвертый раз Кухулин сумел прыгнуть точно на середину моста; следующим прыжком он перемахнул через него и оказался перед могучей твердыней Скатах; она удивилась его смелости и доблести и взяла к себе в ученики.

Год и один день Кухулин прожил у Скатах и с легкостью обучился всем боевым приемам, которые она показала ему, и в последнюю очередь она научила его пользоваться га булга и дала ему это ужасное оружие. Ни один герой прежде не удостоился такой чести. Копье следовало бросать пальцами ноги, и если оно попадало в тело врага, то своими зубцами впивалось в каждый член и сустав. Пока Кухулин жил у Скатах, его первым товарищем и соперником был Фер Диад, и, прежде чем расстаться, они поклялись помогать друг другу до самой смерти.

Кухулин и Айфе

Когда Кухулин находился в Стране Теней, случилось так, что Скатах пошла войной на племена, которыми правила королева Айфе, самая сильная и яростная из женщин-воительниц. Даже Скатах боялась схватки с ней. Отправляясь на битву, Скатах подмешала в питье Кухулина сонные травы, чтобы он не просыпался двадцать четыре часа, за которые войско успеет уйти далеко; она опасалась, как бы смерть не настигла его прежде, чем он войдет в полную силу. Но этого сонного зелья Кухулину хватило только на час; проснувшись, он схватил оружие и быстро нагнал войско, идя по следам колесниц. И сказано, что Скатах вздохнула, ибо поняла, что его ничто не удержит от боя.

Когда армии сошлись, Кухулин и два сына Скатах совершили великие подвиги и убили шестерых самых могучих воинов Айфе. Айфе отправила посланца к Скатах и вызвала ее на поединок. Но Кухулин заявил, что хочет биться с прекрасной колдуньей вместо Скатах, и спросил, что та любит больше всего. Скатах сообщила, что больше всего та любит двух своих лошадей, колесницу и возничего. Затем Кухулин и Айфе сошлись в поединке, и ни один из приемов, которые они испытывали друг на друге, не остался без ответа, пока наконец от удара Айфе меч Кухулина не обломился у рукояти. Тут Кухулин вскричал: «Горе! Возничий Айфе опрокинул коней и колесницу в долине, и все они погибли!»[108] Женщина обернулась, и Кухулин бросился на нее, обхватил, перекинул через плечо и так принес в лагерь Скатах. Там он швырнул ее на землю и приставил нож ей к горлу. Айфе попросила о пощаде, и Кухулин пощадил ее с условием, что она заключит мир со Скатах и пришлет заложников. Айфе согласилась и стала не просто другом, но возлюбленной Кухулина.

Трагедия: Кухулин и Конла

Прежде чем оставить Страну Теней, Кухулин дал Айфе золотое кольцо, сказав, что если у нее родится сын, то пусть, когда кольцо станет ему впору, он отправится в Эрин искать своего отца. И еще Кухулин сказал: «Гейсы его будут таковы: пусть он никому не называет себя, пусть никому не уступает дороги, пусть никогда не отказывается от поединка. Имя же его будет Конла».

Легенда сообщает, что однажды, спустя годы, когда Конхобар и знатные воины Ульстера собрались на праздник у Трахт-Эйсе, они увидели, что по морю к ним приближается маленькая бронзовая ладья, в которой сидит мальчик, сжимающий богато украшенные весла. В лодке лежала груда камней, и мальчик вновь и вновь вкладывал их в свою пращу и пускал в пролетавших над ним морских птиц так, что птица живой падала к его ногам. Он показывал и другие замечательные приемы. Когда он приблизился, Конхобар сказал: «Если взрослые мужи с родины этого мальчика придут сюда, они сотрут нас в порошок. Горе земле, в которую вступит он!»

Мальчик пристал к берегу. Здесь к нему подошел посланник Куиннире, который попросил его покинуть это место. «Я не отступлю перед тобой», – сказал мальчик, и Куиннире передал его слова королю. Тогда послали Конала Кернаха, но мальчик швырнул в него огромный камень, и от ветра и свиста, сопровождавших его полет, Конал упал. Мальчик прыгнул на него и связал ему руки ремнем от щита. Так происходило с каждым: кто-то оказался связан, а кто-то – убит, но мальчик не отступил ни перед кем из уладов и никому не назвал своего имени.

«Пошлите за Кухулином», – сказал тогда король Конхобар. Гонец отправился в Дундалк, где жил Кухулин со своей женой Эмер, и попросил его сразиться с мальчиком, которого не смог одолеть Конал Кернах. Эмер обвила рукой шею Кухулина. «Не ходи, – сказала она, – это наверняка сын Айфе. Не убивай своего единственного сына». Но Кухулин отвечал: «Отойди, женщина! Будь даже это сам Конла, я должен убить его ради славы Улада», велел запрячь колесницу и поехал на Трахт-Эйсе. Там он увидел, как мальчик бросает в воздух свое оружие и проделывает удивительные приемы. «Приятна для глаза твоя игра, о мальчик, – сказал Кухулин, – кто ты и откуда пришел?» – «Я не могу открыть этого», – сказал тот. «Тогда ты умрешь», – произнес Кухулин. «Да будет так», – был ответ, и они сражались на мечах, пока мальчик не отрезал прядь от волос Кухулина. «Хватит шуток», – сказал тот, и они схватились врукопашную, но мальчик стал на камень и стоял так твердо, что никак нельзя было сдвинуть его, и в жестокой борьбе ноги его погрузились в камень и оставили отпечатки, после чего Берег Отпечатков Ног получил свое имя. Наконец оба противника упали в море, и Кухулин едва не утонул, прежде чем вспомнил о га булга. Он швырнул копье в мальчика, и оно пронзило его живот. «Этому не учила меня Скатах! – вскричал тот. – Горе мне, ибо я ранен». Кухулин взглянул на него и увидел кольцо на пальце. «Воистину так», – сказал он, поднял мальчика, вынес его на берег и опустил на землю перед Конхобаром и другими воинами Ульстера. «Вот мой сын перед вами, о улады», – молвил он. И мальчик произнес: «Это правда. И если бы у меня было пять лет, чтобы вырасти среди вас, вы завоевали бы весь мир со всех сторон и власть ваша простиралась бы так далеко, как власть Рима. Но раз все вышло так, укажите мне великих воинов, которые есть здесь, чтобы я мог узнать их и проститься с ними перед смертью». Тогда великих героев подвели к нему, одного за другим, и он целовал их и наконец распрощался со своим отцом и умер; и улады сделали для него могилу и скорбно водрузили на ней погребальный камень. То был единственный сын Кухулина, и он сам убил его.

Эта легенда в том виде, как я привел ее, восходит к IX в. и содержится в «Желтой Книге Лекана». Существует и множество других ее вариантов, как прозаических, так и поэтических. Это один из первых дошедших до нас текстов, где появляется мотив, который впоследствии стал широко известен: убийство отцом сына-героя. О том, как этот мотив воплощается в персидской повести о Зурабе и Рустаме, мы узнали из прекрасной поэмы Мэтью Арнольда. Следует отметить, что в ирландской версии отец подозревает, кто перед ним, но вступает в бой из преданности королю и провинции. Эта преданность – главная черта Кухулина.

Мы несколько предвосхитили события ради того, чтобы закончить историю Айфе и ее сына, и теперь возвращаемся к прерванной нити повествования.

Первый набег Кухулина

После одного года и одного дня упражнений в боевом искусстве под руководством Скатах Кухулин возвратился в Эрин, мечтая поскорее доказать свою доблесть и добыть Эмер в жены. Он велел запрячь колесницу и отправился в набег на броды и пределы Коннахта, ибо на границах Коннахта и Ульстера постоянно происходили стычки.

Сперва он отправился к Белому Кайрну, что стоит на высочайшей из вершин Слиаб-Модуйрн, и, увидев далеко внизу залитую солнцем землю Ульстера, попросил возничего назвать имя каждого холма, и равнины, и крепости под ними. Потом, повернувшись на юг, он увидел Брегу, и возница показал ему Тару и Тайльтиу, и Бруг-на-Бойне, и огромную крепость сыновей Нехта. «Не те ли это сыновья Нехта, о ком говорят, будто они погубили больше уладов, чем осталось ныне в живых?» – спросил юноша. «Те самые», – отвечал возница. «Тогда едем туда», – сказал Кухулин. Возничий с большой неохотой направил коней к крепости сыновей Нехта, и там неподалеку из травы поднимался камень, опоясанный бронзовой полосой с огамической надписью. Кухулин прочел ее, и оказалось, что воин, носящий оружие, который пришел сюда, не может уйти, не вызвав на поединок одного из обитателей крепости. Тогда Кухулин обхватил руками камень, и, раскачав его, оторвал от земли и швырнул в реку вместе с бронзовой надписью. «Ты, конечно, ищещь жестокой смерти и сейчас ты найдешь ее без промедления», – сказал на это возничий.

Тогда из крепости вышел Фойл, сын Нехта, но, увидев перед собой мальчика, рассердился. Однако Кухулин потребовал, чтобы он принес оружие, «ибо я не убиваю возничих, гонцов и безоружных», и Фойл отправился обратно в крепость. «Ты не сможешь убить его, ибо магическая сила защищает его от любого острия и лезвия», – сказал возничий. Но Кухулин вложил в свою пращу шар из чистого железа, и, когда Фойл вновь появился, шар пробил его лоб и прошел насквозь через мозг и череп; и Кухулин взял его голову и прикрепил ее к борту колесницы. Он сразился и с двумя другими сыновьями Нехта и убил их, мечом и копьем; а затем поджег крепость и удалился, торжествующий. На обратном пути он увидел стаю диких лебедей, и сбил из пращи живыми шестнадцать из них, и привязал их к бортам колесницы; а увидев стадо диких оленей, которых не могли догнать его лошади, он бегом настиг их, изловил двоих и прикрепил к ремням и оглоблям колесницы.

А в Эмайн-Махе королю Конхобару сообщили: «Одинокая колесница быстро мчится через равнину; дикие белые птицы бьются над ней, и дикие олени привязаны к ней; по бортам ее висят окровавленные головы врагов». Конхобар взглянул, кто это, и понял, что это Кухулин, охваченный неистовством битвы, и что он принесет смерть каждому, кого встретит; и тогда он приказал всем женщинам Эмайн выйти за ворота, снять одежду и ждать его обнаженными. Так они и сделали, и когда мальчик увидел их, то опустил голову от стыда. Тогда люди Конхобара схватили его и бросили в заранее подготовленный чан с ледяной водой, но вода в нем вскипела, и обручи и клепки лопнули и разлетелись; в три чана окунули Кухулина, и наконец ярость оставила его, и к нему вернулся прежний облик. Тогда ему дали новое платье и пригласили на пир в чертог короля.

Похищение Эмер

На следующий день он отправился к крепости Форгала Своенравного, отца Эмер, и, совершив «прыжок лосося», которому научился у Скатах, перескочил через стены, ее ограждавшие. Тогда на него кинулись люди Форгала, и он обрушил на них три удара, и каждым ударом убивал восьмерых; сам же Форгал, спасаясь от Кухулина, перепрыгнул через вал и пал бездыханным. Юноша забрал из крепости Эмер и ее молочную сестру, да еще немало золота и серебра. Но сестра Форгала снарядила против него отряд, и его охватило неистовство битвы, и яростны были его удары, так что брод Глонад окрасился кровью, и земля холма Круфоть обратилась в кровавое золото. Он убил по сто человек у каждого брода от Олбине до Бойн, и Эмер была добыта так, как она того желала, и он привел ее в Эмайн-Маху и сделал своей женой, и они не расставались до самой его смерти.

Кухулин, герой Эрин

Один знатный муж Ульстера по имени Брикриу Злоязычный устроил однажды пир, на который пригласил Конхобара и всех воинов Красной Ветви, а поскольку ему всегда доставляло радость сеять раздоры между мужчинами или женщинами, он заставил воинов спорить между собой за звание героя Эрин. Наконец все согласились, что это звание должно принадлежать или Кухулину, или Коналу Кернаху, или Лойгайре Победителю. Тут из глубин озера является демон. Он предлагает воинам испытание смелости. Любой из них, говорит он, может сегодня срубить ему голову с условием, что завтра этот храбрец сам положит голову под топор. Конал и Лойгайре трусят, но Кухулин принимает вызов, и, прочитав заклятие над мечом, срубает демону голову; тот немедленно встает, берет окровавленную голову в одну руку, а топор – в другую и погружается в озеро.

На следующий день он появляется вновь, целый и здоровый, и требует исполнения договора. Кухулин, дрожащий, но решительный, кладет голову на колоду. «Вытяни шею, – восклицает демон, – она слишком коротка, чтобы попасть по ней!» Кухулин делает как ему сказано. Демон трижды взмахивает топором над своей жертвой, с грохотом опускает обух на колоду и предлагает Кухулину, герою Эрин и самому смелому из ее мужей, встать.

Дейрдре и сыновья Уснеха

Теперь мы переходим к повести, в которой Кухулин не принимает никакого участия. Это главная из саг, предваряющих «Похищение быка из Куальнге».

Среди знатных мужей Ульстера был некто по имени Федельмид, сын Далла, и однажды он устроил для короля большой пир. Вместе с Конхобаром были там и друид Катбад, и Фергус Мак Ройх, и многие воины Красной Ветви, и, когда они веселились над жарким, и хлебом, и вином, из женского покоя принесли весть Федельмиду, что его жена только что родила ему дочь. Тогда все знатные мужи и воины выпили за здоровье новорожденной, и король попросил Катбада предсказать будущее ребенка. Катбад посмотрел на звезды и сильно опечалился; наконец он сказал: «Она станет прекраснейшей среди женщин Эрин и выйдет за короля, но из-за нее смерть и разрушение постигнут Улад».

Тогда воины пожелали тут же убить девочку, но Конхобар остановил их. «Я отвращу судьбу, – сказал он, – ибо она станет не женой чужого короля, но моей возлюбленной, когда войдет в возраст». Он забрал дитя и передал его своей кормилице Леборхам, и нарекли девочку Дейрдре. Леборхам наказано было воспитывать дитя в крепости посреди большого леса и помнить, что ни один юноша не должен увидеть ее и она не должна увидеть ни одного мужчины до тех пор, пока не повзрослеет настолько, чтобы разделить ложе короля.

Однажды, когда уже подходил срок свадьбы Дейрдре и Конхобара, девушка и няня смотрели вдаль с крепостного вала. Была зима, ночью выпал снег; деревья в тихом, морозном воздухе казались сделанными из серебра, и лужайка перед домом была первозданно белой; разве что там, где повар заколол теленка на обед, на снегу алела кровь. И пока Дейрдре глядела на эту картину, с дерева слетел ворон и начал пить кровь. «О няня, – вскричала вдруг Дейрдре, – таков, а не как Конхобар, будет человек, которого я полюблю, – волосы его как вороново крыло, щеки его – цвета крови, кожа – бела как снег!» – «Ты описала одного из воинов Конхобара», – сказала няня. «Кто же это?» – спросила Дейрдре. «Это Найси, сын Уснеха, герой Красной Ветви» – был ответ. С тех пор Дейрдре стала упрашивать Леборхам помочь ей поговорить с Найси; и поскольку старушка любила девушку и не хотела, чтобы та сделалась женой немолодого уже короля, та наконец согласилась. Дейрдре принялась уговаривать Найси спасти ее от Конхобара; он поначалу отказывался, но в конце концов не смог устоять перед ее красотой. И вот однажды ночью он явился вместе с двумя братьями, Андле и Арданом, за Дейрдре и Леборхам; они избежали погони и отплыли в Шотландию, где Найси поступил на службу к королю пиктов. Но и здесь они не обрели покоя, ибо этот король положил глаз на Дейрдре и пожелал отнять ее у Найси; однако братья спаслись от него и поселились в глуши у озера и с тех пор жили среди лесов, охотясь и ловя рыбу, не видя никого, кроме собственных слуг.

Годы шли, и, хотя Конхобар ничем не напоминал о себе, он не забыл Найси и Дейрдре, и соглядатаи сообщали ему обо всем, что с ними происходило. Наконец, рассудив, что братья уже устали от одиночества, он послал лучшего друга Найси, Фергуса Мак Ройха, чтобы тот уговорил их вернуться и заверил их, что все прощено. Фергус с радостью отправился в путь, и с радостью братья выслушали весть, хотя Дейрдре предвидела недоброе. Но Найси пристыдил ее за подозрительность, напомнил ей, что они находятся под защитой Фергуса, против которого не пойдет ни один король Ирландии; и они собрались в путь.

В Ирландии их встретил Барух, воин Красной Ветви, крепость которого располагалась неподалеку, и пригласил Фергуса на пир. «Я не могу, – отвечал Фергус, – ибо должен сперва сопроводить Дейрдре и сыновей Уснеха в Эмайн-Маху». – «И тем не менее, – сказал Барух, – ты будешь у меня сегодня, ибо на тебе лежит гейс не отказываться от приглашения на пир». Дейрдре умоляла Фергуса не бросать их, но того соблазняла перспектива пиршества, а вдобавок он боялся нарушить гейс и потому попросил двух своих сыновей, Иллана Прекрасного и Буйно Красного, позаботиться о его подопечных.

Так путники добрались до Эмайн-Махи; их поселили в доме Красной Ветви, но Конхобар не принял их. После ужина он сидел и пил, мрачно и молча, и наконец призвал к себе Леборхам. «Что с сыновьями Уснеха?» – спросил он. «Все хорошо, – сказала она. – Ты заполучил ко двору трех самых доблестных героев Ульстера. Поистине, король, за которого сражаются эти трое, может не бояться врагов». – «Что с Дейрдре?» – спросил Конхобар. «Все хорошо, – отвечала няня, – но она много лет прожила в чаще, и труд и заботы изменили ее – немного осталось от ее прежней красоты, о король». Тогда Конхобар отпустил ее и продолжил пить. Через некоторое время он вызвал слугу по имени Трендорн и велел ему пойти к Дому Красной Ветви и посмотреть, кто там и что там происходит. Но когда Трендорн пришел, выяснилось, что покои заперты на ночь; он не смог найти входа и наконец взобрался на лестницу и заглянул в высокое окно. Он увидел внутри братьев Найси и сыновей Фергуса: они разговаривали, чистили оружие и готовились ко сну; и Найси сидел там и играл в шахматы с прекраснейшей из женщин. Но пока Трендорн глядел на благородную пару, один из воинов заметил его и испуганно вскричал, показывая на лицо в окне. Найси поднял глаза, схватил фигуру с доски, швырнул ее в подглядывающего и вышиб ему глаз. Трендорн спустился и с залитым кровью лицом пришел к королю. «Я видел их! – вскричал он. – Я видел прекраснейшую женщину на свете, и, если бы Найси не вышиб мне глаз, я еще продолжал бы глядеть на нее».

Тогда Конхобар встал и приказал привести к нему сыновей Уснеха, чтобы они ответили за увечье слуги. Стражи отправились исполнять поручение, но их встретил Буйно, сын Фергуса, со своими товарищами, и обратил против них острия мечей; Найси же и Дейрдре продолжали в то время спокойно играть в шахматы. «Ибо совершенно незачем нам пытаться оборонять себя, когда мы под защитой сынов Фергуса», как сказал Найси. Однако Конхобар пришел к Буйно и уговорил его отказаться от своей роли, пообещав ему в дар обширные земли. Тогда Иллан принялся защищать Дом Красной Ветви, но два сына Конхобара убили его. После этого наконец Найси и его братья взялись за оружие, и многие их враги пали до рассвета. Тут Конхобар уговорил друида Катбада наложить на братьев заклятие, чтобы они не убежали и не стали врагами Ульстера, и обещал не причинять им вреда, если получит их живыми. И Катбад сделал так, что вокруг ног братьев образовалось илистое озерцо, в котором они увязли, а Найси поднял Дейрдре на плечо, ибо им казалось, что они тонут в иле. Тогда стражи и слуги Конхобара схватили их, связали и привели к королю. И король вызывал по очереди своих воинов и приказывал им убить сыновей Уснеха, но никто не подчинялся ему, пока наконец не вышел Эоган, сын Дуртахта, правитель Фернмага; он взял меч Найси и одним ударом срубил головы всем троим.

Тогда Конхобар взял Дейрдре силой, и она прожила с ним год во дворце в Эмайн-Махе, но за это время ни разу не улыбнулась. В конце концов король спросил: «Кого ты ненавидишь больше всего на свете, Дейрдре?» И она отвечала: «Тебя и Эогана, сына Дуртахта», а тот стоял рядом. «Тогда ты проживешь год с Эоганом», – сказал Конхобар. И когда Дейрдре повезли на колеснице, она смотрела в землю, ибо не хотела видеть своих мучителей; и Конхобар сказал, насмехаясь: «Дейрдре, ты между мной и Эоганом как овца меж двух баранов». Тут она вскочила, выбросилась из колесницы и размозжила себе голову о камень.

И говорят, что, когда Дейрдре похоронили, из ее могилы и могилы Найси выросли два тисовых дерева; вершины их соприкоснулись над крышей церкви в Армаге, сплелись ветвями, и их уже нельзя было разделить.

Бунт Фергуса

Когда Фергус Мак Ройх вернулся домой в Эмайн-Маху с пира у Баруха и обнаружил, что сыновья Уснеха убиты и один из его сыновей мертв, а другой стал предателем, его охватила ярость и гнев на Конхобара, он проклял короля и поклялся отомстить ему огнем и мечом. А затем отправился прямиком в Коннахт, чтобы предложить свою службу Айлилю и Мед б, королю и королеве этой области.

Королева Медб

Хотя королем был Айлиль, настоящей правительницей была королева Медб; она устраивала все, как хотела, и выбирала себе каких хотела мужей, и прогоняла их, как только они ей надоедали; ибо она была сильна и жестока, как богиня войны, и не знала иного закона, кроме собственной воли. Рассказывают, что она была высока ростом, с длинным бледным лицом, и густые ее волосы имели цвет спелой пшеницы. Когда Фергус пришел в ее дворец в Рат-Круахан, что в графстве Роскоммон, она подарила ему свою любовь, как многим до него, и вместе они решил напасть на Ульстер и разорить его.

Бурый Бык из Куальнге

У Медб был чудесный красный бык с белой головой и рогами по имени Финдбеннах, но однажды, когда они с Айлилем стали подсчитывать и сравнивать свои владения, король стал насмехаться над ней, потому что Финдбеннах не захотел принадлежать женщине и прибился к стадам Айлиля. Раздосадованная Медб призвала своего управителя Мак Рота и спросила, есть ли где-нибудь в Эрин бык, который сравнится с Финдбеннахом. «Поистине, есть, – отвечал управитель, – ибо Бурый из Куальнге, что принадлежит Дайре, сыну Фиахна, сильнейший из животных Ирландии». И с тех пор Медб стало казаться, что все ее стада и табуны ничего не стоят, если нет у нее Бурого из Куальнге. Однако Дайре жил в Ульстере, и улады знали, каким сокровищем они владеют, и Медб понимала, что без боя они не отдадут быка. И вот вместе с Айлилем и Фергусом они сговорились устроить набег на Ульстер, добыть Бурого и так начать войну с уладами; ибо Фергус жаждал отмщения, Медб – битвы, славы и быка, а Айлиль хотел порадовать Медб.

Отметим, что соперничество за быка, которое составляет внешнюю канву самой длинной из кельтских легенд, «Похищения быка из Куальнге», имеет более глубокий смысл, чем может показаться. Здесь воплощается древнейший пласт арийской мифологии. Бурый – кельтская параллель к индусскому божеству неба, Индре, которого представляли как могучего быка, чей рев – гром. Тот факт, что за этим существом отправляется западное воинство (Коннахт), символизирует приход Ночи. Защищает быка солярный герой Кухулин; однако в конце концов он сражен, и бык оказывается на время в плену. Двое животных кельтского сказания олицетворяют, вероятно, небо в разных его аспектах. Они описаны так торжественно и так удивительно, что становится ясно: это не просто звери. Некогда это были свинопасы из Племен богини Дану. «Они последовательно превращались в двух воронов, двух морских тварей, двух воинов, двух демонов, двух личинок и, наконец, в быков». У Бурого спина настолько широкая, что на ней свободно могут играть пятьдесят детей; а рассердившись, он мог втоптать своего пастуха на тридцать футов в землю; он уподобляется морской волне, медведю, дракону, льву – автор нагромождает образы силы и ярости. Мы имеем здесь дело не с обычным похищением скота, а с мифом, первоначальные черты которого еще различимы за всеми украшениями, подсказанными пылким воображением неизвестного автора «Похищения», хотя точное значение каждой детали и непросто определить.

Сперва Медб посылает к Дайре гонцов с просьбой на год одолжить ей быка и обещанием вернуть по окончании года не только самого быка, но и пятьдесят телок в придачу; если же Дайре надумает поселиться в Коннахте, он получит там столько же земли, сколько ныне принадлежит ему в Ульстере, а также колесницу ценою в трижды семь кумалов и благосклонность и покровительство Медб.

В первый момент Дайре очень обрадовался предложению, но потом ему сообщили, о чем болтали между собой гонцы Медб; а говорили они о том, что, если быка не отдадут добровольно, его следует отнять силой; и он отослал посланцев назад со словами отказа. «Известно, что не отдали б добром то, что должны мы взять силой, – сказала Медб. – Так тому и быть»[109]. И она отправила во все части королевства гонцов созывать войска для похищения.

Воинство Королевы Медб

И вот на зов явились все могучие воины Коннахта – прежде всего семь Мане, сыновья Айлиля и Медб, каждый со своей дружиной; а также Кет и Анлуан, сыновья Маги, с тремястами вооруженными людьми; и золотоволосый Фер Диад с отрядом Фир Болг, неистовых великанов, находивших веселье в битвах и эле. Пришли также и союзники Медб – воины из Лейнстера, которые настолько превосходили воинским искусством всех остальных, что их разделили и распределили среди армии Коннахта, чтобы они не создали никакого беспокойства; и Кормак, сын Конхобара, вместе с Фергусом Мак Ройхом и другими ульстерскими изгнанниками, которые взбунтовались против Конхобара, предавшего сыновей Уснеха.

Проклятие Ульстера

Но прежде чем выступать, Медб отослала в Ульстер соглядатаев, чтобы те сообщили ей, что там творится. Разведчики поведали королеве удивительную и весьма приятную новость: провинцию охватил недуг уладов. Король Конхобар в корчах лежит в Эмайн-Махе, его сын Кускрайд – в своей крепости на острове, Эоган, правитель Фернмага, беспомощен как дитя; могучий Кельтхайр, сын Утехайра, и даже Конал Кернах лежат, стеная и корчась, на ложах, и ни одна рука в Уладе не может поднять копье.

Голоса провидцев

Тем не менее Медб пошла к своему главному друиду и спросила у него, какова будет ее судьба в войне. И друид сказал ей: «Что бы ни случилось с другими, ты вернешься». На пути домой она внезапно увидела стоящую рядом с ее колесницей прекрасную девушку в зеленом плаще, с золотыми локонами, спадавшими ниже колен; в руке у нее был ткацкий станок с золотым челноком. «Кто ты, девушка, и что ты делаешь здесь?» – вопросила Медб. «Я Федельм-ведунья из сида Круахан, – отвечала дева, – и я сплетаю четыре провинции Ирландии для набега на Ульстер». – «Что видишь ты, глядя на наше войско?» – спросила королева. «Красное вижу на всех, алое вижу» [110], – молвила пророчица.

«Но все герои-улады охвачены муками, и некому поднять против нас копье», – сказала Медб. «Красное вижу на всех, алое вижу, – повторяла Федельм. – Вижу мужа небольшой стати, но сияние героя на челе его – то мальчик юный и скромный, но в битве подобный дракону; он схож с Кухулином из Муиртемне; удивительные боевые приемы проделывает он с оружием; густо лягут твои мертвецы из-за него»[111].

Тут видение исчезло, и изумленная Медб поехала дальше в Рат-Круахан, удивляясь всему увиденному и услышанному.

Кухулин накладывает на войско гейс

На рассвете войско выступило в поход под предводительством Фергуса Мак Ройха, и, дойдя до границ Ульстера, Фергус попросил всех соблюдать осторожность, чтобы Кухулин из Муиртемне, охранявший южные границы Ульстера, не напал на них неожиданно. В то время Кухулин и отец его Суалтайм[112] действительно были на границе, и Кухулин, которого Фергус предупредил о приближении войска, велел Суалтайму идти в Эмайн-Маху и передать весть жителям Ульстера. Однако сам герой не остался охранять земли уладов, поскольку у него была договоренность с девушкой, жившей у жены Лойгайре-землепашца; он отправился в лес и там, стоя на одной ноге и прикрыв один глаз, одной рукой срубил молодой дуб и скрутил его в кольцо. Затем он начертал на кольце огамическими письменами, как оно было сделано, и наложил на воинство Медб гейс не уходить с этого места, пока кто-нибудь не сделает таким же способом такое же кольцо, «кроме моего друга Фергуса Мак Ройха», закончил он и подписался. Кольцо это Кухулин водрузил на острый верх камня в Ард-Куиллен и пошел на свидание.

Придя на Ард-Куиллен, воины Медб нашли кольцо и принесли его Фергусу, чтобы тот прочел надпись. Никто из воинов не смог повторить подвиг Кухулина, поэтому армия стала лагерем в ближайшем лесу. Ночью выпал снег, и войско пребывало в положении довольно бедственном, но, когда взошло солнце, они по белой равнине продолжали путь в Ульстер, сочтя, что запрет действует в течение одной ночи.

Брод Ствола

Кухулин отправился в погоню и определил по следам, что в армии Медб 54 000 человек. Обойдя войско, он зашел спереди и вскоре натолкнулся на две колесницы, посланные на разведку. Он убил воинов и возниц, затем одним ударом меча срубил ствол с четырьмя ветвями, воткнул его глубоко в отмель у брода, называемого Ат-Габла (Брод Ствола), и насадил на каждую ветвь по окровавленной голове. Когда отряды Медб подошли, то, естественно, изумились и испугались, и Фергус объявил, что на них наложен гейс не переходить этот брод, пока один из них не вырвет ствол так же, как он был воткнут – пальцами одной руки. Сказав это, Фергус сам полез в воду, и под ним развалились семнадцать колесниц, прежде чем он смог осуществить этот подвиг, но в конце концов он вытянул дерево; и поскольку было уже поздно, воинство здесь же и заночевало. Все эти кухулинские выдумки имели своей целью задержать захватчиков, пока улады не оправятся от своего недуга.

Далее в тексте легенды – в том виде, как она помещена в Лейнстерской книге, а также в некоторых других источниках, – следует своего рода интерлюдия: Фергус объясняет Медб, кто их противник («мальчик Кухулин на Кердда, что доводится Конхобару и мне самому приемным сыном»[113]), и повествует о детских подвигах героя, часть из которых была уже описана в этой книге.

Возница Орлама

На следующий день войско продолжало свой путь и снова встретилось с Кухулином; но на сей раз герой был более благодушен. Услышав, как рубят лес, он отправляется выяснить, в чем дело, и узнает, что это колесничий Орлама, сына Айлиля и Медб, вырезает из падуба оглобли для колесницы, «ибо вчера износились все наши в погоне за славным оленем, самим Кухулином»[114]. Кухулин, который, как следует помнить, вообще-то выглядел довольно хрупким, однако в битве увеличивался в размере и страшно искажался (что напоминает нам о неистовстве берсерков), решил помочь вознице. «Что мне делать – собирать шесты или очищать их от коры?» – спросил он. «Можешь очищать их от коры», – сказал колесничий. Герой брал деревца, пропускал их между пальцами ног и рук, и они становились такими гладкими и блестящими, будто над ними поработал плотник. «Посмотрел на это возница и молвил:

– Вижу, что недостойную работу поручил я тебе. Ответь же мне, кто ты, о воин?

– Я тот достославный Кухулин, о ком говорил ты, – ответил Кухулин.

– Гибелью буду наказан за то, что я сделал! – вскричал юноша.

– Я не убью тебя, юноша, – молвил Кухулин, – ибо не проливаю кровь гонцов, возниц и безоружных. Но иди и скажи твоему господину Орламу, что Кухулин собирается навестить его»[115].

Возница бросается бежать, но Кухулин следует за ним, а под конец опережает его и срубает Орламу голову. Какое-то время войско Медб видит, как он потрясает своим кровавым трофеем; затем он вновь скрывается из виду – так впервые коннахтцы видят своего врага.

Неистовство Кухулина

Далее мы видим несколько отрывочных эпизодов. Воинство Медб разоряет Брегу и Муиртемне, но не может пройти в Ульстер. Кухулин не отступает от них, он убивает по двое и по трое воинов, и никто не знает, где он окажется в следующий момент. Даже королеву охватывает трепет, когда неизвестный стрелок сшибает камнями сидящих у нее на плечах куницу и птичку. Затем, когда бешенство Кухулина усиливается, он, приобретя нечеловеческую мощь, бросается на целые отряды воинов Коннахта, и таким образом гибнут уже сотни. Здесь описывается его «чудесное искажение», всегда посещавшее его в бою. Он сделался «многоликим, ужасным, неузнаваемым, диким. Вздрогнули бедра его, словно тростник на течении или дерево в потоке, задрожало нутро его, каждый сустав, каждый член. Под оболочкою кожи чудовищно выгнулось тело, так что ступни, колени и голени повернулись назад, а пятки, икры и ляжки очутились впереди… У затылка сошлись мышцы головы и любой из их непомерных, бессчетных, могучих, увесистых круглых бугров был подобен голове месячного ребенка… Внутрь втянул он один глаз, да так, что и дикому журавлю не изловчиться бы вытащить его из черепа на щеку. Выпал наружу другой глаз Кухулина, а рот дико искривился… Громовые удары сердца о ребра можно было принять за рычание пса или грозного льва, что напал на медведя. Факелы богинь войны, ядовитые тучи и огненные искры виднелись в воздухе и в облаках над его головой… Словно ветви боярышника, которыми заделывают дыру в изгороди, свились волосы на голове юноши… Будто мачта огромного корабля был высокий, прямой, крепкий, могучий и длинный поток темной крови, что вздымался над его макушкой и расходился магическим темным туманом, словно над домом струящийся дым, когда зимним вечером останавливается там король»[116].

Так гэльские авторы представляли себе безумную ярость. В саге говорится, что однажды при виде Кухулина сотня воинов Медб умерла просто от ужаса.

Договор у Брода

Медб пытается великими дарами склонить Кухулина на свою сторону, и они беседуют, стоя на противоположных концах долины. Она удивлена его мальчишеской внешностью. Кухулин остается верен Ульстеру, и смерть все ближе подступает к коннахтцам; мужи боятся выходить за добычей, кроме как отрядами по двадцать-тридцать человек, а по ночам камни из пращи Кухулина летают через лагерь, убивая и увеча. Наконец, при посредничестве Фергуса, найден компромисс. Кухулин обязуется не причинять вреда армии, если они будут посылать к нему на поединок по одному воину. Кухулин будет ждать противника у брода на реке Ди, теперь называемого Бродом Фер Диада. Пока идет схватка, воинство может продвигаться вперед, но когда она заканчивается, армия обязана до следующего утра разбивать лагерь. «Лучше терять одного воина каждый день, чем сотню», – согласилась Медб, и договор был заключен.

Фергус и Кухулин

Далее следует рассказ о нескольких поединках, в которых Кухулин выходит победителем. Медб уговаривает Фергуса сразиться с ним, но эти двое вовсе не собираются биться друг с другом, и Кухулин даже обещает отступить перед Фергусом в случае необходимости; в свою очередь, и Фергус обещает ему то же самое. Как эти обещания были выполнены, мы увидим позднее.

Похищение Бурого Быка

Во время поединка Кухулина с героем Нат Крантайлом Медб вместе с третью своего войска дошла до самого Дансеверика, что лежит на северном побережье, грабя и разоряя все на своем пути. Но Морриган уже раньше предупредила Бурого из Куальнге (графство Даун), чтобы он скрылся, и бык, вместе со стадом коров, спрятался в долине Слиаб-Кулинд, ныне графство Армаг. Воины Медб отыскали его там и, ликуя, вместе со стадом погнали к себе, но по дороге их встретил Кухулин. Тот убил главу процессии – Буйде, сына Байн Блаи, – но не смог отобрать быка, и сказано, что «за все время похода не было Кухулину большего горя, безумия, бесчестия, чем это»[117].

Морриган

Вроде бы война на этом должна была прекратиться, поскольку цель была достигнута, но армии четырех южных провинций[118] под предводительством Медб собирались разграбить Ульстер, и Кухулин продолжал оставаться единственным стражем границ. Медб не выполняла условия договора, ибо однажды против Кухулина вышли сразу двадцать воинов, и ему пришлось немало потрудиться, чтобы не погибнуть. Здесь в тексте присутствует любопытный эпизод сражения с Морриган. Кухулину явилась юная девушка, одетая в многоцветный плащ, представилась королевской дочерью, заявила, что слышала рассказы о его великих подвигах и хочет предложить ему свою любовь. Кухулин грубо сказал, что он устал в битвах и не собирается иметь дело с женщинами. «Тогда плохо будет тебе, когда ты станешь иметь дело с мужчинами, – отвечала дева, – ибо я угрем обовьюсь вокруг твоих ног у Брода». Затем она вместе с колесницей исчезла; герой видел теперь лишь ворону, сидящую на ветке, и понял, что он говорил с Морриган.

Поединок с Лохом

Следующим, кого Медб послала биться с Кухулином, был Лох, сын Мо Фебиса. Нам сообщают, что перед встречей с ним Кухулин вымазал себе подбородок соком куманики, дабы Лох не отказался сражаться с безбородым юнцом. Итак, они вступили в поединок у Брода, и Морриган предстала перед ними в облике белой красноухой телки; но Кухулин тут же пробил ей глаз копьем. Тогда она обернулась черным угрем и обвилась вокруг его ног, и, прежде чем он сумел высвободиться, Лох ранил его. Затем она обратилась в волчицу, и снова Лох ранил героя прежде, чем он прогнал ее. Тут Кухулином овладело неистовство битвы, и он ударом га булга поразил Лоха в сердце. «Позволь мне встать, – сказал тот, – чтобы я мог упасть лицом на твою сторону Брода, а не назад, в сторону людей Эрин». – «Это желание воина, – отвечал Кухулин, – и оно будет исполнено». Так умер Лох; и сказано, что Кухулином овладело великое уныние, ибо он устал от беспрерывных сражений, был жестоко ранен и ни разу не спал с самого начала войны, разве что опершись на свое копье; и он отправил своего возницу, Лаэга, чтобы тот все же привел уладов к нему на помощь.

Луг-помощник

Но, когда Кухулин лежал на кургане Лерга, мрачный и подавленный, наблюдая, как в вечернем полумраке загораются огни огромного лагеря его врагов и как сверкают их бесчисленные копья, он внезапно увидел, как через лагерь проходит высокий прекрасный воин, и никто из тех, рядом с кем он оказывается, даже не оборачивается к нему. На нем – шелковая рубашка, вышитая золотом, и зеленый плащ с серебряной застежкой; в одной руке он держит черный щит, украшенный серебром, в другой – два копья. Незнакомец приближается к Кухулину, ласково и мягко говорит о его долгих трудах и тяжелых ранах и прибавляет наконец: «Спи теперь, Кухулин, на холме Лерга; спи три дня и три ночи, а пока я сам стану защищать Брод перед воинством Медб». Тогда герой погружается в беспробудный сон, а незнакомец тем временем прикладывает к его ранам целебные травы, так что тот просыпается здоровым и освеженным, а пока он спит, неизвестный защищает Брод. И Кухулин понимает, что это был Луг, его отец, пришедший из жилищ Племен богини Дану, чтобы помочь своему сыну в черный час.

Самопожертвование юношей

Но улады все еще беспомощны. Однако в Эмайн-Махе находится трижды пятьдесят юношей, сыновья королей, благородные и умеющие обращаться с оружием; на них не лежит проклятие Махи, касающееся только взрослых. Услышав, в каком отчаянном положении находится Кухулин, еще недавно их товарищ по играм, они надевают броню, берут мечи и копья и отправляются оборонять Ульстер во главе с Фолломайном, сыном Конхобара. И Фолломайн приносит клятву не возвращаться в Эмайн, пока он не сможет принести туда золотую корону Айлиля. Трижды они нападают на армию Мед б, и втрое больше врагов, чем их самих, гибнет от их рук, но в конце концов они побеждены и разбиты и никого не остается в живых.

Бойня на Муиртемне

Все это произошло, пока Кухулин спал; когда же он пробудился и услышал о том, что случилось, ярость битвы охватила его, и он вскочил в боевую колесницу и помчался на воинство Медб. И колесница вспахивала землю, пока борозды не стали напоминать крепостные рвы, и лезвия над ее колесами перемалывали тела сбежавшихся врагов; когда же Кухулин кричал от ярости, все демоны и дикие твари в Эрин голосили в ответ, так что войско пришло в смятение от шума и страха, и многие погибли от мечей соратников, и многие – от ужаса. И то была великая и страшная битва, называемая Бойня при Муиртемне. Так Кухулин отомстил за юношей Эмайн: шестнадцать раз по двадцать королей погибли на стороне Медб, не считая лошадей, женщин, собак и простого народа. И сказано, что там же бился и Луг, сын Этлин.

Клан Калатин

Далее мужи Эрин решили послать на поединок с Кухулином Клан Калатин[119]. Калатин был маг, и он со своими двадцатью семью сыновьями составлял как бы одно существо, сыновья были частями своего отца, и что делал один из них, делали и все остальные. Ядом были пропитаны их тела, и прикосновение их оружия до исхода девятого дня убивало любого воина. И вот руки их разом метнули копья, но Кухулин сумел принять на щит все двадцать восемь копий, и ни одно из них не пролило его крови. Затем юноша вынул меч, чтобы обрубить древки копий, торчавшие из щита, но тут Клан Калатин бросились на него и повалили, притиснув лицом к камням. Тогда Кухулин испустил страшный крик, ибо неравным был поединок, и один из изгнанников-уладов, Фиаху, сын Фир Аба, сражавшийся на стороне Медб и наблюдавший в этот момент за боем, не смог смотреть спокойно, как гибнет герой, схватил меч и одним ударом обрубил двадцать восемь рук, его державших. Тогда Кухулин вскочил и разметал врагов в клочки, так что никто не спасся и некому было рассказать Медб о том, что сделал Фиаху, поэтому он и его воины – тридцать сотен мужей из рода Рудрайге – остались в живых.

Бой с Фбр Диадом

Итак, Кухулин одолел всех сильнейших воинов Медб, кроме самого могучего из них после Фергуса, Фер Диада, сына Дамана. Поскольку Фер Диад с детства дружил с Кухулином, он не хотел выходить против него; и теперь, когда Медб попросила его об этом, он отказался. Она пообещала ему в жены свою дочь, прекрасную Финдабайр, если только он согласится сразиться с Кухулином, но Фер Диад опять отказался. Наконец она приказала ему, пригрозив, что иначе все поэты Эрин покроют его позором в насмешливых стихах, и тогда, охваченный гневом и скорбью, Фед Диад велел своему колесничему приготовиться к завтрашней битве. Уныние воцарилось среди его людей, ибо они знали, что, если встретятся в бою Кухулин и их господин, один из них погибнет.

Ранним утром Фер Диад отправился к Броду и там на подстилках и шкурах спал до прихода Кухулина. Когда окончательно рассвело, услышал возница Фер Диада грохот приближающейся колесницы; он разбудил воина, и два друга обменялись приветствиями, стоя на разных берегах Брода. Затем Кухулин сказал: «Не ты, о Фер Диад, должен бы сражаться со мной. Когда мы жили у Скатах, разве не бились мы всегда бок о бок, разве не терпели мы вместе нужду и лишения? Разве не были мы друзьями в пиру и на празднестве? Разве не делили мы постель и не спали рядом?» Но Фер Диад отвечал: «О Кухулин, совершивший чудесные подвиги, хотя мы вместе учились поэзии и знаниям и хотя я слышал твои слова о наших прежних деяниях, все же моя рука нанесет тебе раны. Не вспоминай о нашей дружбе, о Пес Улада; это не поможет тебе, это не поможет тебе».

Затем они стали выбирать оружие. Фер Диад напомнил Кухулину о маленьких дротиках, метанию которых обучились они у Скатах, и было решено начать с них. И вот, подобно пчелам в летний день, замелькали над Бродом дротики, но до самого полудня не пролилось в этой схватке ни капли крови. Тогда они взяли крепкие острые копья, и теперь, наоборот, никому не удавалось отбить удара, так что кровь потекла рекой. Наконец наступил вечер. «Давай пока закончим», – сказал Фер Диад, и Кухулин согласился. Они передали оружие колесничим, обнялись, трижды поцеловали друг друга и разошлись отдыхать. Лошади их спали в одном загоне, возницы грелись у одного костра, а сами герои обменивались пищей, питьем и лечебными травами.

На следующий день они вновь встретились у Брода, и поскольку раньше выбирал оружие Фер Диад, то теперь это надлежало делать Кухулину. Тот выбрал тяжелые копья с широкими наконечниками, предназначенные для ближнего боя, и на них герои сражались, стоя на колесницах, до самого заката; устали и лошади, и возницы, и на телах противников было множество ран. Наконец они прекратили схватку и отбросили оружие. И, как и в прошлый раз, они обнялись и поцеловались и так же разделили пищу и питье и лечебные травы и мирно спали до утра.

Однако на третий день Фер Диад выглядел больным, и Кухулин упрекал его за то, что он вышел на битву против друга ради девы, пусть даже это Финдабайр, которую Медб предлагала каждому герою, включая и самого Кухулина; но Фер Диад отвечал: «О благородный Пес, если бы не вышел я на бой, когда меня позвали, лег бы позор на меня в Рат-Круахан». Теперь была очередь Фер Диада выбирать оружие, и он предлагает взять «тяжелые грозноразящие мечи»[120]; но хотя противники отрубают от бедер и плеч друг друга огромные куски мяса, никто не может одолеть другого, и вечером поединок заканчивается. На этот раз они расстаются с тяжелым сердцем, уже не обмениваются дарами, и лошади их и возницы спят отдельно.

Гибель Фер Диада

Фер Диад знал, что на четвертый день поединок должен так или иначе закончиться, и поэтому с особой тщательностью выбрал себе доспехи. Сперва он надел рубашку с каймой из блистающего золота, а поверх – передник из коричневой кожи. На живот он привесил плоский камень, огромный, как мельничный жернов, а сверху привязал тяжелый и крепкий железный передник, поскольку боялся, что Кухулин может воспользоваться га булга. На голову он водрузил свой высокий шлем, украшенный самоцветами и эмалью, затем прицепил меч с золотой рукоятью, а на левую руку привесил широкий щит с пятьюдесятью бронзовыми шишками. Так он стоял у Брода и, в ожидании противника, подкидывал свое оружие вверх и снова ловил его и проделывал много чудесных боевых приемов; и когда Кухулин увидел это, то сказал Лаэгу, своему вознице: «Если случится мне уступать в сражении, черни, поноси и порочь меня, раздувая мой боевой пыл и ярость. Если же буду брать верх я, хвали, славословь и превозноси меня»[121] – ибо сегодня ему требовались все силы.

«О Фер Диад, – спросил Кухулин, – каким оружием будем мы сегодня сражаться?» – «Сегодня тебе выбирать», – отвечал Фер Диад. «Тогда – все или ничего», – сказал Кухулин, и Фер Диад сокрушился сердцем, когда услышал это, но все же ответил: «Да будет так». Бой начался. До полудня они сражались на копьях, и никто не мог одолеть другого. Наконец Кухулин вынул меч и попытался срубить Фер Диаду голову над кромкой щита, но великан из племени Фир Болг отбросил его прочь. Трижды Кухулин подпрыгивал высоко в воздух, пытаясь поразить противника поверх щита, и трижды Фер Диад ловил его на щит и отбрасывал, как ребенка, прочь. И Лаэг, насмехаясь над ним, закричал: «Он бросает тебя, как река пену, он размолол тебя, как жернов пшеницу; ты, маленький оборотень, не зови себя больше воином».

Тогда наконец неистовство битвы охватило Кухулина, и он стал расти, пока не перерос Фер Диада, и сияние героя распространялось вокруг его головы. Они сошлись в схватке, кружась и тесня друг друга, так что демоны, оборотни и духи закричали с рукоятей их мечей, и воды брода отступили перед ними в ужасе, так что они сражались, стоя посреди сухого русла реки. И вот Фер Диад сумел застать Кухулина врасплох и ударил его мечом, вонзив его глубоко в тело, и река окрасилась кровью. И Фер Диад стал теснить Кухулина, рубя и терзая его так, что тот не мог уже выдержать и попросил наконец у Лаэга га булга. Услышав это, Фер Диад опустил свой щит, прикрывая живот, но тут противник швырнул свое копье ему в грудь поверх щита. Фер Диад поднял щит, и тогда Кухулин пальцами ноги бросил га булга, и оно прошло через железный передник и на три части разбило камень размером с мельничный жернов и погрузилось глубоко в тело, вонзившись в каждый член своими зубцами. «Довольно, – вскричал Фер Диад, – теперь я умру! Злое это дело, что я пал по твоей вине, о Кухулин». Кухулин подхватил его и перенес через Брод, чтобы он умер на северной его стороне, а не на стороне воинства Эрин. Герой опустил умирающего друга на землю, и слабость охватила его, и он сам уже готов был упасть, когда Лаэг вскричал: «Поднимайся, о Кухулин, ибо сейчас на нас нападут ирландцы! Они уже не согласятся на поединок – теперь, когда погиб Фер Диад». – «Зачем мне вставать, о возничий, когда он пал от моей руки?» – вопросил Кухулин, и забытье, подобное смерти, охватило его. И воинство Медб с радостными кликами, подбрасывая копья и распевая победные песни, ворвалось в Ульстер.

Но прежде чем миновать Брод, они подняли тело Фер Диада и уложили его в могилу, и соорудили над ней курган, и водрузили на нем погребальный камень, где огамическими письменами указали имя и род. А из Ульстера явились друзья Кухулина, и они унесли его в долину Муиртемне, где омыли его раны, а его родичи из Племен богини Дану кидали в реку целебные травы, чтобы раны скорее зажили. Но он немало дней пролежал там в слабости и оцепенении.

Суаптайм едет поднять уладов

И вот Суалтайм, отец Кухулина, взял лошадь своего сына, Серого из Махи, и отправился в Эмайн, чтобы поднять уладов на защиту своей земли. По дороге он кричал: «Мужей Ульстера убивают, женщин уводят в плен, скот угоняют, а Кухулин один обороняет границы Ульстера против четырех провинций Эрин! Поднимайтесь и защищайтесь!» Но люди смотрели на него так, словно не понимали его слов. Наконец он добрался до Эмайна и там, перед друидом Катбадом, и королем Конхобаром, и всеми знатными мужами Суалтайм вновь воскликнул: «Мужей Ульстера убивают, женщин уводят в плен, скот угоняют, а Кухулин один обороняет границы Ульстера против четырех провинций Эрин! Поднимайтесь и защищайтесь!» Катбад же сказал на это: «Смерти достоин тот, кто нарушает покой короля»; и знатные мужи Ульстера покивали и проговорили: «Воистину так».

Тут Суалтайм в гневе развернул коня и уже собирался ускакать прочь, но тут Серый прыгнул, и всадник ударился шеей об острый край щита, висевшего у него на спине, и голова его, отрубленная, упала на землю. И все же она продолжала выкрикивать свою речь, и наконец Конхобар велел водрузить ее на столб в надежде, что, может быть, там она успокоится. Но голова не умолкала, и наконец правда начала доходить до затуманенного разума короля, и засверкали потухшие глаза воинов, и заклятие Махи понемногу оставило их. Тогда Конхобар поднялся и принес великую клятву: «Небеса над нами, земля под нами и море везде вокруг нас; и поистине, если только не упадут на нас небеса, и если земля не разверзнется, чтобы поглотить нас, и море не хлынет на сушу, я верну каждую женщину к ее очагу и каждую корову в ее стойло»[122]. Друид провозгласил, что час благоприятствует им, и король отправил гонцов созывать уладов в поход и называл им как живых, так и умерших воинов, ибо облако слабости еще не вполне оставило его.

Теперь, когда недуг оставил их, люди Ульстера радостно поспешили на зов, и повсюду гремели мечи и копья, и звенели доспехи, и грохотали колесницы, готовые к бою. Один отряд воинов под предводительством Конхобара и Келтхайра, сына Утехайра, двинулся из Эмайна на юг, а другой отправился в погоню за воинством Медб. Конхобар и его люди настигли в Мите восемь раз по двадцать ирландцев, которые уводили с собой толпу пленниц; и улады убили всех их и освободили женщин. Тогда Медб и ее воинство устремилась обратно в Коннахт, но, когда они добрались до Слемон-Миде, два войска уладов встретились и приготовились к сражению. Королева послала гонца Мак Рота посмотреть на мужей Ульстера в долине Миде и сообщить, как обстоят дела. Мак Рот принес ужасные вести. В первый раз он увидел, что равнина сплошь покрыта оленями и другими дикими зверями. Фергус объяснил всем, что это приближающиеся улады вытеснили их из лесов. Во второй раз Мак Рот увидел, что долина укрыта туманом, и над ней, подобно островам, возвышаются вершины холмов. За туманом слышится гром и видятся молнии, а ветер таков, что чуть не сбил его с ног. «Что же это?» – спросила Медб, и Фергус объяснил ей, что туман – это всего лишь дыхание воинов, молнии – блеск их глаз, гром – грохот их колесниц и бряцанье их оружия, когда они движутся, ища битвы. «Они думают, что уже не дождутся ее», – заявил Фергус. «У нас найдутся воины, чтобы встретить их», – ответила Медб. «Посмотрим, – сказал Фергус, – ибо во всей Ирландии и во всем Западном мире, до Греции и Скифии, и башни Брегона, и острова Гадеса нет никого, кто бы смог противостоять мужам Улада, когда они в гневе».

Далее следует длинный пассаж, где описывается внешность и вооружение каждого из вождей уладов.

Битва у Гайрех

Битва состоялась на равнине Гайрех, что в Мите. Фергус, сжимая двуручный меч, который, когда поднимали его в битве, светился в воздухе подобно радуге[123], каждым ударом сражал целые отряды уладов, и неистовая Медб трижды прорывалась к самому центру вражеского войска.

Фергус сошелся с Конхобаром и поверг его на его изукрашенный золотом щит, но Кормак, сын короля, стал просить за жизнь отца. Фергус повернулся к Коналу Победоносному.

«Слишком горячо ты сражаешься против своего же народа из-за распутницы», – сказал Конал. Тогда Фергус прекратил избиение уладов, но в неистовстве битвы срубил своим мечом-радугой вершины трех холмов Маел-Миде, так что они остаются плоскими до сего дня.

Кухулин услышал сквозь дремотное забытье грохот ударов Фергуса и, медленно придя в себя, спросил у Лаэга, что это значит. «Это играет с мечом Фергус», – ответил Лаэг. Тогда герой вскочил, и тело его увеличилось так, что повязки и бинты разлетелись во все стороны; он вооружился и ринулся в битву. Там он нашел Фергуса. «Обернись, – вскричал он, – я омою тебя, как пена в пруду, я поднимусь над тобой, как хвост над кошкой, я ударю тебя, как мать своего ребенка!» – «Кто говорит так со мной?» – воскликнул Фергус. «Кухулин Мак Суалтайм; и ты должен отступить передо мной, как обещал мне».

«Воистину, я обещал это», – сказал Фергус и покинул поле боя, и вместе с ним ушли люди Лейнстера и люди Мунстера, покинув Медб, семь ее сыновей и армию Коннахта.

Кухулин вступил в схватку в полдень; когда сквозь листву пролились лучи закатного солнца, от его колесницы осталось лишь два колеса да пригоршня спиц, а воинство Коннахта улепетывало к границе. Кухулин нагнал Медб, которая, завидя его, спряталась под колесницей и стала просить о пощаде. «Я не хочу убивать женщин», – сказал герой и защищал ее, пока она не перешла Шэннон у Ат-Луан.

Битва Быков

Но Бурый бык из Куальнге, которого Медб отослала в Коннахт кружным путем, повстречал белорогого быка Айлиля на Маг-Ай, и они сразились; и Бурый вскоре одолел Белого и разбросал куски его тела по земле так, что они валялись везде от Рат-Круахан до Тары; а затем помчался вперед, обезумев, мыча и извергая черную кровь, пока не упал мертвым у Хребта Быка, что между Ульетером и Ивегом. Айлиль и Мед б заключили мир с Ульетером на семь лет, и улады со славой возвратились в Эмайн-Маху.

Так кончается «Похищение быка из Куальнге»; в 1150 г. оно было записано в «Лейнстерской книге» рукой Финна Мак Гормана, епископа Килдаре, и в конце повести сказано: «Благословение каждому, кто достоверно запомнит Похищение, как записано здесь, и ни в чем от него не отступит»[124].

Кухулин в Волшебной Стране

Одна из самых удивительных кельтских легенд повествует о том, как Кухулин, задремавший у стоячего камня после охоты, увидел во сне двух женщин из Племен богини Дану, которые подошли к нему и начали, чередуясь, избивать его плетью до смерти и он не мог даже поднять руки, чтобы защититься. На следующий день Кухулина одолел тяжелый недуг, который не отпускал его год, и никто не в силах был его вылечить.

Однажды к Кухулину пришел незнакомец и посоветовал ему вернуться к тому стоячему камню, у которого его посетило видение: там он узнает, что нужно для исцеления. Действительно, у камня герой обнаружил деву в зеленом плаще, одну из тех, что мучили его, и она рассказала, что Фанд, Жемчужина Красоты, жена Мананнана, полюбила его; теперь она враждует со своим мужем, богом моря, и королевство ее осаждают три короля-демона; поэтому ей требуется помощь Кухулина, наградой же ему будет ее любовь. Тогда юноша отправил своего возницу Лаэга посмотреть на Фанд и поговорить с ней. Лаэг отыскал вход в Волшебную Страну (он переплыл озеро на зачарованной бронзовой ладье) и вернулся, поведав о невыразимой красоте Фанд и разных чудесах той земли. Тогда Кухулин решился и сам отправиться туда. В густом тумане он сразился с демонами, которые походили на морские валы – что вполне понятно, раз это был народ разгневанного Мананнана. Затем он поселился у Фанд и месяц наслаждался всеми прелестями Волшебной Страны; после чего распрощался и назначил деве место встречи в мире людей – у Ибор Кинд Трахты, «тисового дерева на краю побережья».

Фанд, Эмер и Кухулин

Однако Эмер узнала о назначенном свидании; и хотя ее обычно не слишком беспокоила мужняя неверность, но на этот раз она явилась на место встречи в сопровождении пятидесяти девушек, вооруженных острыми ножами, чтобы убить Фанд. Влюбленные издалека завидели колесницы и рассерженных женщин с золотыми застежками на груди, и Кухулин приготовился защищать Фанд. Он обратился к Эмер в стихах, описав ей красоту, искусность и магическую силу Фанд: «Ничего нельзя пожелать, чего бы она не имела». Эмер отвечала: «Может, дева, к которой ты прилепился, ничем и не лучше меня, но все новое сладко, а известное – кисло; вот тебе вся мудрость, о Кухулин! Некогда мы жили в чести друг у друга, и так могло бы быть, если бы во взгляде твоем я нашла любовь к себе». – «Ты не утратишь ее, покуда я жив», – отвечал Кухулин.

«Отпусти меня», – сказала тогда Фанд. «Нет, – возразила Эмер, – это я останусь одна». – «Нет, – не соглашалась Фанд, – это я должна уйти». «И жажда рыданий охватила Фанд, и душа ее возвысилась в ней, ибо позором было в одиночестве возвратиться домой и ярилась в ней ее могучая страсть к Кухулину».

Но Мананнан, сын моря, узнал об ее печали и позоре и пришел к ней на помощь – так, что никто не видел его, кроме нее одной; и она приветствовала его удивительной песней. «Вернешься ли ты ко мне или останешься с Кухулином?» – спросил он. «По правде говоря, – отвечала она, – никто из вас не лучше и не благородней другого, но я пойду с тобой, Мананнан, ибо у тебя нет подруги, которая стоила бы тебя; у Кухулина же есть Эмер».

Она ушла с Мананнаном, а Кухулин, не видевший бога, спросил у Лаэга, что произошло. Лаэг сказал: «Фанд ушла с Сыном моря, ибо не желала видеть тебя».

Тогда Кухулин взмыл в воздух и улетел с этого места, а потом лежал, отказываясь от еды и питья, пока друиды не поднесли ему напиток забвения; и сказано, что Мананнан потряс своим плащом между Кухулином и Фанд, чтобы им больше не встретиться во веки веков[125].

Месть Медб

Хотя после битвы у Гайрех Медб и заключила мир с Ульстером, она поклялась погубить Кухулина и тем самым отомстить за весь тот позор и скорбь, которые он навлек на ее край. Долго она раздумывала, как это сделать.

Но вот жена чародея Калатина, которого Кухулин убил у Брода, родила в срок шестерых детей – троих мальчиков и трех девочек. Они были невероятно уродливы и отвратительны, и тела их были насыщены ядом; и Медб, услышав об этом, отправила их учиться магическим искусствам – не только в Ирландии, но и в Альбе (Британии). До самого Вавилона добрались они в поисках сокрытого знания и возвратились весьма могущественными, и королева повелела им убить Кухулина.

Кухулин и Блатнат

У Кухулина были и другие враги, а именно Эрк, король Ирландии, сын Кайрпре, убитого Кухулином, и Лугайд, сын Курой, владыки Мунстера[126]. Ибо жена Курой, Блатнат, полюбила Кухулина и предложила ему прийти и забрать ее из крепости мужа; а атаковать крепость надлежало тогда, когда ручей, текущий через нее, станет белым. И вот Кухулин со своими людьми засели в ближайшем лесу; наконец Блатнат сочла, что время настало, и вылила в воду молоко трех коров. Тогда Кухулин напал на крепость. Это произошло неожиданно, и Курой был убит, а его жену Кухулин увел прочь. Но Феркарне, бард Курой, незаметно последовал за победителями и, когда Блатнат остановилась на краю обрыва, обнял ее и прыгнул вниз вместе с нею, и так Курой был отомщен.

Всех их призвала теперь Медб выступить против Кухулина; и, дождавшись часа, когда Проклятие Махи снова легло на мужей Ульстера, они собрали войско и отправились на Равнину Муиртемне.

Безумие Кухулина

Сперва дети Калатина навели на Кухулина страх и уныние. Из чертополоха, грибов-дождевиков и листвы они создали подобие движущегося по Равнине Муиртемне войска; герою казалось, что со всех сторон курятся дымы лагерных костров. Два дня он сражался с призраками, пока не измучился вконец. Тогда Катбад и улады уговорили его уйти в уединенную долину, где пятьдесят знатных дев Ульстера, и среди них Ниам, жена его верного друга Конала Победоносного, ухаживали за ним, а Ниам взяла с него клятву, что он не покинет крепость, пока она сама не разрешит ему.

Но дети Калатина продолжали наполнять равнину призраками битвы, и к небу поднимались огонь и дым, и ветра разносили дикие крики и стенания, чудовищный хохот и звуки труб и рогов. И дочь Калатина Бадб приблизилась к крепости и, приняв облик служанки Ниам, отозвала ее в сторону и отвела в лес и наложила на нее заклятие, так что та заблудилась и не смогла найти дороги домой. Затем Бадб в облике Ниам пришла к Кухулину и попросила его отправиться в бой и спасти Ульстер от захватчиков; тут к ним подлетела Морриган в обличье огромной вороны и, каркая, начала предвещать войну и гибель. Кухулин вскочил и повелел Лаэгу запрягать колесницу; но когда тот пошел за Серым из Махи, чтобы запрячь его, конь убежал, и лишь с большим трудом удалось Лаэгу выполнить приказание; при этом по морде коня катились кровавые слезы.

Так Кухулин выехал на битву; и со всех сторон его теснили ужасные видения и звуки, и ему почудилось даже, что он видит над стенами Эмайн-Махи клубы дыма, озаренные алыми вспышками, и видит, как тело Эмер выбрасывают из города. Но когда он вернулся в свою крепость в Муиртемне, Эмер ждала его там, совершенно живая, и принялась убеждать его забыть о призраках, но он не послушался и распрощался с ней. Затем Кухулин попрощался со своей матерью, Дейхтре; она поднесла ему кубок с вином, но прежде, чем он поднес кубок к губам, вино обратилось в кровь и он выплеснул его, сказав: «Конец мой близок; в этот раз я не вернусь живым из боя». Дейхтре и Катбад стали уговаривать его дождаться прихода Конала Победоносного, но он не захотел.

Стиральщица у Брода

Когда Кухулин подъехал к броду в долине Эмайн, он увидел, что у воды на коленях стоит плачущая юная дева и стирает груду окровавленных одежд и ополаскивает доспехи; и когда она приподняла мокрую рубашку и пояс, Кухулин понял, что это – его собственные одежды. Стоило ему миновать брод, девушка исчезла.

Снова клан Калатин

И вот, простившись с Конхобаром и женщинами Эмайна, Кухулин снова отправился в Муиртемне. Но по пути он повстречал трех слепых на один глаз старух, уродливых и увечных; они развели близ дороги небольшой костер и поджаривали на нем мертвую собаку, нанизав мясо на прутики рябины. Они пригласили Кухулина разделить с ними трапезу, но он отказался. «Если бы здесь был большой пир, – сказали они, – ты бы согласился скорее; негоже великому презирать малых». Тогда Кухулин, не желавший, чтобы его сочли нелюбезным, сошел с колесницы, взял кусок жаркого и съел его; и тотчас рука, которой он взял этот кусок, навсегда потеряла свою прежнюю силу. Ибо на Кухулине лежал гейс не есть мясо своего тезки[127].

Смерть Кухулина

Кухулин обнаружил вражеское войско неподалеку от Слиаб-Фуайт и яростно устремился на него, проделывая свои боевые приемы, так что земля покрылась мертвецами. Тогда подговоренный Лугайдом певец вышел к герою и попросил его копье[128]. «Получай же», – сказал Кухулин и метнул в поэта копье с такой силой, что оно насквозь пробило его тело и убило еще девятерых. «Король падет от этого копья»[129], – молвили дети Калатина, и Лугайд бросил его в Кухулина, но оно угодило в Лаэга, короля колесничих, так что внутренности его выпали на подстилку колесницы, и, простившись со своим господином, он умер.

Теперь копье потребовал другой поэт. «Лишь один раз в день должен я исполнять просьбу», – сказал Кухулин. «Из-за тебя я ославлю весь Улад», – заявил певец, и Кухулин тем же способом швырнул в него копье. На этот раз его подхватил Эрк, и, брошенное обратно, оно нанесло смертельную рану Серому из Махи. Герой вытащил копье из тела лошади, они простились, и Серый умчался, неся на шее половину хомута.

И в третий раз кинул Кухулин копье в поэта, и Лугайд взял его и метнул обратно, и оно поразило Кухулина, и внутренности его выпали в колесницу, и второй конь, Черный из Волшебной страны, вырвался и покинул его.

«Желал бы я добраться до озера, чтобы напиться из него», – сказал Кухулин, зная, что конец близок, и враги позволили ему сделать это, с условием, что он вернется. Он подобрал свои внутренности и отправился к озеру, и напился, и выкупался, и возвратился на берег, чтобы умереть. Неподалеку, чуть к западу от озера, стоял высокий камень, и герой подошел и привязал себя к нему поясом, чтобы умереть стоя, а не лежа; и кровь ручейком потекла в озеро, а из воды вышла выдра и слизала ее. Враги собрались вокруг него, но боялись подойти, пока жизнь еще теплилась в теле героя, и сияние не покидало его чела. Тут примчался Серый из Махи и стал защищать его, кусаясь и лягаясь.

А потом прилетела ворона и уселась на его плече.

Когда Лугайд увидел это, он подошел ближе, приподнял Кухулину волосы с одной стороны и срубил ему голову; но тут из руки мертвого выпал меч и при падении отрубил руку Лугайду. В отместку воины отрезали руку Кухулину и похоронили его голову и руку к югу от Тары и возвели на этом месте курган. Но Конал Победоносный, спешивший на помощь другу, повстречал по пути истекающего кровью Серого из Махи, и вместе они пришли на берег озера и увидели там Кухулина, обезглавленного, привязанного к камню, и конь подошел и положил голову ему на грудь. Конал же направился на юг, горя жаждой мщения, и настиг Лугайда у реки Лиффи, и поскольку у того была лишь одна рука, Конал занес одну руку за спину и привязал; и они долго бились, но никто не мог одолеть другого. Тогда конь Конала, Красная Роса, подскочил и вырвал кусок плоти из бока Лугайда; и Конал убил своего противника, взял его голову и вернулся в Эмайн-Маху. Но без победных кликов они возвращались, ибо Кухулина, Пса Улада, не было больше.

Как было найдено «Похищение Быка из Куальнге»

По традиции «Похищение» приписывается не кому иному, как Фергусу Мак Ройху, но считается, что эта сага надолго была забыта. Говорят, что ее записали огамическими письменами на деревянных планках, которые один бард взял с собой в Италию, где они и остались.

О том, как было найдено «Похищение быка», повествует немало легенд, которые сэр Фергюсон в своих «Песнях западных гаэлов» объединил в поэме столь завораживающей, столь глубоко раскрывающей дух кельтского мифа, что я отважусь привести здесь значительную выдержку из нее. Говорят, что однажды на пиру верховный король Ирландии Гуайре упрекнул поэта Сенхана Торпеста за то, что тот не может полностью рассказать самое знаменитое из ирландских преданий. Поэт был уязвлен до глубины души и захотел обрести потерянное сокровище. Он обошел всю Эрин и всю Альбу, но смог собрать лишь отдельные фрагменты. Тогда он попытался вызвать с помощью разных колдовских средств дух Фергуса, чтобы тот сам поведал ему эту сагу, и готов был заплатить за это собственной жизнью, ибо такова, очевидно, была цена за содействие умерших, – но никто не мог найти могилу Фергуса, скрытую, по-видимому, особыми чарами. Наконец Сенхан послал своих сыновей – Эмина и старшего Муиргена – в Италию, чтобы те попытались выяснить там судьбу деревянной книги. Братья отправились в путь. По дороге они случайно находят могилу Фергуса, и Муирген обещает отдать свою жизнь, забыть родных, друзей и возлюбленную в обмен на предание о Похищении быка. Но Фергус сначала не отзывается.

Он недвижим. Что же, Фергус, дети, женская любовь,

Вековечные стремленья, что людей волнуют кровь,

Не нужны тебе, ведь глубже тайны мертвым здесь открыты…

Для любви не встал – хотя бы песню не проспи ты!

Первым рифмой съединил ты жизни радость и печали,

Саги о любви и войнах в той поэме прозвучали,

Но утрачено величье, и в преддверье тяжких дней

Жизнь ирландцев ты украсишь только песнею своей.

Фергус встал; туман поднялся, сумрак молнией сверкнул.

Сделал шаг – зеленый плащ полой плеснул.

Так темна была та туча, что сгустилась вкруг него,

Что Эмин увидел только дым и больше ничего.

Верный брат пытался трижды мрачный сумрак превозмочь,

Но туман не расступался, трижды гнал Эмина прочь.

Наконец разнесся голос от земли до облаков —

Ночь прислушалась, раскинув синий звездный свой покров.

Словно бы пастух небесный сбросил вниз овечий пух,

Греческих божеств от зависти смутился дух,

И туман блестит и вьется, а на небесах горят

Звезд сияющие очи, и внимателен их взгляд.

Вкруг певца туман сгустился, как чудовищная гроздь,

До утра глубокий голос говорил под сенью звезд,

Но, когда рассвет забрезжил и развеялся туман,

Только Муирген остался, вдохновеньем обуян:

– К Сэнхану! Отец, скорее, не упустим звездный час!

Слушай песню, что утрачена была и вновь нашлась.

– Да, героев поступь слышу я в теченье гордых слов.

Голоса звучат в чертогах славных минувших веков.

Стих внезапно обретенный Муирген трижды повторил

И затем лишь, утомленный, к верной деве поспешил.

– Богатырь в любви и сече, что так бледен и устал?

– Я любовь и жизнь саму на песню променял.

– Горе мне! Что толку в песне, коль тебя не воскресить.

– Песня радость дарит гэлам – слава вечно будет жить!

– Славой, что ли, ты мне хочешь слезы горьки утереть?

– Я исполнил долг вассала – а за это хоть на смерть.

И опять король в палатах пир накрыл, пылает жар.

Сэнхан на почетном месте, во главе стола, как встарь.

– Кубок Сэнхану! В награду дам две чаши золотых,

Если нам споешь под арфу «Похищенье» древний стих.

– Так звучите, глас и арфа! – восклицает Муирген юн.

Поклонившись властелину, дивный бард коснулся струн.

По весне река в разливе заливает дол и весь —

Так же вольно и бурливо полилась под арфу песнь.

Как потоком закрутила песнь людей со всех сторон,

Понесла, и Гуайре звукам внемлет с трепетом, пленен.

И не слышит от придворных, и не видит замка стен —

Перед ним луга и пашни, крепость в окруженье стен.

И виденье за виденьем в звучных рифмах восстает.

Даже тот, кто усмехался, с удивленьем новых ждет

Звуков – так своим искусством бард их всех околдовал,

Что сердца забились чувством, и волненьем полон зал.

Жалостью смягчились лица, в песне услыхав беду.

Но свободу принесла супруга мужу на бегу

В состязанье с колесницей; муж спасен из плена был.

Не один суровый воин не таясь слезу пролил.

Вновь челом все прояснились, взор надеждой заблистал —

Бард поет, как юн Кухулин землю под защиту взял

Против Медб с ее войсками – «Дайте силу показать

Юному вояке!» – войску приказала Медб стоять.

– Раз он жаждет смерти, что же, на его могиле

Надпись славно возгласит о доблести и силе,

Ибо не было от века славы, почести такой

Воину и человеку, как «Покойся же, герой».

– Как, храбрейших и сильнейших он разит и не устал?

Сам Фердиад, брат названый, в поединке тоже пал.

Зал с восторгом рукоплещет, не скрывая и рыданья,

Хоть сражен Фердиад, брата он целует на прощанье.

Слышите ли поступь армий? Чу! Удар прервал сей гул,

Конал, доблестью известный, так секирою махнул,

Что сгустился сумрак в зале, страх повеял над толпой

И Кухулин словно ветер в колеснице боевой.

Все внимают, но с опаской, все дивятся, но дрожат.

Короли, что входят в залу, уж давно в гробах лежат.

Любопытство отступило, разом страх на всех нашел,

Грозно тень провозгласила: «Фергус, Роя сын пришел!»

Распахнув туман, как саван, ветра ледяной порыв

В залу с Фергусом ворвался, ужас в душах поселив.

– О арфист! Проворны пальцы ты на струнах задержи!

Поклонись-ка властелину! – Смотрят – Муирген недвижим.

– Рядом с троном на носилках пусть покоится герой.

Ведь отныне нет владыки, кто тягался бы со мной!

Не забуду и невесту – раз погиб ее жених,

Дам в награду бедной деве я две чаши золотых.

– Горечь слезная в тех чашах! Бросьте их подальше прочь!

В океан швырните, в бездну, в непрогляднейшую ночь!

Пусть и рифы, и слова, и песни сам напев

Вместе с ними там и сгинут и не губят бедных дев.

Так случилось что преданье, вновь обретено ценой

Жизни, прозвучав однажды, чуть не сгинуло долой.

Ведь проклятье бедной девы над собой оно влачит,

Что слова в строках разъемлет, звук туманит и мрачит.

Перевод Г.М. Северской

Призрачная колесница Кухулина

Впоследствии Кухулин возрождается в весьма впечатляющем обличье в одной поздней христианской легенде, входящей в состав так называемой «Книги Бурой Коровы», памятника XII в. Из этой легенды мы узнаем, что Кухулина вызвал из ада святой Патрик, дабы продемонстрировать истинность христианства и ужасы вечного проклятия королю Ирландии, язычнику Лойгайре Мак Нейлу. Лойгайре и святой Бенин, друг святого Патрика, стояли на равнине Мак-Индок, когда внезапный порыв ледяного ветра едва не сбил их с ног. Бенин объяснил, что это ветер, вырывающийся из ворот ада, которые открылись, чтобы выпустить Кухулина. Затем равнину накрыл густой туман, и сквозь него стала видна огромная призрачная колесница и мчащиеся галопом лошади. В колеснице сидели двое – Кухулин и его знаменитый возница.

Кухулин заговорил, обращаясь к Лойгайре, и стал убеждать его «поверить Богу и святому Патрику, ибо не демон пришел к тебе, а Кухулин, сын Суалтайма». Желая убедить короля, что это действительно он, Кухулин перечисляет свои знаменитые подвиги и заканчивает жалостным описанием нынешнего своего положения:

Каких только тягот я не вынес,

О Лойгайре, на море и суше —

Но страшнее единая ночь,

Дьявольской злобы!

Огромный, как мое геройство,

Жестокий, как мой меч,

Дьявол сокрушил меня

На красных угольях!

Затем он молит Патрика, чтобы небеса открылись для него, и легенда гласит, что мольба его была удовлетворена и что Лойгайре уверовал.

Смерть Конхобара, сына Несс

Христианство привнесло свою мораль и идеи также в историю гибели повелителя Кухулина, короля Ульстера Конхобара. Смерть настигла его в результате следующих событий. Однажды он несправедливо напал на Мее Гегру, короля Лейнстера, и в этой битве Мее Гегра пал от руки Конала Победоносного. Конал вынул мозг мертвого короля, смешал его с известью и слепил шар – такие шары считались лучшими метательными снарядами. Шар поместили в королевской сокровищнице в Эмайн-Махе, и там его нашел воин Коннахта Кет, рыскавший в поисках поживы по Ульстеру, и унес с собой. Вскоре люди Коннахта угнали у своих извечных противников некоторое количество скота, и улады, предводительствуемые Конхобаром, догнали их у брода в Вестмите, который и до сих пор носит название Брод Броска из пращи. Противники приготовились к битве, и многие знатные дамы Коннахта пришли к реке полюбоваться на знаменитых воинов Ульстера, и в первую очередь на Конхобара, самого доблестного из мужей того времени. Конхобар, конечно, не прочь был покрасоваться, и, не видя на вражеском берегу никого, кроме женщин, подошел поближе; и тут Кет, сидевший в засаде, встал и метнул свой шар в короля и угодил ему прямо в лоб. Конхобар упал, и воины унесли его. Когда короля, еще живого, принесли домой в Эмайн-Маху, целитель Финген, осмотрев раненого, объявил, что если шар вынуть, то Конхобар умрет; в итоге шар украсили золотом, а Конхобару было велено воздерживаться от верховой езды и от всякого сильного напряжения.

Семь лет спустя Конхобар увидел, как солнце затмилось в полдень, и призвал друида, чтобы тот объяснил ему значение виденного. Друид объявил, что видит далекую землю, а в ней – холм, на котором стоят три креста, и к каждому из них пригвождена человеческая фигура, и один из этих людей подобен Бессмертным. «Он преступник?» – спросил Конхобар. «Нет, – прозвучал ответ, – Он – Сын Бога живого», и друид рассказал королю историю страстей Христовых. Конхобар впал в неистовство, выхватил меч и принялся рубить дубы в священной роще, крича: «Вот что я сделаю с Его врагами!» И от этого напряжения шар выпал из его головы, и он упал мертвым. Так исполнилось мщение Мее Гегры.

Вместе с Конхобаром и Кухулином ушла и слава Красной Ветви, и могущество Ульстера. В следующем цикле легенд, иногда называемым «оссианским», мы видим других персонажей, другие обстоятельства и другие идеалы.

Кет и Кабан Мак Дато

Коннахтский герой Кет, прославившийся тем, что он ранил короля Конхобара у Брода Броска, появляется и в другой, весьма драматической повести, озаглавленной «Повесть о кабане Мак Дато».

Жил-был некогда в области Лейнстер богатый и гостеприимный муж по имени Месройда, сын Дато. Два сокровища было у него: пес, который мог обогнать любого пса и любого дикого зверя в Эрин, и кабан, самый крупный из всех, которых когда-либо видели человеческие глаза.

Молва о псе разошлась по всей Эрин, и многие знатные мужи и короли мечтали завладеть им. И вот король Ульстера Конхобар и королева Коннахта Мед б заслали к Мак Дато своих гонцов и попросили его продать им собаку, и оба гонца в один и тот же день прибыли к дому Месройды. Посланец из Коннахта сказал: «Мы дадим тебе за пса шесть тысяч дойных коров и колесницу с двумя конями, лучшими, какие есть в Коннахте, и в конце года – еще столько же». И посланец из Ульстера сказал: «Мы дадим тебе столько же, сколько Коннахт, и еще – союз и дружбу Ульстера, которая стоит больше, чем дружба Коннахта».

Тогда Месройда Мак Дато впал в задумчивость и три дня ничего не ел и не пил и не спал по ночам, а лишь беспокойно ворочался на постели. Жена его заметила, что что-то не так, и сказала: «Пост твой слишком долог, о Месройда, хотя добрая пища стоит перед тобой в изобилии; по ночам же ты отворачиваешься к стене, и я знаю очень хорошо, что ты не спишь. Какая забота тому причиной?»

«Есть такое присловье, – отвечал на это Мак Дато. – Не поверяй рабу сокровища и женщине – тайны».

«Когда же и разговаривать мужчине с женщиной, как не тогда, когда что-то не так? – молвила жена. – Если ты не можешь решить задачу, здесь может помочь другой».

Тогда Мак Дато рассказал жене, что две провинции одновременно потребовали продать его пса. «И те, кому я откажу, – печально сказал он, – погубят мой скот и убьют моих людей».

«Послушай совета, – сказала женщина. – Отдай пса обоим, и скажи, пусть приходят и забирают его; и если должно обязательно последовать побоище, пусть лучше они убивают друг друга; но ни в коем случае не прячь собаку».

Мак Дато последовал этому мудрому совету и пригласил уладов и коннахтцев на пир, сказав и тем и другим, что потом они смогут забрать пса.

И вот в назначенный день Конхобар и Медб вместе со спутниками, доблестными воинами и знатными мужами, собрались в крепости Мак Дато. Там они обнаружили прекрасное угощение, и в качестве главного блюда Мак Дато зарезал своего знаменитого кабана. Возник естественный вопрос, кто же будет делить его, и Брикриу Злоязычный по своей склонности сеять раздоры предложил, чтобы воины Улада и Коннахта сравнили свои подвиги и передали это право тому, кто лучше всего потрудился в схватках на границах. После долгих пререканий и оскорблений встал Кет, сын Матаха, взял нож, подсел к кабану и призвал мужей Улада попытаться оспорить у него первенство. Один за другим поднимались Кускрайд, сын Конхобара, Кельтхайр, Мунремур, Лойгайре Победитель и прочие (Кухулин не появляется в этой повести), и каждому Кет напоминал о столкновении, в котором он вышел победителем, и один за другим они садились, молчаливые и пристыженные. Но наконец у дверей зала раздались приветственные крики, и Ульстер возликовал: вошел Конал Победоносный. Он приблизился к кабану, и они с Кетом с рыцарской любезностью приветствовали друг друга. Кет сказал:

Привет тебе, Конал! Сердце из камня!

Дикое пламя! Сверканье кристалла!

Ярая кровь кипит в груди героя,

Покрытого ранами, победоносного!

Ты можешь, сын Финдхойм, состязаться со мной![130]

И Конал отвечал:

Привет тебе, Кет, первенец Матаха!

Облик героя! Сердце из кристалла!

Лебединые перья! Воитель в битве!

Бурное море! Ярый бык прекрасный![131]

«А теперь вставай и уступи мне место», – продолжил Конал.

«Это почему же?» – поинтересовался Кет.

«Ты хочешь сразиться со мной? – спросил Конал. – Я готов. Клянусь клятвой моего народа, с тех пор как я взял копье в свою руку, не проходило дня, чтобы я не убил хоть одного из коннахтов, не проходило ночи, чтобы я не сделал набега на землю их, и ни разу не спал я, не подложив под колено головы коннахта»[132].

«Я признаю это, – сказал Кет. – Ты лучший боец, чем я, и я уступаю тебе кабана. Но если бы Анлуан, мой брат, был здесь, он сравнялся бы с тобой, и это скорбь и позор, что его нет».

«Анлуан здесь!» – вскричал Конал, вынул из-за пояса голову Анлуана и швырнул ее в лицо Кету.

Тогда все вскочили, поднялся страшный шум, и в палатах Мак Дато разгорелась битва. Вскоре воины выскочили из крепости и продолжали сражаться снаружи, пока армия Коннахта не обратилась в бегство. Пес Мак Дато гнался за колесницей короля Айлиля до тех пор, пока возничий не отрубил ему голову. Так предмет кровопролития не достался никому, и Мак Дато лишился собаки, но не своих владений и жизни.

Смерть Кета

О смерти Кета рассказывается в «Истории Ирландии» Китинга. Когда он возвращался после очередного набега на Ульстер, Конал подстерег его у брода, получившего название Брод Кета, и они вступили в жестокую схватку. Наконец Кет был убит, но Конал и сам находился при смерти. Он лежал, истекая кровью, и тут на него наткнулся другой герой Коннахта – Белху. «Убей меня, – попросил Конал, – чтобы не говорили, будто я пал от руки одного коннахтского воина». Но Белху ответил: «Я не стану убивать умирающего, но принесу тебя домой и вылечу, и, когда сила вернется к тебе, мы устроим поединок». Он положил Конала на носилки, и отнес его домой, и ухаживал за ним, пока раны его не исцелились.

Однако три сына Белху, когда увидели, сколь могуществен герой Ульстера во всей своей силе, решили убить его раньше, чем состоится поединок. Хитростью Конал устроил так, что они вместо него убили собственного отца; а затем, прихватив с собой четыре головы, с победой вернулся в Ульстер.

Смерть Медб

Легенда о смерти Медб также дошла до нас благодаря Китингу. После того как Айлиль убил Фергуса Мак Ройха, купавшегося в озере вместе с Медб, а сам пал от руки Конала, Медб поселилась на острове[133] посреди Лох-Риб и завела обыкновение купаться каждое утро в прибрежной заводи неподалеку от того места, куда причаливали приплывавшие ладьи. Форбуйде, сын Конхобара, узнал об этом и однажды сумел незамеченным добраться до источника и измерить расстояние от него до берега озера. Затем он вернулся в Эмайн, отмерил в удобном месте такое же расстояние, водрузил шест, на верхушку положил яблоко и стал упражняться в стрельбе из пращи по этой цели, пока не научился без промаха сбивать яблоко. И вот однажды, выжидая на берегу Лох-Риб, он увидел, как Медб вошла в воду, зарядил пращу и выстрелил так метко, что поразил ее в середину лба.

Китинг сообщает, что великая королева-воительница правила в Коннахте восемьдесят восемь лет. Она – яркий образчик того типа женщин, который особенно любили воспевать гэльские барды. Таким женщинам свойственны отнюдь не нежность и скромность, а скорее яростная, неукротимая энергия. Читатель нередко сталкивается с женщинами-воинами типа Скатах и Айфе, и здесь нетрудно вспомнить жен галлов с белоснежными руками, которых столь опасно было беспокоить, согласно сообщениям классических авторов. Гэльским поэтам, чьи представления во многом схожи с идеями рыцарского романа, была совершенно чужда мысль о принципиально разном статусе мужчин и женщин. С женщинами обращались, их оценивали совершенно так же, как и мужчин, не как служанок и не как богинь, и мы знаем, что и во времена вполне исторические они наравне с мужьями шли в битву – от подобной практики отказались только в VI столетии.

Фергус Мак Леда и Малый народ

Из сказаний уладского цикла, не связанных с образом Кухулина, наиболее интересно, пожалуй, предание о Фергусе Мак Леде и короле Малого народа. В этой повести Фергус фигурирует в качестве короля Ульстера, но, поскольку он был современником Конхобара, сына Несс, и в «Похищении быка из Куальнге» следует за последним на битву, можно заключить, что в действительности это был знатный лорд, вроде Кухулина или Эогана из Фернмага.

Действие сказания начинается в Фэйлинн, или Стране Маленького народца – у этого забавного племени эльфов действуют все человеческие установления, только в уменьшенном масштабе; кроме того, они наделены магической силой, как и вообще карлики в литературе древних народов. Иубдан, король этой страны, упившись на пиру вином, начинает хвастаться своим могуществом и своим непобедимым войском – разве нет у него силача Угрюмца, который, как известно, может одним ударом срубить головку чертополоха? Но королевский бард Эйсирт слышал кое-что о племени великанов, живущих за морем в земле, именуемой Ульстер, и якобы один человек из этого народа с легкостью может уничтожить целое войско Маленького народца. Бард своими речами неосторожно задел тщеславие монарха, поэтому его за такую дерзость тотчас же отправили в темницу и освободили только тогда, когда он пообещал немедленно отправиться в страну великанов и представить доказательство их существования.

Так Эйсирт отправился в путь; и вот в один прекрасный день король Фергус и его советники обнаружили у ворот крепости крошечного малыша, одетого в роскошные одежды королевского барда, который требовал впустить его. Внутрь его внес королевский карлик и певец Аиде; Эйсирт очаровал всех присутствующих своими мудрыми и остроумными высказываниями, получил достойные дары, которые тут же поделил между поэтами и другими приближенными ульстерского короля, а затем отправился домой, взяв с собой карлика Аиде; перед ним Малый народ разбегался, как перед «фоморским гигантом», хотя Эйсирт объяснил, что обычный улад может нести его как ребенка. Иубдан вполне поверил герою, но отважный бард накладывает на него гейс отправиться самому во дворец Фергуса и попробовать кашу короля. Иубдан, видевший Аиде, конечно, в ужасе, но готов идти и просит Бебо, свою жену, сопровождать его. «Дурно ты сделал, – сказала она, – когда посадил Эйсирта в темницу; но нет никого под солнцем, кто заставил бы тебя слушаться голоса рассудка».

Они пустились в путь; чудесный конь перенес их через море, и в полночь они стояли перед королевским дворцом. «Давай попробуем кашу, как нам велено, – сказала Бебо, – и покинем это место до рассвета». Они прокрались внутрь и нашли горшок с кашей, до края которого Иубдан мог дотянуться, только стоя на спине лошади. Пытаясь добраться до каши, он теряет равновесие и падает в горшок. Он увязает в густом вареве, и в таком незавидном положении утром обнаруживают его поварята; рядом плачет верная Бебо. Их приносят Фергусу, который страшно удивляется, что в его дворце обнаружился еще один крошечный человечек, да еще вместе с женой. Он хорошо обращается с гостями, но не соглашается отпустить их домой. Далее в легенде с несколько раблезианским юмором рассказывается о приключениях Бебо и приводится замечательное стихотворение, которое якобы произнес Иубдан в наставление слуге, поддерживавшему огонь в камине Фергуса. Приведем несколько извлечений из него:

«Не сжигай сладостную яблоню со склоненными ветвями, с белыми цветами, к изящной кроне которой каждый протянет руку.

Не сжигай благородную иву, вечное украшение песен; пчелы пьют из ее цветов, много радости – укрыться под ней.

Изящное, стройное древо друидов, рябину с плодами ее, эту сжигай; но избегай слабых деревьев, не сжигай хрупкий орешник.

Ясень с темными почками не сжигай – дерево это гонит колесо и дарует вознице хлыст; копье из ясеня – коромысло битвы».

Наконец от Малого народа является целое посольство и просит Фергуса вернуть им их короля. Фергус отказывает им, после чего они насылают на Ульстер разные несчастья: губят колосья, лишают дойных коров молока, портят колодцы и т. д.; но Фергус непреклонен. Тогда они, божества земли, обещают, что поля перед королевским дворцом больше не понадобится ни пахать, ни засеивать, и все же они будут каждый год родить хлеб; но все тщетно. Наконец Иубдан перечисляет Фергусу лучшие из своих сокровищ – например, котел, что никогда не пустеет, арфа, что играет сама по себе; он упоминает и о чудесных водяных башмаках, надев которые можно идти по воде или под водой так же, как по суше. Фергус соглашается отпустить маленького короля в обмен на башмаки, и Иубдан получает свободу.

Позор Фергуса

Но смертному лучше не иметь дело с жителями Волшебной Страны – в их дарах часто таится зло; так было и на этот раз. Фергус изучал глубины ирландских озер и рек; но однажды в Лох-Рудрайге он повстречался с жившим там чудовищем – это был Муйрдрис, или речной конь, и Фергус едва-едва сумел спастись от него. От ужаса, пережитого при этой встрече, лицо его исказилось; но поскольку человек с изъяном не может править в Ирландии, то королева и знатные мужи под благовидным предлогом убрали из дворца все зеркала, так что он не узнал, как выглядит. Но однажды он ударил за некую провинность свою служанку, и возмущенная девушка закричала: «Лучше бы ты, Фергус, отомстил речному коню, что так исказил твое лицо, чем храбро сражался с женщинами!» Фергус приказал принести зеркало и взглянул в него. «Поистине, – сказал он, – речной конь из Лох-Рудрайге сделал это».

Смерть Фергуса

Конец этой повести мы можем изложить в прекрасных стихотворных строчках Сэмуэля Фергюсона. Фергус надел волшебные башмаки, взял меч и отправился к Лох-Рудрайге:

И день прошел, и ночь прошла —

Его не видно под волной,

Но все улады с берегов

Увидели – вода как кровь —

Забрезжил алый восход едва,

Он встал из волн – Муйрдриса голова

В руке! и вновь вернулась красота

К нему, и каждая черта

И величава, и чиста.

Он кинул на берег трофей

– О люди Ульстера, – сказал, —

Я победил! – и вновь исчез в волнах[134].

Ироническая трактовка волшебства в этой повести говорит, казалось бы, о ее позднем происхождении, однако трагизм и благородство конца неопровержимо свидетельствуют, что она принадлежит к уладскому циклу, и в ней представлено то же мировоззрение, что и в сагах о Кухулине, если даже создана она была в другой период.

Значение ирландских топонимов

Прежде чем распроститься с этим замечательным циклом, давайте займемся вопросом, которым, возможно, уже задавались многие читатели, – давайте выясним, в какой степени память о главных его героях и эпизодах сохранилась в нынешних ирландских топонимах. Примеров такой фиксации можно найти достаточно много, если говорить о корпусе ирландских преданий в целом и в особенности – об уладском цикле. Поистине, и теперь, по прошествии многих столетий тьмы и забвения, названия напоминают нам о той сокровищнице героических преданий, которая лишь сегодня, трудами наших современников, постепенно открывается нашему взору. Название маленького городка Эрди, как мы уже видели, отсылает нас к трагической гибели Фер Диада от руки его любимого друга, величайшего героя гэлов. Развалины Дун-Барух, откуда Фергус получил предательское приглашение на пир, до сих пор возвышаются над водами Мойле, через которые переправлялись Найси и Дейрдре, спеша навстречу своей судьбе. Холм Броска в Западном Миде напоминает о доблестном властителе, толпе глазеющих женщин и затаившемся враге со смертоносным снарядом. Название Армага, или Ард-Махи, несет в себе память о чудесной жене и ее героическом самопожертвовании, а там, где богиня войны булавкой от застежки очертила размеры королевской твердыни Ульстера, до сих пор сохранился поросший травой земляной вал. Полный перечень названий такого рода занял бы не одну страницу. Возможно, нигде в современном мире топонимы не насыщены так мифологическим содержанием, как в Ирландии. Поэзия и миф в прямом смысле впитались в почву Эрин; сама земля здесь являет собой подлинный источник вдохновения, если только у нас достанет проницательности, чтобы увидеть его, и искусности – чтобы им воспользоваться.

Глава 6

Саги цикла Оссиана Фении в Эрин

Подобно тому как саги уладского цикла группируются вокруг героического образа Пса Кулана, точно так же саги цикла Оссиана объединяет образ Финна Мак Кумала, сын которого Ойсин (или Оссиан, согласно Макферсону, впервые в своих «переводах» представившему этого героя англоговорящему читателю) был одновременно и воином, и поэтом; ему-то и приписывается авторство большинства этих преданий. Считается, что события уладского цикла происходили примерно во времена Рождества Христова. Действие цикла Оссиана разворачивается главным образом в период правления Кормака Мак Арта, жившего в III столетии н. э. Тогда ирландские фении – нечто вроде военного ордена, состоявшего главным образом из членов двух кланов – клана Байшкне и клана Морны, – служившие верховному королю и оборонявшие страну от иноземных захватчиков, достигли под руководством Финна вершины своей славы.

Древнеирландские хронисты представляют историю Финна и фениев в целом довольно мрачной. Едва ли это действительно было так. Во времена фениев Ирландия не страдала от чужеземных вторжений, и авторы саг ничего не сообщают нам о реальной обстановке в стране, больше интересуясь Волшебными землями, населенными самыми разными нечеловеческими существами, как прекрасными, так и пугающими, нежели бренным миром, в котором обитают обычные мужчины и женщины. Современный критически настроенный читатель вскоре почувствует, что искать за этим сверкающим миражом какую-либо рациональную основу бессмысленно. Но этот мираж создавали столь одаренные поэты и сказители, что он произвел неизгладимое впечатление ирландских и шотландских гэлов.

Цикл Оссиана

Древнейшие из сохранившихся повестей этого цикла содержатся в рукописях XI–XII вв., а составлены они были, вероятно, парой столетий ранее. Однако цикл оказался весьма жизнеспособен и развивался на протяжении почти тысячелетия, вплоть до «Лэ об Ойсине в Стране Юности» Майкла Комина, написанной около 1750 г.; ею завершается долгая история гэльской литературы[135]. Было подсчитано, что, если напечатать все сохранившиеся сказания и поэмы цикла Оссиана, они займут примерно двадцать пять томов такого же размера, как эта книжка. Более того, множество легенд, не зафиксированных в рукописях, в течение последних столетий было записано со слов так называемого «необразованного» крестьянства на севере Шотландии и в ирландскоговорящих областях Ирландии. Изучение основных особенностей литературных произведений, не утративших своей притягательности на протяжении стольких лет, безусловно представляет значительный интерес.

Отличия от уладского цикла

Начнем с того, что здесь читатель погружается в совершенно иную атмосферу, нежели та, в которой действуют герои саг уладского цикла. Здесь все говорит о временах более поздних, когда жизнь перестала быть настолько тяжелой и жестокой, когда люди обитали главным образом в городах, когда народ Племен богини Дану рассматривали скорее как волшебных существ, чем как богов, в литературе чаще воспевались чудеса и романтические приключения, нежели героизм и самопожертвование. Дикая природа, пейзажи, пение птиц, лесная погоня, таинственные происшествия – все это привлекает авторов цикла Оссиана, что неоспоримо отсылает нас к эпохе, когда свободная жизнь под открытым небом, под пологом лесов идеализировалась как нечто ушедшее, далекое и невозможное. Бросается в глаза также и перемена места действия. Авторы повестей об окружении Конхобара находили вдохновение среди серых холмов и суровых скалистых побережий Ульстера. Читая сказания цикла Оссиана, мы оказываемся в центральной или южной Ирландии. Большая часть событий разворачивается среди нежного очарования Килларни, и разница между местностями сказалась и в содержании саг.

Следует отметить, что, какие бы удивительные, чудесные события ни происходили в повествованиях уладского цикла, конечный смысл почти любой легенды, то, ради чего понадобились все волшебные декорации, – это нечто реальное, человеческое, это пороки и добродетели, долг и страсть мужчин и женщин. В цикле Оссиана дело обстоит в общем и целом иначе. По-видимому, более возвышенная струя литературного творчества к тому времени истощилась, и теперь перед нами красота ради красоты и романтика ради романтики. Нечто страшное или загадочное всего лишь щекочет нервы читателю. В лучшем случае повести Оссиана представляют собой

Изящные украшенья

Улетающего мгновенья.

В них нет того, что присуще благороднейшим произведениям искусства, как и благороднейшим людям, – способности «предупреждать, утешать и приказывать».

Приход Финна

Король Кормак Мак Арт был реальной исторической личностью, чего, вероятно, нельзя сказать о Конхобаре, сыне Несс. Сложнее ответить на вопрос, существовал ли в действительности прообраз его великого военачальника Финна. Однако нам совершенно не обязательно задаваться этим вопросом. Финн – творение кельтской фантазии в конкретной стране на конкретном этапе развития; и наша задача здесь – разобраться, какие черты характера ирландцы сочли нужным идеализировать и приписать герою сказаний.

Финн, как и большинство ирландских героев, имел некое отношение к Племенам богини Дану. Его мать, Муйрне Белая Шея, приходилась внучкой Нуаду Серебряная Рука, женившемуся на Этлин – той самой Этлин, которая родила Киану солнечного бога Луга. Отцом Финна был Кумал, сын Френмора. Он был главой клана Байшкне, соперничавшего с кланом Морна за главенство над фениями, и погиб от рук своих врагов в битве при Кнухе[136].

В клан Морна входил человек по имени Лиатлуахра, правитель Лиахра, что в Коннахте; он был хранителем сокровищ фениев, и на его попечении находилась особая Сумка, сделанная из кожи журавля; в ней лежали волшебное оружие и бесценные самоцветы, оставшиеся с тех времен, когда на острове правили Племена богини Дану. Лиатлуахра стал также хранителем сокровищ клана Морна; он держал сумку в Рат-Лиахре.

После того как Кумал потерпел поражение и погиб, Муйрне нашла убежище в лесах Слиаб-Блойм и там родила сына, которого назвала Демне. Боясь, что клан Морна отыщет его и убьет, она отдала его на воспитание двум жившим в чаще старухам, а сама вышла замуж за короля, правившего в Керри. Когда Демне подрос, его стали называть Финн («Светлый») из-за белизны кожи и золотых волос, и позднее он прославился именно под этим именем. Первым его подвигом стало убийство Лиатлуахра; так он завладел сумкой с сокровищами. Затем мальчик отыскал своего дядю Кримала, который вместе с горсткой других стариков, некогда вождей клана Байшкне, избежавших гибели у Кастлкнока, обитал в глуши коннахтских лесов, терпя нужду и лишения. Он приставил к этим почтенным людям стражей и помощников из числа юношей, последовавших за ним, и отдал им сумку с сокровищами. Сам же Финн отправился учиться мудрости и поэзии у мудреца-друида по имени Финнекес, жившего на берегу реки Бойн. Там, в глубинах этой реки, в воды которой орешник ронял Орехи Познания, жил Финтан, Лосось Знания; и тот, кто съел бы его, обрел бы всю мудрость минувших эпох. Финнекес много времени потратил, пытаясь изловить лосося, но все было тщетно, пока Финн не стал его учеником. Итак, однажды друид все же поймал желанную рыбку и велел Финну сварить ее, строго-настрого запретив пробовать кушанье, наказав только сообщить, когда оно будет готово. Мальчик принес блюдо, но Финнекес заметил, что выражение его лица изменилось. «Пробовал ли ты лосося?» – спросил он. «Нет, – отвечал Финн, – но когда я вынимал его, то обжег себе палец и сунул его в рот». – «Возьми Лосося Знания и съешь его, – молвил Финнекес, – ибо в тебе исполнилось пророчество. А затем уходи, ибо мне нечему больше учить тебя».

После этого Финн стал столь же мудр, сколь силен и отважен, и говорят, что, когда он желал узнать, что случится в будущем или что происходит в других местах, он засовывал палец в рот и все, что нужно, становилось ему известно.

Финн и Демон

В то время предводителем фениев был Голл, сын Морны, однако Финн, достигнув положенного возраста, захотел занять место своего отца Кумала. С этой целью он отправился в Тару на Большое празднество, во время которого в пределах Тары никто не может поднять на другого руку, и сел среди воинов короля и фениев. Король заметил незнакомого человека и спросил, каковы его имя и род. «Я Финн, сын Кумала, – ответил юноша, – и я пришел служить тебе, о король, так же, как мой отец». Властитель с радостью выслушал это известие, и Финн принес ему клятву верности. Спустя немного времени Тару начал беспокоить некий демон, который являлся в сумерках и, бросая огненные шары, поджигал город, и никто не мог сразиться с ним, поскольку при приближении воина чудище начинало играть на арфе так сладостно, что слышавший его музыку погружался в грезы и забывал все на свете, мечтая только слушать, слушать и слушать. Когда Финн узнал об этом, он пришел к королю и сказал: «Если я убью чудище, стану ли я, как мой отец, вождем фениев?» – «Да, конечно», – ответил король и поклялся в этом.

Здесь следует добавить, что в число фениев входил воин по имени Фиаха – друг отца Финна Кумала, которому принадлежало волшебное копье с бронзовым наконечником и заклепками из арабского золота. Обычно наконечник завязывали в кожаный мешочек, поскольку он обладал следующим интересным свойством: стоило обнаженное острие приложить ко лбу, как человек преисполнялся силы и боевого безумия, что делало его непобедимым. Это-то копье Фиаха дал Финну, объяснив все, что требовалось, и с ним Финн вышел на вал Тары дожидаться прихода чудища. Когда наступила ночь и на равнине вокруг холма стал сгущаться туман, он увидел приближающуюся призрачную фигуру и заслышал звуки волшебной арфы. Но, приложив копье ко лбу, воин стряхнул заклятие, призрак бежал от него к сиду Слиаб-Фуайт, и там Финн нагнал и убил его и принес его голову в Тару.

Тогда король Кормак вывел Финна к фениям и велел им либо принести клятву верности своему новому вождю, либо искать службы в другом месте. Первым клятву принес Голл Мак Мор на, а за ним – все остальные, и так Финн стал предводителем фениев Эрин и оставался им до самой смерти.

Могучие воины Финна: Конан Мак Лиатлуахра

С появлением Финна фении достигли вершин своей славы, и после его смерти завершилась и эпоха их величия. Ибо он предводительствовал ими, как никто другой, мудро и сурово, и никогда никому не завидовал и никого не обижал, но сам прощал все обиды, кроме только неповиновения. Рассказывают, что Конан, сын правителя Луахры, того самого, которого Финн убил у Рат-Луахра и у кого он забрал сумку с сокровищами, семь лет жил вне закона, охотясь на фениев, убивая людей и собак, поджигая дома и угоняя скот. Наконец фении поймали его в ловушку в Карн-Леви, что в Мунстере; когда Конан понял, что не сможет бежать, он подкрался к Финну, присевшему отдохнуть после долгой погони, и обхватил его сзади, лишив возможности двигаться. Финн знал, кто держит его, и спросил: «Чего ты хочешь, Конан?» И Конан сказал: «Обещать тебе службу и верность, ибо мне уже не спастись от твоего гнева». И Финн рассмеялся и произнес: «Будь по-твоему, Конан, и, если ты станешь верным и доблестным воином, я тоже стану хранить слово». Конан служил ему тридцать лет, и не было среди фениев воина более дерзкого и стойкого в битве.

Конан Мак Морна

Был среди фениев и другой Конан, а именно – Конан Мак Морна, лысый и неуклюжий великан, необыкновенно острый на язык; сколь бы благородными и доблестными ни были деяния, Конан Лысый не упускал возможности их высмеять. Говорят, что на спине и ягодицах у него была черная овечья шерсть вместо человеческой кожи, и вот что послужило этому причиной. Однажды на охоте Конан и несколько других фениев неожиданно вышли к величественной крепости, с белыми стенами и разноцветными крышами, и зашли внутрь, надеясь на гостеприимство. Но в замке не было ни души; только пустые чертоги, принадлежащие как будто богатому и знатному человеку, с колоннами из кедрового дерева и шелковыми драпировками. Посредине высился накрытый стол, где лежало мясо кабана и оленя и стояла тисовая кадка, наполненная красным вином, и золотые и серебряные кубки. Фении радостно принялись есть и пить, поскольку они проголодались после охоты, и за столом послышался говор и веселый смех. Но вдруг один из воинов вскочил в изумлении, и тут все заметили, что завешанные драпировками стены превратились в грубые бревенчатые, а на месте потолка увидели пучки закопченного тростника, как в пастушьей хижине. Тогда фении поняли, что попались в ловушку сидов, и бросились к выходу, сжавшемуся до размеров лисьей норы; однако Конан Лысый продолжал пожирать стоявшие на столе яства и не обращал ни на что внимания. Товарищи позвали его, и, когда все уже выбежали, он попытался встать, но почувствовал, что приклеился к стулу и не может пошевельнуться. Тогда двое фениев вернулись, взяли его под мышки и рванули; но большая часть его одежды и кожи осталась на кресле. Не зная, что делать, воины прикрыли спину Конана первым, что попалось под руку: это оказалась шкура черной овцы, украденной ими из стада одного крестьянина. Шкура приросла, и Конан ходил с ней до самой смерти.

Хотя Конан был трус и редко участвовал в сражениях, рассказывают, что однажды от его руки пал доблестный воин. Это случилось в день великой битвы на Холме Погибели в Керри. Лиаган, один из неправедно вторгшихся чужеземцев, вышел вперед и вызвал на поединок храбрейшего из фениев, а те в насмешку вытолкали к нему Конана. Лиаган, наделенный больше силой, нежели умом, увидев противника, начал смеяться и сказал: «Глупо ты делаешь, лысый старик». Конан все приближался, и Лиаган поднял руку; тогда Конан сказал: «Поистине, тебе сильнее угрожает тот, кто позади, чем тот, кто впереди». Лиаган обернулся; тут Конан срубил ему голову, бросил меч и спрятался среди хохочущих фениев. Но Финн очень разгневался, поскольку победа была добыта хитростью.

Диармайд О'Дивне

Одним из лучших друзей Финна был Диармайд О'Дивне. Он был столь красив и благороден на вид, что ни одна женщина не могла отказать ему, и рассказывают, что он никогда не знал усталости и шаг его после целого дня сражений или охоты был столь же легок, как и вначале. Они с Финном очень любили друг друга до того дня, когда Финн, уже старик, решил взять в жены Грайне, дочь верховного короля Кормака. В ночь свадьбы Грайне заставила Диармайда бежать с ней; он совершил этот поступок против своей воли, и он стоил ему жизни. Грайне же возвратилась к Финну, и фении, видевшие ее, горько усмехались; ибо для них и двадцать таких, как она, не стоили мизинца погибшего.

Кайльте Мак Ронан и Ойсин

Одним из управителей дома Финна был Кайльте Мак Ронан, могучий воин и одновременно сладкогласый сказитель. Нельзя позабыть также и Ойсина, сына Финна, величайшего поэта гэлов; но о нем речь пойдет позднее.

Осгар

У Ойсина был сын Осгар, самый яростный боец между фениями. В первой же схватке он убил трех королей, а однажды, охваченный безумием, он нечаянно погубил своего друга и соученика Луйне. Женой его стала прекрасная Айдайн; после гибели Осгара в битве при Габре она умерла от горя, и Ойсин похоронил ее на холме Бен-Эдар и поставил на этом месте большой камень, который сохранился и по сей день. Осгар в этих сказаниях выступает как воплощение грубой силы, его сердце «подобно изогнутому рогу, окованному сталью»; этот человек создан для войны, в той же мере как меч или копье.

Гайне Мак Луга

Перечисляя воинов Финна, необходимо упомянуть и Гайне, сына Луга. Его мать была воспитанницей Финна. Гайне вскормила женщина по имени Прекрасная Мане, воспитавшая многих фениев. Когда пришел срок юноше получить оружие, он принес Финну клятву верности, и тот поставил его во главе одного из отрядов. Но Гайне оказался человеком ленивым и себялюбивым, он все время хвастался своим воинским искусством, никогда не водил людей на охоту на оленя или кабана и часто бил своих собак и слуг. В конце концов подчиненные ему фении явились к Финну на Лох-Лена, что в Килларни, пожаловались на предводителя и сказали: «Выбирай, Финн: мы или Мак Луга».

Тогда Финн послал за Гайне и стал расспрашивать его, но не добился вразумительного ответа. Тогда вождь принялся наставлять его в том, что необходимо знать благородному юноше, имеющему под своим началом воинов, и звучало это так:

Законы фениев

Сын Луга, если ты выбрал службу воина, будь скромен при дворе вождя и суров на узкой дороге.

Не бей без вины свою собаку; не обвиняй свою жену, пока не удостоверишься в ее провинности.

В битве не связывайся с насмешником, ибо он всего лишь глупец, о Мак Луга.

Не порицай того, о ком идет плохая слава; не принимай участия в уличной драке; не говори с сумасшедшим или калекой.

Две трети своей доброты отдавай женщинам, тем, кто ползает по полу (маленьким детям), и поэтам и не будь жесток к простому народу.

Не бахвалься и не произноси того, в чем ты не уверен; стыдно говорить торжественным тоном то, чего нельзя исполнить.

Пока ты жив, не забывай о своем повелителе; ни за золото, ни за любую другую награду не отрекайся от того, кого ты обязался защищать.

Перед вождем не брани его людей, ибо это не дело для человека благородной крови.

Не разноси слухи и не произноси клеветы; не говори много и не осуждай строго. Ты настроишь против себя людей, каким бы хорошим человеком ты ни был.

Не будь завсегдатаем питейного дома, и не станешь предметом насмешек в старости; не водись с людьми скудного достатка.

Свободно раздавай то, что имеешь; пусть скряга не будет твоим другом.

Не нападай на вождя и не давай ему повода дурно говорить о тебе.

Береги свое оружие; не опускай меча, пока не закончится битва.

Старайся больше давать, чем отказывать, и следуй велениям доброты, о сын Луга.

И сказано, что сын Луга внял этим советам, оставил дурное поведение и стал одним из лучших воинов Финна.

Характер Финна

Тому же Финн учил и прочих своих последователей, и лучшие из них не уступали своему предводителю в доблести и благородстве. Каждый из них ставил славу своих товарищей выше, чем свою собственную, и говорили, что во всем мире нет человека, который мог бы сравниться с Финном.

О нем сказано: «Он раздавал золото, как листья, и серебро, как морскую пену»; и если он делал кому-то подарок, а этот человек позднее ссорился с ним, он никогда не требовал вернуть дар.

Испытания фениев

Во времена Финна, чтобы быть принятым в ряды фениев, требовалось пройти множество серьезных испытаний. Кандидату надлежало изучить двенадцать поэтических книг и самому слагать стихи в размере, в котором писали знаменитые ирландские стихотворцы. Затем его по пояс зарывали в землю, и он, вооруженный щитом и ореховой палкой, должен был защищаться от копий, которые метали в него девять воинов; и если он получал рану, то он не мог стать фением. Затем волосы его заплетались в косы, а фении начинали охоту на него. Если его настигали, или косы его цеплялись за что-то, или если сухая ветка трещала у него под ногой – его не принимали. Он должен был уметь прыгнуть выше своих бровей, и передвигаться на уровне ниже своих колен, и суметь на бегу выдернуть колючку из ноги. А при женитьбе он никогда не брал приданого.

Кайльте и Святой Патрик

Рассказывают, что один из фениев, а именно Кайльте, дожил до глубокой старости, узрел святого Патрика, принял от него крещение и поведал ему множество историй о Финне и его людях, которые старательно записал писец Патрика. И однажды святой спросил его, как фении достигли такого могущества и славы, что вся Ирландия воспевала их деяния. Кайльте отвечал: «Правда была в наших сердцах и сила – в наших руках, и то, что мы говорили, мы исполняли».

Вот что еще рассказывали о Кайльте. Уже после того, как он принял крещение, случилось ему однажды оказаться в Лейни, что в Коннахте; там располагался сид Дайме, чудесных обитателей которого постоянно грабили и разоряли морские разбойники. Сиды призвали Кайльте на помощь и благодаря его доблести и мудрости сумели прогнать пиратов, но сам воин был тяжело ранен. И, будучи уже очень старым человеком, Кайльте попросил, чтобы Эоган, провидец Волшебного народа, предсказал ему, как долго он еще проживет. Эоган сказал: «Пройдет семнадцать лет, о славный Кайльте, прежде чем ты упадешь в пруд Тары, и это станет большим горем для всего королевского двора». – «Точно так говорил мне мой вождь и повелитель, мой страж и защитник, Финн, – воскликнул Кайльте, – но что же вы дадите мне за избавление от величайшего из постигавших вас бедствий?» – «Великую награду, – отвечал Волшебный народ, – своим искусством мы превратим тебя в юношу, и к тебе вернется вся твоя прежняя сила». – «О нет, боже сохрани, – отвечал Кайльте, – чтобы я носил колдовское обличье, а не то, которое мой Создатель, истинный и всемогущий Господь, даровал мне». – «Вот слова истинного воина и героя, и хорошо то, что ты сказал», – молвили сиды. Они исцелили его раны и все телесные немощи, и он пожелал им удачи и благословил их и пошел своей дорогой.

Рождение Ойсина

Однажды, когда Финн и его друзья с собаками возвращались с охоты в свой дом, на тропу перед ними выскочила прекрасная олениха, и воины погнались за ней, тем более что она бежала как раз в сторону их жилища. Скоро все преследователи отстали, кроме только самого Финна и двух его гончих, Брана и Сколауна. Собаки эти были необычными; ибо Туирен, сестру Муйрне, матери Финна, превратила в гончую женщина из Волшебного народа, которая полюбила мужа Туирен, Уллана; и двух псов Финна родила Туирен в этом обличье. Они были лучшими гончими в Ирландии, и Финн очень любил их; говорят, что он плакал два раза в жизни, и один раз – когда умер Бран.

Наконец Финн увидел, что олениха остановилась и легла, а собаки начали прыгать вокруг нее и лизать ее морду и ноги. Тогда воин отдал приказ не причинять животному вреда и отвел ее в свою крепость; и по дороге она продолжала играть с собаками.

Ночью Финн открыл глаза и увидел у своего изголовья прекраснейшую женщину, какую он когда-либо видел.

«О Финн, я – Саба, – произнесла она, – и я – та самая олениха, которую вы сегодня преследовали. Я отказала в своей любви друиду из Волшебного народа по прозванию Темный, и тогда он придал мне это обличье, и я три года носила его. Но слуга Темного, жалея меня, однажды открыл мне, о Финн, что, если я попаду в твой знаменитый Дун Алмайн, я избавлюсь от всех заклятий, и мой истинный облик вновь возвратится ко мне. Я боялась, что меня разорвут на куски твои псы или убьют твои охотники, но мне удалось бежать так быстро, что меня настигли только ты и Бран со Сколауном, а люди по природе не причинили бы мне вреда». – «Не бойся, о дева, – молвил Финн, – мы, фении, свободны, и наши гости свободны также; здесь никто не станет ни к чему принуждать тебя».

Так Саба поселилась вместе с Финном, и он сделал ее своей женой; и так полюбил ее, что не находил больше радости ни в сражении, ни в охоте и целыми месяцами не отходил от своей супруги. Она любила его не меньше, и радость их была подобна радости бессмертных в Стране Юности. Но однажды до Финна дошла весть, что в заливе Дублина стоят корабли северян, и он созвал своих воинов на битву. «Ибо, – как сказал он Сабе, – ирландцы платят нам дань и дают кров затем, чтобы мы защищали их от чужеземцев, и стыдно нам принимать от них дары и не исполнять собственных обещаний». И еще он припомнил слова Голла Мак Морна, сказанные им, когда фении однажды оказались в кольце врагов: «Человек живет после смерти, но не дольше, чем живет его слава».

Семь дней потребовалось Финну, чтобы прогнать северян от берегов Эрин. На восьмой день он возвратился и, войдя в дом, заметил печаль на лицах своих слуг; и Саба не дожидалась его на валу. Он спросил, что случилось, и услышал следующее:

«Пока ты, отец наш и повелитель, сражался с врагами, Саба все смотрела на дорогу, ожидая, когда ты вернешься; и как-то мы увидели, что к дому приближается некто, во всем похожий на тебя, и Бран и Сколаун сопровождали его; и казалось, что вдалеке раздается охотничий клич фениев. Саба помчалась к воротам, и мы не могли остановить ее, так спешила она к призраку. Но вдруг она остановилась и закричала громко и отчаянно, и твое подобие ударило ее ореховым жезлом, и вот на тропе уже не было женщины, а только стройная лань. Собаки погнали ее и не дали вернуться к воротам замка. Мы схватили оружие и побежали сразиться с колдуном, но там уже никого не было, только слышался топот копыт и лай собак, и кто-то из нас говорил, что они долетают с одной стороны, а кто-то – что с другой; шум удалялся и удалялся и в конце концов стих. Мы сделали все, что могли, о Финн; Саба ушла».

Тогда Финн прижал руку к груди и, не сказав ни слова, прошел в свои покои. Никто не видел его ни в этот день, ни в следующий. Затем он появился и по-прежнему командовал фениями, но еще семь лет искал Сабу в каждой долине, в каждом лесу, в каждой пещере Ирландии и никогда не брал с собой других собак, кроме Брана и Сколауна. Наконец он оставил всякую надежду отыскать жену и продолжал охотиться, как прежде. Однажды фении охотились в Бен-Булбане, что в Слиго, и вдруг услышали, как лай собак сменился яростным рычанием и визгом, словно они схватились с каким-то зверем; подоспев, воины увидели, что под высоким деревом стоит обнаженный мальчик с длинными волосами и собаки пытаются схватить его, но Бран и Сколаун его защищают. Мальчик был высок и статен, и, когда охотники приблизились, он посмотрел на них без страха, не обращая внимания на собачью возню у ног. Фении отогнали псов и взяли ребенка с собой; Финн хранил молчание и пристально всматривался в лицо мальчика. Со временем ребенок научился говорить, и вот что он рассказал.

Он не знал отца и другой матери, кроме нежной оленихи, с которой он жил в зеленой, уютной долине, огражденной со всех сторон высокими скалами и глубокими расселинами. Летом мальчик питался фруктами и плодами, а зимой в пещере для него всегда находился запас еды. Временами к ним приходил высокий темнолицый человек; он говорил с матерью то нежно, а то с яростью, но она всегда убегала, испугавшись, и человек удалялся в гневе. Наконец наступил день, когда темнолицый очень долго говорил с матерью, и в голосе его сменялись все оттенки просьбы, мольбы и гнева, но она не подходила к нему и не выказывала ничего, кроме страха и отвращения. Тогда темный человек подошел ближе, ударил ее ореховым жезлом и пошел прочь; и в этот раз она пошла за ним, но оглядывалась на сына и жалобно стонала. Мальчик попытался побежать за ними и понял, что не может шевельнуться; испустив вопль гнева и отчаяния, он упал на землю и лишился чувств. Очнулся он на склоне горы на Бен-Булбане и несколько дней пытался отыскать ту зеленую долину, но так и не смог найти ее. Вскоре на него наткнулись собаки; но чем окончилась история его матери-оленихи и Темного друида, никто не знает.

Финн дал мальчику имя Ойсин (Олененок), и он стал доблестным воином, но еще больше прославился своими песнями и сказаниями; передавая из уст в уста легенды о фениях, люди и по сей день говорят: «Так пел бард Ойсин, сын Финна».

Ойсин и Ниам

Однажды туманным летним утром Финн и Ойсин с товарищами охотились на берегах Лох-Лена и вдруг увидели, как к ним приближается невероятно прекрасная девушка верхом на белоснежном скакуне. Она носила королевское одеяние; голову ее украшала золотая корона, и всю ее окутывал, спускаясь до самой земли, темно-коричневый шелковый плащ, расшитый золотыми звездами. На копытах коня сверкали серебряные подковы, а над головой его раскачивался золотой султан. Подскакав ближе, дева сказала Финну: «Издалека лежал путь мой, но наконец-то я нашла тебя, о Финн, сын Кумала».

Тогда Финн спросил: «Где твоя земля и каков твой народ, о дева, и зачем ты искала меня?»

«Имя мое, – отвечала она, – Ниам Золотоволосая. Я дочь правителя Страны Юности, привела же меня сюда любовь к твоему сыну Ойсину. – Затем она повернулась к Ойсину и робко спросила его: – Пойдешь ли ты со мной, о Ойсин, в страну моего отца?»

И Ойсин отвечал: «Да, до конца мира я останусь с тобой», ибо таково было чудесное заклятие, наложенное девой, что он желал отныне только ее любви.

Тогда дева стала рассказывать о земле за морем, призывая туда своего возлюбленного, и всех вокруг охватило оцепенение: кони не грызли удила, не лаяли псы, и ветер не шевельнул кроны деревьев, пока она не закончила свой рассказ. И слова ее казались воинам самой прекрасной речью из когда-либо слышанных, но вспомнить они смогли только вот что:

Эта земля чудесней всех грез о ней,

Прекрасней, чем все, что видали твои глаза.

Там деревья приносят плоды круглый год

И круглый год благоухают цветы.

Диким медом там оплывают деревья в лесу;

Запасы вина и меда не могут иссякнуть.

Не знает живущий там ни болезней, ни боли,

И смерть и распад никогда не коснутся его.

Пир не надоедает, и не утомляет охота,

И музыка не замолкает в чертогах от века.

Золото и самоцветы Блаженной Страны

Затмят все чудеса, что когда-либо грезились людям.

У тебя будут кони волшебной породы,

У тебя будут гончие, что перегонят ветер;

Сотня воинов знатных пойдет за тобою в сраженье,

Сотня прекрасных дев станет петь, чтобы ты уснул.

Корона владыки увенчает твое чело,

На боку твоем повиснет волшебный клинок,

И ты станешь повелителем всех в Блаженной Стране

И повелителем Ниам Золотоволосой.

Когда чудесная песнь подошла к концу, фении увидели, что Ойсин восседает на волшебном коне и держит деву в объятиях, и прежде, чем они смогли пошевельнуться или произнести хоть слово, она развернула лошадь, взмахнула уздечкой и, подобно лучу света, бегущему по земле, когда проплывающие облака закрывают солнце, они помчались по лугу; и никогда больше не видели фении Ойсина, сына Финна.

Однако мы знаем, что случилось с ним впоследствии. Удивительным было его рождение, удивительным был и его конец, ибо он, смертный, узрел чудеса Страны Юности и поведал о них другим.

Путешествие в Волшебную страну

Когда белый конь достиг моря, он спокойно помчался по волнам, и вскоре леса и холмы Эрин скрылись из глаз. Солнце светило ярко; путников окутал золотистый туман, и Ойсин окончательно перестал понимать, где он находится и что под копытами лошади – земля или волны. Иногда в дымке возникали странные видения: то и дело появлялись и пропадали башни и замки, а однажды всадники увидели безрогую лань, преследуемую белым гончим псом с красным ухом, а потом – юную девушку на гнедом коне, державшую в руке золотое яблоко, и следовавшего за ней молодого всадника на белой лошади; за спиной его развевался пурпурный плащ, а в руке он держал меч с золотой рукоятью. И Ойсин хотел уже спросить принцессу, что означают все эти видения, но Ниам велела ему не задавать вопросов и вообще не подавать виду, что он замечает проносящихся мимо призраков, пока они не доберутся до Страны Юности.

Возвращение Ойсина

Далее сага рассказывает о приключениях Ойсина в Стране Юности; например, о том, как он спасал пленную принцессу от великана-фомора. Проведя, как ему показалось, в Волшебной Стране три недели, он пресытился всеми ее радостями и возжелал снова увидеть Ирландию и своих товарищей. Герой обещал вскоре вернуться, и Ниам дала ему того самого волшебного коня, который перенес их через море в Страну Юности, но наказала возлюбленному, чтобы, оказавшись снова в Ирландии, он не спускался с его спины и не ступал на землю Эрин, ибо иначе обратный путь в Страну Блаженных закроется для него навсегда. И вот Ойсин вновь пересек океан и оказался на западном побережье Ирландии. Он сразу отправился к Холму Алмайн, где находился дом Финна, но по пути не переставал удивляться: во-первых, потому, что не встретил никого из фениев, и, во-вторых, потому, что люди, трудившиеся на полях, были очень маленького роста.

Наконец, выехав по лесной тропе к тому месту, где должен был возвышаться огромный зеленый Холм Алмайн со множеством белых домиков и большим дворцом на вершине, Ойсин увидел только луга, заросшие сорняками и утесником, и пасущуюся среди них корову. Тогда его охватил ужас, и он подумал, что это, должно быть, чары Волшебной страны ослепляют его и обманывают. Он бросил поводья и прокричал имена Финна и Осгара, но никто не откликнулся; он подумал, что, может быть, собаки услышат его, и позвал Брана и Сколауна и долго ждал, не долетит ли до него хотя бы слабый шелест, хоть шорох из мира, которого он не видел, но лишь вздохи ветра в траве доносились до его ушей. В ужасе он помчался прочь. Он направился к восточному морю, ибо решил пересечь всю Ирландию из конца в конец, чтобы найти спсоб избавиться от заклятия.

Чары разрушены

Однако на пути к восточному морю Ойсин оказался в Долине Дроздов. Там он увидел толпу крестьян, пытающихся убрать валун с поля на склоне холма, и одного главного, который ими командовал. Путешественник направился к ним, собираясь расспросить о Финне и фениях. Когда он приблизился, все прервали работу и воззрились на него в изумлении: он казался им посланцем Волшебного народа или ангелом с неба. Ибо он был выше и крепче, чем все мужи, которых они знали, с серо-стальными глазами и алыми щеками; во рту его сверкал словно бы ряд жемчужин, и из-под шлема выбивались сияющие золотом волосы. Ойсин же глядел на них, хилых, изнуренных трудами и заботами, на то, как они тщетно пытаются сдвинуть камень с места, и исполнился жалости, и подумал: «Даже простолюдины Эрин никогда не были такими во времена, когда я оставил ее ради Страны Юности», и, приподнявшись на седле, в одиночку покачнул валун и столкнул его с холма. Крестьяне закричали от восторга; но тут же хвалебные их крики перешли в вопли ужаса, и они побежали прочь, толкая друг друга, ибо на их глазах свершилось страшное преображение. У Ойсина, когда он поднимал камень, лопнула подпруга, и он растянулся на земле. Мгновенно, как призрак, исчез белый конь, а с земли, дрожа и пошатываясь, поднялся не юный воин, но дряхлый старик, белобородый, иссохший; он протянул трясущиеся руки и горестно, жалобно застонал. А пурпурный плащ и туника из желтого шелка обратились в грубое домотканое рубище, подпоясанное пеньковой веревкой, и меч с золотой рукоятью стал дубовым посохом, таким, какие носят нищие, бредущие от дома к дому.

Когда крестьяне поняли, что им не грозит никакой опасности, она вернулись, подняли лежавшего ничком на земле старика и спросили, кто он и что случилось с ним. Ойсин долго смотрел на них затуманенными глазами и наконец произнес: «Я был Ойсином, сыном Финна, и прошу вас ответить мне, где он живет, ибо крепости его нет на Холме Алмайн, и, проскакав от западного до восточного моря, я не увидел его и не услышал звука его рога». Крестьяне поглядели друг на друга и на Ойсина, и главный среди них сказал: «О каком Финне ты спрашиваешь? Многие в Эрин носят это имя». Ойсин ответил: «Конечно, о Финне, сыне Кумала, сына Френмора, вожде фениев Ирландии». Главный проговорил: «Ты обезумел, старик, и только что ты заставил и нас обезуметь, ибо мы приняли тебя за юношу. Но теперь разум вернулся к нам, и мы помним, что Финн Мак Кумал и все его воины мертвы уже триста лет. В битве при Габре пал Осгар, сын Ойсина, а Финн – в битве при Бре; так говорят историки; песни же, сложенные Ойсином, о судьбе которого никто ничего не знает, и по сей день поются на пирах у знатных людей. Но теперь в Ирландию пришел Патрик, и он проповедует нам Единого Бога и Христа, сына Его, волей которого закончились эти древние времена и исчезли прежние обычаи; и мы менее почитаем Финна и фениев, пировавших и охотившихся и певших о войне и любви, чем монахов и монахинь святого Патрика; и они каждодневно возносят к небу псалмы и молитвы, чтобы очистить нас от грехов и спасти от посмертного пекла». Но Ойсин, расслышав лишь половину и еще меньше поняв, молвил: «Если твой Бог убил Финна и Осгара – он поистине могучий воин». Тогда все закричали, и кое-кто уже взялся за камни, но главный велел оставить его в покое, пока Патрик не поговорит с ним и не скажет, что с ним сделать.

Ойсин и Патрик

Так они привели Ойсина к Патрику, который ласково принял его, и несчастный рассказал святому обо всем том, что случилось с ним. Патрик же велел своим писцам тщательно записать его рассказы, чтобы память о героях и радостной и свободной их жизни в лесах и долинах Эрин никогда не изгладилась из памяти людей.

Эта легенда дошла до нас только благодаря поздней ирландской поэме, написанной Майклом Комином около 1750 г. Эту поэму можно назвать лебединой песней ирландской литературы. Несомненно, Комин опирался на некую традицию; но, хотя в древних повествованиях об Ойсине содержится рассказ о том, что он встретился со святым Патриком и поведал ему о фениях, о появлении Ниам и об их жизни в Стране Юности мы знаем только из произведения Майкла Комина.

Зачарованная пещера

Эта повесть, опубликованная ОТрэди в «Suva Gadelica», сообщает, что однажды Финн охотился близ Коранна, в Северном Коннахте, где тогда правил некто Конаран из Племен богини Дану. Разгневанный тем, что фении вторглись в его охотничьи угодья, он послал трех своих дочерей-колдуний отомстить смертным.

Финн со своими любимыми псами и Конан Лысый высматривали добычу с вершины Холма Кешкорран; прислушиваясь к крикам загонщиков, звукам рога и лаю собак, они передвигались вокруг холма и набрели на вход в большую пещеру, рядом с которым сидели три старухи злобного, отвратительного вида. Когда появились Финн и Конан, они сидели и пряли намотанную на веточки остролиста пряжу. Финн и Конан подошли поближе – и вдруг обнаружили, что запутались в нитях пряжи, которую старухи развесили вокруг, словно паутину; их охватила невероятная слабость, так что ведьмам легко удалось связать их и оттащить в глубины пещеры. Когда подошли другие воины, отправившиеся искать Финна, их постигла та же судьба – при прикосновении зачарованных нитей они теряли всю силу и доблесть и их связывали и уносили в пещеру, пока там не оказались все охотники, и только собаки выли и лаяли снаружи.

Тогда ведьмы схватили остро отточенные мечи фениев и собирались уже убить пленников, но обернулись напоследок ко входу в пещеру, дабы выяснить, не попался ли в сети какой-нибудь опоздавший. В это мгновение вошел Голл Мак Морна, «яростный лев, факел атаки, великое сердце», и началась отчаянная схватка. Голл разрубил пополам двух старух, а третью, Ирнан, повалил и связал. Он хотел убить и ее, но она взмолилась о пощаде: «Конечно, ты предпочтешь вернуть фениев» – и он даровал ей жизнь с тем, чтобы она освободила пленников.

Они вошли в пещеру и одного за другим развязали пленников, начав с поэта Фергуса Правдивого и «мужей знания», и вскоре все они сидели на склоне холма и приходили в себя, Фергус пел песнь хвалы в честь спасителя, Голла; а Ирнан исчезла.

Вскоре неудачливые охотники увидели, как к ним приближается жуткое чудовище: скрюченная старуха со сверкающими кровавыми глазами – рот ее был полон длинных клыков, ногти ее больше походили на когти дикого зверя, вооружена же она была подобно воину. Она наложила на Финна гейс позволить ей биться поодиночке с его людьми, пока она не устанет. Это была, конечно, Ирнан. Тщетно Финн уговаривал Ойсина, Осгара, Кайльте и других сразиться с ней; после приключения в пещере они совершенно обессилели. Наконец сам Финн собрался выступить в бой; но Голл сказал: «О Финн, поединок со старухой недостоин тебя», – и обнаружил свой меч. После жестокой схватки ему удалось пробить щит и сердце ведьмы, так что клинок вышел с обратной стороны, и она пала мертвой. Фении разорили крепость Конарана и завладели всеми его сокровищами, а Финн пообещал отдать в жены Голлу Мак Морна свою дочь. Оставив на месте крепости пепелище, они возвратились на Холм Алмайн.

Охота на Слиаб-Каллион

Эта опубликованная в «Трудах» Общества Оссиана очаровательная история, якобы рассказанная самим Ойсином, повествует о двух дочерях Кузнеца Кулана (здесь это бог из Племен богини Дану), жившего в горах Слиаб-Каллион, что в графстве Армаг, – Айне и Милукре. Обе они любили Финна Мак Кумала и ревновали его друг к другу; и когда однажды Айне сказала, что не хочет иметь мужа с седыми волосами, Милукре решила воспользоваться этим. Она собрала своих друзей из Племен богини у маленького озера на вершине Слиаб-Каллиона, и они зачаровали его воды.

Это вступление, судя по всему, добавлено позднее, в те времена, когда подлинный смысл легенды уже был непонятен.

История гласит, что вскоре после этого гончие Финна, Бран и Сколаун, подняли оленя неподалеку от Холма Алмайн и гнали его до самой вершины Слиаб-Каллион, горы, которая в древние времена была средоточием волшебного могущества народа Дану. Финн один следовал за собаками, пока олень не исчез на склоне холма. Пытаясь отыскать его, охотник набрел на маленькое озеро и увидел, что на берегу сидит плачущая дева. Финн спросил у нее, что случилось. Она объяснила, что уронила в воду любимое золотое колечко, и наложила на воина гейс – он должен прыгнуть в озеро и найти его.

Финн так и поступил; он обшарил все дно, нашел кольцо и, еще не выйдя из воды, отдал его деве. Та немедленно прыгнула в воду и исчезла. Тогда Финн заподозрил, что на него навели какие-то чары, и вскоре понял какие: стоило ему ступить на берег, как он упал от слабости; а встал – трясущимся дряхлым стариком с белоснежными волосами, и даже его верные псы не узнали его и продолжали бегать по склону в поисках хозяина.

Тем временем во дворце на Холме Алмайн хватились Финна, и группа фениев отправилась по его следам. Они добрались до озера и обнаружили там беспомощного больного старика; воины попытались его расспросить, но он только стонал и бил себя в грудь. Наконец он подозвал к себе Кайльте, прошептал ему на ухо несколько слов. О ужас! Это и был Финн. Когда фении перестали издавать горестные крики, Финн чуть слышным голосом поведал Кайльте о том, как его заколдовали, и сказал, что придумала это, скорее всего, дочь Кузнеца Кулана, которая живет в сиде Слиаб-Каллион. Фении немедля положили Финна на носилки, отправились к холму и принялись копать. Три дня и три ночи они раскапывали волшебный холм и добрались уже до самых потаенных его закоулков, как вдруг перед ними предстала дева с золотым рогом для питья в руке. Этот рог она подала Финну. Он отпил, и сразу же к нему вернулся прежний прекрасный облик, но волосы остались белыми как серебро. Другой глоток исправил бы и это, но Финн предпочел оставить все как есть, и до самой смерти голова его была серебристой.

Легенда эта легла в основу удивительной аллегорической драмы Стэндиша ОТрэди «Маска Финна»; автор – без сомнения, верно – интерпретировал повесть как символический рассказ о том, что мудрость и понимание приходят через страдание. Вождь должен окунуться в озеро слез и познать унижение и отчаяние прежде, чем он сможет повести людей на великие подвиги.

На вершине этого холма до сих пор расположен древний стоячий камень, и местные жители и теперь считают Слиаб-Каллион – или считали до недавнего времени – жилищем Озерной Волшебницы; а таинственная тропа, ведущая от камня к берегу, по которой никогда не ходят люди, возникла, как говорят, именно благодаря прогулкам этого чудесного существа.

«Разговор стариков»

Одно из самых любопытных и примечательных произведений оссианского цикла – это «Разговор стариков», длинный прозаический текст, датируемый XIII столетием. Он был опубликован с переводом в «Suva Gadelica» ОТрэди. Это даже не один рассказ, а несколько преданий, искусно объединенных в единое целое. В начале «Разговора» перед нами предстают Кайльте Мак Ронан и Ойсин, сын Финна, каждый в сопровождении восьми воинов – это все, что осталось от огромного братства фениев после разгромной битвы при Габре. Перед нами – седые старые герои, пережившие свое время; они в последний раз собрались в доме некогда знаменитой воительницы и беседуют о днях давно минувших. В конце концов воцаряется долгое молчание.

Кайльте встречает Святого Патрика

Кайльте и Ойсин решают расстаться. Ойсин отправляется в сид, где живет его мать из Племен богини, а Кайльте идет по равнинам Мита, пока не встречает Патрика и его монахов. Объяснением того, как это возможно хронологически, автор себя не утруждает и, похоже, не знает легенды об Ойсине в Стране Юности. Клирики увидели Кайльте и его спутников и испугались этих статных воинов и их огромных собак, словно бы принадлежавших иной эпохе. Затем Патрик кропит героев святой водой, после чего парившие над ними легионы демонов улетают прочь, в холмы и долины. Патрик, выяснив имя своего гостя, говорит, что у него есть к нему просьба – ему нужен чистый источник, чтобы крестить жителей Бреги и Мита.

Источник Традабана

Кайльте, который знал каждый ручей и холм, тропинку и дерево в своем краю, взял Патрика за руку и повел. Наконец они увидели впереди искрящийся на солнце источник. Возле него росли куртины удивительных размеров кресс-салата и вероники. Затем Кайльте стал рассказывать об этом месте и произнес такую хвалебную песнь:

«О Источник на Берегу Двух Жен, прекрасны цветы твои, сияющие и пышные. Издалека видна твоя форель, и могучи твои кабаны в лесной чаще; чудесно мчатся среди утесов твои олени, твои пестрые, красногрудые лани! Прелестны оттенки твоих бурлящих струй, о ты, переливающийся всеми оттенками лазури – и зелени, ибо отражаешь заросли».

Святой Патрик и ирландские предания

Принимая у себя воинов, Патрик спросил у них: «Добрым ли вождем был Финн Мак Кумал?» Кайльте долго восхвалял благородство Финна и уже начал подробно описывать достоинства его воинов, когда Патрик сказал: «Мы не замечали бы бега времени за разговором с тобой, о воин, если бы это не вредило благочестию, но мы не можем пренебречь молитвой и отказаться от беседы с Богом!» Тогда Кайльте поведал другую легенду о фениях, и Патрик, теперь уже окончательно очарованный, воскликнул: «Успех и благословение да пребудут с тобой, о Кайльте! Дух мой и разум просветлен и возвышен. Теперь же расскажи еще что-нибудь».

Так кончается первая часть «Разговора». Как и большинство зачинов ирландских саг, эта история выстроена с удивительным искусством – в ней тонко смешиваются героизм, поэзия и юмор, и в едва очерченных характерах действующих лиц проступает истинное величие. Далее Кайльте делится своими обширными познаниями в топографии и преданиях окрестных земель, причем Патрик неизменно произносит свое: «Успех и благословение да пребудут с тобой!»

Воин отправляется вместе с Патриком в Тару, и, когда святой или кто-либо из его спутников видят на пути холм или источник, они спрашивают у Кайльте, что это, и тот сообщает его имя и бытовавшую среди фениев легенду, с ним связанную. Так нам преподносится целая череда разнообразных сказаний. Но вот путники встречают отряд из Тары во главе с королем, который теперь берет на себя роль спрашивающего. «Разговор» в том виде, в каком он дошел до нас, обрывается на том моменте, когда Кайльте готовится поведать, как Лиа Фаль был унесен из Ирландии. Интерес здесь представляют, конечно, прежде всего рассказы Кайльте и поэтические тексты, в них вкрапленные. В рукопись вошло около ста сказаний, описывающих походы и сражения, любовные приключения и пиры фениев, но большинство легенд касается взаимоотношений между фениями и Волшебным народом. Фениев и сидов могли связывать узы любви; нередко они, впрочем, и сражались между собой. Некоторые рассказы очень поэтичны и написаны самым изящным слогом, на который только способен был автор. Одна из лучших историй – о чудесном бруге-дворце на Слиабена-Моне, в котором случилось побывать Патрику и Кайльте.

Бруг на Слиабена-Моне

Однажды Финн, Кайльте и пятеро других фениев охотились на севере и вспугнули прекрасную лань. Они гнали ее весь день и к вечеру добрались до холма Слиаб-на-Моне – и тут животное словно провалилось сквозь землю. В произведениях оссианского цикла охота – обычное вступление к рассказу о приключениях в Волшебной Стране. Стремительно наступила ночь, а с ней налетела буря со снегом. Фении, искавшие убежища, наткнулись в лесу на большой освещенный бруг, или дворец, и попросили там приюта. Войдя, они оказались в просторном зале, залитом светом, где находились двадцать восемь воинов и столько же златовласых девушек; одна из них сидела в хрустальном кресле и играла на арфе. После того как гостей попотчевали напитками и яствами, им объяснили, что хозяева этого дворца – Донн, сын Мидира Гордого, и его брат; что они воюют с остальным народом Дану и трижды в год сражаются с ними на поле перед бругом. Сперва под началом каждого из двадцати восьми было по тысяче бойцов, но теперь все они убиты, и выжившие послали одну из дев в облике лани заманить фениев в их чертоги, чтобы просить их помощи в битве, которая должна состояться завтра. Здесь перед нами – вариация на известную тему «спасения Волшебной Страны». Сражаться Финн и его товарищи всегда готовы, и вскоре начинается отчаянная схватка, которая длится с вечера до утра, поскольку волшебное воинство атакует ночью. Наконец нападающие оттеснены, они потеряли более тысячи убитыми, но Осгар, Диармайд и Мак Луга серьезно ранены. Их исцеляют с помощью волшебных трав; по прошествии года Финн заставляет противников заключить мир и обменяться заложниками, с тем чтобы фении могли возвратиться к своим друзьям. Едва Кайльте заканчивает свой рассказ, стоя на том самом месте, где они отыскали бруг той снежной ночью, как все видят спешащего к путникам юного воина. Описан он так: «На нем была рубашка из лучшего атласа, а поверх нее – туника из той же ткани, и пурпурный плащ, скрепленный на груди золотой фибулой; в руке его меч с золотой рукоятью, а на голове – золотой шлем». Примечательная черта всей литературы такого рода – наслаждение красками и великолепием материальной жизни. Оказывается, это и есть Донн Мак Мидир, один из тех двадцати восьми сидов, которым когда-то помог Финн: он пришел, чтобы выразить почтение святому Патрику. Патрик останавливается в его дворце на ночь, поскольку в «Разговоре» отношения между церковью и Волшебным миром весьма сердечны.

Три юных воина

Нигде больше любовь кельтов к чудесному и таинственному не воплотилась столь явно, как в этой саге. Создатель ее умел сделать грубые материальные формы как бы прозрачными, так, чтобы через них виднелись отблески иного мира, хоть и переплетающегося с нашим, но живущего по другим законам. Мы никогда не узнаем, каковы были эти законы. Кельты, по крайней мере в Ирландии, не занимались систематизацией неведомого, но позволяли ему иногда сверкнуть за матовым стеклом обыденности, а затем луч исчезал, раньше чем наблюдатель успевал понять, что же именно он видит. Возьмем, например, еще один эпизод из рассказов Кайльте. Три юных воина в сопровождении огромного пса пришли наниматься на службу к Финну. Они договорились с Финном о том, что они будут делать и какое вознаграждение за это хотят, но поставили условие – они поселятся в стороне от прочих фениев и с наступлением ночи никто не должен появляться вблизи их лагеря.

Финн спрашивает, в чем причина этого запрета. Оказывается, каждую ночь умирает один из трех воинов и два других должны бдить над ним; поэтому их не следует беспокоить. Объяснения этому нет; мы остаемся лицом к лицу с пугающей тайной.

Прекрасная Великанша

Теперь давайте обратимся к преданию о прекрасной великанше. Однажды Финн и его воины, остановившиеся во время охоты, чтобы перекусить, увидели, как к ним приближается башнеподобная тень. Это оказалась юная великанша Бебион, дочь Треона, из Страны Женщин. Золотые кольца на ее пальцах больше походили на ярмо быка; красота ее ослепляла. Когда она сняла свой шлем, усыпанный драгоценными камнями, ее вьющиеся золотые волосы рассыпались на семижды двадцать прядей, и Финн вскричал: «Все великие боги, которых мы почитаем, и удивительный Кормак, и Этне, и жены фениев не сравняется с Бебион, прекрасной дочерью Треона!» Дева объяснила, что ее обручили против ее воли с Аиде, сыном повелителя соседнего королевства, и что, услышав от рыбака, которого бурей пригнало к ее жилищу, о могуществе и благородстве Финна, она отправилась искать его защиты. Пока она говорила, фении заметили неподалеку другого великана. Это был статный, красивый юноша, он нес алый щит и большое копье. Не проронив ни слова, он подошел ближе и, прежде чем изумленные фении смогли помешать ему, вонзил копье в девушку и скрылся. Финн с его соратники пустились в погоню. Они преследовали великана до берега моря и даже вошли в воду, но огромное судно унесло его к неведомым землям. Когда расстроенные фении возвратились к Финну, то увидели, что дева умирает. Она раздала им свое золото и самоцветы, и они похоронили ее под огромным курганом и воздвигли на нем стоячий камень с ее именем, начертанным огаллическим письмом; место же это с тех пор носит название Скала Мертвой.

В этой повести присутствует не только очарование тайны, но и очарование красоты. Такое сочетание нередко в гэльской литературе того периода; здесь, возможно, кроется причина того, что, хотя эти легенды, казалось бы, возникают из ниоткуда и уходят в никуда, хотя действие их разворачивается в мире грез, где каждая охота приводит в Волшебную Страну и все битвы не имеют никакого касательства к событиям земного мира, где любой предмет может растаять, как утренний туман, или поменять свою форму в лучах колдовского света, – они все-таки остаются в памяти, исполненные неистребимой прелести, что позволило им многие столетия звучать в домах ирландских крестьян.

Святой Патрик, Ойсин и Кайльте

Прежде чем мы расстанемся с «Разговором стариков», следует коснуться еще одного примечательного момента. Из текстов оссианского цикла – я имею в виду, конечно, подлинную гэльскую литературу, а не творения Макферсона – широкой публике, вероятно, лучше всего известны диалоги Ойсина и Патрика, в которых противопоставляются языческие и христианские идеалы; обычно в них присутствует элемент комического преувеличения или сатиры. Самая ранняя их запись содержится в «Книге декана Лисмора». В этом кодексе Джеймс Мак-Грегор, бывший деканом Лисмора в Аргиллшире около 1520 г., записал все, что смог припомнить или собрать из гэльской поэзии. Следует отметить, что вплоть до этого периода, да и долгое время спустя, в Шотландии и Ирландии был один язык и общая устная традиция, записи которой сохранились по большей части в Ирландии, хотя эти легенды в той же степени принадлежат и горцам. Диалоги Ойсина и Патрика бытовали как в Ирландии, так и в Шотландии, однако древнейшая запись, которой мы располагаем, – это, как я уже сказал, «Книга декана Лисмора». Весьма любопытно сопоставить их с рассматриваемыми нами разговорами Кайльте и Патрика. Как указывал Альфред Натт, вопрос о том, какая из традиций первична, где она возникла и какие мысли и чувства за ней стояли, представляет огромный интерес, при том что ни один исследователь до сих пор не пытался ее разрешить. Несмотря на то что две эти традиции, представляющие в художественной форме встречу язычества с христианством, имеют много общих внешних деталей – за исключением того, что один текст прозаический, а другой стихотворный, – они в корне различаются по сути.

Диалоги Ойсина и Патрика полны грубого юмора, богословское их содержание на редкость примитивно, и в целом они скорее напоминают английские миракли, чем кельтские саги. Как замечает Альфред Натт, святой Патрик здесь – «угрюмый и тупой фанатик, монотонно проклинающий Финна и его товарищей; грубиян, который жалеет куска хлеба для слепого старого великана и обманывает его, дабы, запугав, заставить принять христианство». В «Разговоре» нет и следа всего этого. Кайльте с искренним почтением относится к христианству, и для друзей его юности путь к спасению не закрыт. Патрик уверяет героя, что все они будут спасены, включая и самого Финна. Некий бард из Племен богини Дану, бывший певец фениев, порадовал Патрика своим искусством. Броган, писец, записывавший легенды о фениях, говорит:

«Если музыка есть на небесах, почему бы не быть ей и на земле? А потому несправедливо отвергать искусство бардов». Патрик отвечает: «Я никогда не говорил ничего подобного», и певцу фактически обещано Царство Небесное именно за его музыку.

Таковы отношения между представителями двух эпох в «Разговоре». Кайльте олицетворяет все, что есть в язычестве достойного, благородного, возвышенного, а Патрик – все милосердие и кротость христианства; и вместо непримиримого антагонизма, вместо непреодолимой пропасти, разделяющей два мира, мы видим, что все лучшие свойства одного гармонично дополняют черты другого.

Предания о Диармайде

Центральным персонажем многих любопытных преданий является Диармайд О'Дивне – один из самых замечательных воинов Финна Мак Кумала. Это своего рода гэльский Адонис, олицетворение красоты и привлекательности, герой бесчисленных любовных историй; как и в случае с Адонисом, смерть ему принес дикий кабан.

Кабан из Бен-Булбана

Кабан этот не был обычным зверем. На свет он появился так: отец Диармайда, Донн, отдал ребенка на воспитание Энгусу Оку, в его дворец на реке Бойн. Его мать, неверная жена Донна, родила другого ребенка от управителя Энгуса. Однажды, когда это дитя спряталось у ног Донна от дравшихся на полу чертога собак, тот так сдавил его, что мальчик умер на месте, и бросил тело собакам. Когда управитель нашел своего сына мертвым и узнал (с помощью Финна) причину его смерти, он принес друидский жезл и ударил им тело, тут же с пола поднялся огромный кабан без ушей и хвоста. Управитель сказал ему: «Приказываю тебе погубить Диармайда О'Дивне»; и кабан выбежал из дворца и бродил в лесах Бен-Булбана, что в графстве Слиго, до тех пор, пока судьба его не исполнилась.

Диармайд же вырос в прекрасного юношу, который не знал усталости на охоте, был храним от ран в бою и любим всеми фениями, к которым он присоединился, как только достиг нужного возраста.

Диармайд с родинкой любви

О том, как Диармайд получил эту родинку, существует отдельное предание, записанное со слов одного крестьянина из графства Голуэй. Однажды Диармайд охотился вместе с тремя товарищами, Голлом, Конаном и Осгаром, и ночью они решили поискать пристанища. Вскоре они нашли хижину; в ней были старик, девочка, баран и кот. Фении попросились на ночлег, и их впустили; но, как обычно бывает в сказках, дом оказался весьма таинственным.

Когда гости сели обедать, баран вскочил на стол и заплясал. Фении, один за другим, пытались сбросить его, но он сталкивал на пол их самих. Наконец Голл преуспел, но и сам оказался на полу, а баран подбежал и подмял воинов своими четырьмя ногами. Тогда старик велел коту отвести барана на место и привязать его, что кот и сделал. Четыре опозоренных героя хотели сразу же покинуть странный дом; но старик объяснил, что никакого стыда здесь нет – баран, с которым они сражались, был сам Мир, а кот – сила, которая может уничтожить его, то есть Смерть.

Воинов отправили спать в большую комнату, туда же пришла спать и девочка; и сказано, что красота ее освещала этот чертог подобно свече. Один за другим подходили фении к ее кровати, но она отвергала всех. «Я уже принадлежала тебе, – говорила она каждому, – и больше никогда не буду». Последним подошел Диармайд. «О Диармайд, – сказала она, – тебе я тоже некогда принадлежала, и больше этого не будет, ибо я – Юность; но приблизься, и я наложу на тебя знак, повинуясь которому всякая женщина, увидевшая тебя, будет тебя любить». Она коснулась его лба и оставила там родинку; и всю оставшуюся жизнь Диармайду не давали прохода влюбленные женщины.

Погоня за Джилли Дакаром

Это еще одна повесть о фениях, в которой главную роль играет Диармайд. Однажды фении отправились на охоту в леса и холмы Мунстера. Финн и другие вожди стояли на склоне холма, прислушиваясь к лаю собак и звуку охотничьих рогов, доносившихся из лесной чащи; наконец они увидели, что к ним приближается огромный безобразный мужик, волочащий за собой на веревке большую тощую клячу. Он объявил, что хочет служить Финну, и сказал, что зовут его Джилли Дакар, или Трудный Джилли, поскольку нет другого слуги, которого труднее было бы заставить что-нибудь делать. Невзирая на столь многообещающее начало, Финн, не отказывающий никакому соискателю, согласился взять его на службу, и фении принялись всячески издеваться над своим новым уродливым товарищем, причем в конце концов тринадцать из них, включая Конана Лысого, уселись на спину кобылы Джилли. Тут новичок заявил, что он не хочет больше терпеть насмешки, и, рассерженный, поплелся прочь; но едва он достиг вершины холма, как подобрал свою одежду и пустился бежать быстрее ветра к берегу моря, в сторону графства Керри. И тут вдруг кобыла, до сих пор только жалобно поводившая ушами, пока наездники тщетно пытались заставить ее сдвинуться с места, неожиданно вскинула голову и галопом помчалась за хозяином. Фении побежали следом, задыхаясь от смеха; Конан же, испуганный и разъяренный, проклинал их за то, что они не пытаются спасти его и товарищей. Слишком поздно все поняли, что дело нешуточное. Джилли Дакар прыгнул в море, и лошадь последовала за ним со всеми тринадцатью всадниками и еще одним воином, который хотел удержать ее за хвост; и все они вскоре скрылись где-то в дымке на таинственном западе.

Диармайд у источника

Финн посоветовался с оставшимися фениями, и они решили снарядить корабль и отправиться на поиски товарищей. После долгих странствий они добрались до некоего скалистого острова. Диармайда О'Дивне, как самого ловкого, послали забраться наверх и попытаться придумать способ, как поднять туда всех прочих членов отряда. Взобравшись на скалу, Диармайд увидел, что этот остров приятен на вид; здесь не замолкает пение птиц, здесь журчат ручьи и жужжат пчелы и нет никаких признаков того, что он обитаем. Воин пошел через лес и вскоре обнаружил колодец, рядом с которым висел искусно сработанный рог для питья. Когда он наполнил его, из глубины колодца донесся угрожающий ропот, но Диармайд слишком хотел пить и осушил рог целиком. Вскоре из леса появился человек, который стал упрекать фения, что тот выпил из его источника без разрешения. Весь день сражались Рыцарь Колодца и Диармайд, и никто не мог победить другого; когда же наступил вечер, рыцарь внезапно прыгнул в колодец и исчез. На следующий день повторилось то же; однако на третий, когда рыцарь уже собирался нырнуть в колодец, Диармайд обхватил его, и оба провалились под землю вместе.

Спасение Волшебной Страны

И вот Диармайд, после нескольких мгновений темноты и оцепенения, оказался в Волшебной Стране. Некий человек благородной наружности поднял его и отвел в королевский дворец. Там фения приняли очень радушно. Ему объяснили, что королю нужны герои для битвы с другим монархом. Тот же мотив, вообще часто повторяющийся в кельтских фантастических преданиях, мы обнаруживаем и в саге о встрече Кухулина и Фанд. Финн и его товарищи, видя, что посланец не возвращается, сами забрались на утесы и, пройдя через лес, вышли к пещере, которая в конце концов привела их в ту же страну, где оказался Диармайд. Там же, как им сообщили, находились четырнадцать фениев, унесенных кобылой Трудного Джилли. Разумеется, он-то и был тем королем, которому требовались воины; в результате он смог привлечь на свою сторону примерно тридцать лучших бойцов в Ирландии. Финн и его люди разметали противников, как солому; Осгар убил сына вражеского правителя (который назван здесь королем Греции), Финн завоевал любовь его дочери, Тайсе Белые Руки, и завершает историю очаровательная смесь загадки и шутки. «Какую награду ты хочешь за свою службу?» – спросил король Волшебной Страны у Финна. «Ты давеча был у меня на службе, – ответил Финн, – и я не дал тебе никакого вознаграждения. Одно за другое». – «Я не согласен, – вскричал Конан Лысый, – неужели мне ничем не отплатят за то, что твоя кляча насильно затащила меня за море?» – «Чего же ты хочешь?» – спросил король. «Мне не нужно твое золото и богатство, – заявил Конан. – Пострадала моя честь, и я жажду удовлетворения. Пусть тринадцать прекраснейших дев твоего народа сядут на дикую кобылу, а твоя жена схватит ее за хвост, пускай они прискачут в Эрин так же, как мы попали сюда, и тогда я сочту, что наш позор должным образом смыт». Король улыбнулся, повернулся к Финну и сказал: «О Финн, взгляни на своих людей». Финн обернулся, но, когда он огляделся еще раз, обстановка решительно изменилась: король Волшебной Страны, все его воинство и весь их мир исчезли, а фении и Тайсе стояли на берегу маленького залива в Керри, в том самом месте, где Джилли и удивительная кобыла вошли в воду. И тогда все радостно направились в крепость фениев на Холме Алмайн, чтобы отпраздновать свадьбу Финна и Тайсе.

Влияние христианства на развитие ирландской литературы

Эту легенду, изумительно сочетающую в себе комизм, романтику, волшебство и любовь к природе, можно счесть типичным образчиком лучших сказаний о фениях. Как я уже указывал, в них напрочь отсутствует героизм или даже просто серьезность, что особенно бросается в глаза, если сравнить их, допустим, с сагами о Конхобаре. Та более возвышенная составляющая в ирландской легендарной традиции исчезала после принятия христианства, которое поставило все самые благородные проявления человеческого духа на службу религиозным идеалам, оставив светской литературе лишь чудеса и романтику. Эта линия проводилась настолько последовательно, что, в отличие от преданий о Финне, которые и по сей день рассказываются среди «гэльскоговорящего» населения, и стали основой для множества литературных интерпретаций, более ранний цикл либо вовсе стерся из народной памяти, либо сохранился в крайне искаженном виде; и если бы не древнейшие манускрипты, по счастью сохранившие хоть что-то, такое замечательное произведение, как «Похищение быка из Куальнге», могло бы вовсе не дойти до нас.

Сказания о Дейрде о Грайне

Различия между двумя легендарными циклами становятся совершенно очевидны, если сравнить повесть о Дейрдре с легендой, к которой мы сейчас переходим, – со сказанием о Диармайде и Грайне. В том, что касается сюжета, вторая может показаться просто-напросто переложением первой. «Костяк» выглядит так. Прекрасная дева обручена со знаменитым и могущественным человеком намного старше ее. Она хочет найти более молодого возлюбленного и останавливает свой выбор на одном из воинов своего жениха. Она убеждает юношу, вопреки его желанию, бежать с ней. Спасшись от погони, они какое-то время живут скрываясь от обманутого жениха, который ждет своего часа. В конце концов, заключив предательское перемирие, он убивает своего младшего соперника и забирает девушку себе. Если изложить знатоку кельтской мифологии приведенную выше схему и спросить, о каком ирландском тексте идет речь, он ответит, что это либо «Преследование Диармайда и Грайне», либо «Изгнание сыновей Уснеха», но что именно – сказать невозможно. Однако по общему тону и настрою легенды эти являют собой полные противоположности.

Грайне и Диармайд[137]

Итак, Грайне – дочь Кормака Мак Арта, верховного короля Ирландии. Она обручена с Финном Мак Кумалом, в те времена уже старым, потрепанным в сражениях, но по-прежнему могучим воином. Все знаменитые вожди фениев собрались в Тару на свадебный пир, и, пока они сидели там, Грайне разглядывала их и узнавала их имена у друида ее отца – Дайре. «Удивительно, – сказала она, – почему Финн просит меня не для Ойсина, а для себя». – «Ойсин бы не посмел попросить тебя в жены», – ответил Дайре. Обойдя всех, Грайне спросила: «Кто этот человек с родинкой на лбу и сладким голосом, со вьющимися темными волосами и алыми щеками?» – «Это Диармайд О'Дивне, – отвечал друид, – белозубый, с сияющим ликом, лучший возлюбленный в мире». И вот Грайне приготовила сонный напиток и поднесла его королю, Финну и всем присутствующим, кроме предводителей фениев. Когда напиток подействовал, она подошла к Ойсину. «Примешь ли ты мою благосклонность?» – спросила она. «Нет, я не приму благосклонность женщины, обрученной с Финном», – отвечал тот. Грайне, прекрасно знавшая, что ей скажет Ойсин, подошла к своей истинной жертве, Диармайду. Сперва он отказался даже разговаривать о ее планах. «Я наложу на тебя оковы любви (гейс), о Диармайд, чтобы ты забрал меня сегодня из Тары». – «Тяжки эти оковы, о Грайне, – молвил Диармайд, – и почему избрала ты именно меня, ведь столько королевских сынов сидят на этом пиру?» Тогда Грайне объяснила, что она полюбила Диармайда с того самого момента, когда впервые увидела его. Диармайд, не желая поддаваться на ее уговоры, восхваляет заслуги Финна и сообщает, что Финн хранит у себя ключи от королевского замка, так что они не смогут бежать этой ночью. «Есть в моем покое заколдованная дверь», – говорит Грайне. «На мне лежит гейс – не проходить через заколдованные двери», – заявляет Диармайд, продолжая сопротивляться судьбе. Но Грайне не хочет ничего слушать – ведь ей говорили, что любой воин фениев легко перепрыгнет через ограду, орудуя копьем как шестом. Диармайд в замешательстве обращается за советом к Ойсину, Осгару, Кайльте и другим. Все они велят ему исполнить гейс, наложенный на него Грайне, и со слезами он покидает их.

Миновав калитку, он снова просит Грайне возвратиться. «Я никогда не вернусь и не расстанусь с тобой, если смерть не разлучит нас», – заявляет та. «Так двинемся же в путь, о Грайне», – произносит Диармайд. Они проходят примерно милю, и девушка заявляет: «Я очень устала, о внук Дивне». – «И вправду, пора бы тебе устать, Грайне. – Диармайд в последний раз попытался обмануть судьбу. – Возвращайся в свои покои. Ибо клянусь тебе честью воина, что никогда в жизни не понесу я на руках ни тебя, ни какую-либо другую женщину». – «Тебе и не нужно этого делать», – отвечает Грайне и объясняет, где добыть лошадей и колесницу; Диармайд, смирившийся с неизбежным, впрягает коней, и они едут ко броду Ат-Луайн на реке Шэннон.

Погоня

На следующий день Финн, пылая гневом, отправился с воинами по их следу. Он нашел места привалов, которые они устраивали, шалаши, построенные Диармайдом, постели из мягкого тростника и остатки пищи, ими съеденной. И на каждом таком месте Финн обнаруживал нетронутый кусок хлеба или сырого лосося – так Диармайд сообщал своему господину, что уважает его права и обращается с Грайне как с сестрой. Однако Грайне такая деликатность не очень-то была по сердцу, и она выразила свои пожелания в форме, подозрительно напоминающей эпизод из бретонской повести о Тристане и Изольде в изложении Генриха фон Фрайберга. Беглецы переходят через ручей, и брызги воды попадают на платье Грайне. Она поворачивается к своему спутнику: «О Диармайд, ты могучий воин в битве, при осадах и в атаках, но мне кажется, что эти брызги смелей тебя». Диармайд понял намек. Жребий был брошен, и отныне он не мог уже встретиться с Финном и своими прежними товарищами иначе, как в бою.

Здесь сага теряет много от оригинальности и прелести, присущих первым ее сценам, и распадается на отдельные эпизоды, в которых фении нападают на Диармайда или ловят его в ловушку, а он спасается сам и спасает свою подругу, проявляя чудеса отваги и ловкости; несколько раз им помогает приемный отец Диармайда, Энгус Ок. Любовники бегут через всю Ирландию, и в народе многие дольмены до сих пор называют «ложа Диармайда и Грайне».

Образ Грайне выписан здесь весьма последовательно. Она не героиня – ей не свойственны пылкие порывы и неколебимая преданность Дейрдре. Грайне – более современный тип, который можно было бы даже назвать «невротическим» – своевольная, беспокойная, страстная девушка, исполненная женского очарования.

Диармайд и Финн заключают перемирие

При посредничестве Энгуса по прошествии шестнадцати лет Диармайд наконец примирился с королем Кормаком и Финном. Он получил свои наследственные владения – округ О'Дивне, и другие земли далеко на западе, а Кормак выдал за Финна другую свою дочь. «И долго они жили в мире друг с другом, и говорят, что не было тогда человека богаче золотом, серебром и стадами, чем Диармайд О'Дивне, и никого удачливей в грабежах»[138]. Грайне принесла мужу четверых сыновей и дочь.

Однако Грайне не успокоилась, пока «два наиболее знатных, прославленных и могучих мужа Ирландии», а именно Кормак, сын Арта, и Финн, сын Кумала, не были приглашены к ним в дом. «Ибо как же иначе нашей дочери найти подходящего жениха?» – заявила она. Диармайд неохотно согласился; король и Финн приняли приглашение и пировали со свитой в течение года в Рат-Грайнан.

Мщение Финна

Однажды ночью, когда этот пиршественный год близился к концу, Диармайда разбудил собачий лай. Он вскочил, «но Грайне остановила его и, обвив руками его шею, спросила, что ему приснилось.

– Я услышал во сне собачий лай, – ответил Диармайд, – и сильно встревожен этим.

– Можешь спать спокойно, – отвечала ему Грайне, – это все проделки сидов»[139]. Но трижды за ночь воин просыпался от собачьего лая и утром отправился в путь, вооруженный мечом и пращой, в сопровождении собственного пса, дабы выяснить, что же происходит.

На горе Бен-Булбан, что в Слиго, Диармайд столкнулся с Финном и его охотниками. Однако на этот раз они были преследуемыми, а не преследователями, ибо они растревожили чудесного кабана без ушей и хвоста, Кабана Бен-Булбана, который в то утро убил тридцать охотников. «Тебе все равно нельзя оставаться здесь, – сказал Финн, прекрасно понимая, что Диармайд не испугается опасности, – ибо на тебе лежит гейс никогда не охотиться на кабанов». – «Как это?» – удивился Диармайд, и Финн рассказал ему о смерти сына управителя и о том, как он воскрес в облике дикого кабана, обязанного отомстить. «Клянусь словом воина, – воскликнул Диармайд, – ты нарочно устроил эту охоту, о Финн, чтобы я погиб здесь, и, если так я обречен умереть, у меня нет сил противостоять року!»

Тут на вершине холма показался ужасный зверь, и Диармайд спустил на него собаку, но та бежала в ужасе. Тогда воин швырнул из пращи камень, и тот ударил кабана точно в лоб, но даже не поцарапал кожу. Зверь приблизился, и Диармайд ударил его мечом, но оружие разлетелось надвое, не разрезав ни одной щетинки. Схватившись с кабаном, воин прыгнул ему на спину и держался там некоторое время; но наконец зверь сбросил его, обрушился на него сверху и разорвал ему внутренности; но Диармайд рукоятью меча вышиб кабану мозги, и тот пал мертвым рядом с ним.

Смерть Диармайда

Тут безжалостный Финн подошел и взглянул на умирающего Диармайда. «Приятно мне видеть тебя таким, о Диармайд, – сказал он, – хотел бы я, чтобы и все женщины Ирландии тебя сейчас видели; ибо красота твоя обратилась в безобразие». Раненый напомнил Финну, как некогда он спас его от смертельной опасности на пиру в доме Дарка, и взмолился об исцелении – ибо вождь фениев мог исцелить любого, принеся ему в ладонях глоток воды из источника. «Здесь нет воды», – заявил Финн. «Неправда, в девяти шагах от тебя струится чистейший родник в мире». Наконец, уступив просьбам Осгара и других фениев, перечисливших деяния, которые Диармайд совершил для него в прежние дни, вождь подошел к источнику, но не донес воду, вытекшую меж пальцев. Он пошел во второй раз и снова упустил воду, вспомнив о Грайне. Увидев это, Диармайд испустил вздох боли. Тогда Осгар воскликнул, что, если Финн сейчас же не принесет воду, либо он, либо Финн не сойдут с этого холма, и вождь снова пошел к источнику, но было уже слишком поздно; Диармайд умер. Тогда Финн взял пса Диармайда, фении прикрыли тело своими плащами и возвратились в Рат-Грайнан. Грайне, видя, что пса ведет Финн, поняла, что произошло, и без чувств упала на крепостном валу. Когда она пришла в себя, Ойсин против воли Финна отдал ей собаку, и фении удалилась, оставив ее наедине с ее горем. Слуги Грайне, пришедшие за телом Диармайда, обнаружили там Энгуса Ока и нескольких других сидов; издав три горестных крика, те унесли тело на богатых носилках, и Энгус объявил, что, хоть он и не может вернуть мертвого к жизни, он вложит в тело душу, так что они смогут беседовать каждый день.

Конец Грайне

Нынешний читатель ожидает некоего романтического окончания; и в пересказе П.В. Джойса в его «Древних кельтских преданиях» такое окончание действительно имеется, как почти во всех современных переложениях изменен конец легенды о Дейрдре. Однако ирландские сказители относились к этому иначе. Конец истории Дейрдре жесток, конец саги о Грайне циничен; ни там ни там нет ни капли сентиментальности. Сперва Грайне в ярости отсылает своих сыновей учиться воинскому искусству, чтобы они смогли со временем отомстить Финну. Однако Финн, лукавый и прозорливый, умеет предотвратить эту угрозу. Когда воспоминание о трагедии, разыгравшейся на Бен-Булбан, чуть-чуть сглаживается в пустом сердце Грайне, Финн сам приходит к ней, и, столкнувшись сперва с презрением и ненавистью, так ласково упрашивает ее, что в конце концов приводит ее как свою невесту на Холм Алмайн. Когда фении видят эту пару, они разражаются хохотом и насмешками, и Грайне, сгорая от стыда, опускает голову. «Мы надеемся, о Финн, что ты будешь хорошо и достойно обращаться с Грайне, раз взял ее себе в жены!» – восклицает Ойсин. Грайне примиряет своих сыновей с Финном и живет с ним как жена до самой его смерти.

Две разновидности легенд о фениях

Надо отметить, что в данной саге Финн предстает отнюдь не симпатичным персонажем. Все наше сочувствие – на стороне Диармайда. В этом плане повесть – типичный образец определенного сорта преданий о фениях. Точно так же, как в отряде фениев сосуществовали два соперничающих клана – клан Байшкне и клан Морна, – так внутри цикла борются две традиции, проистекающие, вероятно, из двух этих источников; в одних сказаниях Финн всегда прославляется, в других он дискредитируется в пользу Голла Мак Морна или любого другого героя, вступившего в конфликт с вождем фениев.

Конец войска фениев

Легенда о конце фениев рассказывается во множестве вариантов, иногда в прозе, иногда стихами, однако все они изображают это событие как часть реальной и горестной истории без всякой примеси волшебства и тайны, которые присутствуют практически во всех легендах о фениях.

После смерти Кормака Мак Арта верховным королем Ирландии стал его сын Кайрбре. У него была красавица дочь по имени Сгейм Солайс (Свет Красоты); и когда пришло время выдавать ее замуж, фении потребовали себе плату размером в двадцать золотых слитков, которая в таких случаях полагалась им по обычаю. По-видимому, они к тому моменту представляли собой значительную силу внутри государства, притом довольно обременительную, поскольку они требовали от королей и знатных вождей Ирландии крупных даней и привилегий. Кайрбре решил покончить с этим. Он отказался выплачивать награду и призвал правителей всех провинций выступить вместе с ним против фениев, которые немедленно взбунтовались, стремясь отстоять то, что полагали своим законным правом. Вновь напомнила о себе древняя вражда между кланом Байшкне и кланом Морна – последний встал на сторону верховного короля, клан Байшкне же, поддержанный только королем Мунстера, начал войну с Кайрбре.

Битва при Габре

Все это звучит довольно-таки правдоподобно, но сколько здесь историческиой правды, сказать сложно. Решающая битва разыгралась в местечке Габра, название, оставившее свой след в топониме Гарристаун, графство Дублин. Построившись для битвы, противники опустились на колени и поцеловали священную землю Эрин. Поэтические версии рассказа о сражении, одна из которых опубликована в «Трудах» Общества Оссиана, а другая, более совершенная, в «Фениях» Кэмпбелла, якобы восходят к песням Ойсина и были записаны благодаря святому Патрику. Ойсин особо выделяет подвиги своего сына, Осгара:

Мой сын пролагал свой путь

Через полки Тары,

Подобно соколу, мчащемуся через стаю птиц,

Или камню, спускающемуся по склону горы.

Смерть Осгара

Битва велась «до победного конца», и потери с обеих сторон были очень велики. Утверждается даже, что в Эрин после этого остались только старики и мальчики. В результате фении погибли почти поностью, в том числе и Осгар. Он сошелся в поединке с Кайрпре, верховным королем Ирландии, и они убили друг друга. Отец нашел Осгара, когда тот еще дышал, но на всем его теле нельзя было найти места шириной в ладонь, свободного от ран:

Я нашел наконец моего сына; он лежал

На левом локте; щит его – рядом с ним;

Правая рука его сжимала меч,

Кровь вытекала через кольчугу.

Осгар взглянул на меня —

Страшен был этот взгляд!

Он протянул ко мне руки,

Он попытался встать.

Я схватил за руку моего сына

И сел у левого его бока;

И с тех пор как я сел рядом с ним,

Ничто в мире меня не заботит.

Когда (в шотландской версии) Финн приходит оплакать своего внука, он восклицает:

Горе, что не я пал

В битве на солнечных землях Габры,

Что это ты на восток и на запад

Вел фениев, о Осгар.

Но Осгар отвечает:

Если бы ты пал

В битве на солнечных землях Габры,

Ни вздоха, на востоке и западе,

Не испустил бы Осгар.

Никто никогда не узнал,

Что сердце мое – из плоти,

Оно из витого рога,

Оно – в ножнах из стали.

Но лай собак рядом со мной,

И рыдания старых героев,

И женские долгие слезы —

Это терзает мне сердце.

Осгар умер, возблагодарив богов за спасение своего отца, и Ойсин и Кайльте положили его на носилки из копий. Финн не принимал участия в битве. Говорят, что потом он явился «на корабле», чтобы взглянуть на поле боя, и плакал над Осгаром; до того он плакал один раз в жизни – над Браном, своим охотничьим псом, которого сам же нечаянно убил. Вероятно, упоминание о корабле означает, что он ненадолго возвратился на землю из царства смерти, расположенного, как известно, за морем.

Легенда о битве при Габре пронизана своего рода скорбным величием, которое позволяет отвести ей особое место в цикле о Финне. Это плач, достойный завершить собой великое время легенд. Кэмпбелл сообщает, что шотландские фермеры и пастухи, рассказывая это предание, снимали шляпы. Он упоминает еще одну странную, несколько жутковатую историю из современного фольклора. Однажды ночью два человека то ли воровали овец, то ли занимались еще каким-то подобным промыслом и по дороге рассказывали друг другу предания о фениях; и вдруг они увидели две гигантские тени, переговаривавшихся между собой через долину. Одна из них сказала другой: «Видишь вон того человека внизу? Я был вторым часовым в битве при Габре, но он, кажется, знает ее ход лучше меня».

Конец Финна

Что же до самого Финна, следует отметить удивительную вещь – ни в одном из сохранившихся текстов, которые можно отнести к циклу Оссиана, нет полного рассказа о его смерти. О ней упоминается в поэмах, и анналисты даже приводят точную датировку, но разные упоминания, как и приводимые в различных источниках даты, противоречат друг другу. Финн словно бы растворился в волшебной дымке, окутывающей многие его подвиги. Однако, согласно народным поверьям, он и его могучие друзья, Осгар, Кайльте, Ойсин и другие, не умерли, но, подобно Барбароссе, спрятаны в хранимой чарами пещере и ждут назначенного часа, чтобы явиться во всей славе и защитить свою землю от несправедливостей и бед.

Глава 7

Плавание Майль-Дуйна

Помимо легенд, в центре которых находится тот или иной героический образ и которые носят (или по крайней мере претендуют на это) исторический характер, в Ирландии существуют и предания другого рода, действие которых целиком разворачивается вне земного пространства и времени. В качестве примера таких сказаний я приведу здесь пересказ «Плавания Майль-Дуйна», самого, пожалуй, удивительного и прекрасного из них; этот текст содержится в рукописи «Книги Бурой Коровы» (ок. 1100 г.) и в других ранних манускриптах; его вместе с переводом издал в «Кельтском обзоре» за 1888-й и 1889 гг. Уитли Стоке. Это лишь одна из многочисленных повестей о чудесных плаваниях в ирландской литературе, но она – самая древняя и, как считается, послужила образцом для прочих; кроме того, она интересна тем, что в сокращенном и переработанном виде была опубликована Джойсом в его «Древних кельтских преданиях» и благодаря этому стала основой для «Путешествия Майль-Дуйна» Теннисона, который сделал из нее удивительно музыкальное, яркое произведение, нечто вроде аллегории ирландской истории. Наконец, в данном случае мы для разнообразия даже знаем имя автора сказания, хотя он утверждает, что всего лишь упорядочил эпизоды «Плавания». К несчастью, когда он жил, сказать нельзя, но сама повесть в том виде, в каком она до нас дошла, относится, вероятно, к IX в. Направленность ее целиком христианская, и текст не имеет ценности с точки зрения любителей мифологии; единственное, что из нее можно почерпнуть, – что велениями мудрецов не следует пренебрегать. В пересказе не опущено никаких сколько-нибудь значительных деталей; я привожу историю целиком, поскольку она открывает нам весьма важную составляющую ирландской традиции.

«Плавание Майль-Дуйна» начинается, как это часто бывает в ирландских сагах, с рассказа о рождении героя.

Был знаменитый муж из рода Эогана с Аранских островов[140] по имени Айлиль Острие Битвы, и однажды он отправился со своим королем в набег на соседние земли. Отряд их остановился на ночлег возле женского монастыря. В полночь Айлиль, проходя мимо церкви, увидел, как туда идет монахиня, чтобы звонить в колокол, созывая ко всенощной. В древности в Ирландии не слишком почитали благочестивых людей, особенно во время войны, и Айлиль обошелся с ней неуважительно. Когда они расстались, она спросила: «Из какого ты племени и как имя твое?»[141] Воин отвечал: «Айлиль Острие Битвы – имя мое; я из племени Эогана, из северного Мумана».

Вскоре после этого Айлиль был убит разбойниками из Лайгиса.

В положенный срок у женщины родился сын, и она дала ему имя Майль-Дуйн. Его тайно отвезли к ее подруге, королеве той области; она-то и вырастила мальчика. «Прекрасен стал он обликом: вряд ли можно было найти другое существо из человеческой плоти столь же прекрасное, как он. Велики были успехи его в военных упражнениях, доблесть духа, ловкость в играх. Во всех состязаниях превосходил он своих сверстников – и в бросании меча, и в беге, и в прыжках, и в метании камней, и в скачках».

Однажды один побежденный им юный воин заявил, что Майль-Дуйн не знает своих родичей. Юноша пошел к своей приемной матери-королеве и сказал: «Я не буду ни есть, ни пить до тех пор, пока ты не скажешь мне, кто мои мать и отец». – «Я – твоя мать, – отвечала королева. – Ни одна женщина не любит сына сильнее, чем я тебя». Но Майль-Дуйн настаивал, и наконец королева отвела его к его настоящей матери, монахине, которая сказала ему: «Айлиль Острие Битвы был твоим отцом, из рода Эогана». Тогда юноша поехал к своим родичам, и они хорошо приняли его; с ним вместе отправились и три его молочных брата, которых он очень любил, сыновья вырастивших его короля и королевы.

Через какое-то время Майль-Дуйну случилось оказаться в компании юных воинов, развлекавшихся швырянием камней на кладбище у разрушенной церкви в Дубклуайне. Бросая камень, Майль-Дуйн встал на обгорелую, почерневшую плиту; а оказавшийся рядом монах Брикне[142] сказал ему: «Лучше бы тебе отомстить за человека, который похоронен здесь, чем бросать камни через его обуглившиеся кости». – «Что же это за человек?» – спросил Майль-Дуйн. «Айлиль, твой отец». – «Кто же его убил?» – «Разбойники из Лайгиса. Они убили его на этом самом месте».

Тогда Майль-Дуйн отшвырнул камень, который собирался метнуть, завернулся в плащ, пошел домой и спросил, как попасть в Лайгис. Ему ответили, что добраться туда можно только морем.

По совету друида Майль-Дуйн сделал корабль из шкур, наложенных в три слоя одна на другую; мудрец сказал юноше, в какой день он должен начать строить свое судно, в какой день – отплыть и сколько людей должны сопровождать его.

Экипаж был набран, Майль-Дуйн вышел в море и поднял парус, но не успел он отойти от берега, как появились три молочных брата Майль-Дуйна и стали кричать и упрашивать взять их с собой. «Возвращайтесь обратно! – закричал он им. – Должны плыть ровно столько человек, сколько нас есть». Но трое юношей не хотели расставаться с ним и бросились в море. Майль-Дуйну пришлось-таки повернуть корабль и взять их на борт. Как мы увидим, за это понесли наказание все, и отряд принужден был странствовать, пока положение не исправилось.

Начала ирландских сказаний всегда великолепны. Как обычно, и здесь экспозиция продумана до мельчайших подробностей. Далее следует рассказ о том, как Майль-Дуйн увидел на острове убийцу своего отца, но не смог высадиться, потому что корабль снесло в море; затем путешественники посетили множество островов и пережили множество удивительных приключений. Сага представляет собой, по сути, набор разных историй; некоторые из них не очень интересны, другие же, как, например, рассказы о серебряном столпе, острове с огненной оградой или эпизод с орлом, представляют собой непревзойденные шедевры, в которых воплощается со всей полнотой присущее кельтам ощущение красоты, романтики и тайны.

Остров убийцы

Майль-Дуйн и его команда плыли весь день и еще половину ночи, после чего увидели два маленьких пустынных острова с двумя замками на них; из замков доносился шум, там ссорились воины. Один голос прокричал: «Отстань! Мои подвиги выше твоих, ибо это я убил Айлиля Острие Битвы и сжег церковь в Дубклуайне над его головой. И не было мне с тех пор никакой беды от его родичей. Ты же никогда ничего подобного не совершал!»

Майль-Дуйн уже собрался высадиться, и Герман и Диуран-стихотворец закричали, что сам Бог привел их сюда. Но вдруг налетел сильный ветер и унес их в безбрежный океан, и Майль-Дуйн сказал своим молочным братьям: «Это случилось из-за вас, ибо вы сели на корабль вопреки запрету друида». Они не ответили ему и какое-то время молчали.

Остров муравьев

Морестранники плыли три дня и три ночи, не зная, куда их несет; на рассвете третьего дня они услышали шум прибоя и с восходом солнца достигли некоего острова. Но, не успев высадиться, путешественники увидели стаю диких муравьев, каждый – величиной с жеребенка, двигавшуюся к ним сперва по берегу, а затем – и по морю; тогда наши герои быстро отплыли прочь и еще три дня не видели земли.

Остров больших птиц

Это был остров с уступами, спускавшимися к воде. На нем росли деревья, а на деревьях сидели огромные птицы. Сперва Майль-Дуйн сошел на берег один и внимательно осмотрел остров, но, однако же, не обнаружил ничего опасного; тогда его спутники последовали за ним, убили и съели множество птиц, а часть их взяли к себе на корабль.

Остров бешеного зверя

Это был большой песчаный остров; на нем сидел зверь, похожий на коня, но с собачьими лапами. Он бросился на морестранников, чтобы сожрать их, но они успели отплыть; зверь долго кидал им вдогонку камни.

Остров гигантских лошадей

Это был большой плоский остров, на который по жребию выпало первыми высаживаться Герману и Диурану. Они обнаружили просторную лужайку с отметинами от лошадиных копыт, каждая из которых была размером с парус, а рядом – скорлупки огромных орехов и много разной добычи. Они испугались, и корабль отплыл в спешке; а с моря команда услышала, как множество существ громкими голосами призывают к себе то гнедую лошадь, то белую, и увидела гигантских коней, скачущих быстрее ветра[143]. Моряки принялись грести изо всех сил, решив, что наткнулись на сборище демонов.

Остров с каменной дверью

Прошла еще неделя, прежде чем они нашли обширный и высокий остров, на берегу которого стоял дом. Дверь, выходившая на море, была привалена камнем с отверстием, через которое волна загоняла внутрь лосося. Майль-Дуйн и его спутники вошли внутрь и обнаружили, что дом пуст, но хозяина ждет удобная постель, и рядом стоят три ложа для его людей, а возле каждого ложа – питье и пища. Майль-Дуйн и команда наелись и напились вволю, после чего вновь взошли на корабль.

Остров яблок

Прежде чем странники достигли этого острова, их долго носило по волнам, еда у них кончилась, и они страдали от голода. Вдоль всего побережья возвышались отвесные скалы, поросшие лесом; проплывая вдоль утесов, Майль-Дуйн отломил веточку, но не бросил ее, а сжал в руке. Три дня и три ночи они двигались вдоль скал и так и не сумели отыскать места, где бы можно было пристать; но тут на конце веточки выросло три яблока, и каждого из них команде хватило на сорок дней.

Остров удивительного зверя

Этот остров окружала каменная ограда; внутри нее кругами бегал большой зверь. Вдруг он поднялся на самое высокое место и там стал совершать удивительные телодвижения, а именно вращаться внутри своей шкуры, которая при этом оставалась неподвижной, или же, наоборот, вращать шкуру вокруг тела. Когда животное увидело путешественников, оно ринулось на них, но сумело только проводить усиленно гребущих мореплавателей градом камней. Один из камней пробил щит Майль-Дуйна.

Остров грызущихся коней

Здесь обитало множество крупных животных, похожих на коней; они вырывали друг у друга из боков куски плоти, так что весь остров был залит кровью. Морестранники в спешке направились прочь; их охватило отчаяние – они не знали, где находятся и что им вообще делать.

Остров огненных зверей

Усталые, голодные, мучимые жаждой, приплыли они к десятому острову, на котором в изобилии произрастали деревья, увешанные золотыми яблоками. Под ними бродили красные звери, похожие на огненных свиней; они лягали деревья, яблоки падали, и звери их пожирали. Животные приходили утром; одновременно с этим остров покидала стая птиц; до середины дня птицы плыли по морю прочь от острова, затем разворачивались и плыли к берегу; с заходом солнца они выходили на сушу и ели яблоки всю ночь.

Майль-Дуйн и его команда высадились ночью и почувствовали, что земля у них под ногами горячая от жара огненных свиней, сидящих в своих подземных пещерах. Путешественники собрали столько яблок, сколько смогли, поскольку эти плоды утоляли и голод, и жажду; они перенесли их на корабль и снова вышли в море.

Остров маленького кота

Яблоки уже давно закончились к тому моменту, когда голодные и страдавшие от жажды мореплаватели добрались до одиннадцатого острова. На нем стояла высокая башня из мела, едва не достигавшая облаков, а у вала стояли несколько больших домов, белых как снег. Путники вошли в самый просторный дом и не нашли в нем никого, кроме маленького кота, игравшего на четырех каменных колоннах посреди чертога; он перепрыгивал с одной из них на другую. Кот взглянул на ирландских воинов, но не прервал игры. На стенах висели в три ряда сокровища: ряд золотых и серебряных застежек, ряд золотых и серебряных ожерелий, каждое величиной с обруч бочонка, и ряд мечей с золотыми и серебряными рукоятями. В покоях лежали одеяла и прекрасные одежды, а также имелся жареный бык, кусок ветчины и в изобилии – пиво. «Не для нас ли все это приготовлено?» – спросил Майль-Дуйн у кота. Кот взглянул на него и продолжал игру. Путники стали есть, пить, выспались и собрали остатки пищи. На следующий день, когда все уже собирались уходить, младший из молочных братьев Майль-Дуйна снял ожерелье со стены и хотел унести его, но тут кот «бросился на него, как огненная стрела» и обратил похитителя в кучку пепла. Майль-Дуйн, который был против воровства, успокоил кота и повесил ожерелье на место; путники развеяли пепел мертвого юноши на берегу и вновь вышли в море.

Остров черных и белых овец

Его разделяла пополам медная изгородь; по одну сторону находилось стадо белых овец, а по другую – черных. Между ними стоял огромного роста человек, следивший за скотом; иногда он переносил белую овцу к черным, где она сразу же становилась такой же, как они, а иногда – черную к белым, и она тоже сразу меняла цвет[144]. В качестве эксперимента Майль-Дуйн кинул очищенную от коры белую ветвь туда, где паслись черные овцы. Ветка сразу стала черной, после чего мореплаватели в ужасе покинули это место, даже не попытавшись пристать к берегу.

Остров огромных свиней

Это был большой, просторный остров, по которому гуляло стадо свиней невероятных размеров. Путники убили маленького поросенка, но им пришлось зажарить его на месте, поскольку целиком они его унести не могли. На острове имелась также огромная гора, и Диуран с Германом отправились туда, чтобы осмотреть окрестности с ее вершины. Дорогу им переградила широкая река. Чтобы проверить ее глубину, Герман опустил в воду древко копья, которое сразу же превратилось в прах, словно в реке тек огонь. На другом берегу стоял человек огромного роста, охранявший, как показалось разведчикам, стадо крупных быков. Он закричал им, чтобы они не беспокоили телят; после чего Диуран с Германом поспешили вернуться назад, и корабль отплыл.

Остров с мельницей

Здесь стояла громадная мельница ужасающего вида, и на ней молол зерно великан. «Половина зерна вашей страны мелется здесь, – сказал он. – Все, что приносит горесть, мелется на этой мельнице». Путники увидели, как в это страшное строение вносят тяжелые тюки и как все в ней смолотое увозят на запад. Они перекрестились и отплыли.

Остров черных плакальщиков

Это был остров, полный черных людей, которые постоянно рыдали и стонали. Один из молочных братьев Майль-Дуйна ступил на землю и тут же почернел и принялся плакать. Двое вышли на сушу, чтобы вернуть его; та же судьба постигла и их. Тогда еще четверо человек обмотали себе головы плащами, чтобы не смотреть на землю и не вдыхать воздух, и привели двоих, но не молочного брата Майль-Дуйна. Двое спасенных не смогли объяснить, что с ними случилось; они только повторяли, что им приходилось делать то же, что делали другие.

Остров с четырьмя стенами

Этот остров делили на четыре части четыре стены, сделанные из золота, серебра, меди и хрусталя; в одной части жили короли, в другой – королевы, воины в третьей, в четвертой – девушки. Странники высадились, и навстречу вышла девушка, которая поднесла им пищу, внешне похожую на сыр, но для каждого имевшую вкус той еды, по которой он больше всего скучал, а также хмельной напиток, испив которого они проспали три дня. Проснулись Майль-Дуйн и его спутники на борту корабля, корабль плыл в море, и вокруг не было видно никаких признаков земли.

Остров стеклянного моста

Здесь мы доходим до одного из самых сложных и красочных эпизодов путешествия. На очередном острове стояла крепость с бронзовыми воротами, к которой вел стеклянный мост. Когда морестранники пытались его перейти, он отбрасывал их назад[145]. Из крепости вышла женщина с ведром в руке; приподняв одну из стеклянных плит моста, она набрала воды из протекавшего под ним потока и вернулась. Путешественники принялись стучать в бронзовые украшения моста, но в результате полилась такая мелодия, что они уснули до следующего утра. Так повторялось трижды, и каждый раз женщина шутливо высказывалась насчет Майль-Дуйна. Однако на четвертый день она подошла к ним по мосту, одетая в белый плащ, с золотым обручем на волосах, в серебряных сандалиях и рубашке из тонкого шелка.

«Привет тебе, о Майль-Дуйн», – сказала она и приветствовала всех его спутников, обратившись к каждому из них по имени. Затем она отвела их в дом, где были приготовлены ложе для Майль-Дуйна и постели для троих его спутников. Она накормила их и напоила, а потом ушла. Тогда товарищи спросили Майль-Дуйна, не попробовать ли им склонить к нему сердце девы. «Какая беда может случиться от того, что вы поговорите с нею?» – сказал Майль-Дуйн. Они так и сделали, но она отвечала, что ей неведом грех и она никогда не знала его. Это повторилось дважды. Наконец она объявила: «Завтра я вам дам ответ». Однако утром они проснулись на корабле в море, и нигде не было видно острова, крепости или девы.

Остров кричащих птиц

Неожиданно морестранники услышали издалека громкий крик и словно бы пение псалмов; они гребли день и ночь напролет и добрались наконец до острова, полного птиц – черных, коричневых и пестрых; все они кричали и разговаривали между собой. Путешественники не стали здесь останавливаться.

Остров отшельника

Вскоре они увидели лесистый остров, на котором тоже обитало множество птиц, но там жил также отшельник; всю его одежду составляли только его волосы. Они спросили, кто он и кто его родные. Он рассказал, что он родом из Ирландии и отправился в плавание[146], стоя на куске дерна с родной земли. Бог превратил этот кусок дерна в остров, каждый год расширяя его на величину стопы; кроме того, на острове каждый год вырастает одно дерево. Птицы вокруг – родичи отшельника, они ждут здесь Судного дня; всех их питают ангелы. Странники гостили на острове три ночи, после чего отправились дальше.

Остров чудесного источника

Этот остров был обнесен золотой стеной, земля же его была бела и мягка как пух. Здесь мореплаватели обнаружили еще одного прикрытого лишь собственными волосами отшельника. На острове имелся источник, из которого по средам и пятницам струились сыворотка или вода, по воскресеньям и в праздники мучеников – молоко, а в дни, посвященные апостолам, Деве Марии, Иоанну Крестителю, и в другие большие праздники – эль и вино.

Остров кузнецов

По мере приближения к нему путешественники слышали усиливающийся шум, напоминавший стук молотов в кузнице, и разговор. Они поняли, что их заметили, когда один из кузнецов назвал их «ребятишками в лодчонке», и стали грести в обратную сторону, однако не развернули корабль, чтобы не показать, что они бегут; вскоре из кузницы вышел великан, державший щипцами огромную глыбу раскаленного железа, и метнул ее в направлении их судна; море вскипело, когда она упала, не задев, впрочем, корабля.

Стеклянное море

Они плыли и плыли, пока не оказались в море, похожем на зеленое стекло. Оно было таким прозрачным, что путешественники ясно различали песок и мелкие камешки на дне; и ни один морской зверь или рыба не скользили между подводных скал. Долгое время корабль плыл по этому морю, и красота его поражала взор[147].

Подводный остров

Затем корабль оказался в море, похожем на облако; путники боялись, что оно не выдержит тяжесть их судна. В глубинах его они видели замки и прекрасные земли. Они заметили дерево; на нем сидел чудовищный зверь, вокруг бродило стадо скота, а возле дерева стоял вооруженный человек. Не обращая внимания на воина, зверь то и дело вытягивал шею, хватал одного из быков и пожирал его. Боясь, как бы им не провалиться под воду этого туманного моря, путешественники поспешили прочь.

Остров ожидания

Вокруг этого острова море возвышалось стеной. Посмотрев вниз, путники увидели на суше толпу людей, кричавших: «Вот они! Вот они!» – до потери голоса. Вдруг вышла женщина и стала бросать в корабль снизу вверх большие орехи; моряки подобрали их и взяли с собой. Уплывая, они услышали, как люди кричали: «Где они теперь?» – «Они удалились». – «Это не они». Как предполагает автор саги, «видимо, жители острова ждали каких-то других пришельцев, которые могли разорить остров и прогнать их оттуда».

Остров потока-фонтана

С одного конца этого острова из моря вздымался поток, образовывал над землей арку, подобную радуге, и низвергался с другой стороны. Моряки догадались вонзить копья снизу в этот поток, и оттуда стали падать лососи, так что остров наполнило зловоние, исходившее от рыбы, которую они не смогли унести.

Серебряный столп

Описание следующего увиденного странниками чуда принадлежит к числу наиболее поразительных и фантастических эпизодов путешествия. Неожиданно они узрели в море огромный четырехгранный серебряный столп. Каждая его грань имела длину в два удара весла. Ни пяди земли не было у его подножия, он поднимался прямо из воды, а вершина его терялась в небе. Оттуда-то и спускалась гигантская серебряная сеть, уходившая далеко в океан; корабль проплыл через одну из ее ячеек. Диуран вырубил мечом кусок этой сети. «Не разрушай сети, – сказал ему Майль-Дуйн. – То, что мы видим, – создание могучих людей». – «Я это делаю, – возразил Диуран, – во славу Божию, чтобы люди поверили рассказу о моих приключениях. Я возложу кусок этой сети на алтарь Армага, если суждено мне вернуться в Ирландию». Когда в Армаге обрывок сети взвесили, выяснилось, что веса в нем – две с половиной унции.

А затем «они услышали с вершины столпа голос мощный, звонкий, звучный, но не могли понять ни кто говорит, ни на каком языке».

Остров на пьедестале

Следующий остров стоял на ножке, или пьедестале, и морестранники не смогли попасть на него. В основании пьедестала находилась дверь, закрытая и запертая на замок; они не сумели ее отворить и так и уплыли, никого не увидев и не поговорив ни с кем.

Остров женщин

На этом острове возвышалась могучая стена, защищающая замок. Мореплаватели высадились, чтобы посмотреть на него, и поднялись на холм неподалеку. Они увидели, что внутри крепости семнадцать девушек готовят баню. Через некоторое время к замку подскакал богато одетый всадник, спешился и вошел внутрь; одна из девушек увела его лошадь. Всадник полез в баню; тут смотревшие увидели, что это женщина. Вскоре одна из девушек приблизилась к ним и сказала: «Королева приглашает вас». Путешественники пошли в замок, искупались, а затем их позвали к столу, напротив каждого мужчины сидела девушка, напротив Майль-Дуйна – королева. Вечером каждая из девушек удалилась с избранным мужчиной в особый покой, королева же возлегла с Майль-Дуйном. Утром, пробудившись, моряки собрались уходить, но королева сказала: «Оставайтесь здесь, и время не коснется вас. Каждый сохранит свой нынешний возраст, и ваша жизнь будет вечной. То, что вам было предложено вчера вечером, вы будете получать каждый вечер без труда. Ни к чему вам больше скитаться от одного острова к другому по океану».

Затем она объяснила Майль-Дуйну, что она – мать тех семнадцати девушек, которых видели путники, и что муж ее был некогда королем этого острова. Ныне он мертв, и она правит вместо него. Каждый день она приходит на большую равнину посреди острова и судит там свой народ, а вечером возвращается в замок.

Морестранники оставались на острове три зимних месяца; но по истечении их им показалось, что они находятся здесь уже три года; команда устала от чужой земли и мечтала возвратиться в родную страну. «Ведь мы не найдем на родине лучшего, чем то, что имеем здесь», – говорил им на это Майль-Дуйн. Но его люди продолжали роптать и жаловаться и наконец заявили: «Велика любовь Майль-Дуйна к этой женщине. Оставим его здесь с нею, раз он этого хочет, а сами вернемся на родину». Но Майль-Дуйн не захотел оставаться на острове один, и наконец в один прекрасный день, когда королева творила суд над своим народом, путешественники собрались и подняли якорь. Однако они не успели отплыть далеко, когда к берегу примчалась королева и бросила им вдогонку клубок нитей. Майль-Дуйн поймал его, и клубок приклеился к его ладони, что он никак не мог отбросить его; и тогда женщина, держа за кончик нити, подтянула корабль к земле. И странники остались на острове еще на три месяца.

Дважды повторялось то же самое, и в конце концов моряки решили, что Майль-Дуйн нарочно ловит клубок из любви к королеве. Но в следующий раз моток нитей поймал другой человек и тоже никак не мог избавиться от него; тогда Диуран отрубил ему руку, и вместе с клубком она упала в море. «Увидев это, королева закричала, оглашая своими стонами всю округу». Так путники бежали с Острова Женщин.

Остров красных ягод

Здесь росли деревья с большими красными ягодами, у которых был пьянящий хмельной сок. Моряки смешали его с водой, чтобы ослабить его действие, наполнили им все имевшиеся сосуды и отплыли прочь.

Остров орла

В одном конце этого острова росли могучие дубы и тисы, а в другом простиралась обширная равнина, в центре которой находилось маленькое озеро; на ней паслись овцы. Еще там обнаружились маленькая церковь и замок и старый седой человек, одетый лишь в собственные волосы. Майль-Дуйн спросил, кто он такой.

«Я последний из пятнадцати спутников Брендана из Бирра, – отвечал он. – Мы отправились в паломничество по океану и прибыли на этот остров. Все мои спутники умерли, и я остался один». Он показал им таблички (возможно, календарь?) святого Брендана, и моряки пали на колени, а Майль-Дуйн почтительно поцеловал таблички. Какое-то время путешественники оставались на острове, питаясь мясом овец.

Однажды, глядя на море, они завидели нечто вроде тучи, стремительно движущейся к ним с юго-запада. Вскоре, однако, они стали различать взмахи крыльев и поняли, что на самом деле это – громадная птица, несущая в клюве ветвь размером со взрослый дуб. Птица устало присела на холм у озера и принялась объедать с ветви похожие на виноград красные ягоды; сок их капал в озеро, и вода его сделалась красной. Боясь, как бы птица не заметила их и не унесла в море, странники спрятались за деревьями; но вскоре Майль-Дуйн собрался с духом и подошел к самому подножию холма. Ничего не случилось. Тогда и остальные, на всякий случай прикрываясь щитами, присоединились к нему, и один из путешественников даже сорвал несколько ягод с ветви, которую держала в когтях птица; но и тогда она не причинила им никакого вреда и даже, казалось, вовсе их не заметила. Моряки увидели, что она очень стара и оперение ее потускнело и испорчено.

В полдень с юго-запада прилетели два орла; они уселись рядом с птицей и, отдохнув немного, стали обирать с ее зоба, ушей и глаз насекомых. Этим они занимались до захода солнца, после чего все трое наелись ягод. На следующий день птица окунулась в озеро, и затем орлы снова принялись чистить ее. На третий день птица уже сама начала чиститься и помахивать крыльями, и перья ее стали густыми и блестящими; наконец она взмыла в воздух, трижды облетела вокруг острова и умчалась в том же направлении, откуда прилетела, и полет ее был быстр и стремителен; тогда путешественники поняли, что она сменила старость на юность, по словам пророка: «Обновляется, подобно орлу, юность твоя»[148].

Тогда Диуран сказал: «Пойдем выкупаемся в озере, в котором побывала птица, и тоже омолодимся». – «Нельзя этого делать, – сказал другой, – ибо птица оставила в воде свой яд». Но Диуран нырнул в озеро и напился из него. «С тех пор до конца жизни зрение его оставалось крепким, ни один зуб не выпал у него, ни одного волоса не потерял он, и никогда не знал он ни хвори, ни болезни с того часа».

После этого моряки попрощались с отшельником и вновь отправились в плавание.

Остров смеющихся

Здесь они увидели множество смеющихся и веселящихся людей. Они бросили жребий, кто выйдет и осмотрит остров, и жребий выпал третьему и последнему молочному брату Майль-Дуйна. Но стоило ему ступить на берег, как он тут же принялся смеяться и играть вместе с прочими и так и не вернулся к своим товарищам. Они оставили его там и поплыли дальше.

Остров с огненной стеной

На сей раз путешественники увидели небольшой остров, окруженный непрерывно вращающейся стеной огня. В одном месте в стене имелся проем, и, когда корабль оказался напротив него, взору странников предстал остров целиком; там находилось множество мужчин и женщин, прекрасных обликом, в богатых одеждах; они держали в руках золотые чаши. До ушей скитальцев долетела праздничная музыка. Долго они любовались на представшее перед ними диво; «оно казалось им пленительным».

Остров монаха из Тораха

Неожиданно вдалеке среди волн моряки заметили нечто, что сперва приняли за белую птицу. Когда корабль подошел ближе, выяснилось, что это старик, прикрытый лишь своими белоснежными волосами, стоящий на коленях на широком камне. И старец поведал им: «Я родом из Тораха[149] – в Торахе вырос я. Я был там поваром, и дурным поваром, ибо пищу, принадлежавшую церкви, где я служил, я продавал за деньги и менял на ценные вещи корысти ради. Не было в моем доме недостатка ни в чем, что только может быть приятно человеку; там были даже позолоченные книги и ларцы, украшенные медью и золотом. Велики были в ту пору гордыня и дерзость моя.

Однажды попросили меня вырыть могилу одному крестьянину, тело которого принесли на остров. Роя могилу, услышал я голос, шедший снизу, из земли под моими ногами:

«Не рой могилу на этом месте, не клади тело грешника сверху меня, праведного и благочестивого человека».

После недолгих пререканий монах выкопал могилу в другом месте, за что ему была обещана награда. Вскоре он погрузил все свои сокровища в лодку, намереваясь бежать с острова со всем нажитым добром. Сильный ветер понес его далеко в море, а затем, когда земля скрылась из виду, ладья остановилась. Неподалеку монах увидел сидевшего на волне человека (разумеется, ангела). «Куда ты плывешь?» – спросил тот. «Дорогой, которую я избрал», – заявил монах. «Ты перестал бы желать этого, если бы узнал, какая толпа окружает тебя, – прозвучало в ответ. – Насколько хватает глаз в даль моря и вверх, до облаков, везде полно демонов, обступивших тебя из-за твоей алчности, гордыни, дерзости, из-за хищений и преступлений твоих. Корабль твой не сдвинется с этого места, пока ты не исполнишь мою волю; если же не исполнишь, то претерпишь муки ада».

Человек приблизился к лодке и положил ладонь на плечо беглеца; и тот обещал подчиниться его воле.

«Брось в море, – молвил он, – все добро, которое находится на твоем корабле».

«Жаль, – сказал монах, – если оно погибнет понапрасну».

«Не понапрасну погибнет оно. Есть некто, кому ты поможешь этим».

И тогда монах выбросил в море все, включая весла и руль, кроме только одной маленькой деревянной чашечки. Незнакомец дал ему сыворотки и семь хлебцев и велел поселиться там, где остановится лодка. Ветер и волны уносили ладью все дальше, пока наконец она не остановилась у той самой скалы, где нашли старика Майль-Дуйн и его спутники. Здесь не было ничего, но, вспомнив, что ему было приказано, монах ступил на маленький камень, через который перекатывались волны, и тут же лодка умчалась, а скала поднялась и стала шире. Монах оставался здесь семь лет, питаясь лососями, которых приносила ему выдра, и даже ухитрялся разводить огонь, чтобы приготовить их, а чашечка его каждый день наполнялась чудесным напитком. И как сказал монах, «ни ветер, ни дождь, ни жар, ни холод не тревожат меня в этом месте».

В полдень появилось чудесное угощение для всей компании, а затем старец сказал путешественникам: «Все вы вернетесь на родину, и человека, убившего твоего отца, о Майль-Дуйн, ты найдешь в замке. Но не убивай его, а прости, ибо Бог сохранил вас всех среди великих и многих опасностей, а между тем все вы грешники и заслуживаете смерти».

Моряки попрощались с монахом и снова пустились в путь.

Остров сокола

Здесь жили только стада овец и коров. Путешественники высадились на этом острове и наелись, и вдруг один из них увидел огромного сокола. «Эта птица похожа на тех, что водятся в Ирландии», – проговорил он. «Следите за ней, – сказал Майль-Дуйн. – Глядите, в каком направлении она полетит». Сокол умчался на юго-восток, и до вечера они гребли в этом направлении.

Возвращение

С наступлением темноты странники увидели землю, похожую на Ирландию; это оказался тот самый маленький остров, где жил человек, убивший Айлиля. Здесь-то и высадились путники.

Они подошли к замку и услышали беседу пирующих. «Вот что говорил один из них:

– Как бы нам не встретиться с Майль-Дуйном!

– Майль-Дуйн утонул, – отвечал ему другой.

– Очень возможно, что он пробудит вас от сна, – сказал один из говоривших.

– А если он явится сейчас, что мы станем делать? – спросил другой.

– Нетрудно сказать, – ответил хозяин дома. – Если он появится, мы окажем ему добрый прием, ибо он претерпел долгие и великие лишения.

В это мгновение Майль-Дуйн постучал молотком в дверь.

– Кто там? – спросил привратник.

– Майль-Дуйн! – был ему ответ».

Путников радушно встретили и облачили в великолепные одежды. А затем они поведали слушателям о всех удивительных вещах, которые открылись им.

Затем Майль-Дуйн вернулся к своим родным, а Диуран-стихотворец взял кусок серебра, вырубленный из сети, окружавшей серебряный столп, и торжественно возложил его на алтарь Армага в память о чудесах, которые явил им Господь. И путешественники снова рассказали обо всем, что случилось с ними, о том, что они видели, и о том, каких опасностей избежали.

Сага кончается следующим текстом:

«Айд Светлый[150], мудрый поэт Ирландии, сложил эту повесть так, как она здесь рассказана. Он сделал это для того, чтобы веселить души ирландцев, которые будут жить здесь после него».

Глава 8

Мифы и предания Уэльса. Бардическая философия

В начале третьей главы уже говорилось, что в древней кельтской литературе нет космогонических мифов или вообще каких бы то ни было рассказов о происхождении и строении мира. В ирландских и шотландских легендах мы вообще не находим ничего подобного. В Уэльсе дело обстоит несколько иначе. Здесь существует текст, претендующий на то, что в нем приоткрывается хотя бы отчасти учение друидов, которое, как сообщает Цезарь, передавалось только посвященным. Учение это содержится главным образом в двух объемистых томах, озаглавленных «Барддас», – по сути, перед нами собрание материалов, имевшихся в распоряжении валлийского барда и ученого Ллевеллина Шона из Гламоргана, жившего в конце XVI в.; они были изданы в переводе Дж. А. Уильямса-ап-Ителя из Валлийского общества рукописей. Современные кельтологи отрицают возможность того, что в такого рода работах отражено подлинное древнее знание. Так, Айвор Джон утверждает: «Сама мысль о существовании тайной доктрины бардов, опиравшейся на дохристианские мифические представления, должна быть с презрением отвергнута». В другом месте: «Бессмысленные предположения, во множестве высказываемые в связи с данной проблемой, обязаны своим возникновением в первую очередь неразборчивости и изобретательности псевдоантикваров XVI–XVIII столетий». И тем не менее, орден бардов, очевидно, некогда владел подобным знанием. Этот орден существовал в Уэльсе на протяжении очень длительного времени. И хотя ни один способный к критическому мышлению человек не станет строить какие бы то ни было предположения касательно дохристианского учения на основании документа XVI в., едва ли разумно отвергать и возможность того, что отдельные фрагменты древнего учения могли сохраниться в традиции бардов вплоть до этого времени.

Так или иначе, «Барддас» представляет интерес с точки зрения истории философии, и, даже если данный текст всего лишь характеризует одно из многих течений в философской мысли валлийцев в XVI в., кельтологам едва ли стоит полностью отказываться от его рассмотрения. Эта книга не претендует на статус чисто друидической, поскольку она изобилует образами и эпизодами из христианской истории. Однако в ней можно проследить и ряд идей, которые, чем бы ни были, не являются христианскими и наследуют некоей независимой философской системе.

В этой системе фигурируют две изначальные сущности: Бог и Китраул, обозначающие соответственно созидательное начало и разрушающее начало. Китраул находит свое воплощение в Аннувине[151], представляющем собой, по сути, Бездну, или Хаос. В начале не было ничего, только Бог и Аннувин. Жизнь появилась с произнесением Слова – Бог изрек Свое неизреченное Имя, и возник Манред. Манред есть первовещество Вселенной. Оно воспринимается как бесчисленное множество ничтожно малых неделимых частиц – по сути, атомов, – каждая из которых является микрокосмом, поскольку в ней заключена вся Божественная сущность целиком, и в то же время является частью Бога как Целого. Все сущее в его нынешнем состоянии можно представить в виде трех концентрических кругов. Внутренний, где бытие впервые отделяется от Аннувина, носит название «Абред» – здесь происходит борьба жизненного начала и Китраула. Следующий круг обозначен как «Гвинфид», или Чистота, где жизнь, одержавшая победу над злом, является как очищенная, победоносная, ликующая сила. Последний, внешний круг именуется «Кейгант», или Бесконечность.

Здесь уже невозможны никакие определения, ибо в этом круге, графически изображаемом не в виде окружности, а в виде расходящихся лучей, существует только Бог. Следующая выдержка из «Барддас», где учение бардов изложено в форме вопросов и ответов, поможет нам вычленить систему представлений, которой пользовался составитель данного текста:

«Вопрос. Откуда ты?

Ответ. Я пришел из Большого мира; начало мое – в Аннувине.

Вопрос. Где ты теперь? И как ты стал тем, кто ты есть?

Ответ. Я – в Малом мире, куда я попал, войдя в круг Абред, и теперь я – Человек, с его конечностью и его пределами.

Вопрос. Чем ты был до того, как стал человеком в круге Абред?

Ответ. В Аннувине я был самый ничтожный из всего способного к жизни и самый близкий к абсолютному небытию; и в круге Абред я вошел во все и прошел через все, могущее иметь тело и жизнь, пока не воплотился в человека, и я жестоко страдал на протяжении веков и веков, с тех пор как был отделен в Аннувине от мертвых, по дару Бога и по Его великой милости и благодаря Его беспредельной и бесконечной любви.

Вопрос. Через сколько различных форм прошел ты и что происходило с тобой?

Ответ. Через все формы, способные к жизни, в воде, в земле, в воздухе. А происходило со мной все злое, все жестокое, все тягостное, все горькое, и немного я узнал блага (Гвинфид), прежде чем стал человеком… Нельзя обрести Гвинфид, не увидев и не познав всего, и нельзя увидеть и познать все, не выстрадав всего… Но полная и совершенная любовь всегда позволяет познать Гвинфид».

Мы узнаем также, что всякое существо в конце концов сольется с кругом Гвинфид.

Здесь многое напоминает о гностических и восточных учениях. Так или иначе, на христианскую теологию XVI в. это не похоже совершенно. Читателю следует видеть в данном тексте то, чем он и является, то есть порождение философской мысли Уэльса того времени, а не смотреть на него через призму теорий антикваров или их противников. Обратимся теперь к подлинно древним произведениям – созданиям средневековых британских бардов и рассказчиков, имеющим отнюдь не философский, но поэтический характер. Но прежде чем мы начнем выяснять, что можно отыскать в этих преданиях, следует сказать несколько слов о том, чего там отыскать нельзя.

Легенда о короле Артуре

У большинства современных читателей, никогда вплотную не занимавшихся данным предметом, первая ассоциация, которая возникает в связи с упоминанием древних сказаний Британии, – это чудесный дворец в Кайрлеоне-на-Эске, рыцари Круглого стола, отправляющиеся в опасные странствия, поиски Грааля, преступная любовь Ланселота, лучшего из рыцарей, к королеве, последняя великая битва у северного моря, путешествие Артура, смертельно раненного, но бессмертного, в таинственную долину Авалон. Но в действительности мы не найдем ничего этого (или почти ничего) в собственно валлийской средневековой литературе – здесь нет ни Круглого стола, ни Ланселота, ни поисков Грааля, ни острова Авалон, и хотя у валлийцев действительно есть свой Артур, он совершенно не походит на того персонажа, которого мы знаем из «артуровских» легенд.

Ненний

Самое раннее дошедшее до нас упоминание об Артуре содержится в сочинении бриттского историка Ненния, написавшего свою «Историю бриттов» около 800 г. Он черпал сведения из самых разных источников – из древних рукописей Британии и Ирландии (он, в частности, пересказывает легенду о Партолоне), римских анналов, и жизнеописаний святых, например святого Германа. Ненний создает фантастический римско-христианский вариант истории Британии, объявляя бриттов наследниками Трои и Рима. Однако его рассказ об Артуре одновременно сдержан и краток. Артур, живший, согласно Неннию, в VI в., не был королем; он не имел столь благородного происхождения, как другие вожди бриттов, но, тем не менее, за свои военные таланты был избран предводителем; в двенадцати битвах он побеждал саксов; последняя состоялась у горы Бадон. Артур явно был наследником римской военной организации, и у нас нет причин сомневаться в его существовании, как бы непроницаем ни был покров, затеняющий ныне память о том, как в тот жестокий век он доблестно сражался за порядок и цивилизацию.

Гальфрид Монмутский

Следующим по хронологии стоит Гальфрид Монмутский, епископ Сент-Асафа, который написал свою «Историю бриттов» в начале XII столетия. Эта работа представляет собой отважную попытку вычленить сухой исторический материал из огромного количества мифов и легенд, почерпнутых главным образом, если верить автору, из древней книги, найденной в Бретани его дядей Вальтером, оксен-фордским архидиаконом. Как мы увидим, упоминание о Бретани в данном контексте весьма значимо. Гальфрид прославляет подвиги Артура, который здесь уже – король, сын Утера Пендрагона и Ингерны, жены Горлоя, наместника Корнуолла. Утер проник к ней в обличье ее мужа – так устроил маг Мерлин. Гальфрид относит начало правления Артура к 505 г., рассказывает о его войнах с саксами и утверждает, что ему удалось подчинить не только Британию целиком, но и Ирландию, Норвегию, Галлию и Дакию, а также успешно противостоять Риму. Двор Артура располагался в Кайрлеоне-на-Эске. Пока король сражался на материке с Римом, Модред, его племянник, присвоил его корону и, кроме того, его супругу – Геневеру. Возвратившись, Артур разбил узурпатора при Винчестере, а затем убил изменника в последней битве, в Корнуолле, где и сам был смертельно ранен (542 г. н. э.). Геневера удалилась в монастырь в Кайрлеоне. Перед смертью Артур поручил королевство своему родственнику – Константину, а сам чудесным образом был перенесен на остров Авалон для исцеления; «дальнейшее – молчанье». Гальфрид упоминает и меч Артура, «Калибурн» (валлийское «Каладвулх»), откованный якобы на том же Авалоне – это, по-видимому, тоже разновидность волшебного потустороннего мира, царства мертвых, нечто вроде Вальгаллы скандинавов. Лишь в позднейшие времена Авалон стал ассоциироваться с конкретным местом в Британии (Гластонбери). В повествовании Гальфрида ничего не говорится ни о Святом Граале, ни о Ланселоте, ни о Круглом столе; мистика отсутствует как таковая, исключая упоминание об Авалоне. Так называемая гальфридовская «история» совершенно бесполезна, если пытаться отыскивать в ней фактические сведения, но зато – настоящий кладезь сокровищ для поэтов и авторов исторических романов; из нее был позаимствован сюжет древнейшей английской трагедии, «Горбодок», а также шекспировского «Короля Лира». Гальфрида можно считать отцом артуров-ской легенды (по крайней мере, что касается ее псевдоисторической составляющей); материалом для нее послужили отчасти разрозненные сведения об историческом «военном вожде» Ненния, а отчасти – их поэтические переработки, созданные в Бретани потомками валлийских переселенцев, многие из которых покинули Уэльс как раз тогда, когда Артур воевал там с язычниками-саксами. Книга Гальфрида пользовалась огромным успехом. Вскоре появились ее переложения на французский – Вас написал свой «Роман Брута» около 1155 г., дополнив исходный текст подробностями из бретонских источников; и на английский – Лайамон перевел сочиинение Васа, предвосхитив таким образом Мэлори, занимавшегося переделкой позднефранцузских романов. Кроме нескольких ученых, чьи голоса не были услышаны, в исторической правдивости хроники Гальфрида никто не сомневался, и она сообщила древней истории Британии особый ореол благородства в глазах континентальных и английских правителей. Плантагенеты считали за особую честь восседать на троне Артура, хотя в них не было ни капли ни артуровской, ни вообще бриттской крови.

Бретонские сказания: Мария Французская

Далее следует обратиться к бретонским источникам. К несчастью, до нас не дошло ни строчки из литературы древней Бретани, и нам остается изучать лишь следы ее влияния в творениях французских авторов. Необходимо упомянуть одного из самых ранних – англо-нормандскую поэтессу, называвшую себя Марией Французской, которая писала около 1150 г. Помимо всего прочего, она создала несколько лэ, представляющих собой перевод или пересказ, как настойчиво утверждает она сама, бретонских сказаний.

О самом Артуре в этих поэмах сказано немного, но действие их разворачивается как раз в его времена, а некоторые упоминания, например, о Круглом столе, явно подразумевают, что предполагаемые слушатели неплохо осведомлены по данному вопросу. Ланселот в них не появляется, однако сохранилась поэма о некоем Ланвале, которого полюбила королева, жена Артура, но который отверг ее, поскольку у него была чудесная возлюбленная на острове Авалон. Упомянут также и Гавейн, а в «Песне Жоффруа» упоминается история Тристана и Изольды; о Бранжьене, служанке Изольды, говорится явно с расчетом на то, что о ее роли в судьбе Изольды аудитория знает. Короче говоря, перед нами – наглядное свидетельство существования в Бретани обширного корпуса рыцарских романов, группировавшихся вокруг образа Артура. Сказания эти были настолько хорошо известны, что любые аллюзии, касающиеся персонажей и эпизодов, оказывались понятны, как нам сегодня ясны, например, отсылки к «Королевским идиллиям» Теннисона. Таким образом, лэ Марии Французской четко указывают на Бретань как на истинную родину легенд о короле Артуре, со всей их рыцарской романтикой. Однако в них ни словом не упоминается Грааль.

Кретьен де Труа

Наконец, следует обратиться к творчеству французского поэта Кретьена де Труа, который в 1165 г. взялся, как и Мария Французская, переводить бретонские лэ; фактически именно благодаря ему артуровская легенда вошла в сокровищницу европейской литературы; именно Кретьен выстроил ее сюжет и ввел в нее персонажи, без которых ее теперь уже невозможно представить. Он написал «Тристана» (текст утрачен). Именно Кретьен де Труа (если только не Уолтер Man) ввел в сюжет Ланселота Озерного; он написал «Повесть о Граале», где впервые появляется Персеваль, это произведение осталось незаконченным, и автор так не сообщил, что же такое был Грааль. Кроме того, Кретьен создал длинный авантюрный роман под названием «Эрек и Энида» – переложение сказания о Герайнте и Энид. Сочинения Кретьена де Труа – самые ранние из имеющихся у нас текстов, где фигурирует в качестве героя рыцарского романа Артур. На какие же источники опирался этот автор? Разумеется, главным образом на бретонские. Труа располагается в Шампани, которую в 1019 г. присоединил к Блуа герцог Блуаский Теобальд. Мария Шампанская покровительствовала Кретьену. Между правителями Блуа и Бретани существовали тесные связи. Ален II, герцог Бретонский, в X в. женился на сестре герцога Блуа, а в первой четверти XIII столетия Жан I Бретонский вступил в брак с Бланкой из Шампани, дочь же их вышла за Жана Шатильонского, герцога Блуаского, в 1254 г. Соответственно, благодаря менестрелям, сопровождавшим начиная с середины X в. своих повелителей из Бретани ко двору Блуа, бретанские лэ и легенды становились известны французам, в том числе французским авторам, но бретонские легенды сами несут в себе следы французского влияния – в частности, похоже, что существованием Круглого стола и рыцарского кодекса при дворе Артура в Кайрлеоне-на-Эске мы обязаны сказаниям о Карле Великом и его паладинах.

Блеэри

Следует не добавить, что Готье де Денин, первым продолжавший и переделавший романы Кретьена де Труа, называет в качестве источника своих поэм о Гавейне произведения некоего Блеэри, «рожденного и воспитанного в Уэльсе». Считается, что этот забытый бард – то же лицо, что и «прославленный сказитель Бледхерик», о котором упоминает Гиральд Камбрийский и которого, под именем Брера, цитирует Фома Бретонский в повести о Тристане.

Заключение к очерку развития артуровской легенды

Однако при отсутствии каких-либо сведений о том, когда или что именно написал Блеэри, следует, по-видимому, считать, что артуровский цикл сказаний в том виде, в каком мы его знаем, сформировался не в Уэльсе и даже не в Бретани. Выходцы из Уэльса, в VI в. поселившиеся в Бретани, наверняка принесли с собой немало преданий об историческом Артуре. Кроме того, они, конечно, помнили мифы о кельтском боге Артае: довольно много святилищ, посвященных этому божеству, было найдено во Франции. Со временем эти персонажи слились воедино, так же, как в Ирландии святая Бригита смешалась с языческой богиней Бригиндо. В результате возник образ, где почти божественное величие приписывается герою, живущему в конкретном месте в конкретное время. Как в Бретани, так и в Уэльсе артуровская легенда оказалась тем центром, вокруг которого объединилось множество других кельтских преданий, относившихся к самым разным персонажам; кроме того, в Бретани она обогатилась материалом, заимствованным из сказаний о Карле Великом. Обработав бретонские повести, Кретьен де Труа придал им ту форму, в которой миф об Артуре завоевал весь мир и благодаря которой в XII–XIII столетиях он стал тем, чем была в более поздние времена легенда о Фаусте, – сосудом, который каждая эпоха наполняла собственным содержанием.

Артуровская легенда в Уэльсе

С континента, и в первую очередь – из Бретани, история Артура возвратилась в Уэльс в измененном и сильно приукрашенном виде. Генрих Циммер в одной из своих блестящих работ по данному предмету замечает: «Валлийская литература предоставляет нам явное свидетельство того, что правитель Южного Уэльса, Рисап-Теудур, побывавший в Бретани, в 1070 г. принес оттуда в Уэльс до тех пор неизвестную здесь историю артуровского Круглого стола»[152]. Известно, что под знаменами Вильгельма Завоевателя в Англию явилось немало бретонских баронов. Однако те, кто принес в Уэльс артуровские сказания, наверняка обнаружили здесь множество уже существующих легенд об Артуре, притом совершенно иного характера. Помимо памяти об историческом Артуре, «военном предводителе» Ненния, у кельтов почиталось также особое божество по имени Артай. Вероятно, именно его мы встречаем под именем Артура в единственной имеющейся в нашем распоряжении подлинно валлийской «артуровской» легенде – в повести о Килухе и Олвен из «Мабиногиона». В Уэльсе, как и в остальной Европе, было переведено немало повестей артуровского цикла, созданных Кретьеном и другими континентальными авторами, но, по сути, именно здесь они появились позднее всего и пользовались наименьшим успехом. Эти сказания вступали в противоречие с древней местной традицией, как исторической, так и мифологической, в них было слишком много чуждых валлийскому духу элементов, и они так никогда и не прижились в Уэльсе. До Ирландии они не добрались вовсе.

Эти несколько вступительных замечаний не претендуют, разумеется, на роль полноценного разбора проблемы артуровских легенд – это тема слишком обширна, и в ней имеется множество тонкостей исторического, мифологического, мистического и т. д. характера. Моей целью было определить взаимоотношения между этими легендами и подлинной кельтской литературой и объяснить, почему в последующем очерке валлийских преданий о них практически не будет речи. Великий артуровский миф, возникший сложным, описанным выше путем и завоевавший весь континент, как якобы сделал и его герой, никоим образом не принадлежит кельтской нации и не существует на кельтских языках, если не считать переводов и пересказов.

Гэльские и валлийские легенды в сопоставлении

Кельтские мифы и предания, дошедшие до нас на валлийском языке, от сохранившихся на ирландском или шотландском в известной степени отличаются. Валлийский материал значительно менее обширен и менее древен. Повести, вошедшие в «Мабиногион», взяты главным образом из рукописи XIV в., озаглавленной «Красная книга Хер геста». Предание о Талиесине восходит к другому источнику – рукописи XVII в. Как предполагают ученые, четыре древнейших сказания «Мабиногиона» сформировались в том виде, в каком мы их знаем, в X или XI столетиях, в то время как некоторые ирландские саги, например повесть об Этайн и Мидире или о смерти Конайре, следует возводить к VII или VIII вв. Не будем забывать, что предание о приходе Партолона было известно уже Неннию, писавшему около 800 г. Естественно поэтому ожидать, что мифологическую составляющую в валлийских повестях изначально намного труднее вычленить, нежели в раннеирландских. Интерес к мифу угасал, интерес к сюжету возрастал; задачей барда было не столько воспроизвести сакральный текст, сколько развлечь правителя и его двор. В валлийских сказаниях очевидно также влияние континентальных рыцарских романов; со временем оно фактически стало определяющим.

Рыцарские романы на материке и у гэлов

Во многом ирландцы предвосхитили идеи этих романов. Благородная учтивость врагов по отношению друг к другу; отчаянная гордость, запрещающая воину пользоваться слабостью раненого противника; чрезвычайная точность, с которой соблюдались обязанности каждой касты, – весь этот настрой, образ мышления, столь непривычный в литературе классической античности, выглядит вполне естественным в континентальных средневековых романах XII и последующих столетий. Но он стал отличительной особенностью ирландской литературы несколькими веками раньше. Однако в ирландских сказаниях практически напрочь отсутствует центральная тема рыцарских романов – тема любви или, скорее, служения женщине. Сочинитель на материке чувствовал, что никак не может обойтись без этого побудительного мотива. Но в гэльских текстах мы ни разу не столкнемся с «культом прекрасной дамы», который помогал переносить любые испытания английским, французским и немецким рыцарям. Ирландцу никогда не пришло бы в голову строить сюжет вокруг любовной страсти, благодаря которой средневековая Дульсинея вдохновляла на подвиги своего верного рыцаря. В двух наиболее знаменитых любовных историях Ирландии, в саге о Дейрдре и «Преследовании Диармайда и Грайне», женщины выступают как активное начало, а мужчины неохотно поддаются им. Романтическая любовь, превращающая женщину в богиню, когда священным долгом рыцаря становится служение даме сердца, присутствовала и в литературе Уэльса, хотя никогда не занимала здесь такого места, как в европейских и английских романах. Эта тема возникает в относительно древней повести о Килухе и Олвен. Она весьма развита также и в позднейших преданиях, таких, как «Придери» и «Хозяйка источника». Здесь перед нами – показатель того, насколько валлийская литература в сравнении с ирландской утратила свои подлинно кельтские черты и подверглась воздействию чужеродных влияний; разумеется, речь не идет о какой-либо оценке этого явления.

Гэльская и валлийская мифология: Нуд

Наиболее богаты мифологическими элементами древнейшие валлийские сказания, известные под заглавием «Четыре ветви Мабиноги»; впрочем, такого рода элементы встречаются в более или менее узнаваемой форме практически во всех средневековых повестях, и даже у Мэлори – в сильно измененном виде. Мы можем узнать некоторых персонажей, общих для всех кельтских земель. Например, в этих сказаниях фигурирует некто по имени Нуд или Ллуд, очевидно божество солнца. Посвященное ему (под именем Ноденса) святилище римского периода сохранилось близ Лидни, на реке Северн. На табличке, найденной неподалеку, имеется изображение этого бога. Он окружен ореолом света; его сопровождают летящие духи и тритоны. Так и хочется вспомнить о Племенах богини Дану, напрямую связанных с морем; а поскольку в валлийской легенде применительно к Нуду используется эпитет, означающий «серебряная рука» (хотя смысл его не разъясняется ни в одном сохранившемся предании), естественно объединить этого Нуда и Нуаду Серебряная Рука, предводителя Племен богини в битве при Маг-Туиреде. По преданию, на месте собора Святого Павла в Лондоне располагалось святилище Ллуда; согласно Гальфриду Монмутскому, вход в него назывался на языке бриттов Parth Ludd, что саксы перевели как Ludes Geat.

Ллир и Манавидан

Опять-таки, когда мы встречаем в валлийских текстах персонажа по имени Ллир и его сына Манавидана, естественно соотнести их с ирландским Лиром и его сыном Мананнаном, богами моря. Ллирчестер, теперь – Лестер, был некогда центром поклонения Ллиру.

Ллеу Ллау Гифес

И напоследок следует обратиться к одному из героев повести «Мат, сын Матонви». Его зовут Ллеу Ллау Гифес; рассказчик переводит это имя как Лев Твердая Рука, в объяснение чего приводится целая история, к которой мы еще вернемся. Однако стоит нам обнаружить, что герой этот наделен свойствами солярного божества (например, он удивительно быстро становится взрослым), и в особенности когда профессор Рис сообщает, что «Гифес» первоначально означал вовсе не «верный» или «твердый», а «длинный», становится ясно, что перед нами – смутный призрак того божества, которое гэлы называли Луг Длиннорукий[153]. Прозвище оказалось непонятым, и это дало толчок к созданию новой легенды.

Все эти соответствия можно проследить и более детально. Нам достаточно указать на их наличие, чтобы засвидетельствовать первоначальное единство гэльских и валлийских мифов. И в тех и в других сказаниях присутствует одинаковый набор мифологических представлений. Однако в валлийских вычленить их сложнее; здесь герои и их взаимоотношения выписаны менее тщательно, они менее однозначны. Похоже на то, как если бы разные племена, усвоившие одну и ту же мифологическую картину мира, давали разные имена и приписывали разные судьбы членам одного, по сути, пантеона. Бардическая литература в том виде, в каком она дошла до нас, несет в себе признаки возвышения то одного, то другого из этих племенных культов. Свести сохранившиеся рассказы в единую систему, вообще говоря, невозможно. И тем не менее, нам хотелось бы предложить читателю нечто вроде ключа к этой путанице.

Дома Дон и Ллира

Основными следует счесть два божественных «дома», или рода, – это род Дон, матери-богини (соответствует ирландской Дану), и род Ллира. Муж Дон – Бели (в Ирландии – Биле), бог смерти, а потомки ее – Дети Света. Род Ллира (Лира) более близок не к ирландским Племенам богини Дану, а к фоморам. Как и в ирландских легендах, представители двух родов вступают в брак – Пенардун, дочь Дон, становится женой Ллира. У Дон есть брат, Мат, чье имя означает «богатство» или «сокровище» (ср. имя греческого Плутона); они – дети персонажа, черты которого не вполне ясны, – Матонви.

Род Артура

В позднейшие времена к пантеону четырех древнейших сказаний «Мабиногиона» присоединилась другая группа божеств, возглавляемая Артуром, или богом по имени Артай. Он занял место Гвидиона, сына Дон, и другие божества из его окружения в той или иной степени связали на себя роли прочих героев раннего цикла. Ниже читателю предлагаются генеалогии, которые должны прояснить взаимосвязи этих персонажей. Следует, однако, помнить, что эти схемы создают впечатление точности и четкости, совершенно не соответствующее неопределенности варьирующихся мифологических описаний. Но все же они могут оказаться полезны, как приблизительная карта в неизведанной местности, и помочь сориентироваться читателю, в первый раз знакомящемуся с этой территорией. Исключительно эту цель я ставил перед собой, помещая их здесь.

Гвин ап Нуд

Бог по имени Гвин ап Нуд, подобно Финну гэльских преданий[154], оставил в сознании валлийцев самый устойчивый след. Он – могучий воин и охотник, его веселит грохот ломающихся копий, и, подобно Одину, он собирает души героев в своем королевстве теней, ибо, хоть и принадлежит к роду богов света, царство его – это своего рода валлийский Гадес. Каждый год в определенный день мая он сражается с Гвитиром, сыном Грейдаула (Победителем, сыном Пылающего), за Крейдилад, дочь Ллуда, что, конечно, символизирует схватку между зимой и летом за цветущую, плодородную землю.

Как пишет Чарльз Сквайр, «позднее он стал считаться правителем Тилвит Тег, валлийского Волшебного народа, и едва ли память о нем и теперь исчезла из его последнего прибежища – романтической долины в Ните… Он – Дикий охотник Уэльса и Западной Англии, и кое-где в пустынных местах по ночам и сейчас слышится лай его охотничьей своры»[155]. В великолепной поэме из «Черной книги Кармартена» он предстает как божество войны и смерти; он беседует с Гвиднеем Гаранхиром, пришедшим просить покровительства. Я процитирую лишь несколько строф; всю поэму целиком можно найти в замечательной книге Сквайра:

Я пришел с поля битвы, с поля сражений,

Со щитом в израненной руке;

Шлем мой пробит тысячью брошенных копий.

Круглы копыта моего коня – вихря битвы,

Прекрасным зовусь я – Гвин, сын Нуда,

Возлюбленный Крейдилад, дочери Ллуда…

Был я там, где погиб Гвендолен,

Сын Кейдава, столп песен;

Вороны там кричат над ручьями крови.

Был я там, где убили Брана,

Сына Иверида, великого славой,

Вороны там кричат над полем битвы.

Был я там, где погиб Ллахей,

Сын Артура, воспетый в песнях,

Вороны там кричат над ручьями крови.

Был я там, где убили Меврига,

Сына Каррейана, благородством славного,

Вороны там кричат над телами воинов.

Был я там, где убили Гваллавга,

Сына Гохолета, искусного, умелого,

Стоявшего против Ллойгир[156] сына Ллейнавга.

Был я там, где погибли мужи Британии,

Везде, от восточных земель до самого севера;

Я – хранитель кургана.

Был я там, где погибли мужи Британии,

Везде, от восточных земель до самого юга,

Я жив, они же – мертвы.

Мирддин, или Мерлин

В мифологическом окружении Артура Мирддин занимает место бога неба и солнца, Нуда. Одна из валлийских триад сообщает, что Британия до ее заселения носила название Класс-Мирддин – Участок Мирддина. Уместно припомнить ирландский обычай называть разные излюбленные места «пастбищами солнца» – так назвала Дейрдре свое любимое обиталище в Глен-Этив. Профессор Рис выдвинул гипотезу, что именно Мирддину в первую очередь поклонялись в Стоунхендже, поскольку, согласно Гальфриду Монмутскому, Стоунхендж был воздвигнут Мерлином – в этого чародея Мирддин превратился под воздействием христианства. Мы знаем, что Мерлин жил то ли в хрустальном доме, то ли в цветущем кусте боярышника, то ли в чем-то вроде облака, то ли в «жилище, построенном не из железа, не из стали, не из дерева и не из камня, а из воздуха, с помощью заклинания столь сильного, что оно не будет разрушено до конца мира»[157]. Со временем он переселился на остров Бардсей, отплыл «прочь с самой западной оконечности Карнавоншира… он ушел вместе с девятью бардами и взял с собой «Тринадцать сокровищ Британии», с тех пор потерянных для людей». Профессор Рис указывает, что греческий путешественник Деметрий, предположительно навещавший Британские острова в I в. н. э., упоминает остров на западе, где якобы заточен «Кронос» вместе с девятью его соратниками, а Бриарей следит за ним, спящим, «ибо оковы, выкованные для него, – сон». Перед нами, разумеется, эллинизированный (как это было в обычае древних авторов, пересказывающих мифы варваров) вариант легенды об уходе солнечного бога за западное море, где он оказывается во власти сил тьмы.

Нинниав и Пейбав

Присутствующие в генеалогической таблице Нинниав и Пейбав играют весьма незначительную роль в валлийской мифологии, однако сказание, в котором они появляются, интересно само по себе. Это два брата, короли Британии, и однажды звездной ночью они вместе вышли на прогулку. «Посмотри, какое у меня прекрасное, просторное поле», – сказал Нинниав. «Где же оно?» – спросил Пейбав. «Там, вверху, насколько хватает глаз», – указал на небо Нинниав. «Тогда взгляни, как мой скот пасется на твоем поле», – молвил Пейбав. «Где же он?» – спросил Нинниав. «Это все сияющие звезды, и луна – их пастух», – отвечал Пейбав. «Они не смеют пастись на моем поле!» – воскликнул Нинниав. «А я сказал, они будут это делать», – отозвался Пейбав. «Нет». – «Да». Так и шло; сперва они ссорились, потом объявили друг другу войну, армии их погибли, а земли опустели; в конце концов в наказание за глупость и вздорность братья были превращены в быков.

«Мабиногион»

Теперь мы переходим к собранию основных валлийских мифов и легенд, которые леди Шарлотта Гест преподнесла миру в своем великолепном переводе. Название ее книги, «Мабиногион», представляет собой форму множественного числа от слова «mabinogi», которым обозначалось предание, входящее в обязательный репертуар барда-ученика, то, что необходимо знать каждому сказителю. Строго говоря, к mabinogi в этом собрании относятся только первые четыре повести, образующие единое целое. Они принадлежат к числу древнейших валлийских саг.

Пуйлл, правитель потустороннего мира

Первая из них – история о том, как Пуйлл, владыка Диведа, получил титул повелителя Аннувина, земли, которая у валлийцев соответствует ирландской Волшебной Стране или Земле Мертвых. Основа ее – миф, но атмосфера пронизана духом рыцарства.

Итак, однажды Пуйлл охотился в лесах Глин-Кух и вдруг увидел чужую собачью свору, которая гнала оленя. Псы были белые с красными ушами. Если бы Пуйлл был поопытнее, он бы сразу понял, с чем имеет дело, поскольку именно таковы цвета потустороннего мира – рыжий человек и пес с красными ушами всегда ассоциируются с волшебством. Но Пуйлл прогнал чужих собак и натравил на зверя своих собственных. Тут подскакал всадник благородной наружности и упрекнул его в неучтивости. Пуйлл готов искупить свою вину, и тут возникает уже известная нам тема «спасения Волшебной Страны». Имя незнакомца – Араун, и он – король Аннувина. На его владения постоянно покушается Хавган, его сосед, и Араун просит Пуйлла через год встретиться с ним на поединке. До того времени Пуйлл в обличье Арауна будет править в Аннувине, а Араун в обличье Пуйлла – в Диведе. Пуйлл получает указание, как победить врага. Его необходимо убить одним ударом, потому что после второго к нему сразу вернется вся его сила.

Пуйлл соглашается и отправляется в Аннувин. Здесь он сталкивается с непредвиденной трудностью. Прекрасная жена Арауна приняла его за своего мужа. Но когда король и королева отправлились в спальные покои, Пуйлл отвернулся к стене и не сказал женщине ни слова; до самого рассвета он так и не дотронулся до нее. Затем они встали, и Пуйлл пошел на охоту. Он стал править королевством, но, как бы он ни выказывал жене Арауна свою любовь прилюдно, каждая ночь проходила так же, как первая.

Наконец приблизился день битвы, и, как это обычно делают воины в ирландских сагах, Пуйлл и Хавган встретились у брода. Они сразились, и Пуйлл первым же ударом копья пронзил противника насквозь[158]. «Во имя неба, – возопил Хавган, – добей меня и закончи начатое!» – «Я не стану делать этого, чтобы не раскаяться, – сказал Пуйлл. – Пусть другой убьет тебя, я не буду». Тогда Хавган понял, что ему пришел конец, и попросил своих рыцарей унести его; а Пуйлл стал господином обоих королевств и властителем всей земли Хавган, и правители ее принесли ему клятвы верности.

Затем он в одиночку отправился в Глин-Кух, чтобы встретиться там с Арауном, как было договорено между ними. Араун поблагодарил его за все и сказал: «Когда ты приедешь домой, то своими глазами увидишь, что я сделал для тебя». Они снова поменялись обликами, и каждый отправился в собственные владения.

Во дворце в Аннувине день прошел в веселье и торжестве, и никто, кроме короля, не знал, что случилось. Когда наступила ночь, Араун поцеловал и приласкал свою жену так, как прежде, и она стала размышлять, в чем же причина этой перемены и той, которая произошла год и день тому назад. Араун дважды или трижды обращался к ней с вопросом, но она, задумавшись, не отвечала ему. Тогда он спросил, почему она молчит. Она же сказала: «Уже год я не говорила столько слов в этой комнате». – «Разве мы не беседовали?» – спросил он. «Нет, – отвечала она, – уже год между нами не было ни разговоров, ни ласк». «О небо! – подумал Араун. – Другом моим стал человек самый верный и самый честный в дружбе». И он поведал своей королеве о том, что произошло. «Поистине ты приобрел верного друга», – молвила она.

А Пуйлл, вернувшись в свою страну, собрал вождей и советников и спросил, как, по их мнению, он правил этот год. «Господин, – сказали они, – никогда еще ты не был столь мудр, столь добр и столь щедр. Никогда еще твоя справедливость не сияла так над всеми твоими подданными, и никогда еще они не ценили ее так высоко». Тогда Пуйлл рассказал им о своих приключениях. «Воистину, господин, – сказали они, – мы благодарим небо за то, что оно послало тебе такого друга, а тебя просим, не отнимай у нас то, к чему мы привыкли за последний год». – «Клянусь небом, я ни в чем вас не обижу», – пообещал Пуйлл.

Так два короля укрепили свою дружбу и послали друг другу много коней, гончих собак и драгоценных камней; и в память об этом приключении Пуйлл получил титул Повелителя Аннувина.

Свадьба Пуйлла и Рианнон

Близ замка Пуйлла в Нарберте возвышалась гора под названием Арберт; существовало поверье, что тот, кто сядет на ее вершине, либо получит множество ран, либо увидит чудо. Однажды, когда все знатные вожди собрались на пир у Пуйлла в Нарберте, король объявил, что хочет подняться на гору и посмотреть, что будет.

Так он и поступил и вскоре увидел, как по дороге к нему направляется дева, облаченная в сверкающие золотом одежды, сидящая верхом на белоснежной лошади. «Знает ли кто из вас эту даму?» – спросил Пуйлл своих воинов. «Нет, господин», – ответили они. «Тогда пусть один из вас подойдет к ней и спросит, как ее зовут и откуда она пожаловала к нам». Но когда всадники подъехали к ней, дева стала удаляться от них, и, как бы они ни спешили настичь ее, расстояние между ними оставалось тем же, хотя белый конь вроде бы и не ускорял шага.

Несколько раз Пуйлл отправлял людей, чтобы задержать незнакомку и расспросить, но все напрасно.

В очередной раз поднявшись на гору и увидев приближающуюся прекрасную деву на белом коне, король сам отправился в погоню, но дева ускользала от него так же, как раньше – от его слуг, пока он наконец не воскликнул: «О госпожа, во имя того, кого ты любишь сильнее всех, прошу тебя, остановись!» – «С радостью, – отвечала она, – и твой жеребец устал бы меньше, попроси ты меня раньше об этом».

Пуйлл спросил, что привело ее в эти края, и она сказала: «Я – Рианнон, дочь Хевида Хена. Меня хотели отдать замуж против моей воли, но мне не нужен никто, кроме тебя, если ты меня не отвергнешь». – «Клянусь небом! – воскликнул Пуйлл. – Если бы мне пришлось выбирать между всеми дамами и девицами на земле, я бы выбрал тебя».

И они договорились, что ровно через год Пуйлл приедет во дворец Хевида Хена и попросит ее руки.

Пуйлл сдержал обещание, явился в замок вместе с двенадцатью рыцарями, обнаружил, что там его уже ждет великолепное пиршество, и воссел между своей возлюбленной и ее отцом. Когда они пировали и беседовали, в залу вошел высокий юноша благородной внешности, с рыжеватыми волосами, одетый в атлас, и поприветствовал Пуйлла и его воинов. Пуйлл пригласил его сесть за стол вместе с ними. «Нет, – отказался юноша, – я пришел сюда просителем, и потому не откажи выслушать меня». – «Проси, чего хочешь, – сказал наивный жених, – и, будь это в моей власти, я ни в чем не откажу тебе». – «Ах! – вскричала Рианнон. – Зачем ты так ответил?» – «Но он ответил так перед всеми знатными рыцарями и дамами, – сказал юноша, – и вот чего я прошу: отдай мне твою невесту Рианнон и место на праздничном пиру в этом дворце». Пуйлл молчал. «Можешь молчать, сколько тебе будет угодно, – сказала Рианнон. – Никто еще не поступал глупее тебя». И она объяснила, что рыжеватый юноша – это Гваул, сын Клуда, тот самый, кого прочили ей в мужья.

Пуйлл связал себя словом, но Рианнон объяснила, что место на пиру не может быть отдано Гваулу, поскольку это не во власти Пуйлла, но что она сама станет женой сына Клуда через год; тогда состоится и новый брачный пир. А Пуйллу она изложила план спасения и дала ему некий волшебный мешок.

Прошел год. Гваул пришел, и снова был устроен пир, на котором уже он, а не Пуйлл сидел во главе стола. В разгар веселья в зал неожиданно вошел нищий в лохмотьях, в огромных башмаках, с мешком на спине. Он обратился со смиренной просьбой к Гваулу. Просьба состояла в том, чтобы наполнить его мешок едой с праздничного стола. Гваул радостно согласился, и слуга отправился исполнять желание пришельца. Но сколько бы в мешок ни клали, он никак не наполнялся – постепенно там оказались все лакомые яства, и Гваул наконец воскликнул: «Неужели твой мешок бездонный?» – «Нет, клянусь небом, – отвечал Пуйлл – ибо это был, разумеется, он, – в него не так много и помещается, если только богатый и знатный господин не побрезгует влезть в него и утоптать, приговаривая: «Довольно уж тут всего». Рианнон убедила Гваула самого проверить вместимость мешка. Стоило ему поставить туда обе ноги, как Пуйлл поднял края мешка и завязал его над головой жениха. Затем он затрубил в рог, и тут же его притаившиеся снаружи воины ринулись в залу и связали людей Гваула. «Кто это в мешке?» – спрашивали одни. «Барсука поймали», – отвечали другие, и все пинали и катали по полу неудачливого жениха. Так была изобретена игра «Барсук в мешке».

Наконец из-под слоя ткани послышался голос. «Господин, – воскликнул Гваул, – послушай меня, я большего стою, чем быть забитым тут до смерти!» – «Он прав», – сказал Хевид Хен.

В результате сошлись на том, что Гваул сам заплатит и просителям, и певцам, явившимся на свадьбу; что он откажется от Рианнон и не станет мстить Пуйллу. Были найдены поручители, и Гваула вместе с его людьми отпустили восвояси. Пуйлл же стал мужем Рианнон и щедро раздавал дары направо и налево; а когда праздник закончился, молодожены отправились в Дивед, во дворец Нарберт, и Рианнон каждого знатного мужа и знатную даму своего нового королевства одарила перстнем, браслетом или драгоценным камнем. Два года они мирно правили своей страной; но, как мы увидим, Гваул не окончательно исчез со сцены.

Наказание Рианнон

У Пуйлла все еще не было наследника, и его рыцари убеждали его взять другую жену. «Дайте мне год, а потом я сделаю, как вы пожелаете», – сказал король. В тот год у них родился сын; но, хотя за матерью и ребенком ухаживало шесть женщин, к утру все, включая Рианнон, заснули; а когда няньки проснулись – ребенок исчез! «Нас убьют за это», – сказала одна из них, и, боясь смерти, они составили страшный план: они убили щенка только что ощенившейся гончей, положили кости рядом со спящей Рианнон, а лицо ее и руки вымазали кровью. Когда же родильница пробудилась и спросила, где ее ребенок, ей отвечали, что ночью она разорвала и съела своего сына, а они вшестером не смогли помешать ей – и никакими средствами она не смогла убедить их сказать правду.

Когда эту историю рассказали Пуйллу, он не стал прогонять Рианнон, как настаивали его приближенные, но на нее было наложено наказание – каждый день ей предстояло сидеть у коновязи рядом с воротами замка, рассказывать свою повесть каждому проходящему и предлагать путнику отнести его во дворец на своей спине. Некоторое время она действительно этим занималась.

Придери Найден

В Гвенте-Исе-Койде жил в то время человек по имени Тейрнион, и у него была самая прекрасная кобыла в мире; над ней тяготел, однако, некий рок, ибо, хотя она жеребилась каждый год в первую ночь мая, жеребят еще никто ни разу не видел. Наконец Тейрнион решил выяснить, что происходит. Когда кобыле пришел срок, он вооружился и засел в конюшне. Кобыла ожеребилась, ее отпрыск поднялся на ножках, и Тейрнион изумился его красоте и величине, как вдруг снаружи послышался шум, через окно просунулась рука с длинными когтями и ухватила жеребенка. Тейрнион немедленно отсек эту руку по локоть; она осталась в конюшне вместе с детенышем, а снаружи послышались отчаянные стоны и крики. Воин бросился наружу, оставив дверь открытой, но в темноте ничего не увидел. Вернувшись, на пороге конюшни он обнаружил спеленутого младенца, укутанного в атласный плащ. Он поднял дитя и принес его спящей жене. У нее не было детей, хотя она очень любила их, и на следующий день она объявила служанкам, что сама родила этого ребенка. Тейрнион и его жена назвали мальчика Гури Золотоволосый, ибо волосы его были светлыми как золото; он рос так быстро, что в два года выглядел на шесть, и вскоре ему позволили ездить на жеребенке, родившемся в ту ночь, когда его нашли.

Тем временем Тейрнион услышал историю Рианнон; когда же мальчик немного подрос, он рассмотрел внимательно его лицо и различил в нем черты Пуйлла, владыки Диведа. Он рассказал об этом жене, и они договорились отвезти ребенка в Нарберт и оправдать таким образом Рианнон.

Тейрнион, два рыцаря и Гури верхом на молодом жеребце приблизились ко дворцу и увидели рядом с коновязью Рианнон. «О воины, остановитесь, – сказала она, – и я всех по очереди донесу вас до дворца в наказание за то, что я убила своего сына». Они, разумеется, отказались. Пуйлл очень обрадовался, увидев своего друга, и устроил в его честь пир. Тут Тейрнион и рассказал историю жеребенка и мальчика. «Госпожа, вот твой сын, – сказал он Рианнон, – и тот, кто оболгал тебя, совершил злое дело». Все собравшиеся сразу же признали в ребенке сына Пуйлла, и Рианнон воскликнула: «Боже мой! Если это правда, пришел конец моим мучениям!» Тогда знатный рыцарь Пендаран молвил: «Ты назвала своего сына Придери [мучение], и ему прекрасно подходит это имя: Придери, сын Пуйлла, владыки Аннувина». На этом все и согласились, и с тех пор так и называли мальчика.

Обласканный Тейрнион вернулся домой; Пуйлл предлагал ему богатые дары – коней, собак и драгоценные камни, но он не взял ничего. Придери же воспитывали так, как подобает воспитывать королевского сына, и он стал искусен во всем, что надобно знать правителю, и после смерти отца унаследовал власть над семью округами Диведа. Мало того, он присоединил к ним и другие чудесные земли и со временем взял в жены Кикву, дочь Гвинна Гохойва из рода Каснара, повелителя Британии.

Сказание о Бране и Бранвен

Бендигейд Бран, или Бран Благословенный, как мы и будем его здесь называть, уже ставший королем Могучего острова (Британии), находился однажды у себя во дворце в Харлехе вместе с братом, Манавиданом, сыном Ллира, и сестрой Бранвен. Также там были Ниссьен и Эвнисьен, сыновья Пенардун и Айроссвита. Ниссьен был мягким и нежным юношей и всегда мирил своих родственников в случае необходимости; Эвнисьен же, напротив, больше всего любил сеять раздоры и ссоры.

Однажды, когда Бран, сын Ллира, сидел на скале в Харлехе и любовался морем, он увидел, как со стороны Ирландии мчатся тринадцать кораблей. Они были богато украшены, на мачтах развевались цветные флаги, а на носу первого судна стоял человек со щитом, обращенным узким концом вверх – в знак мира[159].

Высадившись, чужестранцы поприветствовали Брана и объяснили, в чем состоит их дело. С ними приплыл Матолух, король Ирландии; ему-то и принадлежали корабли, и он надеялся получить руку Бранвен, дочери Ллира, чтобы Ирландия и Британия объединились и стали сильнее. «А Бранвен была одной из трех самых знатных дам острова и самой прекрасной из всех дам и девиц на земле».

Ирландцев хорошо приняли, и Бран, посоветовавшись со своими рыцарями, решился выдать Бранвен за Матолуха. Брачный пир решили устроить в Аберфрау, и там были поставлены шатры, поскольку ничье жилище не могло вместить великана Брана. Все мирно веселились и радовались, и Бранвен стала женой ирландского короля.

На следующий день Эвнисьен случайно проходил мимо места, где рядком стояли кони Матолуха, и спросил, чьи они. «Это кони Матолуха, короля Ирландии, – ответили ему, – который взял в жены твою сестру Бранвен». Эвнисьен обиделся: «Неужели отдали в жены мою сестру и даже не спросили у меня совета? За что мне такое оскорбление?» И тут он скользнул между коней и – кому обрезал губы до самых зубов, кому – уши едва ли не до черепа, кому – хвосты целиком до крупа, а если мог дотянуться до лошадиных глаз, то и их вырезал напрочь.

Услышав, что произошло, Матолух изумился и разгневался и велел своим людям собираться в обратный путь. Бран послал гонцов узнать, что случилось, а узнав, отправил Манавидана мириться. Матолуху предложили столько же здоровых коней, сколько было покалечено, а также серебра столько, сколько весил он сам, и в придачу золотое блюдо величиной с его лицо. «Уговорите его возвратиться, и мы заключим с ним мир на любых условиях», – прибавил Бран. Но поскольку Эвнисьен был сыном матери короля, его не могли предать смерти, как он того заслуживал.

Волшебный котел

Матолух принял условия, но не слишком повеселел, и тогда Бран предложил ему еще одно сокровище – волшебный котел, обладавший следующим достоинством: если положить в него убитого, то он выйдет оттуда здоровым и сильным, правда, не сможет говорить. Бран и Матолух долго беседовали об этом котле, который, как выяснилось, был привезен из Ирландии. Невдалеке от некоего холма (без сомнения, сида) в Ирландии находится озеро под названием Котел-озеро. Там Матолух повстречал однажды высокого уродливого мужчину и женщину, которая была в два раза его больше; мужчина тащил на спине котел. Они стали служить королю. Через шесть недель женщина родила сына – полностью вооруженного воина. По-видимому, это повторялось каждые шесть недель, поскольку к концу года странная пара (очевидно, бог и богиня войны) имела уже несколько детей, беспрестанные злобные выходки которых настроили против них всю страну. Наконец, чтобы избавиться от них, Матолух соорудил железный дом и запер всех их там. Он обложил постройку углем и зажег его, надеясь изжарить странное семейство. Однако, когда стены раскалились добела и начали плавиться, муж и жена прорвались через них и бежали; дети же погибли. С этого места Бран перехватил нить повествования. Мужчина, носивший имя Ллассар Ллайсгивневид, и его жена Кимидей Кимейнвол явились в Британию; Бран приютил их, и в благодарность за его доброту они отдали ему котел. С тех пор в стране расплодилось множество их отпрысков; они живут в прекрасно укрепленных крепостях и носят самое лучшее оружие.

Итак, Матолух получил котел в придачу к супруге и отплыл в Ирландию; Бранвен познакомилась там со всеми знатными рыцарями и дамами и «никого не отпустила от себя без подарка, будь то колечко, или браслет, или драгоценный камень, который не стыдно показать, выходя от королевы». А на исходе года она родила мужу сына – Гверна.

Наказание Бранвен

Далее следует не вполне вразумительный поворот сюжета. На второй год (но не раньше) мужи Ирландии внезапно почувствовали себя оскорбленными из-за того, что совершил над их королем Эвнисьен, и решили отомстить следующим образом: низвести Бранвен до положения кухарки и заставить мясника каждый день бить ее в ухо. Корабли и лодки больше не должны были плавать в Камбрию, а мореходов, явившихся оттуда, следовало бросать в темницу, чтобы Бран не узнал, как обращаются с его сестрой. Но Бранвен вскормила маленького скворца и однажды привязала ему под крылышко письмо и объяснила, что делать. Он полетел в Британию, нашел Брана в Кайр-Сейонт, что в Арвоне, сел ему на плечо и расправил крылья. Письмо тут же заметили и прочли. Бран незамедлительно стал собираться в военный поход на Ирландию и отплыл во главе большого флота, оставив Британию под властью своего сына Карадаука и шестерых других знатных мужей.

Вторжение Брана

Вскоре к Матолуху примчались гонцы и рассказали ему об удивительном зрелище: на море вырос лес, а за лесом возникла гора с гребнем посередине и двумя озерами по обеим его сторонам. Причем лес и гора двигались в сторону Ирландии. У Бранвен спросили, не знает ли она, что это значит. Она объяснила, что лес – это мачты бриттского флота, а гора – это Бран, ее брат, бредущий по отмели, ибо «ни одному кораблю не под силу перевезти его по ней, слишком он тяжел»; гребень – его нос, а озера – два глаза.

Король Ирландии сразу собрал всех знатных мужей на совет, и они придумали следующий план. Необходимо выстроить огромный чертог, куда сможет поместиться Бран, – это должно умилостивить его; там следует накрыть пиршественный стол для него и его людей, Матолух же принесет ему клятву верности и передаст ему ирландское королевство. Однако ирландцы продумали и еще одну тонкость: на каждой из ста колонн в чертоге будет висеть по два кожаных мешка, куда заберутся вооруженные воины, готовые в нужный момент напасть на гостей.

Мешки с мясом

Но первым в зал вступил Эвнисьен и, изучив «пронзительным взглядом» обстановку, тут же заметил мешки на столбах. «Что здесь?» – спросил он, подойдя к первому. «Мясо, господин», – отвечал один из ирландцев. Эвнисьен стал ощупывать мешок и, найдя голову воина, «сдавливал ее до тех пор, пока не почувствовал, что пальцы его соединились в мозге». Он перешел к следующему мешку и задал тот же вопрос. «Мясо», – был ответ. Та же участь постигла по очереди всех воинов, включая и того, на ком был железный шлем.

Затем начался праздник и воцарились мир и согласие, и Матолух отказался от правления Ирландией, передав власть маленькому Гверну. Все ласкали мальчика, пока он не оказался в руках Эвнисьена, который схватил его и швырнул в пылающий камин. Бранвен едва не прыгнула следом за ним, но Бран удержал ее. Тогда послышался ропот и крики, и воины Ирландии и Британии сошлись в битве и сражались до темноты.

Смерть Эвнисьена

Ночью ирландцы разогрели волшебный котел и стали бросать туда тела погибших, и на следующее утро все воины были здоровыми и крепкими, хоть и немыми. Эвнисьен впал в отчаяние, поняв, что навлек неисчислимые беды на своих соотечественников: «Пусть небо покарает меня, если я не найду достойный выход!» Он лег среди трупов ирландцев, притворившись мертвым, и в конце второго дня его бросили вместе с прочими в котел; там Эвнисьен так вытянулся и напрягся, что котел распался на четыре части, но и его сердце не выдержало усилий и разорвалось.

Волшебная голова

В результате все ирландцы и все люди Могучего острова, кроме семерых, погибли – и даже Бран был ранен в ногу отравленной стрелой. Среди оставшихся в живых были Придери и Манавидан. Бран приказал отсечь себе голову. «Возьмите ее с собой, – сказал он, – отнесите на Белую гору в Лондоне[160] и похороните ее на вершине лицом к Франции; ни один чужеземец не придет с войной в нашу землю, пока она останется там. По пути моя голова станет беседовать с вами и будет вам столь же добрым спутником, как я был прежде. В Харлехе будете вы пировать семь лет, и птицы Рианнон станут петь вам. В Гвалесе, что в Пенвро, будете вы пировать сорок лет да еще сорок лет, а моя голова станет говорить с вами и останется невредимой, пока не раскроете вы двери в Корнуолл. И тогда не медлите больше, а собирайтесь в дорогу, чтобы похоронить мою голову в Лондоне».

Тогда семеро отрубили голову Брана и вместе с Бранвен отправились исполнять его повеление. Но, когда они добрались до Абер-Алау, Бранвен вскричала: «Горе мне! Зачем я, несчастная, родилась на свет, если из-за меня погибли два острова!» Она испустила стон, и сердце ее разорвалось. Для нее возвели четырехгранный курган на берегу Алау, и место это зовется Инис-Бранвен[161] и по сей день.

Семеро обнаружили, что за время их отсутствия Касваллаун, сын Бели, завоевал Британию и убил шестерых вождей, верных Карадауку. Убийца, искусный в колдовстве, сумел набросить на себя волшебный покров невидимости, и Карадаук видел лишь смертоносный меч, но не того, кто держал его, и сердце его разорвалось от этого горестного зрелища.

Путники добрались до Харлеха и семь лет слушали там пение птиц Рианнон, «и в сравнении с ними все прочие песни были грубы и неприятны». Потом они отправились в Гвалес, что в Пенвро, и нашли там прекрасный просторный чертог с видом на океан. Когда они вступили туда, они забыли все прошлые скорби и все, что приключилось с ними, и прожили там в радости и веселье восемьдесят лет, и чудесная голова говорила с ними как живая. Барды называют это время «Весельем Благородной Головы». В том чертоге было три двери; одна из них, выходившая на Корнуолл и Абер-Хенвелин, была заперта, а две другие – открыты. И однажды Хейлин, сын Гвина, сказал: «Да постигнет меня несчастье, если я не отопру эту дверь и не узнаю, правда ли была нам предсказана». Он отворил ее, и сразу ко всем вернулась память и пришла скорбь, и они немедля отправились в Лондон и похоронили голову на Белой горе, где она и оставалась, пока Артур, не желавший своей земле иной защиты, кроме крепких мечей, не вырыл ее оттуда. Это и есть «Третья Роковая Находка» Британии.

Так завершается эта варварская повесть, изобилующая элементами мифа, ключ к которым давно утрачен. Черты северной жестокости, в ней присутствующие, заставили отдельных исследователей предположить, что на формирование окончательного ее облика оказали влияние исландские саги. В пользу данной гипотезы говорит образ Эвнисьена. «Сеятель раздоров» встречается, конечно, и в чисто кельтских преданиях, но редко – в сочетании с оттенком героизма, отчетливо проступающим в описании кончины Эвнисьена. Кроме того, ирландский «злой язык» все-таки редко доходит до такой дьявольской вредоносности.

Сказание о Придери и Манавидане

После всех этих событий Придери и Манавидан возвратились во владения Придери, и Манавидан взял в жены Рианнон, мать своего друга. Они жили так какое-то время в счастье и в довольстве. Однажды они поднялись на гору Горсед-Нарберт, и вдруг послышался гром и на землю пал тяжелый туман, так что в двух шагах не было ничего видно. Когда туман рассеялся, земля вокруг опустела – ни домов, ни людей, ни скота, ни полей. Дворец Нарберта, правда, стоял, но он был совершенно пуст – как если бы в живых остались только Придери, Манавидан и их жены – Киква и Рианнон.

Два года они жили, питаясь тем, что осталось во дворце, охотясь и собирая дикий мед; но в конце концов им это надоело. Манавидан предложил: «Давайте пойдем в Ллойгир и добудем там какие-нибудь инструменты». Они отправились в Херефорд и поселились там; Манавидан и Придери научились изготавливать седла, и Манавидан украшал их синей эмалью – он научился этому искусству у великого мастера Лласара Ллайсгивида. Но вскоре другие седельные мастера Херефорда, узнав, что люди покупают только седла Манавидана, сговорились убить пришельцев. Придери хотел сразиться с ними, но Манавидан убедил его перебраться в другое место.

Они поселились в другом городе и стали там делать невиданные щиты, но и оттуда их прогнали мастера-соперники. То же повторилось и в следующем селении, где они промышляли башмаками, и наконец все четверо решили возвратиться в Дивед. Там они стали жить охотой, как и раньше.

Однажды они подняли белого кабана и тщетно гнали его, пока он не привел их к огромному, высокому дворцу – никогда прежде в этом месте друзья не видели никаких построек. Кабан вбежал в замок, собаки – за ним, и Придери, вопреки совету Манавидана, чувствовавшему дурное волшебство, отправился на поиски собак.

В центре зала он обнаружил фонтан; рядом с ним на мраморной подставке стояла золотая чаша. Пораженный изяществом работы, Придери взял чашу в руку и не мог уже ни выпустить ее, ни уйти, ни даже закричать и, неподвижный и немой, остался стоять возле фонтана.

Манавидан возвратился в Нарберт и рассказал Рианнон, что произошло. «Плохим товарищем ты был, – сказала она, – и хорошего товарища ты потерял». На следующий день Рианнон сама отправилась в замок. Она нашла там Придери немого и оцепеневшего. Как и он, она коснулась чаши, и с ней произошло то же, что с ним; тут раздался удар грома, на землю пал тяжелый туман, а когда он рассеялся, замок исчез со всем своим содержимым, включая жертв колдовства.

Манавидан опять вернулся в Нарберт к Кикве, жене Придери. Та, узнав, что их осталось только двое, страшно опечалилась. «Ей даже расхотелось есть и стало безразлично, жива она еще или уже умерла». Манавидан, увидев это, сказал ей: «Ты ошибаешься, если горюешь так, боясь меня. Давным-давно я поверил Придери и как дружил прежде с ним, так буду дружить с тобой». – «Господь вознаградит тебя, – отозвалась Киква. – Этих-то слов я и ждала». С тех пор она осмелела и стала радостней.

Киква и Манавидан снова попытались прокормиться в Ллойгире обувным делом, но столкнулись с той же враждебностью и волей-неволей возвратились в Дивед. Однако на этот раз Манавидан взял с собой мешок пшеницы и засеял ею три поля. Когда пшеница созрела, он пришел на одно из них и объявил: «Завтра я буду жать». Но назавтра на этом поле не обнаружилось ничего, кроме голой стерни.

На следующий день повторилась та же история со вторым полем. Однако, когда очередь дошла до третьего, Манавидан вооружился и решил поймать неизвестного грабителя. В полночь он услышал шум и увидел, что на поле пришла огромная мышиная стая; каждая мышь взбиралась на стебель, отгрызала колос и уносила. Манавидан попытался погнаться за ними, но они оказались проворней, и ему удалось схватить только одного неловкого мышонка. Он завязал добычу в рукавицу, принес в Нарберт и рассказал Кикве, что произошло. «Завтра я повешу этого воришку», – объявил он; Киква, правда, сочла, что пытаться отомстить мыши ниже его достоинства.

На следующий день Манавидан поднялся на гору Нарберт и воткнул на ее вершине две раздвоенные палки для виселицы. Не успел он это сделать, как невдалеке показался школяр в лохмотьях – первый человек, который появился в этих местах за все время действия заклятия.

Школяр спросил, что он делает, и попросил оставить мышь в покое: «Человеку твоего звания не пристало касаться такого низкого существа». – «Клянусь небом, я не отпущу эту мышь», – заявил Манавидан; школяр предлагал ему фунт серебра, но вскоре сдался: «Как пожелаешь, господин. Просто я еще не видел, чтобы человек твоего звания касался руками мыши» – и ушел.

Стоило Манавидану положить на две палки поперечину, как на дороге появился священник в богатых одеждах, верхом на коне; беседа повторилась, правда, священник предлагал уже три фунта за жизнь мышонка, но наш герой так и не согласился. «Что ж, делай как знаешь», – молвил путник и проехал мимо.

Манавидан уже накинул петлю на шею мышонка, как вдруг узрел приближающегося епископа со свитой. Он отложил нитку и попросил у епископа благословения. «Пусть будет с тобой благословение Господне. А что ты делаешь?» – «Вешаю вора», – был ответ. Епископ предложил семь фунтов, «чтобы человек такого звания не марался о столь недостойное существо». Манавидан отказался. Дело дошло до двадцати четырех фунтов, а потом и до всех коней и всех богатств, которые вез с собой епископ – тщетно. «Тогда назови свою цену», – сказал епископ. «Назову, – согласился Манавидан. – Пусть получат свободу Придери и Рианнон». – «Будь по-твоему», – не возражал мнимый епископ. Далее Манавидан потребовал расколдовать семь округов Диведа и объяснить, кто же эта мышь и почему на страну было наложено заклятие. «Я – Ллуид, сын Килкойда, – объявил епископ, – а мышь – моя жена. Не будь она беременна, ни за что бы тебе не поймать ее». Тут необходимо вспомнить рассказ о свадьбе Рианнон. Заклятие было наложено на страну с тем, чтобы отомстить за друга Ллуида, Гваула, сына Клуда, с которым отец Придери и его рыцари так славно поиграли в «барсука в мешке» в замке Хевида Хена. Мыши-воришки были заколдованные дамы и воины Ллуида.

Затем чародея заставили пообещать, что никто больше не станет мстить ни Придери, ни Рианнон, ни самому Манавидану, и, когда два заколдованных пленника живыми и здоровыми появились на горе, Манавидан отпустил мышь. «Ллуид прикоснулся к мыши волшебной палочкой, и она превратилась в прекрасную молодую женщину». Оглядевшись вокруг, Манавидан увидел, что все окрестные земли ухожены и заселены, как в лучшие времена.

Сказание о Мате, сыне Матонви

Предыдущая повесть представляет собой, по сути, волшебную сказку, где элементы мифа хотя и присутствуют, но выражены предельно нечетко. Но предание, к рассмотрению которого мы приступаем теперь, имеет очевидную мифологическую основу. Центральная тема его – борьба сил света с силами подземного мира за обладание чудесными предметами, в нашем случае – за стадо волшебных свиней. Вначале мы узнаем о божестве по имени Мат, о котором бард говорит, что он мог существовать не иначе, как положив ноги на колени юной девушки – если только страну не сотрясала война[162]. Мат – владыка Гвинеда, Придери же управляет двадцатью одним округом на юге. За порядком в Гвинеде следят племянники Мата, Гвидион и Гилвайтви, сыновья Дон; сам же Мат наслаждается жизнью, положив ноги на колени прекраснейшей девушки того времени, Гойвин, дочери Пебина из Дол-Пебин, что в Арвоне.

Гвидион и свиньи Придери

Гилвайтви влюбился в Гойвин, долго страдал и наконец доверился брату Гвидиону, который согласился помочь ему. Он пришел к Мату и попросил у него разрешения отправиться к Придери, дабы заполучить стадо свиней, подаренных Придери Арауном, королем Аннувина. «Это звери, каких никогда прежде не видывали на нашем острове, – сказал он, – и мясо их лучше мяса коров». Мат отпустил его, и вместе с Гилвайтви и еще десятью спутниками Гвидион поспешил в Дивед. Они явились ко двору Придери под видом бардов, их радушно приняли, а потом Гвидиона попросили что-нибудь рассказать. Порадовав всех своей повестью, он попросил в качестве награды свиней. Но у Придери был договор с подданными, согласно которому он не мог ни продавать, ни дарить свиней, пока их не станет втрое больше. «Но мы можем обменяться», – сказал Гвидион; с помощью колдовских чар он создал двенадцать роскошно убранных коней и двенадцать гончих, отдал их Придери и поспешил вместе со свиньями прочь со всей возможной скоростью, ибо, как объяснил он товарищам, чары имели силу лишь в течение суток.

Желаемый результат был достигнут – Придери пошел войной на Гвинед, Мат вооружился и приготовился дать ему бой, а Гилвайтви воспользовался возможностью и сделал Гойвин своей женой, хотя она вовсе не хотела этого.

Гибель Придери

Исход войны решил поединок между Гвидионом и Придери. «Силой, напором и колдовством Гвидион одолел Придери. А похоронен он был на Майн-Тириаук, над Меленридом; там его могила».

Наказание Гвидиона и Гилвайтви

Вернувшись и узнав, что совершил Гилвайтви, Мат сделал Гойвин своей королевой, а братьев объявил вне закона. Какое-то время они скитались на границах страны, а потом пришли и сдались Мату. «Вы ничем не сможете искупить мой позор, не говоря уже о смерти Придери, – сказал он, – но, поскольку вы пришли, чтобы исполнить мою волю, я назначу вам наказание». Он обратил их в оленей и велел явиться через год.

Они пришли в назначенный срок и привели с собой молодого олененка. Олененка Мат обратил в человека и окрестил, а братьев превратил в двух диких вепрей. Через год они снова пришли вместе с маленьким поросенком, с которым обошлись как с олененком, а братья приняли облик волков. Минул еще год; волки явились вместе с волчонком, и на этот раз Мат их простил – братьям вернули их нормальный вид, их вымыли, умастили и одели в лучшие одежды.

Сыновья Арианрод: Дилан

Мату требовалась новая, невинная «держательница стоп», и Гвидион предложил для этой роли свою сестру Арианрод. Она пришла, и Мат спросил, девственна ли она. «Не знаю, господин, я такая, какая есть», – отвечала девушка. Но, когда Мат провел магическое испытание, она родила двух сыновей. Одного из них назвали Дилан, сын Волны – по-видимому, это некое валлийское морское божество. Как только его крестили, «он тут же нырнул в море и уплыл так быстро, как самая лучшая рыба… Волна всегда поддерживала его». После его кончины, которая, согласно легенде, последовала от руки его дяди Гованнона, плакали все волны Британии и Ирландии. Грохот приближающегося прилива в устье реки Конуэй местные жители и до сих пор называют «смертный стон Дилана».

Ллеу Ллау Гифес

Другого ребенка сразу же схватил и спрятал Гвидион. Подобно прочим солнечным героям, малыш рос очень быстро; когда ему было четыре года, он выглядел восьмилетним ребенком. Однажды Гвидион взял его в гости к матери – Арианрод. Она ненавидела детей, из-за которых она не смогла занять место при короле, и стала упрекать Гвидиона за то, что он показал ей мальчика. «Как его зовут?» – спросила она. «У него нет имени», – отвечал Гвидион. «Тогда, – сказала Арианрод, – никто не даст ему имя, кроме меня». Разгневанный Гвидион удалился и провел ночь в своем замке Кайр-Датил.

Следует помнить, что, хотя в нашей легенде об этом ничего не сказано, согласно древнему мифу, очевидено, отец детей Арианрод и есть Гвидион.

Как Ллеу получил имя

Гвидион решил, что его сын должен получить имя. На следующий день он взял с собой мальчика и пошел на побережье близ Кайр-Арианрод. Усевшись там, он, будучи знатоком колдовских чар, придал себе вид башмачника, а мальчику – подмастерья и принялся мастерить башмаки из тростника и осоки, а выглядели они будто сделанные из кордовской кожи. Арианрод рассказали о чудесной обуви, которую делает странный сапожник, и она отослала ему свою мерку. Гвидион сделал башмаки слишком большими. Она снова послала мерку, и он сделал их слишком маленькими. Тогда Арианрод спустилась сама. Тем временем неподалеку на корабельную мачту уселся крапивник, и мальчик взял лук и выпустил стрелу, которая пробила птице лапку точно между сухожилием и костью. Арианрод восхитилась этим выстрелом. «Поистине, твердой рукой (Haw gyffes) лев подстрелил его», – сказала она. «Нет тебе благодарности, – произнес Гвидион, – но теперь мальчик получил имя. Ллеу Ллау Гифес будет зваться он с этих пор».

Мы уже знаем, что данное имя означает то же, что имя Луга Ламфада, Луга Длинная Рука; перед нами – пример сюжета, который родился из имени, заимствованного из другой, полузабытой легенды.

Как Ллеу получил оружие

Башмаки немедленно превратились обратно в тростник и осоку, и Арианрод, рассердившись, что ее провели, наложила на мальчика новое проклятие: «Никогда мальчику не взять в руки оружия, пока я сама не одарю его им». Но Гвидион вместе с ребенком в обличье двух бардов явились в Кайр-Арианрод, где с помощью своего магического искусства хитроумный сын Дон создал иллюзию, будто замок осаждает целое войско. Арианрод дала им оружие, чтобы они помогли защищать дворец, и таким образом снова попалась на обман.

Жена Ллеу

Тогда она сказала: «Ему не взять в жены деву из какого бы то ни было народа, ныне живущего на этой земле». Эту задачу Гвидиону не под силу было разрешить, и он отправился к Мату, главному знатоку волшебства. «Ну ладно, – сказал Мат, – мы с тобой попробуем сделать ему жену из цветов». «Они взяли цветок дуба, цветок ракиты и цветок таволги и сотворили деву такой красоты и такого изящества, каких еще не видали глаза человеческие. И они окрестили ее и нарекли ее именем Блодейвед, или Цветочный Лик». Дева стала женой Ллеу, и они получили во владение округ Динодиг и жили там какое-то время, пользуясь всеобщей любовью.

Ллеу Предан

Но Блодейвед оказалась недостойна своего прекрасного имени и происхождения. Однажды, когда Ллеу уезжал встречаться с Матом, близ их дворца охотился знатный воин по имени Гронв Пебир, и Блодейвед влюбилась в него с первого взгляда. Они провели вместе ту ночь и следующие и задумались о том, как им избавиться от Ллеу навсегда. Но Ллеу, подобно многим солярным героям, практически неуязвим, и Блодейвед пришлось выяснить у своего мужа, как же все-таки его можно убить. Она расспрашивала его, якобы тревожась за его жизнь. Задачка оказалась непростой. Ллеу можно было убить только копьем, которое делали целый год, причем прикасаться к нему следовало только во время воскресного причастия. Далее, его нельзя было убить ни внутри дома, ни вне его, ни всаднику, ни пешему. Если он будет стоять одной ногой на туше убитого оленя, а другой – на краю крытого чана для купания – только тогда рана, нанесенная особым копьем, может оказаться смертельной. Через год, когда Гронв изготовил копье, Блодейвед попросила мужа показать ей, чего, собственно, ей следует опасаться, и, чтобы повеселить ее, он изобразил, как все должно быть. Гронв, притаившийся за деревьями, швырнул смертоносное копье, и отравленный наконечник пронзил в тело Ллеу; древко же отломилось. Тут Ллеу обратился в орла, с отчаянным криком взмыл в небо и скрылся из виду. Гронв же поселился в его замке, а его владения присоединил к собственным.

Вести о случившемся достигли ушей Гвидиона и Мата, и Гвидион отправился на поиски Ллеу. Однажды он заночевал в доме у одного своего воина и узнал, что его свинья каждое утро убегает в лес и исчезает, но каждый вечер непременно возвращается домой. Гвидион решил выследить свинью; она добежала до ручейка, с тех пор называемого Нант-и-Ллеу, остановилась под деревом и принялась чем-то лакомиться. Гвидион заинтересовался чем и увидел, что это куски гнилого мяса, отваливающиеся от тела орла, сидящего высоко на дереве. Тут волшебнику стало ясно, что перед ним Ллеу. Гвидион стал петь ему и, добившись того, что тот сел ему на колени, ударил его волшебной палочкой и вернул Ллеу его собственное обличье – «но глазам человеческим еще не представало более жалостное зрелище», ибо от юноши остались кожа да кости.

Исцеление Ллеу

Когда к Ллеу вернулись прежние силы, они с Гвидионом отомстили врагам. Блодейвед была превращена в сову и навеки обречена бояться дневного света. Гронва же Ллеу убил, швырнув в того копье, причем копье пробило каменную плиту, которой Гронв пытался защититься, и эта плита с дыркой до сих пор лежит на берегу реки Кинвайл в Ардудви. Ллеу снова стал господином в своих землях и счастливо правил ими до конца дней.

Эти четыре повести носят название «Четыре ветви Мабиноги» и представляют собой важнейшую и древнейшую часть сборника, известного как «Мабиногион».

Сон Максена Вледига

Дальше по порядку в сборнике следует сказание, представляющее собой чистейший вымысел, без всякого мифологического или легендарного элемента. В нем рассказывается, как Максену Вледигу, римскому императору, приснился сон, в котором он оказался в неизвестной стране и вышел к замку, где в кресле из слоновой кости сидел король и вырезал ножом из золотого слитка шахматные фигурки. Рядом с ним на золотом кресле сидела девушка неописуемой красоты. Проснувшись, император понял, что влюбился в эту девушку из сна, и разослал гонцов во все концы света на поиски привидевшейся ему земли. Это оказалась Британия. Максен отправился туда и взял девушку в жены. Тем временем власть в Риме захватил узурпатор, но с помощью друзей из Британии император вернул себе трон, и часть бриттов поселилась вместе с ним в его стране, а часть возвратилась на родину, взяв с собою римских женщин в качестве жен, но отрезав им языки, чтобы они не испортили бритте кую речь. Уже в древности валлийцы питали горячую любовь к языку родного Уэльса; как говорил мифический певец Талиесин:

Своего Бога восхвалят они,

Свою речь они сохранят,

Свою землю они потеряют,

Кроме лишь дикой Валлии.

Сказание о Ллуде и Ллевелисе

Здесь рассказывается, как Ллуд, сын Бели, и его брат Ллевелис правили соответственно Британией и Францией и как Ллуд просил брата помочь ему побороть три бедствия, опустошавшие его страну. Первым бедствием было вторжение демонического племени кораниан; вторым – страшный крик, который разносился над Британией в канун Майского праздника, лишая людей сил; третьим – еженощное таинственное исчезновение всей провизии во дворце короля, так что еды, которую за день не съели, на следующее утро уже не было. Ллуд и Ллевелис обсуждали свои дела через медную трубку, чтобы ветер не подхватил их слова и не унес к коранианам, – способность слышать все слова, носимые ветром, приписывалась также и Мату, сыну Матонви. Ллевелис помог уничтожить кораниан, дав Ллуду особых ядовитых насекомых, которых следовало бросить в воду и на общем сходе побрызгать этой водой чужеземцев; все они погибнут, но ни один бритт при этом не пострадает. Крик же испускал, по объяснению Ллевелиса, один из двух драконов, которые каждый год сражаются над Британией. Их можно убить, напоив хмельным медом, вылитым в яму, которую следует вырыть точно в центре острова – то есть в нынешнем Оксфорде. Пищу же, как сказал Ллевелис, забирает колдун-великан; пользуясь указаниями брата, Ллуд подстерег его, одолел в поединке и сделал своим верным вассалом. Так Ллуд и Ллевелис избавили остров от трех бедствий.

Сказания об Артуре

Следующими в сборнике идут пять повестей об Артуре, причем подлинно валлийской является только первая из них – легенда о Килухе и Олвен. Остальные, как мы увидим, в той или иной степени представляют собой переработку европейских рыцарских романов.

Килух и Олвен

Килух был сыном Килида и Голейдид и приходился Артуру двоюродным братом. Когда его мать умерла, Килид взял себе другую жену, и она отправила своего пасынка на трудный и опасный подвиг. «Судьба твоя, – сказала она (а ирландец сказал бы – гейс), – не иметь жены, пока ты не добудешь Олвен, дочь Испададена Пенкаура[163]».

Килух покраснел при упоминании имени девушки, и «любовь к ней пронизала его всего». По совету отца он отправился ко двору Артура, дабы выяснить, как и где ему найти Олвен, чтобы просить ее руки.

Далее описывается, как этот цветущий, прекрасный юноша, верхом на лошади в золотой сбруе, в сопровождении двух белогрудых гончих в ошейниках, усыпанных рубинами, мчится к замку Артура. «Ни одна травинка не клонилась под ним, так легок был бег его коня».

Килух при дворе Артура

Хотя некоторые из слуг Артура упорно не хотели пропускать юношу в пиршественный зал, Килуха в конце концов провели к королю, и он объявил, кто он и чего хочет. «Я прошу этого у тебя и твоих воинов», – сказал он. Далее следует огромный перечень имен различных персонажей и эпизодов, с ними связанных: например, Бедуир, Гвинап-Нуд, Кай, Манавидан[164], Герайнт и многие другие, а также «Морвран, сын Тегида. Никто не посмел нанести ему удар в битве при Камлане из-за его уродства. Все думали, будто он помощник дьявола» и «Санде Брид Ангел. Никто не коснулся его копьем в битве при Камлане из-за его красоты. Все думали, будто он ангел – посланец Бога». Список насчитывает не один десяток имен; фигурируют в нем и женщины, как, например, «Крейдилад, дочь Ллуда Серебряная Рука – она была самой красивой из всех девиц на Могучем острове и на трех островах по соседству, и из-за нее Гвитир, сын Грейдаула, и Гвин, сын Нуда, бились каждый первый день мая», а также две Изольды – Эсиллт и королева Артура, Гвенхвивар. «И ко всем ним обратился Килух, сын Килида, чтобы они исполнили его просьбу».

Однако Артур никогда не слыхал ни об Олвен, ни об ее родных. Он обещал поискать ее, но и через год никаких известий о ней не было получено, и Килух объявил, что уходит и оставляет Артура опозоренным. Тогда на поиски отправились Кай, Бедуир и Кинделиг-Разведчик.

Воины Артура

Эти персонажи сильно отличаются от одноименных героев Мэлори или Теннисона. Так, Кай мог девять дней находиться под водой. Он мог стать ростом с высокое дерево. Внутри него горел столь жаркий огонь, что ни одна вещь в руках его не промокла бы и в проливной дождь. «Чего только не умел Кай!» О Бедуире – позднее сэре Бедивере – мы узнаем, что никто не мог сравниться с ним в быстроте и, даже будучи одноруким, в битве он стоил троих; а копье его поражало с такой силой, как девять обыкновенных. Кроме них, на подвиг отправился Гурхир, знавший все языки, Гвалхмай, сын сестры Артура Гвиар, и Мену, умевший накладывать заклятие невидимости.

Кустеннин

Проделав немалый путь, отряд пришел к большому замку, рядом с которым паслось стадо овец; пастуха же сопровождал мастиф размером с лошадь. Дыхание этого пса могло поджечь дом. «Он не пропускал ни одного прохожего, не нанеся ему какого-нибудь вреда». Тем не менее пастух приветствовал путников, рассказал, что он – Кустеннин, брат Испададена, замок которого возвышается рядом, и отвел их в свой дом, к жене. Оказалось, что его жена – сестра матери Килуха, Голейдид, и она очень обрадовалась при виде племянника; но одновременно и опечалилась, узнав, что он пришел сюда в поисках Олвен, поскольку «никто еще не уходил живым из замка, если приходил просить ее руки». По-видимому, Кустеннин и его семья немало пострадали от Испададена – тот убил всех его сыновей, кроме одного, не желая, чтобы кто-то еще по праву владел наследственными землями. Так что в результате Кустеннин согласился помочь героям добиться своего.

Олвен Белый След

Олвен каждую субботу приходила в домик пастуха вымыть голову – и при этом оставляла в чане все свои кольца; пришла она и на следующий день. Описание ее – один из тех блестящих пассажей, где свойственная кельтам любовь к красоте находит наиболее яркое выражение. «На ней было платье из огненного шелка, а на шее – золотое ожерелье, украшенное изумрудами и рубинами. Волосы у нее были желтее цветка ракитника, кожа белее морской пены, а руки и пальцы прекраснее лесных анемонов среди лугового многоцветья. Глаза прирученного сокола или трижды линявшего ястреба не так сверкают, как сверкали ее глаза. Грудь у нее была белее лебединой, а щеки краснее, чем розы. И не было воина, который, взглянув на нее, не отдал бы ей свое сердце. И там, где она ступала, тотчас вырастали четыре цветка белого клевера. Поэтому ее звали Олвен».

Они с Килухом заговорили и сразу полюбили друг друга; и она велела ему попросить ее руки у ее отца и не отказывать ему ни в чем, чего он ни потребует. Олвен дала отцу обещание не выходить замуж против его воли, поскольку жизнь его должна была окончиться в день ее свадьбы.

Испададен

На следующий день отряд отправился в замок знакомиться с Испададеном. Он нашел предлог отослать гостей прочь, а когда они уходили, пустил им вслед отравленную стрелу. Бедуир схватил ее и швырнул обратно, так что она впилась хозяину в колено, и тот изрыгнул ряд весьма красочных проклятий. Это повторялось трижды, и наконец Испададен объявил, что необходимо сделать тому, кто хочет получить руку Олвен.

Задачи для Килуха

Далее следует пространный перечень заданий. Огромный холм нужно очистить от деревьев, вспахать, засеять и собрать урожай, и все – в один день; на такое способен только Амайтон, сын Дон, но он не захочет. Кузнец Гованнон должен будет налаживать плуг, но не станет этого делать. Два бурых быка Гулулида должны тянуть плуг, но он не даст их. Чтобы сделать напиток на свадьбу, нужно сварить мед в девять раз слаще пчелиного. Необходимо достать также волшебный котел, чудесную корзину, в которой никогда не кончается мясо, и меч Гурнаха Великана; в общем, примерно сорок удивительных заданий должен исполнить Килух прежде, чем получит право назвать Олвен своей. Самое трудное – добыть гребень и ножницы, запрятанные между ушами Турха Труйта, короля, превращенного в вепря. Чтобы поймать этого вепря, нужен щенок Грейда, сына Эри, а для него – совершенно определенный поводок и совершенно определенный ошейник и особая цепь, чтобы соединить их вместе, а в качестве охотника нужно позвать Мабона, сына Модрона, и найти для него коня Гведв, а в помощники ему пригласить Гвина, сына Нуда, «которого Господь поставил владыкой над дьяволами в Аннувине, чтобы они не погубили всех людей», и т. д.; знаменитый эрик сыновей Турена выглядит по сравнению с этим не заслуживающей внимания мелочью. «Одолей хоть какие опасности, не спи хоть все ночи напролет, а не принесешь требуемого – не видать тебе моей дочери». У Килуха на все один ответ: «Это легко исполнить, хотя ты думаешь иначе. Я возьму твою дочь в жены, а ты умрешь».

Итак, отряд отправился исполнять то, что было велено; по пути домой они повстречались с Гурнахом Великаном, и Кай, назвавшись чистильщиком мечей, хитростью заполучил его меч. Герои вернулись в палаты Артура, и король обещал им свою помощь. Первым делом они нашли и освободили Мабона, сына Модрона, «которого похитили у матери, когда ему было всего три ночи от роду, и с тех пор никто не знает ни где он, ни жив ли он или уже умер». Гурхир спросил о нем у Дрозда из Килгури; Дрозд этот столь стар, что наковальня, об которую он чистит свою клюв, стала размером с орешек, но он никогда не слышал о Мабоне. Однако он привел героев к еще более древнему зверю, Оленю из Рединвре; потом они пошли к Сове из Кум-Каулуд, потом – к Орлу из Гверн-Абви, потом – к старейшему из живущих на земле существ Лососю из Ллин-Ллив; наконец им удалось отыскать Мабона в каменной крепости в Глостере; с помощью Артура они освободили его, и так была выполнена первая задача. Тем или иным способом, хитростью ли, смелостью или благодаря магическому искусству, но все предписанное было проделано; успехом закончилось и последнее, самое опасное предприятие – добыть «кровь черной колдуньи Орду, дочери белой колдуньи Орвен из Пен-Нарт-Говид на границах Ада». Этот подвиг чем-то напоминает приключение Финна в пещере Кейс-Корран, но Артур в конце концов разрубил ведьму надвое, и Кай из Северной Британии собрал ее кровь.

Тогда рыцари явились в замок Испададена, и он признал свое поражение. Горей, сын Кустеннина, срубил ему голову, а Олвен стала счастливой супругой Килуха, и все воины, участвовавшие в походе, отправились по домам.

Сон Ронабви

Когда брат Мадаука, сына Маредуда, Иорверт, взбунтовался против него, в войске, отправившемся усмирять мятежника, был некто Ронабви. Однажды он с товарищами заночевал в попавшейся на дороге убогой хижине; его спутники легли на грязные ложа из соломы и веток, а сам Ронабви – на желтую телячью шкуру. Ему приснился удивительный сон. Он увидел военный лагерь Артура (здесь это псевдоисторическая фигура, а не божество и не герой французских рыцарских романов), спешащего на гору Бадон, на тот самый, воспетый в преданиях бой с язычниками. Юноша по имени Идаук провел его к королю; тот улыбнулся Ронабви и его товарищам и спросил: «Где же, Идаук, ты нашел этих маленьких человечков?» – «Я нашел их на дороге, господин». – «Жаль, – молвил Артур, – что такие люди станут владеть нашим островом вслед за теми, кто издавна хранил его». Ронабви обратил внимание на камень в перстне короля. «Благодаря этому камню ты запомнишь все, что увидел сегодня ночью, а если бы ты не заметил его, то позабыл бы все», – произнес король.

Любовь кельтских рассказчиков к ярким и точным деталям находит свое выражение в подробных описаниях воинов и героев артуровского войска. Центральный эпизод – шахматная игра между Артуром и рыцарем Овайном, сыном Уриена. Во время игры слуги Артура обижают и мучают воронов Овайна, но, когда тот жалуется, Артур говорит ему только: «Играй». Когда же вороны собрались с силами и стали мстить за себя, наступает уже очередь Овайна просить Артура не отвлекаться от игры. В конце концов Артур схватил золотые шахматные фигурки, раздавил их в пыль и потребовал от Овайна унять воронов, что и было сделано, и мир воцарился снова. Ронабви, как выясняется, проспал на шкуре рыжего теленка трое суток. Эпилог гласит, что ни один бард не расскажет эту повесть наизусть, без книжки, «поскольку на конях здесь слишком много цветных украшений, и слишком разнообразна расцветка оружия и доспехов, и слишком много тонких платков и чудесных камней». «Сон Ронабви» – это, скорее, яркий образ минувшего, нежели легенда в привычном смысле этого слова.

Хозяйка источника

Это валлийский вариант «Рыцаря со львом» Кретьена де Труа. Главный герой сказания – Овайн, сын Уриена, странствующий рыцарь: образ настолько же чуждый духу кельтских преданий, насколько привычный для литературы Европы.

Приключение Кимона

Во вступлении к легенде рассказывается об удивительном приключении Кимона, артуровского рыцаря. Отправившись однажды на подвиги, он оказался в богатом замке, где его радостно приняли двадцать четыре девицы, причем «самая некрасивая из них была прекраснее Гвенхвивар, жены Артура, когда она причащается святых даров в день Рождества или Пасхи». С ними был и благородный муж, который, когда Кимон поел, спросил, что привело его в эти края. Кимон объяснил, что ищет того, кто сильнее его. Хозяин улыбнулся и предложил Кимону проехать по дороге, идущей через долину, а потом уходящей в лес; она выведет его к поляне, посреди которой стоит высокий холм. На холме будет сидеть черный, одноногий и одноглазый великан с огромной железной палицей в руке. Это страж леса; вокруг него бродят тысячи диких зверей. Он-то и покажет Кимону того, кого он ищет.

Кимон поступил как было сказано, и черный человек рассказал, как выйти к источнику под большим деревом; рядом на мраморной плите будет стоять серебряная чаша. Кимон должен плеснуть из чаши водой на плиту; раздастся раскат грома, и пойдет град, затем послышится чарующее пение птиц, а затем появится рыцарь в черных доспехах на угольно-черной лошади, с черным знаменем на копье. «И если ты его одолеешь, тогда оставь свои поиски – ты самый могучий воин на земле».

Некоторые особенности валлийского рыцарского романа

На этом месте стоит ненадолго отвлечься от сюжета и осознать, насколько далеко мы ушли от собственно кельтских мифов и насколько приблизились к средневековым рыцарским романам. Пожалуй, эти прекрасные и таинственные земли, по которым бродят артуровские рыцари в поисках приключений, могут по некоей отдаленной асмотивировка поступков персонажей, события – совершенно иные. Цвета сверкают, насыщенные и живые, в ушах шумит лес, мы чувствуем дыхание весны – весны современного мира, и спешим по примятой траве вслед за одиноким всадником в незнакомые земли, полные опасностей и радостей. Пусть в чем-то европейские повести значительней валлийских, пусть они глубже, богаче смыслом, им никогда не достичь той утонченной художественности, с которой выписан внешний облик предметов; эта-то детализация и создает впечатление волшебства, и читатель со все возрастающим интересом следит за развитием сюжета. Ни в чем валлийские легенды не уступают европейским и по атмосфере благородной рыцарственности, составляющей главную их суть. Едва ли хоть у кого-то из персонажей в мировой литературе возможно отыскать более изящные манеры, нежели у героев валлийских сказаний. Удивительно, как это бесценное сокровище могло оставаться незамеченным на протяжении нескольких веков! И как же велика должна быть наша благодарность безымянным бардам, его сотворившим, и тем, кто сделал эти шедевры достоянием англоговорящего мира!

Поражение Кимона

Необходимо, однако, закончить начатую историю. Кимон все сделал, как ему было сказано, появился Черный рыцарь, они молча подняли копья и сошлись в поединке. Кимон быстро оказался на земле, а рыцарь, не удостоив его взглядом, продел копье через уздечку его коня и ускакал туда же, откуда прибыл. Наш искатель приключений пешком возвратился к замку, где никто не стал ни о чем его расспрашивать; там ему дали нового коня, «темно-гнедого, с алыми, как кровь, ноздрями», на котором рыцарь и возвратился в Кайрлеон.

Овайн и Черный рыцарь

Естественно, Овайна после рассказа Кимона тоже охватила жажда подвигов, и утром на рассвете он отправился на поиски того самого рыцаря. Все происходило так же, как и с Кимоном, но Овайну удалось ранить черного всадника, причем настолько серьезно, что тот развернул коня и попытался бежать. Овайн преследовал его. Они прискакали к «огромному великолепному замку», проехали по подъемному мосту. Решетка, перекрывавшая ворота, опустилась, как только Черный рыцарь миновал ее, но Овайн ехал настолько близко, что она разрубила его коня на две части, а сам он оказался заперт в проеме. Однако вскоре к решетке приблизилась девушка и передала ему чудесный перстень. Если обратить его камнем внутрь и зажать в кулаке, то сделаешься невидимым, объяснила она. Когда слуги придут, благородный рыцарь сможет убежать от них, а затем пусть он найдет ее и пойдет с ней, ибо «нет друга искреннее тебя и нет возлюбленного преданнее тебя».

Овайн сделал как было сказано, и дева спрятала его. Той ночью в замке слышались рыдания – хозяин его умер от раны, нанесенной Овайном. Рыцарь увидел из окна хозяйку и без памяти влюбился в нее. Лунед – девушка, которая его спасла, – устроила их свадьбу, и Овайн стал хозяином Замка Источника и всех владений Черного рыцаря. Он защищал источник копьем и мечом так же, как делал его предшественник, и заставлял тех, кого побеждал, платить огромный выкуп, а деньги эти раздавал своим верным вассалам. Так продолжалось три года.

Поиски Овайна

Через три года Артур, его племянник Гвалхмай и Кимон в качестве проводника во главе большого отряда отправились на поиски Овайна. Они добрались до источника и встретили там нашего героя, но из-за спущенных забрал он не узнал их. Первым сражался Кай и потерпел поражение, и наконец в поединок вступил Гвалхмай. За ним последовали другие. В бою он потерял шлем, и Овайн сказал: «Господин мой Гвалхмай, я не узнал тебя; возьми же мой меч и мои доспехи». На что Гвалхмай ответил: «Нет, Овайн, ты победил меня, и потому ты возьми мой меч». Артур прекратил это состязание в учтивости тем, что забрал оба меча, и все дружно отправились в Замок Источника и насладились там роскошным пиршеством. А потом Овайн поехал вместе с Артуром в Кайрлеон, пообещав своей супруге, что через три месяца возвратится.

Овайн забывает возлюбленную

Но при дворе Артура он позабыл и о любви, и о долге и пробыл там три года. В конце третьего года к замку примчалась благородная дева верхом на коне в золотой сбруе, отыскала Овайна и сорвала у него с руки кольцо. «Так нужно поступать с обманщиком, предателем, неверным, бесчестным, безбородым». Затем она развернула лошадь и ускакала. А Овайн, охваченный стыдом и отчаянием, бежал от глаз людей и поселился в глуши с дикими зверями и жил там, пока тело его не иссохло, волосы не отросли, а одежды не истрепались.

Овайн и лев

Умирающего от слабости и истощения, его и нашла некая вдовая графиня со служанками; они отнесли несчастного в свой замок и возвратили к жизни с помощью чудесного бальзама. Хозяйка просила Овайна остаться у нее, но он предпочел снова отправиться куда-нибудь подальше от людей. Однажды он увидел, как сражаются лев и огромная змея. Овайн убил змею, а лев последовал за ним, прыгая и играя, словно он не лев, а собака. Зверь стал ловить оленей и приносить их рыцарю; тот жарил себе кусок, а остальное отдавал своему новому другу, который, помимо прочего, еще и охранял по ночам его сон.

Спасение Лунед

Однажды, расположившись на ночлег, Овайн услышал неподалеку тяжелые вздохи. Выяснилось, что это – заточенная в темницу Лунед, служанка той самой хозяйки замка, которую Овайн бросил. Когда два пажа стали поносить неверного супруга, Лунед начала защищать его, и за это ее бросили в темницу, предупредив, что через год, если ее друг (то есть Овайн) не придет и не освободит ее, ее убьют. Год заканчивался на следующий день. Когда наступило завтра, рыцарь увидел, как юноши ведут Лунед на казнь, сразился с ними и – с помощью льва – победил. Так он спас девушку, вернулся к ней в Замок Источника, примирился со своей супругой и отвез ее ко двору Артура, где они и жили счастливо до самой смерти. Последний эпизод рассказывает, как Овайн, опять-таки не без участия льва, прогнал черного великана и освободил двадцать четыре благородные девы; великан же пообещал исправиться и сделать отныне свой дом пристанищем для всех убогих и сирых.

«И с этих пор Овайн жил в любви и почете среди своих домочадцев при дворе короля Артура, пока не пришло ему время покинуть двор вместе со своими воинами – тремястами воронами, которых Кенверхин[165] оставил ему в наследство. И с кем бы им ни приходилось сражаться, Овайн всегда оказывался победителем. На этом заканчивается история о хозяйке источника».

Сказание об Энид и Герайнте

Сюжет этой повести, основанной, очевидно, на «Эреке» Кретьена де Труа, не мифологический и не приключенческий, а, скорее, любовный. Как Герайнт отыскал свою возлюбленную, дочь могучего рыцаря, погибшего в битве; как он сражался за нее с Эдейрном, сыном Нуда (здесь это валлийское божество превратилось в «Рыцаря-Ястреба»); как, охваченный любовью, он забыл и о чести, и о долге; как он не понял слов, сказанных ею, когда она сочла его спящим, и усомнился в ее верности; как жестоко он обращался с ней и в скольких испытаниях она доказала свою любовь и преданность – все это прекрасно известно английским читателям из поэмы Теннисона «Энид», и мы не будем вдаваться в детали, поскольку здесь поэт достаточно скрупулезно следует оригиналу.

Легенды о Граале: сказание о Передуре

Сказание о Передуре представляет огромный интерес для всякого, кто интересуется преданиями о Граале. Образ Передура соответствует образу Персиваля у Кретьена де Труа, создателя древнейшей из имеющихся в нашем распоряжении повестей на эту тему; однако он не закончил свое творение, и мы никогда не узнаем, что же такое, собственно, Грааль. Обращаясь же к «Передуру», созданному, без сомнения, на более ранней стадии развития сюжета, мы испытываем горькое разочарование. Ибо «Передур» – это, по сути, история о Граале без Грааля. Все удивительные персонажи, предметы, события, образующие своего рода экспозицию для появления на сцене этого таинственного сокровища, – все здесь; мы уже слышим тонкий аромат Замка Грааля; но о самом Граале нет ни слова. Сюжет сводится к рассказу о том, как главный герой мстил за убитого родича.

Во вступлении мы узнаем, что Передур был не кем-то, а седьмым сыном в семье. В мире пронизанных мистицизмом рыцарских романов быть седьмым сыном означает родиться для высокой, удивительной судьбы. Отец его, Эвраук, хозяин Северного графства, и шесть братьев погибли на поле битвы. Поэтому мать Передура, боясь, что подобная же участь постигнет и младшего, вырастила его в лесу и не рассказывала ему ничего о рыцарях, военном искусстве, о боевых конях и оружии. Так он и рос – полная деревенщина по манерам и умственному развитию, однако необычайно сильный и решительный.

Передур отправляется на поиски приключений

Однажды юноша увидел в лесу трех рыцарей. Это были Гвалхмай, Генайр и Овайн. Восхищенный этим зрелищем, Передур спросил у матери, кто это. «Ангелы, сын мой», – отвечала она. «Тогда я тоже хочу быть ангелом», – заявил Передур и побежал за воинами. Овайн любезно объяснил юноше, что такое седло, щит, меч и все прочее; и в тот же вечер Передур взял тощую пегую лошадку, на которой возили грузы, и смастерил из веревочек сбрую, стараясь подражать тому, что видел. Увидев, что его уже не отговорить, мать благословила сына, дала ему несколько наставлений и велела ехать в замок короля Артура: «Там ты найдешь самых сильных, самых храбрых и самых щедрых рыцарей».

Первый подвиг

Передур вскочил на своего Росинанта, вместо стрел взял охапку остро отточенных колышков и отправился ко двору Артура. Сенешаль Кай стал насмехаться над ним из-за его вида, но карлик и карлица, которые за год своей жизни в замке не произнесли ни единого слова, вскричали: «Пусть благословение будет на тебе, добрый Передур, рыцарь из рыцарей и цвет рыцарства!» Кай ударил за это карликов, а когда Передур потребовал, чтобы его провели к Артуру, велел ему сначала сразиться с чужестранцем, который только что облил вином Гвенхвивар и вызвал на поединок всех воинов сразу, – и все отказались. Передур немедля поспешил туда, где гордо разъезжал в ожидании противника этот негодяй, и быстро пробил ему голову одним из своих колышков. Подошедший Овайн увидел, что юноша таскает тело убитого по поляне. «Зачем ты это делаешь?» – спросил он. «Я никак не могу снять с него эту железную рубашку», – отвечал Передур. Овайн показал ему, как нужно снимать доспехи, и молодой воин, взяв их, а также оружие рыцаря и его коня, отправился на поиски новых приключений.

Здесь перед нами предстает своего рода der reine Thor[166] – яркий, живой образ отважного чистосердечного простака.

Покинув двор Артура, Передур выдержал немало поединков и всегда с легкостью выходил в них победителем, а неудачливых рыцарей отсылал в Кайрлеонна-Эске, прося, чтобы они рассказали, что он победил их во славу Артура, но сам не вернется ко двору короля, пока не отомстит Каю, обидевшему карликов; Артур не переставал упрекать своего сенешаля за то, что из-за него столь могучий воин не хочет приехать во дворец.

Замок чудес

Приведенное далее описание читатель узнает без труда – перед нами конечно же Замок Грааля. Однажды Передур добрался до некоего замка на озере; на берегу сидел почтенный старец, рядом с ним – слуги, и все удили рыбу. Когда наш герой приблизился, старец встал и вошел в дом, и Передур увидел, что он хром. Воин вошел, и его приняли весьма гостеприимно. Когда все поели, хозяин спросил, умеет ли юноша обращаться с мечом, и обещал научить его всем искусным приемам, «манерам и обычаям разных стран, учтивости, изяществу и благородному поведению». А затем добавил: «Я – твой дядя, брат твоей матери». Наутро он отпустил его и велел запомнить: если по пути встретится нечто удивительное и никто не объяснит, в чем дело, ни в коем случае не надо спрашивать самому. На этом ограничении и строится дальнейший сюжет повести.

Передур добрался до большого пустынного леса, за которым обнаружил огромный замок – Замок Чудес. Он вошел туда и обнаружил внутри статного седобородого мужа; его окружало множество пажей, которые сразу же поприветствовали гостя. За обедом хозяин замка спросил рыцаря, умеет ли он обращаться с мечом. «Если бы кто-нибудь меня поучил, наверное, сумел бы», – отвечает тот. Тогда старец дал ему меч и велел ударить по лежавшему на полу огромному железному копью. Передур послушался; и меч, и копье разлетелись надвое. «Сложи половинки вместе», – приказал хозяин, и обломки срослись, как были. Во второй раз повторилось то же самое. На третий раз, однако, части соединить не удалось.

Тогда старец сказал: «Ты используешь только две трети своей силы» – и объявил, что тоже приходится Передуру дядей, а рыбаку, у которого он ночевал накануне, – братом. Тем временем в зал вошли двое юношей и внесли огромное копье; с его наконечника стекали три потока крови, и все присутствующие, увидев это, принялись стенать и плакать, но хозяин как будто бы ничего не заметил и продолжал беседовать с гостем. Затем в чертог вошли две девушки и внесли большой поднос, на котором в луже крови лежала человеческая голова. Тут рыдания сделались еще громче. Но постепенно все успокоились, и Передура провели в приготовленные для него покои. Помня о совете старца-рыбака, он ничем не выказал своего удивления и не стал задавать вопросов. Далее молодой рыцарь поехал на поиски новых приключений, которые и обрел в изобилии, но они не имеют непосредственного отношения к основной теме. Тайна замка открывается только в самом конце повести. Голова на серебряном блюде принадлежала двоюродному брату Передура. Он был убит, а старец-рыбак – ранен тем самым лежавшим на полу копьем. Передуру показали все это с умыслом, чтобы, с одной стороны, заставить его отомстить, а с другой – проверить его способность исполнить данную задачу. Причинили же все зло родичам рыцаря «девять глостерских колдуний». Узнав об этом, Передур с помощью Артура напал на колдуний, погубил их всех, и мщение было осуществлено.

Повесть о Граале

Поэма Кретьена де Труа под названием «Персеваль, или Повесть о Граале» открывает «граальский цикл» в европейской литературе. Она была написана около 1180 г. Начало здесь такое же, как и в «Передуре»; герой носит имя Персеваль. Его воспитывает престарелый рыцарь по имени Гонеман, который и учит его не задавать лишних вопросов. В Замке Чудес герой видит окровавленное копье, Грааль, затмевающий свет двух канделябров, серебряное блюдо и меч; его-то и получает Персеваль. Никакой окровавленной головы нет, и что такое Грааль, мы так и не знаем. На следующий день рыцарь встречает девушку, которая упрекает его за то, что он не спросил о значении происходящего – если бы он задал вопрос, хромой король (он же – хозяин Замка Чудес) был бы исцелен. Персеваль поступил дурно, покинув мать против ее желания, – поэтому он и не смог задать вопрос и разрушить заклятие. Это жестоко со стороны поэта, поскольку Персевалю явно было суждено взять в руки оружие и пройти через приключения, связанные с Граалем, так что его проступок вполне оправдан. Позднее Персеваль встречает другую, безобразную девицу, которая проклинает его за то, что он не спросил о копье и прочем – в противном случае король излечился бы и мирно правил своими землями, теперь же девушки будут обесчещены, рыцари погибнут, в стране появится множество вдов и сирот.

Это совершенно другое художественное решение, радикально отличающееся от того, что мы видим в валлийской версии. Передур поступает так, как ему было велено. Эпизод с головой – испытание на послушание и сдержанность, и, выдержав его, он побеждает. В волшебных сказках героя нередко наказывают за любопытство, но никогда – за излишнюю осторожность. Валлийское сказание сохранило, вероятно, первоначальную форму истории. Однако французские авторы сочли нежелание персонажа задавать вопросы ошибкой и выдумали ему тяжеловесное, неестественное объяснение. Однако, как ни странно, французское понимание отразилось в позднейших вариантах уэльской легенды; в конце рассматриваемого нами предания Передур встречает безобразную деву, все уродства которой подробно расписаны, и она проклинает его за то, что он не расспросил о значении происходившего в замке: «А спроси ты, что с ними, и король бы выздоровел и мир был бы в его владениях, где теперь ни дня не проходит без сражений, где гибнут рыцари, вдовами становятся жены, невесты теряют своих суженых, и это все из-за тебя». Скорее всего, эта уродливая дева – явное заимствование из Кретьена. То, что в изначальной версии повести ее не было, ясно из того, что, согласно ее словам, выиграл бы от передуровского любопытства как раз тот самый хозяин замка, который в начале истории запретил рыцарю задавать вопросы. Фактически Передур так ни разу ничего и не спрашивает, что отнюдь не мешает истории завершиться счастливо.

В неоконченной поэме Кретьена рассказывается о дальнейших приключениях Персеваля и его друга Гавейна, однако значение таинственных предметов, виденных в замке, так и не объяснено. Его продолжатели, в том числе первый из них – Готье, сообщают, что Грааль – это чаша, из которой вкушали Христос и апостолы на Тайной вечере, а копье – то самое, которым сотник пронзил бок Распятого; а Персеваль в конце концов возвращается в замок, задает необходимый вопрос и становится после своего дяди хозяином замка и хранителем его сокровищ.

Вольфрам фон Эшенбах

В поэме Вольфрама фон Эшенбаха, написанной около 1200 г. – примерно на двадцать лет позднее, чем сочинение Кретьена, которое его младший современник явно читал, – мы обнаруживаем новую, оригинальную концепцию Грааля.

Грааль – это камень особой породы: Lapsit exillis[167] – перевода На наш язык пока что нет. Он изучает волшебный свет…[168]

Некогда в Анжу его принесли ангелы. Каждую Страстную пятницу с неба спускается голубь и кладет на него освященную гостию. Он находится в замке Монсальват; его охраняют четыреста рыцарей, и все они, кроме их короля, соблюдают обет безбрачия. Король может и должен вступать в брак, дабы продолжить династию; он повинуется велениям Грааля – надписям, которые проступают на нем и исчезают после того, как их прочтут. Во времена Парцифаля замком владеет Анфортас. Находясь около Грааля, он не может умереть, но его терзает рана, полученная в дни суетной жизни, в поисках плотской любви; рану эту Грааль исцелить не может, и только предназначенный судьбой герой в силах разрушить заклятие. Для этого Парцифалю следовало бы спросить: «О дядя! Молви, что с тобой?»[169] Во французской версии Персевалю мешает недостаток любопытства; Вольфрам же приписывает неуспех недостатку участия. Так или иначе, испытание не пройдено, и на следующее утро рыцарь видит, что замок пуст, только лошадь ждет его у ворот; уезжая, он выслушивает насмешки слуг, следящих за ним из окон. После многих приключений, совершенно непохожих на те, что описаны в «Повести о Граале» или в «Передуре», Парцифаль, успевший жениться на Кондвирамур, вновь отыскивает дорогу в Замок Грааля, которую не может найти никто, кроме избранных самим Граалем, разрушает заклятие и делается господином над этими землями; его сын Лоэрангрин становится Рыцарем Лебедя и отправляется в странствия; подобно всем Рыцарям Грааля, он не имеет права открывать, кто он и откуда, людям из внешнего мира. Вольфрам сообщает, что основной сюжет повести он позаимствовал у провансальского поэта Киота («великий мастер Киот»), который, в свою очередь, – хотя это явно романтический вымысел – нашел его в некоей арабской книге в Толедо.

Продолжатели Кретьена

Каким именно материалом располагал Кретьен де Труа, мы сказать не можем, но разные его продолжатели, особенно Манессье, дружно настаивают на христианской природе продемонстрированных Персевалю в замке реликвий. Естественно, возникает вопрос: когда появляются такие представления? Как мы видели, в валлийском предании, явно отражающем древнейшую версию легенды, христианский элемент отсутствовал. Здесь нам может помочь текст одного из французских продолжений «Повести» Кретьена. Готье, автор этого продолжения, рассказывает, что Гавейн также пытался пройти испытания во имя Грааля. Отчасти он даже преуспел, и иссохшие, опустевшие земли в окрестностях замка сделались невероятно плодородными. Таким образом, Грааль способен, помимо всего прочего, дарить обновление и процветание.

Грааль – символ изобилия

В качестве некоего носителя жизненной энергии Грааль выступает во всех версиях легенды. Даже в самой благородной и возвышенной из них, в «Парцифале» Вольфрама фон Эшенбаха, это его качество видно очень отчетливо. Больной или раненый, увидев Грааль, еще по крайней мере неделю не умрет, и те, кто служит ему, не стареют. Каждый получает от него еду по своему вкусу. Он исполняет любые желания. В поэме Вольфрама Грааль – камень, а не чаша, хотя он все равно связан с евхаристией. Здесь перед нами – отголосок древнего поклонения камням. Следует отметить, что подобный же Камень Изобилия присутствует и в валлийском «Передуре», хотя и не в качестве одного из чудес Замка. Его охраняла черная змея, рыцарь убил ее и отдал камень своему другу Этлиму.

Кельтский котел изобилия

Теперь читатель уже хорошо разбирается в кельтских символах изобилия и обновления. В Ирландию вместе с Племенами богини Дану попал котел Дагды. В валлийской легенде Бран Благословенный получил его из Ирландии – и вернул его потом туда же в качестве приданого Бранвен. В таинственной поэме Талиесина котел – один из трофеев, вынесенных Артуром из Аннувина; об этом удивительном приключении нигде больше не сообщается. Согласно Талиесину, чудесный котел находится в Кайр-Педриван, в замке Пуйлла; огонь, его нагревающий, раздувают своим дыханием девять девиц, края его усыпаны жемчугом, и он не готовит пищу для труса или лжесвидетеля[170]:

Разве я недостоин славы, недостоин быть в песне воспетым

В Кайр-Педриване, что четырежды повернулся?

Первое слово из глуби котла, когда раздалось оно?

Дыхание девяти дев его греет неспешно.

Не котел ли это владыки Аннувина? Каков же он с виду?

Бежит по краю его полоска жемчужин.

Он не станет готовить для труса и клеветника.

Меч, пламенеющий ярко, поднимется рядом

И останется в руке Ллеминауга.

Перед вратами Уферна[171] горел светильник.

Когда мы шли с Артуром – добрая это работа, —

Кроме семи, никто не возвратился из Кайр-Ведвид[172].

Котел связан также и с солнцем, пусть и более косвенно; в древнейших арийско-индийских мифах солнце – золотой сосуд, струящий свет и тепло, дающий жизнь. Копье заставляет вспомнить оружие бога грома Индры – молнию, в норвежской мифологии ему соответствует молот Тора. Поиск этих предметов воплощает сюжет о том, как некий божественный герой восстанавливает правильный порядок смены времен года, нарушенный в силу определенных обстоятельств наподобие тех, что и по сей день вызывают голод и эпидемии в Индии.

Итак, в валлийском «Передуре» проступают очертания исконного кельтского мифа, однако Грааль так и не появляется. Однако, судя по созданному Готье продолжению к Кретьену, Грааль фигурировал как символ изобилия в европейских, вероятно, бретонских версиях легенды. По крайней мере в одном из вариантов – в том, который Вольфрам взял за основу при создании своего «Парцифаля», – этот символ представлял собой камень. В большинстве случаев это был, однако, не камень, а котел или некий другой сосуд, наделенный привычными свойствами волшебного котла кельтских мифов. Сосуд этот определенным образом ассоциировался с окровавленным копьем. Оттолкнувшись от этих деталей, неизвестный певец в порыве вдохновения превратил древнюю повесть о мести и освобождении в колдовской роман, сразу же завладевший сердцами обитателей христианского мира. Чудесный котел преобразился в чашу евхаристии, копье же, как оказалось, причастно к преступлению более страшному, нежели убийство родича Передура[173]. Кельтская поэтичность, немецкий мистицизм, христианское благородство и магические представления, до сих пор бытующие в отношении некоторых каменных монументов Западной Европы, – все это в сочетании породило легенду о Граале и наделило ее удивительной притягательностью. На протяжении семисот лет литераторы, музыканты, художники обращались к ней; да и сегодня – кто осмелится утверждать, будто интерес к ней угас и башни Монсальвата растворились в дымке, из которой некогда появились?

Легенда о Талиесине

В сборнике, озаглавленном леди Шарлоттой Гест «Мабиногион», особняком стоит повесть о рождении и жизни легендарного барда Талиесина, валлийского Аморгена. Это предание взято не из «Красной книги Хергеста» (XIV в.), а из манускрипта XVI или XVII столетия и, по-видимому, никогда не пользовалось в Уэльсе особенной популярностью. В тексте содержится немало приписываемых Талиесину загадочных стихов, и они гораздо старше, нежели проза. Как указывал Альфред Натт в своем издании «Мабиногиона», автор сказания больше стремился создать некое обрамление для собранных вместе поэм Талиесина, нежели поведать о его удивительных деяниях.

Наибольший интерес представляет история о рождении поэта. «Во времена Артура и Круглого стола»[174] жил человек по имени Тегид Войл из Пенллин, а жену его звали Керидвен. У них был сын – Авагду, самое уродливое существо на свете. Чтобы он меньше страдал от своего безобразия, мать решила сделать его мудрецом. И вот, опираясь на знание, почерпнутое из книг Фериллта[175], она обращается к вечному кельтскому истоку магической силы – к котлу. Керидвен начинает готовить «котел вдохновения и учености для своего сына, чтобы все принимали его с почетом, чтобы ему открылось знание о будущем мира». Котел следовало кипятить год и еще день; волшебная же сила варева заключалась всего в трех каплях.

Она поставила стеречь зелье Гвиона Баха, сына Гуреанга из Лланфайр, а поддерживать огонь должен был слепец по имени Морда; сама же хозяйка читала заклинания и время от времени подбрасывала в варево разные травы, следуя указаниям книги Фериллта. Однажды, когда год уже подходил к концу, из котла вылетели три капли и обожгли Гвиону палец. Подобно Финну Мак Кумалу в аналогичной ситуации, он сунул палец в рот и тут же обрел дар мудрости и знания. Он понял, что получил то, что предназначалось Авагду, и что Керидвен убьет его, если сможет. А потому мальчик убежал; в котле же не осталось теперь ничего, кроме яда, сила которого разорвала стенки. Жидкость вытекла наружу и отравила напившихся из ручья коней Гвидно Гаранхира. С тех пор поток этот зовется Яд Лошадей Гвидно.

Тут появляется Керидвен и узнает, что годовой ее труд пропал даром. В гневе она веткой выбивает глаз Морде и спешит в погоню за Гвионом Бахом. Он видит ее и превращается в зайца. Она же обращается в борзую. Он прыгает в реку и становится рыбой, она же преследует его в облике выдры. Он стал птицей, она – ястребом. Он обратился в пшеничное зерно и зарылся в кучу других зерен на гумне; она же приняла вид черной курицы и склевала его. Спустя девять месяцев Керидвен родила мальчика и хотела убить, но не смогла – так он был красив; «тогда она положила его в кожаный мешок и бросила в море, предоставив милости Божией».

Удача Элфина

Гвидно, владелец отравленных лошадей, ловил лосося в заводи где-то между Диви и Абериствитом и таким образом кормился. Его сын, Элфин, невезучий парнишка, выудил однажды застрявший там кожаный мешок. Они развязали его и обнаружили внутри младенца. «Взгляни на этот сияющий лоб (Taliesin)!» – воскликнул Гвидно. «Пусть же он и зовется Талиесином», – молвил Элфин. Они бережно принесли ребенка домой и воспитали его как родного. Так появился на свет Талиесин, величайший бард Уэльса; и первой песней, которую он сложил, была песня, восхвалявшая Элфина и пророчившая ему в будущем много счастья. Пророчество исполнилось – Элфин день ото дня богател, пользовался все большим почетом и даже подружился с королем Артуром.

Но однажды на празднестве, когда присутствующие без всякой меры восхваляли короля, Элфин похвастался, что его жена добродетельнее всех жен при дворе Артура и его бард искусней, чем любой из королевских; после чего его заточили в темницу до тех пор, пока он не подтвердит свою правоту. Ноги его сковали серебряной цепью, а к его жене направили человека по имени Рун, чтобы он опозорил ее; и говорят, что ни одна дева и ни одна жена, с которыми беседовал этот человек, не сумели сохранить свое доброе имя.

Талиесин же велел своей госпоже скрыться, а платье и украшения отдать служанке; она и приняла Руна, назвавшись хозяйкой дома. После ужина гость опоил девушку, она захмелела и заснула; он же тем временем отрезал у нее палец с кольцом, которое незадолго до того Элфин отправил своей супруге, и принес его ко двору Артура.

Когда на следующий день Элфина вывели из темницы и предъявили ему добычу Руна, он сказал: «Прости, о могучий король, но если перстень и правда принадлежит моей жене, то палец – нет. Ибо это – мизинец, и кольцо сидит на нем плотно, а у моей супруги оно будет держаться разве что на большом пальце. А кроме того, моя жена подстригает ногти каждую субботу, этот же не подстригали уже месяц. И в-третьих, владелица этого пальца не более чем три дня назад месила ржаное тесто, а моя жена не месила ржаного теста с тех самых пор, как вышла за меня замуж».

Король разозлился, что его испытание провалилось, и велел снова бросить Элфина в темницу, пока не подтвердится то, что он рассказал про своего барда.

Талиесин, величайший бард Британии

Тогда Талиесин явился ко двору и однажды в великий праздник, когда все королевские барды и менестрели были обязаны петь и играть, услаждая слух Артура, сел в углу и, как только проходил мимо него музыкант, играл на губах «блерум-блерум». И стоило бардам приготовиться петь перед королем, как чары сковали их и они смогли изобразить только «блерум-блерум». Тогда глава певцов, Хейнин, сказал: «О король, мы не упились вином, но мы онемели из-за того духа, что сидит в углу, прикинувшись ребенком». Тут Талиесина вывели в центр и спросили, кто он и откуда. И вот что он пропел:

Я – первый из первых бардов, я – бард Элфина,

Моя родина там, где бродят летние звезды;

Идно и Хейнин меня называют Мирддин,

Со временем каждый назовет меня Талиесин.

С моим Владыкой я был в высочайшем круге,

При падении Люцифера в глубины ада;

Перед воинством Александра нес я знамена;

От юга до севера знаю я звезд имена.

Я был в Ханаане, когда убили Авессалома,

Я был при дворе Дон прежде рождения Гвидиона,

Я был там, где распинали благодатного Божьего Сына;

Трижды я побывал в темнице Арианрод.

Я был в Азии вместе с Ноем в ковчеге,

Я видел гибель Содома и Гоморры.

Я был в Индии, когда строился Рим.

И вот я здесь, у останков Трои[176].

С моим Владыкой лежал я в ослиных яслях,

Я был с Моисеем на пути через Иордан;

Я был на небе вместе с Марией Магдалиной,

Я получил вдохновение из котла Керидвен.

Я останусь здесь, на земле, до Судного дня,

И не знает никто, каков я на самом деле.

Девять месяцев прожил я прежде

В чреве ведьмы Керидвен;

Я был некогда маленьким Гвионом,

Ныне же я – Талиесин[177].

Когда Талиесин запел, налетел жестокий шторм и замок затрясся. Когда же он кончил, Артур велел привести Элфина: тот вошел, и оковы сами спали с него, повинуясь музыке и голосу Талиесина. И много других песен о таинственных вещах и событиях прошлого и будущего пропел Талиесин перед владыкой и предсказал приход саксов в Уэльс и его падение.

Заключение

Здесь мы закончим этот пространный очерк кельтской легендарной литературы. Материал настолько обширен, что в книге такого размера можно, разумеется, только наметить основные вехи ее развития вплоть до того момента, когда мифологический, легендарный элемент полностью исчезает, уступая место чистому авторскому вымыслу. Остается только надеяться, что у читателя благодаря нашей работе возникло общее представление о предмете, которое позволит ему понять значение повестей, здесь не упомянутых, и найти им место в том или ином цикле кельтских преданий. Следует отметить, что богатейший материал кельтского фольклора так и не был нами затронут. Обсуждение народного творчества, по мнению автора, выходит за рамки предложенной читателю книги. Фольклор рождается в умах людей, повседневная жизнь которых проходит в непосредственной близости земли, в умах тех, кто трудится в лесах и полях, кто напрямую выражает в сказках или заговорах свои впечатления от соприкосновения с природными или надприродными силами. Мифология же в собственном смысле этого слова возникает только там, где интеллект и фантазия развились до уровня более высокого, чем обычно доступен крестьянину, – там, где у людей появляется желание сложить из своих разрозненных впечатлений некое поэтическое единство, воплощающее определенную универсальную идею. Разумеется, нельзя думать, будто между мифологией и фольклором всегда пролегает четкая, непреодолимая граница; и тем не менее, данное различие представляется автору весьма значимым.

Конечно, если не считать двух первых, исторических, глав, наша книга носит характер скорее литературный, нежели научный. Однако я стремился по возможности дать читателю хотя бы общее представление о научных трудах, посвященных данному предмету. Надеюсь, что это прибавит моей книге ценности в глазах серьезных исследователей, не повредив при том ее занимательности для всех остальных. Кроме того, данная книга научна в том плане, что я старался избежать какой бы то ни было адаптации разбираемого в ней материала. Когда подобная адаптация совершается художником, она, разумеется, вполне оправданна; если бы это было не так, нам бы пришлось отказаться от половины шедевров мировой литературы. Однако в данном случае автор хотел, чтобы мифы и предания кельтов предстали перед читателем такими, какие они есть. Не были смягчены ни жестокости, ни ужасы – кроме нескольких случаев, когда приходилось помнить, что книга предназначалась не только ученым. Читатель может быть уверен, что здесь дан относительно точный и не чрезмерно идеализированный очерк мировоззрения кельтов тех времен, когда они еще были свободны и независимы, мыслили на родном языке и черпали из чужеземных источников только то, что могли усвоить и переработать. Мифологическая литература кельтов – старейшая из неклассических литератур Европы. Уже это, как мне представляется, делает ее достойной внимания. Что же до других положительных качеств – многие страницы можно было бы заполнить хвалебными высказываниями, принадлежащими людям некельтской национальности. Но пусть лучше легенды говорят сами за себя. Как заявлял Майль-Дуйн: «То, что мы видим, – создание могучих людей».

Примечания

1

Что касается фамилии Фримэн, Никольсон добавляет: «Никто не был большим англичанином в своих пристрастиях, чем великий историк, носивший это имя, и, пожалуй, никто бы не сопротивлялся сильнее, услышав предположение, что он – выходец из Уэльса; тем не менее я встретил его двойника – фермера-валлийца (по фамилии Эванс), жившего неподалеку от Пуллхели».

2

У него фигурируют «Ниракс, город кельтов» и «Массалия [Марсель], город в Лигурии в стране кельтов» («Фрагменты греческой истории»)

3

В своей книге «Первые обитатели Европы», том II.

4

Завоевания Цезаря в Галлии. С. 251–327.

5

Люди античности не слишком внимательно изучали чужую внешность. Они описывают кельтов почти в тех же выражениях, что и германцев. Доктор Райе Холмс полагает, что на деле «светлые» германцы были белокурые, а кельты – рыжие. На с. 315 вышеупомянутой работы мы обнаруживаем любопытный пассаж: «При том, что примесь другой крови, несомненно, должна была существенно изменить первоначальный тип кельтских или гэльских завоевателей островов, кажется поразительным тот факт, что среди наших «кельтоязычных» земляков встречается множество представителей типа, распространенного также в тех областях Бретани, которые были колонизированы пришельцами из Британии, а также в тех частях Галлии, где захватчики-галлы селились особенно плотно, равно как и в Северной Италии, где некогда господствовали кельты. Не менее удивительно и то, что данный тип, даже в лице самых белокурых его носителей, заметно отличается, как на взгляд случайного наблюдателя, так и на взгляд ученого, от самых чистокровных представителей древних германцев. Хорошо известная картина сэра Дэвида Уилки, «Чтение известий о Ватерлоо», как отмечал Даниэль Уилсон, прекрасно иллюстрирует это различие. Посадите обитателя пертширских высокогорий рядом с фермером из Суссекса. Оба они светловолосые; но рыжие волосы и борода шотландца будут резко контрастировать с «соломенными» волосами англичанина, а отличие в чертах лица окажется еще более заметным. Я помню двух егерей в железнодорожном вагоне, по дороге из Инвернесса в Лэйри. Эти высокие, хорошо сложенные, светловолосые люди, очевидно, принадлежали к скандинавскому типу, который, как сообщает доктор Беддо, вполне обычен на крайнем севере Шотландии; но и цветом волос и кожи, и в целом они полностью разнились от высоких горцев, которых я видел в Пертшире. В волосах их отсутствовал малейший намек на рыжину, длинные бороды у них были соломенные. Мне кажется наиболее важной характеристикой именно преобладание рыжих среди людей, говорящих на кельтских языках. Не только одиннадцать человек из каждой сотни окажутся совершенно рыжими, но несложно заметить тот же оттенок и у темно-русых, и у черноволосых».

6

См. карту, приведенную у Рипли в «Народах Европы», с. 318. Однако во Франции бретонцы отнюдь не темнее в сравнении с прочим населением. Их предками были древние гэльские племена, а также выходцы из Уэльса, изгнанные с родины вторжением саксов.

7

См. книгу Хольдера «Сокровищница языка древних кельтов».

8

«Вергилий», вероятно, означает «очень яркий» или «прославленный», это вполне обычное имя собственное. В галльских именах «ver» (Верцингеториг, Веркассивелласим и др.) часто выступает в роли усилительного префикса, подобно современному ирландскому «fior». Название деревни, где родился Вергилий, Анды (ныне Пиетола), кельтского происхождения. Его любовь к природе, его мистицизм, его пристрастие к красотам языка и стихотворного размера – качества сугубо кельтские.

9

Птолемей, друг и, вероятно, сводный брат Александра, разумеется, присутствовал при этом событии. Его труд не сохранился, но выдержки из него приводят Арриан и другие историки (Арриан. Поход Александра, I, 4, 6–8).

10

Здесь можно припомнить народную сказку о Хенни Пенни, который ходил сообщить королю, что небо падает.

11

Лейнстерская книга датируется XII столетием. Версия «Похищения», данная в ней, восходит, вероятно, к VIII в. См.: «Premiers Habitants», ii. С. 316.

12

Цит. по: Похищение быка из Куальнге. Издание подготовили ТА. Михайлова, С.В. Шкунаев. М.: Наука, 1985. 494 с. С. 319.

13

А также говорит о правдивости рассказа Птолемея.

14

Первое издание книги относится к 1917 г.

15

Римские историки сообщают о других столкновениях с кельтами в течение этого времени, но де Жюбенвилль показал, что их сообщения почти целиком вымышлены.

16

Например, Маг Меала (magh meala) – Равнина Меда, гэльское название Страны блаженных.

17

Твое, Господи, величие, и могущество, и слова, и победа…

18

Первые обитатели Европы, п. С. 355, 356.

19

По-видимому, ирландский фиксирует более древнюю форму кельтского языка, нежели валлийский. На это указывают многие лингвистические особенности ирландского языка, из которых здесь можно кратко перечислить лишь основные. Гойделы, или гэльские кельты, которые, согласно общепринятой теории, первыми колонизировали Британские острова, изгнанные на крайний запад своими сородичами с материка, питали особую неприязнь к звуку р. Так, индоевропейский префикс «pare», в греческом давший «Пора», в древнекельтском превращается в «are», как в названиях Are-morici (армориканцы, те, кто живет ar muir, у моря); Are-dunum (Арденны, Франция); Are-cluta, то, что рядом с ЬСлотой (Клайд), ныне Дамбартон, Are-taunon в Германии (близ горной цепи Тавн) и т. д. Этот звук или просто исчезал, или переходил в с (k, g). Но приблизительно в VI в. до н. э. язык континентальных кельтов заметно изменился. Каким-то необъяснимым образом они приобрели способность к произношению р, и даже заменили им уже наличествовавший с; так, первоначальное «Cretanis» превратилось в «Pretanis», Британия; числительное «qetuares» (четыре) преобразилось в «petuares», и так далее. Кельтские топонимы в Испании свидетельствуют, что данное изменение прошло еще прежде завоевания кельтами этой страны, имевшего место в 500 г. до н. э. Но если сопоставить ряд ирландских и валлийских слов, то мы увидим, что ирландский избегает р, чего никак нельзя сказать про валлийский. Вот несколько примеров: ирландский валлийский перевод crann prenn дерево mac map сын cenn pen голова clumh [cluv] pluv перо cuig pimp пять

Как будто бы вполне очевидно, что ирландский сохранил для нас более древнюю форму языка. Интересно, что ирландцы продолжали не любить ? до относительно недавнего времени. Так, латинское «Pascha» перешло в «Casg»; «purpur» – «пурпурный» – в «corcair»; «pulsatio» (через французское «pouls») в «cuisle». Тем не менее следует отметить, что Никольсон в своих «Кельтских изысканиях» пытается доказать, что в древнейший период кельты-гойделы способны были произносить так называемое индоевропейское р, то есть одиночный звук р, вне сочетания с другой согласной. Едва ли можно сейчас считать этот вопрос окончательно решенным.

20

Записки о Галльской войне, VI, 13.

21

Как сообщает Эдмунд Спенсер в своем трактате «О современном состоянии Ирландии», ирландцы «имеют обычай часто посылать в разные места, чтобы узнать новости, и если где-нибудь встречаются двое, то их первый вопрос после приветствия будет: «Какие новости?»

22

Записки о Галльской войне, IV, 5.

23

Там же, VII, 22.

24

Записки о Галльской войне, VII, 25.

25

Этой истории нет у Цезаря, но о ней упоминают Плутарх и историк Флор; многие серьезные ученые (например, Моммзен и Лонг) считают ее достоверной.

26

Страбон. География, FV, I–V.

27

Это племя получило свое название по излюбленному ими виду оружия, которое римляне называли гаесум – своего рода дротик. Крученое золотое ожерелье можно видеть на знаменитой статуе агонизирующего галла, широко известной под названием «Умирающий гладиатор». В Национальном музее Дублина имеется немало такого рода украшений.

28

Полибий. Всеобщая история, II, 29–35.

29

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека, V, 31.

30

Завоевания Цезаря в Галлии. С. 10, 11. Позволим себе добавить только, что знатные кельты, как и тевтоны, относились к долихоцефалам – то есть головы у них были продолговатыми. Это подтверждают останки, найденные в бассейне Марны, где проживала значительная доля кельтского населения. Один раз был обнаружен целый скелет галльского воина вместе с боевой колесницей, железным шлемом и мечом; теперь находка выставлена в Музее Сен-Жермен. В настоящее время обитатели Британских островов в подавляющем большинстве своем длинноголовы, круглоголовый «альпийский» тип встречается крайне редко. Жители современной Франции круглоголовы. Впрочем, форма головы, как теперь известно, ни в коей мере не может служить отличительным свойством нации. В новом окружении тип быстро меняется, как показывают обследования потомков американских иммигрантов.

31

Например, в «Похищении быка из Куальнге» король Ульстера не должен был заговаривать с посланцем, пока его не спросит друид Катбад. Так и хочется припомнить строчки из поэмы Самуэля Фергюсона «Конгал»:

Ибо и поныне,

с тех пор, как Катбад Уснеха в трясин у сынов поверг,

что заклинанием отверз у Красной ветви врат, бесчестье и позор на королях лежат.

(Перевод Г.М. Северской)

32

Как и в Индии, в Ирландии существовал обычай, согласно которому человек, несправедливо обиженный кем-то из власть имущих, садился на пороге дома своего обидчика и голодал до тех пор, пока тот не исполнял требуемое. В Ирландии подобному действию приписывалась магическая сила, влияние которой могло быть нейтрализовано только другим человеком, постившимся точно так же.

33

Здесь цитируется текст, содержавшийся в пергаменте XV в., найденном в 1814 г. в Лисморском замке, и приписываемый одному из верных слуг Диармайда.

34

Необходимо заметить, что изложенная здесь концепция «народа мегалитов» в настоящее время полностью отвергнута археологами. (Примеч. пер.)

35

Неточность автора – кромлехом, как следует из самого его названия, называют отнюдь не круг из камней, а одиночный стоящий наклонно камень. (Примеч. пер.)

36

См. «Дольмены Ирландии» Борласа, где обсуждается этот вопрос.

37

Записки о Галльской войне, I, 1.

38

Отсюда греческое «pharmakon» – «лекарство», «яд» или «чары»; автору известно, что в Центральной Африке колдовство или чары называют «mankwala», словом, обозначающим также лекарство.

39

Если Плиний имеет в виду, что усилиями Зороастра основы магии были впервые зафиксированы в четкой форме, он, может быть, и прав, но представления, на которых она основывается, практически универсальны и уходят корнями в незапамятную древность.

40

Приняты в 451 г. до н. э. Ливии называет их «источник всего общественного и частного права». Плита, на которой был высечен их текст, стояла на Форуме вплоть до III в. н. э., но затем ее разбили. От законов остались лишь отрывки, сохранившиеся в составе разных комментариев.

41

Месторождения белого нефрита в Европе не встречаются; его можно обнаружить только в Китае.

42

Впрочем, почитали также и маленькие камешки, кристаллы и самоцветы. Во время Второй Пунической войны в Пергам за знаменитым Черным камнем отправилось римское посольство, так как сивиллины книги предсказали победу тому, кто будет владеть им. Он был торжественно внесен в Рим в 205 г. Сообщается, что камень был размером с кулак взрослого мужчины; по-видимому, он представлял собой метеорит. Ср. у Гесиода миф о том, как Кронос пожрал камень, приняв его за своего отпрыска, Зевса. Значит, можно было по ошибке принять камень за бога.

43

Об этом свидетельствуют записи в «Анналах четырех мастеров» под 861 г. и в «Анналах Ульстера» под 862-м.

44

Следует, однако, заметить, что орнамент в некоторых, а возможно, и во всех случаях был нанесен до установки камня в его нынешнее положение. То же самое характерно и для Гавр-Инис.

45

Дольмены Ирландии. С. 701–704.

46

Религия Вавилонии и Ассирии.

47

Крест с ушком.

48

Бюллетень Антропологического общества. Париж, апрель 1893 г.

49

В приложении к книге «Народ Уэльса» (с. 616–664) профессор Джонс весьма подробно обсуждает эту проблему. «Доарийские идиомы, сохранившиеся в валлийском и ирландском языках, ведут свое происхождение от языка, родственного египетскому и берберским».

50

Одиссея. Кн. 24, ст. 1-10.

51

Об этом написали Валерий Максим (ок. 30 г. н. э.) и другие авторы.

52

Де Жюбенвилль. Ирландские мифы. С. 191 и след.

53

Этимология слова «друид» больше не является для нас неразрешимой загадкой. Было выдвинуто предположение, что вторая его часть связана с индоевропейской основой «*vid», которая присутствует в английском слове «wisdom» и латинском «videre» (а также русском «ведать», «видеть». – Примеч. пер.) и т. д. Турнейзен показал, что эта основа в сочетании с усилительной частицей «dru» могла дать слово «dru-vids», в гэльском языке превратившееся в «dravi», что и означает «друид», точно так же, как другая усилительная частица, «su», после прибавления «vids» дала в гэльском «savi», «мудрец».

54

См. книгу Раиса Холмса «Завоевания Цезаря в Галлии», с. 15, 532–536. Следует заметить, что Райе полагает, будто друидизм изначально являлся религией всего исконного населения Западной Европы «от Балтики до Гибралтара». Но точно нам известно только то, что друиды были там, где кельты встречались со строителями дольменов. Цезарь сообщает о германцах, что у них нет друидов и что у них мало распространены жертвоприношения.

55

«Ирландские мифы» д'Арбуа де Жюбенвилля, с. 61. «Диншенхас» – раннехристианский памятник. Однако никаких упоминаний о Кром Кройхе нет ни в языческой литературе Ирландии, ни в сочинениях святого Патрика, и весьма вероятно, что уже во времена Патрика человеческие жертвоприношения отошли в область преданий.

56

Однако в конце концов изображение человеческого жертвоприношения все же было найдено в храме Солнца древнего египетского города Мероэ.

57

…Также и те, что привыкли поить человеческой кровью

Еза ужасный алтарь, или дикого в злобе Тевтата,

Иль Тараниса, чей лик не добрей, чем у скифской Дианы

Марк Анней Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне. М., 1993. I, 444–446. Перевод Л.Е. Остроумова.

58

И по сей день во многих областях Франции простонародье использует для обозначения текущего дня выражения вроде «annuit», «о'ne», «anneue» и т. д., буквально означающие «сей ночью».

59

Следует помнить, что филиды, профессиональные поэты, входили в сословие друидов.

60

Например, Пелагий в V в.; Колумба, Колумбан и святой Галл в VI в. Фридолин, прозванный «Путешественником», и Фурса в VII; Виргилий (Феаргал) из Зальцбурга, который предстал перед судом Рима за учение о шарообразности земли, в VIII; Дикуил, «Географ», и Иоанн Скотт Эриугена – один из самых выдающихся умов своего времени, – в IX.

61

Как мы уже видели, друиды облекали свои знания в стихотворную форму, а профессиональные поэты входили в коллегию друидов.

62

Согласно другой версии, из Гориаса было принесено копье Луга, а из Финдиаса – меч, позднее принадлежавший Нуаду. (Примеч. пер.)

63

Что означает «Равнина Башен», то есть надгробий.

64

Цит. по: Предания и мифы средневековой Ирландии. М., 1991. Перевод С.В. Шкунаева.

65

Перевод Т.А. Михайловой.

66

Перевод С.В. Шкунаева.

67

Перевод согласно С.В. Шкунаеву.

68

В древней Ирландии год состоял из трех сезонов; осень входила в состав лета.

69

Название Тара образовано от одной из форм существительного «Teamhair» – «место с широким обзором». Ныне это большой поросший травой холм в графстве Мит; земляные валы отмечают места прежних построек, которые можно идентифицировать по древним источникам.

70

Предания и мифы… С. 69. Перевод С.В. Шкунаева

71

Это был Джеральд, четвертый граф Десмонда. Он таинственно исчез в 1398 г., и легенда гласит, что он до сих пор обитает под водами озера Лох-Гур и раз в семь лет можно видеть, как он скачет по берегу на белой лошади. Его называли Джеральд Поэт, ибо он слагал «мудрые и искусные» стихи на гэльском. В представлении древних ирландцев мудрость, ученость и поэзия были неразделимы.

72

По-ирландски – Siannon.

73

Это, конечно, солнечные ладьи, которые мы уже видели на наскальных рисунках. Заметим, что кельтские духи, хотя и незримы, тем не менее, вполне материальны, наделены весом; отнюдь не так обстоят дела у Вергилия и Данте.

74

Де Жюбенвилль. Ирландские мифы. Название Бельтайн происходит от древнего корня, сохранившегося также в древнеирландском слове «epelta», «мертвый».

75

Предания и мифы… С. 52. Перевод С.В. Шкунаева.

76

Следует сказать, что элемент «келл», встречающийся во множестве ирландских топонимов (Келкенни, Келлини, Келкули и т. д.), происходит от латинского «cella» – келья или церковь.

77

Окончание «ster» в названиях трех ирландских провинций – скандинавского происхождения и напоминает о завоеваниях викингов. Только Коннахт, куда викинги не дошли, сохранил свое прежнее имя. Ульстер (по-ирландски Ulaidh), согласно преданию, получил свое имя от Оллама Фодлы, Мунстер (Mumhan) – от короля Эохайда Мумо, десятого после Эремона, а Коннахт – это «земля детей Конна», того самого Конна Ста Битв, умершего в 157 г. н. э.

78

Намек на волшебную свинью Мананнана, которую каждый день убивали и съедали и мясо которой даровало Племенам богини Дану вечную юность.

79

Скорее, в фидхелл. Согласно С.В. Шкунаеву, эта игра, «по преданию, придумана богом Лугом. Точные правила неизвестны, но, насколько можно судить, в центре доски, символизировавшем столицу, располагался верховный правитель, а по сторонам от него четыре короля. По бокам от них находились правители, нападение которых и следовало отразить» (Предания и мифы… С. 255).

80

Предания и мифы… С. 71. Перевод С.В. Шкунаева.

81

Предания и мифы… С. 103. Перевод С.В. Шкунаева.

82

Там же.

83

Там же.

84

Предания и мифы… С. 104–105. Перевод С.В. Шкунаева.

85

Брега – большая равнина, лежащая к востоку от Тары между реками Бойн и Лиффи.

86

Предания и мифы… С. 105. Перевод С.В. Шкунаева.

87

Предания и мифы… С. 105. Перевод С.В. Шкунаева.

88

Там же. С. 106.

89

«Разрушение Дома Да Дерги».

90

Предания и мифы… С. 108. Перевод С.В. Шкунаева.

91

Предания и мифы… С. 113. Перевод С.В. Шкунаева.

92

Там же. С. 111.

93

Предания и мифы… С. 112. Перевод С.В. Шкунаева.

94

Там же. С. 117.

95

Предания и мифы… С. 119. Перевод С.В. Шкунаева.

96

Там же. С. 119–120.

97

Там же. С. 120.

98

Предания и мифы… С. 126. Перевод С.В. Шкунаева.

99

Здесь и далее перевод С.В. Шкунаева.

100

У Дейхтре был также муж из смертных – Суалтайм; он-то и считался отцом Кухулина.

101

Любопытно, что слово «Си» («пес») является составной частью имен многих персонажей уладского цикла (например, Курой). Имеется в виду, очевидно, ирландский волкодав как образ бесстрашия и красоты.

102

Л у с к – ныне деревня на побережье в нескольких милях к северу от Дублина.

103

Цит. по: Похищение быка из Куальнге. Изд. подготовили Т.А. Михайлова, С.В. Шкунаев. М., 1985. С. 30. Перевод С.В. Шкунаева.

104

Похищение быка… С. 37. Здесь и выше перевод С.В. Шкунаева.

105

На основании сходства имен чудесная земля Скатах, «Тенистой», была отождествлена с островами Ски, где до сих пор возвышаются Горы Кухулина.

106

Разумеется, это был отец Кухулина Луг.

107

То есть особого копья. Именно этим страшным приемом суждено было Кухулину сразить Фер Диада.

108

Похищение быка… С. 50. Перевод С.В. Шкунаева.

109

Похищение быка… С. 125. Перевод С.В. Шкунаева.

110

Похищение быка… С. 127. Перевод С.В. Шкунаева.

111

Кухулин, будучи сыном бога Луга, не страдал от проклятия Махи, постигшего уладов.

112

То есть смертный муж Дейхтре.

113

Похищение быка… С. 149. Перевод С.В. Шкунаева.

114

Похищение быка… С. 174. Перевод С.В. Шкунаева.

115

Там же. С. 174–175.

116

Похищение быка… С. 220–221. Перевод С.В. Шкунаева.

117

Похищение быка… С. 201. Перевод С.В. Шкунаева.

118

В древности Ирландия делилась на пять провинций. Мунстер считался за две, или, согласно некоторым авторам, владения верховного короля в Мите и Вестмите выделялись в отдельную область.

119

«Клан» означает «дети» или «потомки». «Клан Калатин» – сыновья Калатина.

120

Похищение быка… С. 257. Перевод С.В. Шкунаева.

121

Похищение быка… С. 259. Перевод С.В. Шкунаева.

122

Здесь повторяется клятвенная формула, прозвучавшая из уст кельтских посланцев перед Александром Великим.

123

Чудесный меч Фергуса носил имя «Каладболг» – «Жестоко теснящий»; имя знаменитого меча Артура «Экскалибур» – всего лишь его латинизированное искажение.

124

Похищение быка… С. 327. Перевод С.В. Шкунаева.

125

Плащ Мананнана символизирует море – его способность разделять и отчуждать.

126

Курой фигурирует в разных сагах уладского цикла, и его характеристики свидетельствуют о том, что это не просто смертный, а местное божество.

127

Имеется в виду история с Псом Кулана.

128

Одной из составляющих ирландского кодекса чести было ни в чем не отказывать барду; говорят, что некий король отдал даже собственный глаз.

129

Здесь и ниже – перевод С.В. Шкунаева.

130

Ирландский эпос. С. 582. Перевод А.А. Смирнова.

131

Там же.

132

Там же.

133

Инис-Клотранн, ныне известный как Остров квакеров. Источника сейчас на нем нет.

134

Перевод Г.М.Северской.

135

Нельзя, естественно, упускать из виду того, что, в связи с нынешним возрождением гэльского как живого разговорного языка, в этой истории может появиться новая глава.

136

Теперь Кастлкнок, близ Дублина.

137

При переводе данной главы использован перевод саги «Преследование Диармайда и Грайне», выполненный А.А. Смирновым и помещенный в издании: Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973. С. 718–792.

138

Обратим внимание на это наивное свидетельство того, что в Ирландии набеги на соседей считались естественным и похвальным занятием крупного селянина. Ср. у Спенсера, в «Обзоре нынешнего состояния Ирландии», рассказ об идеалах, провозглашавшихся в поэзии современных ему бардов.

139

Исландские саги. Ирландский эпос. С. 774.

140

Аранские острова располагаются у устья залива Голуэй. Это своего рода музей таинственных развалин.

141

Здесь и далее – цит. по: Плавание Майль-Дуйна // Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973. С. 693–717. Перевод А.А. Смирнова

142

Здесь, очевидно, следует вспомнить Брикриу Злоязычного, ульстерского смутьяна.

143

Лошадиные скачки были любимым развлечением древних ирландцев, и в поэме IX в., восхваляющей май, эти состязания – одно из основных достоинств этого месяца. Май в календаре древних галлов именуется «месяц лошадиных скачек».

144

Подобную же картину наблюдал Придери, главный герой одного из сказаний валлийского «Мабиногиона».

145

Как и мост, ведущий к замку Скатах.

146

Вероятно, он надеялся найти островок, чтобы жить на нем в уединении. Острова к западу от Ирландии изобилуют остатками хижин и молелен, возведенных руками одиноких монахов или небольших общин.

147

Теннисону особенно удались описания подводных островов.

148

Пс, 102: 5.

149

Остров Тори близ побережья Донегала. Там располагались монастырь и церковь С.В. Колумбы.

150

Этот мудрец и поэт не известен ни из каких других источников. Честь и хвала ему, кто бы он ни был.

151

В разных легендах у валлийцев так именуется Волшебная Страна.

152

Heinrich Zimmer, «Cultur der Gegenwart», i, ix.

153

«Lugh», конечно, близко этимологически к «lux», свет. Ирландское «Lamh», валлийское «Llaw» означает «рука».

154

«Finn» и «Gwyn» – ирландская и валлийская форма одного и того же слова, означающего «белый» или «прекрасный».

155

Charles Squire, «Mythology of the British Islands», p. 225.

156

Ллойгир – Британия саксов.

157

Rhys, «Hibbert Lectures», p. 693.

158

Здесь уже налицо значительный отход от поэтики древнейших кельтских преданий. Персонажи, подобно средневековым рыцарям, сражаются верхом и копьями, а не на колесницах или пешими и отнюдь не тем таинственным оружием, которое описано в ирландских повестях.

159

Ясно, что это был треугольный нормандский щит, а не кельтский, круглый или овальный. Мы уже замечали, что в валлийских сказаниях рыцари обычно сражаются копьями.

160

Там теперь возвышается лондонский Тауэр.

161

Как в Ирландии, так и в Уэльсе подобные легенды всегда связаны с подлинными захоронениями. В 1813 г. в месте, традиционно считающемся местом погребения Бранвен, была найдена урна с прахом и полусгоревшими костями.

162

По-видимому, это отсылает нас к довольно широко распространенному при дворе валлийских правителей обычаю: за обедом высший сановник должен был держать ноги короля у себя на коленях.

163

Имя его означает «Боярышник, король великанов».

164

Боги из семейства Дон здесь выступают в роли приближенных Артура; он, очевидно, бог Артай.

165

Никаких других упоминаний об этом Кенверхине или о том, каким образом Овайн приобрел своих воронов (уже появлявшихся в «Сне Ронабви»), в имеющемся корпусе текстов нет. Здесь перед нами, по-видимому, след некоего более древнего мифа.

166

Невинный Тор.

167

По-видимому, искаженное lapis ex celis – «камень с небес».

168

Цит. по: Вольфрам фон Эшенбах. Парцифаль. Перевод Л. Гинзбурга // Средневековый роман и повесть. М., 1974. С. 470.

169

Цит. по: Вольфрам фон Эшенбах. Парцифаль. С. 569. Перевод Л. Гинзбурга.

170

Подобную же избирательность приписывает Граалю и Вольфрам. В покои его может внести только невинная девушка, и язычник не может ни видеть его, ни пользоваться его благодатной силой. Та же идея в явном виде присутствует и в повествовании о Граале, созданном около 1210 г. Робером де Борро. Однако этот автор вообще не упоминает о Персевале и подвиге.

171

То есть иного мира.

172

То есть Замка Веселий.

173

Сам набор предметов в Замке Грааля очень значим. Это меч, копье и сосуд или, по некоторым версиям, камень. Вспомним магические сокровища, привезенные Племенами богини Дану в Ирландию, – меч, копье, котел и камень.

174

В валлийских легендах Круглый стол не появляется раньше XV столетия.

175

То есть Вергилия, который в Средние века воспринимался как кудесник.

176

Намек на то, что бритты якобы происходили из Трои.

177

Я несколько сократил это любопытное стихотворение. В нем очевидно прослеживается идея о переселении душ, как и в легенде о Туане Мак Кайриле. Вспомним, что в последний раз Туан превращался в рыбу; Талиесина же нашли в заводи для лососей.

Content

Томас Роллестон
Мифы, легенды и предания кельтов

Предисловие

Глава 1 Кельты в античной истории первые упоминания

Глава 2 Религия кельтов. Ирландия и религия кельтов

Глава 3 Ирландские мифы о завоеваниях космогония кельтов

Глава 4 Первые короли из рода сыновей Миля

Глава 5 Сказания уладского цикла проклятие Махи

Глава 6 Саги цикла Оссиана Фении в Эрин

Глава 7 Плавание Майль-Дуйна

Глава 8 Мифы и предания Уэльса. Бардическая философия

Заключение

Примечания