Габриэла Гарсиа

О женщинах и соли

Para mi abuelita Iraida Rosa López[1]

Gabriela Garcia

Of Women and Salt

Серия «Время женщин»

Печатается с разрешения Gabriela Garcia

© Of women and salt by Gabriela Garcia.

All rights reserved. 2021

© Е. Шульга, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Кармен

Майами, 2018

Джанетт, скажи мне, что хочешь жить.

Вчера я смотрела твои детские фотографии. Вымоченная в соли, с налипшими крошками песка, щербато улыбаешься у кромки океана, моя единственная дочь. В твоих руках книга, потому что именно так тебе хотелось проводить время на пляже. Не играть, не купаться, не нырять в волны с разбегу. Тебе хотелось сидеть в тени и читать.

Подросток, раскинулась морской звездой на батуте. Ты замечала, что у нас с тобой одинаковая, чуть кривоватая, улыбка? Снова подросток, Флорида, твой выпускной в «Эпкоте», одна нога в одной стране, другая — в другой. В «Эпкоте»[2], в этом диснеевском мирке в миниатюре, такое вполне возможно — стоять двумя ногами по разные стороны границы.

Дитя солнца с волосами, постоянно растрепанными ветром, когда-то ты была счастлива. Я вижу это, просматривая фотографии. Вижу, как ты улыбалась. Откуда мне было знать, что ты хранишь такую тайну? Я знала одно: однажды ты улыбалась, а потом перестала.

Пойми, у меня ведь тоже есть секреты. И если бы ты перестала загонять себя в могилу, если бы завязала с наркотиками, возможно, мы могли бы сесть и поговорить. Возможно, я нашла бы в себе силы все тебе рассказать. Возможно, ты бы даже поняла, почему я принимала те или иные решения, почему так боролась за сохранение нашей семьи. Возможно, тут действуют силы, которые никто из нас не брал в расчет. Возможно, если бы я могла увидеть все прошлое целиком, со всеми его развилками, возможно, тогда у меня бы нашелся ответ на вопрос почему: почему наша жизнь сложилась именно так?

Раньше ты говорила: Ты ничего мне не рассказываешь. Ты никогда не проявляешь эмоций.

Я виню себя, потому что знаю, что всю жизнь ты ждала от меня большего. Я столько всего скрывала от тебя, а сколько всего наделала, нарочно ожесточаясь. Я думала, что мне нужно быть жесткой за нас обеих. Ты всегда была слабой. Всегда разваливалась на куски. Я решила, что мне нужно быть сильной.

Я никогда не говорила тебе: Всю свою жизнь я жила в страхе. Я перестала общаться с собственной матерью. И я никогда не говорила тебе о причине, по которой приехала в эту страну, и это не та причина, о которой ты думаешь. И я никогда не говорила о том, что считала: если я не озвучу эмоцию или истину, то смогу сделать так, что они исчезнут. Я смогу.

Скажи, что ты хочешь жить, и я стану такой, какой ты захочешь меня видеть. Но я не смогу поддерживать жизнь в нас обеих.

Скажи мне, что хочешь жить.

Я боялась оглядываться назад, потому что тогда я бы увидела, что нас ждет. До и после, как соль, размешанная в воде, пока не перестаешь отличать одно от другого, но я чувствую этот вкус на твоей коже, когда прижимаю к себе твое лихорадочное тело во время каждой твоей ломки. Чувствую каждую историю, которая столкнулась с нашей. Я боялась оглядываться назад, потому что тогда я бы увидела, что нас ждет.

1. Не танцуйте за горой далекой

Мария Изабель

Камагуэй, 1866

В половине седьмого, когда все крутильщики уже сидели за столами перед стопками табачных листьев и бригадир дал звонок, Мария Изабель склонила голову, перекрестилась от плеча к плечу и взяла в руки первый лист. Лектор со своего возвышения над рабочими сделал то же самое, только в руках он держал не коричневые листья, а сложенную газету.

— Господа мастера, — сказал он, — мы начнем сегодня с письма особой важности от глубокоуважаемых редакторов нашей «Ла Ауроры». Эти герои пера хотят выразить теплые чувства к рабочим, чье стремление к новым познаниям — в науке, литературе и нормах морали — двигает прогресс всей Кубы.

Мария Изабель провела языком по клейкой изнанке следующего листа, землистая горечь которого казалась ей теперь такой родной, словно она родилась с этим вкусом во рту. Она положила размягченный лист поверх стопки таких же листов, а длинные прожилки — в соседнюю кучку. Крутильщики, которым позволялось курить сколько угодно, чиркали спичками и вдыхали густой дым, прикрывая ладонью зажженный конец. Воздух сгустился. Мария Изабель к тому времени уже настолько надышалась табачной пылью, что у нее регулярно шла носом кровь, но бригадир не разрешал рабочим широко открывать оконные ставни — солнечный свет высушивал сигары. Поэтому она не привлекала внимание к своему кашлю. Она была единственной женщиной в цеху. Она не хотела выглядеть слабой.

По кубинским меркам фабрика была невелика: всего порядка сотни рабочих, хватало, чтобы накрутить сигар с одной плантации в миле отсюда. В деревянном хранилище в центре фабрики хранился высушенный табак — потемневшие на солнце, тонкие листья, которые крутильщики разносили по своим рабочим местам. Лестницу возле хранилища сбоку подпирал стул, на котором сидел лектор Антонио.

Он прочистил горло и развернул газету.

— «Ла Аурора», пятница, первое июня 1866 года, — начал он. — «Дисциплина и моральная чистоплотность, соблюдаемые сигарщиками в наших цехах, их жажда знаний — это ли не несомненное доказательство того, что мы стоим на пути прогресса?»

Мария Изабель порылась в своей стопке, менее качественные листья откладывая в сторону для начинки.

— «…Зайдите в цех, где работает две сотни человек, и вы изумитесь образцовому порядку, который вы там обнаружите. Вы увидите людей, вдохновленных общей целью: исполнять свой долг…»

В плечах у Марии Изабель уже разливалось покалывающее тепло. Пройдут часы, и неприятное ощущение перерастет в болезненную пульсацию, так что к концу рабочего дня она едва сможет поднять голову. Исполнять свой долг, исполнять свой долг. Ее руки двигались безотчетно. Раздастся звонок, и она посмотрит на груду сигар, гладких, как глина, и сама себе удивится, что успела столько скрутить. Коричневый цвет ложился в ее воображении слоями, которые бесконечно сливались друг с другом: столы становились стенами, листья — глазами, а стебли рук мерно двигались, пока все и вся не становилось частью единой поэзии тела, единой песни, рожденной из пота. Обед. Она устала.

Единственная грунтовая дорога в этом городе проходила мимо ворот фабрики и вела к сахарной плантации в миле отсюда, притом и та и другая принадлежала креольской семье Портеньо. Домой Мария Изабель возвращалась этой тропой, которая змеилась в теньке, позволявшем ей краткую передышку от палящего солнца. Она вспоминала слова Антонио: «Учеба вошла у них в привычку; сегодня они бросают петушиные бои, предпочитая им газету или книгу; они презирают бой быков; теперь их все чаще можно увидеть в театрах, библиотеках и центрах добрых отношений».

Это верно, что с тех пор как «Ла Аурора» изобличила варварскую природу петушиных боев и корриды, число зрителей на них уменьшилось. Но не только газетные советы подталкивали людей к тому, чтобы отказаться от кровавого спорта. Имели место и другие заботы. Среди рабочих ходили разговоры о повстанческих группировках, поднявших движение против испанских лоялистов. О мужчинах, которые проходили боевую подготовку, чтобы присоединиться к повстанцам, уже направляющимся на запад, к Гаване. Недавняя смерть отца Марии Изабель, который за считаные недели сгорел от дьявольской желтой лихорадки, ожесточила ее, так что поначалу она не замечала ничего вокруг себя и ничем не интересовалась. Но вскоре эта тема была у всех на устах.

Однако к тому времени, когда новости о герилье добрались до их стороны острова, уже вовсю ползли слухи о междоусобной грызне. Генералы ополчения приходили и уходили, когда их идеи становились неугодны. Гавана, с ее бесконечными поместьями знатных испанских семей, наблюдала за восстанием с безразличием, и казалось все более и более вероятным, что королева не даст мятежникам ни малейшего спуска. Жгучая тревога давно пришла на смену возвышенным идеалам юности Марии Изабель: свободе, вольности. Она презирала неведение. Презирала то, что ее собственная жизнь зависела от туманного политического будущего, которое она смутно могла себе представить.

Дом. Мать Марии Изабель, Аурелия, сидела на земле, прислонившись спиной к прохладной земляной стене бохио[3]. Она уже вернулась с полей, где сама работала.

— Мама?

Мария Изабель встревожилась, застав ее в таком виде. Лицо матери до самых кончиков ушей заливал нехарактерный румянец.

— Estoy bien[4], — отозвалась Аурелия. — Просто ослабла от ходьбы. Ты же знаешь, я становлюсь все более и более немощной.

— Ничего подобного.

Аурелия оперлась рукой о стену, и Мария Изабель помогла ей подняться на ноги.

— Мама. — Мария Изабель приложила ко лбу Аурелии тыльную сторону ладони, от которой так разило табаком, что мать поморщилась. — Оставайся на свежем воздухе и отдохни в hamaca[5], ладно? Я пока приготовлю обед.

Аурелия похлопала Марию Изабель по руке.

— Ты хорошая дочь, — сказала она.

Они подошли к гамаку, натянутому между двух пальм.

Мать Марии Изабель, изможденная десятилетиями утрат и тяжкого труда, тем не менее сумела не растерять своей женственности. Ее кожа была гладкая, почти без морщин, зубы — ровные и без гнили. После смерти мужа к Аурелии часто наведывались женихи, мужчины беззубые и с обветренной, сухой как бумага, кожей, которые мало что могли предложить в плане богатства — кто осла, кто небольшой надел с манговыми деревьями и плантановыми пальмами, — но обещали протекцию, от которой она только отмахивалась.

— Женщина не отказывается от любви ни к Богу, ни к родине, ни к семье, — говорила она в те дни, пока мужчины не перестали искать ее расположения. — Я окончу свои дни вдовой, такова моя доля.

Но силы начинали покидать Аурелию, Мария Изабель это видела. С упрямой одержимостью ее мать ударилась в поиски мужа для дочери. Мария Изабель упиралась: она была счастлива в цеху, в поле, потея над огнем, очищая юкку, плантаны и бросая их в чугунную cazuela[6] с кипящей водой, по локти засучив рукава, и собирая свиную кровь в металлическое ведро, чтобы приготовить лоснящуюся кровяную колбасу, открывая взмахом мачете тучный от молока кокос. И да, скрутка сигар была престижной, уважаемой работой — Мария Изабель почти год проходила в подмастерьях, прежде чем начала получать жалованье. Однако на фабрике ей платили сдельно, вдвое меньше того, что зарабатывали мужчины, и она, будучи единственной женщиной в цеху, знала, что мужчины ее ненавидят. Все слышали о новом изобретении из Гаваны — о прессе, с которым любой сможет практически без труда скрутить плотную сигару, — и видели в Марии Изабель предвестницу перемен, опасаясь, что следом за ней явятся неумелые и нечестивые женщины, босоногие дети и отберут у них рабочие места почти за бесценок. Намекали, что она могла бы зарабатывать больше, «скрашивая им досуг». Вычитали львиную долю из ее жалованья для оплаты лектору.

В иные моменты, такие как сейчас, когда она смотрела в окно на лежащую в гамаке раскрасневшуюся мать, Мария Изабель думала о жизни, в которой Аурелии не нужно работать, а сама она может посвящать все свое время заботе о матери вместо того, чтобы крутить табак на фабрике. И она со смирением понимала, что скажет «да» любому мужчине, который предложит облегчить ее бремя. Такова была ее доля.

* * *

После обеда читали романы: Виктора Гюго, Александра Дюма и даже Уильяма Шекспира; «Графа Монте-Кристо», «Отверженных», «Короля Лира». Некоторые из них были до того популярны среди крутильщиков, что имена их персонажей становились названиями сигар: тонкая, темная «Монтекристо» и толстая, сладкая «Ромео и Хулиета», обернутые бантами с изображениями рыцарских поединков и несчастных влюбленных.

Они приступали ко второму тому «Отверженных», избранных на редкость солидарным решением сразу после «Собора Парижской Богоматери». Когда лектор дочитал «Собор» до конца, весь цех разразился аплодисментами, за что дон Херонимо, управляющий производством, словно сам коварный архидьякон собора Парижской Богоматери во плоти, сделал им выговор. Но рабочие возликовали, когда Антонио сообщил, что располагает испанским переводом еще одного романа Виктора Гюго, на сей раз в пяти частях, о революции и искуплении, о политике и любви, который взволнует душу и просветит разум, прежде чем прийти к душещипательному заключению.

Это было наименее конфликтное голосование за всю историю «Портеньос-и-Гомес». И теперь Мария Изабель проводила послеобеденные часы, оставляя далеко позади поля сахарного тростника и омытые морской солью плантации и перемещаясь на туманные берега Франции. В своем воображении она шагала по мощеным улочкам Парижа, мочила ноги в Сене, проезжала по арочным мостам через реки в карете, как настоящая аристократка. Она разровняла губами жилистый табачный лист, затаив дыхание в предвкушении, когда инспектор полиции Жавер арестовал беглого каторжника Вальжана. Она размышляла о побегах и об арестах. Она размышляла о себе. О том, как бы это было, если бы кто-то написал о ней книгу. Кто-то вроде нее написал книгу.

— «Быть погруженным в созерцание не значит быть праздным. Есть труд видимый, и есть труд невидимый»[7].

Антонио вещал текст Виктора Гюго с таким пылом, будто от его подачи зависело качество работы самих крутильщиков. И во многом так оно и было. Мария Изабель говорила себе, что она, молодая женщина, которой сидеть бы дома в ожидании женихов, трудится в поте лица на этой душной фабрике лишь потому, что осталась с одним засушливым наделом земли на руках, без отца и брата, которые могли бы о ней позаботиться. Но она с нетерпением ждала каждого нового дня, охочая до миров, открывавшихся перед ней, пока она, согнувшись над листьями в три погибели, доводила до совершенства каждую куколку и головку сигары — новости из столицы, где она была лишь однажды, сообщения о любопытных научных открытиях, разоблачения варварских и бесчестных владельцев плантаций, путевые заметки из далеких стран, о которых она могла только мечтать.

А еще были подарки. Она как раз уходила с фабрики, когда увидела Антонио с бригадиром. Дон Херонимо вслух зачитывал планы и объем выполненных за день работ, а Антонио привязал свою лошадь к столбу и крепил на ней седло, что Мария Изабель раньше видела только в Гаване, где благородные господа не ездили верхом без седла, в отличие от провинции. Это произвело на нее впечатление, и, возможно, он неправильно истолковал причину ее взгляда, потому что на следующее утро на ее рабочем столе лежала гирлянда фиолетовых бугенвиллий. А потом, прежде чем Антонио приступил к чтению свежих новостей, он приподнял шляпу, посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

Конечно, она боялась — боялась, что дон Херонимо увидит цветы и обвинит ее в непристойном поведении, или, возможно, вычтет у нее из жалованья, или, что еще хуже, сочтет ее доступной и возобновит свои поползновения. Кто знает, что дон Херонимо мог себе позволить. В гневе он был неуправляем, непредсказуем, безрассуден. Он угрожал ей много раз, однажды схватив за загривок, когда она так увлеклась чтением, что замедлила скрутку. На шее остались синяки в форме его пальцев, которые не сходили неделями. Никто не защитил ее, даже Антонио. Поэтому она быстро спрятала цветы под воротник. А вечером ушла, опустив глаза в пол, опасаясь, что Антонио снова посмотрит в ее сторону, и она не будет знать, что сказать.

Но подарки продолжались — пахучее спелое манго; чернильница с изящным пером; миниатюрная филигранная брошь из металла. Она находила их под грудой табачных листьев и старалась надежно спрятать. Она никому не рассказывала об этих знаках внимания и избегала смотреть на Антонио, хотя порой, когда он читал особенно чувственный отрывок, она на секунду поднимала глаза, и всегда его взгляд был прикован к ней.

Пока как-то утром она не пришла на работу и не увидела на своем столе ничем не прикрытую книгу: с синим корешком, шершавым на ощупь, и страницами, тонкими и гладкими, как папирус. Она не сумела прочесть название и спрятала книгу под полкой с готовыми сигарами. Мария Изабель знала, что дон Херонимо счел бы за дерзость то, что она принесла книгу в цех, назвал бы ее бездельницей и даже, возможно, отослал восвояси, убедившись в мысли, что женщина не в состоянии соблюдать строгие нормы труда. Но в обед она примчалась домой, зажав книгу под мышкой, и, пока варился ямс на костре, раздувала дым ее страницами. Убедившись, что мать не смотрит, она водила пальцами по словам, следуя за их изгибами и отрывистыми окончаниями. Он был сродни скручиванию табака — этот импульс вторить дугам и изломам на бумаге, запоминая свои ощущения. Мария Изабель спрятала книгу под кровать.

Встретив в тот день Антонио у своей лошади, Мария Изабель, не дав ему ничего сказать, обратилась к лектору с просьбой:

— Простите меня за мою бесцеремонность, но я все же осмелюсь спросить, как называется книга, которую вы оставили на моем…

— С чего вы взяли, что это был я? — спросил Антонио с улыбкой, растянувшей его рябые от оспин щеки.

Мария Изабель моментально подобрала юбки, намереваясь уйти. Но Антонио остановил ее, положив руку ей на плечо.

— «Сесилия Вальдес», — сказал он. — Это роман. Я не знал, что вы не умеете читать. Это было слишком самонадеянно с моей стороны. Надеюсь, вы сможете меня простить и поверить, что я ни в коем случае не хотел причинить вам зла.

— Зачем вы это сделали?

— Наверное, я покажусь банальным, если скажу, что вы похожи на главную героиню, Сесилию Вальдес. Возможно, поэтому меня к вам так и тянет.

Она не знала, что на это ответить, поэтому только отвернулась и сказала:

— Я должна вернуться домой до темноты. — После чего он спросил ее имя.

— Мария Изабель, вы позволите мне почитать для вас?

— Вне стен фабрики, вы хотите сказать?

— Я был бы бесконечно польщен.

Она протянула ему книгу.

— Благодарю вас за столь щедрое предложение, — сказала она. — Но, боюсь, я не могу его принять.

Мария Изабель подумала, что готова ответить согласием, исполнить свой долг. Можно ли заставить себя влюбиться в ум? Она пригляделась к лектору с толстой как у быка шеей. Забавно, как свято мужчины уверены, что могут запросто понять женщину. Она будет тянуть до последнего.

* * *

Между тем ее мать чахла на глазах. Мария Изабель понимала это по кашлю, от которого та сгибалась пополам и сотрясалась в плечах. Иногда по вечерам у Аурелии совсем пропадал аппетит, так что она рано отходила ко сну и оставляла Марию Изабель ужинать в одиночестве. И все же каждое утро вставала на работу и шла пешком на поля сахарного тростника. Мария Изабель умоляла ее этого не делать, но Аурелия продолжит работать до самой смерти — да и после, если сможет. Это знали они обе.

А потом в Камагуэй пришла война. Мария Изабель понимала: это было неминуемо. С каждым годом «Ла Аурора» сообщала о все большем количестве кубинцев и все меньшем — рабочих мест; экономика все активнее ориентировалась на сахар и на плантации, державшиеся на рабском труде. В газетах писали об аболиционистском движении и росте испанских налогов. Она слышала про одного богатого плантатора из Сантьяго, который освободил своих рабов и провозгласил независимость от Испании. Она слышала разговоры шепотом о тайных собраниях. Но она не ожидала, что борьба так скоро проникнет в ее жизнь.

Как-то ночью Мария Изабель проснулась от топота сапог, ломающих кусты, и всполохов фонарей, отплясывающих на стенах ее комнаты. Она выглянула в окно, стараясь оставаться незамеченной, и увидела в темноте десятки мужчин в красно-синей, безошибочно узнаваемой, испанской военной форме, с цветами флага монархии на лацканах. Они шли с усталыми, осунувшимися лицами, вооруженные мушкетами и саблями, и она смутно разглядела у некоторых из них на бриджах что-то похожее на засохшую кровь.

Этой ночью она не спала, обхватив себя руками, когда вдали грянули первые выстрелы, и мать, спящая напротив, проснулась и мучилась приступами кашля до самого утра. Они провели так два дня, прячась в тени своих постелей, словно за деревянными щитами. Крики и выстрелы, лязг металла, эхо людской агонии в общем гвалте.

На третий день у Аурелии поднялась температура. Мария Изабель устроила мать у себя на коленях и отирала ей лицо влажной тряпкой, нашептывая молитвы Нуэстра-Сеньоре-де-ла-Каридад[8], пока та покрывалась холодным потом. На четвертый — бои стихли. После них осталась напряженная тишина, не менее оглушительная, чем грохот внезапной войны, и зловонные запахи гнили. Они не ели уже несколько дней и потому залезли в запасы консервированной гуавы в сахаре, папайи и томатов, заготовленных несколько месяцев тому назад, и пока ее мать лежала, не двигаясь, Мария Изабель кормила ее с ложечки. А убедившись, что бои не возобновятся, она рискнула выйти из дома и зашагала тропой, которой обычно ходила на работу, задыхаясь теперь от клочьев дыма и запаха обугленных пальм. Нужно было найти пищу. Нужно было найти соседей. Вдалеке рдело пламя, и она молча возблагодарила Бога за то, что пожары обошли ее дом стороной. Она шла, окруженная тишиной, не слыша ни людей, ни малейших признаков жизни. Только сахарный тростник и осока своим шелестом отвечали на ее клич.

А когда она свернула к реке, где купалась и загорала на солнце каждое воскресенье, Мария Изабель споткнулась обо что-то, похожее на брошенное в траве полено. Она посмотрела вниз и закричала.

На земле лежал мужчина: распахнутые глаза уставлены в небо, рот разинут в застывшем навеки изумлении, шею насквозь пронзало острое лезвие сабли. Густая запекшаяся кровь натекла вокруг его головы, и над раной роились мухи. Мария Изабель перевела взгляд дальше и увидела — целое поле тел, десятки таких же мужчин, как он, оставленные гнить на жаре, обезображенные до неузнаваемости, кишки и мясо наружу, сплошная куча обгоревшей плоти — и, словно в насмешку, свинья, с зубами и рылом, вымазанными в темной крови, копошащаяся в останках. В одном из тел Мария Изабель узнала товарища по сигарному цеху.

Трава дрожала вместе с ней, не замечая кровавой бойни, которой оказалась свидетелем. Пошел дождь, а Мария Изабель словно приросла к месту, пока кровь ручейком красного цвета прокладывала себе кривую дорожку к реке. Наконец она бросилась бежать, в изорванном, грязном и промокшем платье, как в детстве плача о матери, плача о громадной, безжалостной пустоте, простершейся впереди, пока не свалилась на пороге своего дома, горько рыдая.

В эту ночь ее мать умерла.

* * *

После волнений в Камагуэе все изменилось. В «Портеньос-и-Гомес» осталась всего треть рабочих — остальные или погибли в нежданном побоище, или бежали во Флориду, влекомые слухами о табачных фабриках, предоставляющих пристанище беженцам. Ушел дон Херонимо, и Портеньос, владелец tabaquería[9], стал контролировать рабочий процесс лично. Настроения омрачились, чтения стали другими.

В день, когда рабочие вернулись в цех после нескольких недель, загруженных похоронами и ремонтными работами, Антонио занял свое место за кафедрой и объявил, что традиционные чтения «Ла Ауроры» временно отменяются, поскольку из-за бунтов задерживалась доставка газеты в Камагуэй. После обеда они закончат «Отверженных», а сейчас приступят к другому роману, принадлежащему перу кубинского писателя.

Мария Изабель не находила в себе сил поднять на него глаза. Все внимание она сосредоточила на листьях, на скручивании куколок, одна плотнее другой.

— Сирило Вильяверде, — начал Антонио, — «Сесилия Вальдес».

У нее дрожали руки. «Крепче, — сказала она себе. — Скручивай крепче».

— «Женщинам Кубы: Вдали от Кубы, лишенный надежды когда-либо вновь увидеть ее солнце, ее цветы и пальмы, кому, как не вам, дорогие мои соотечественницы, отражение всего самого прекрасного, что есть в нашей родине, смею я посвятить сию печальную повесть?»

Голос Антонио помогал рабочим пережить это безрадостное утро. Он говорил об испанской и креольской элите; о любви между свободными и обращенными в рабство чернокожими кубинцами; о женщинах-мулатках и их роли в истории острова. И все же автор был мужчиной-креолом, влиятельным человеком. Не так уж и отличался от других писателей. Пообедав черствым хлебом и горьким кофе, одна в опустевшем доме, Мария Изабель вернулась на фабрику, слушать продолжение «Отверженных».

Так проходили дни. Ночные кошмары и истерические слезы уступили место обморочной усталости. И зачем-то, возможно от одиночества, а возможно от осознания, что у нее никого не осталось на всем белом свете, месяц спустя она дождалась Антонио после работы и сказала ему:

— Я не Сесилия Вальдес, — и добавила: — Для меня было бы большой честью, если бы вы мне что-нибудь почитали.

* * *

Однажды, еще в детстве, отец Марии Изабель взял ее с собой в центр Камагуэя, когда отвозил на рынок корзины с кофейными зернами, собранными хозяином плантации. Там она восторженно глазела на зажиточных испанцев, прогуливающихся по городскому променаду со своими семьями — женщины в пышных юбках из тонкого льна шли с зонтиками в руках, дети играли с обручами и палками или несли под мышками связки школьных учебников. На рынке она видела рабынь, которые таскались по пятам за белыми женщинами с ворохом их покупок — испанки указывали на что-нибудь пальцем, и чернокожие женщины в платьях, больше похожих на привычные Марии Изабель крестьянские халаты, подхватывали это с прилавка.

Тогда она спросила отца, указывая на свою кожу:

— Где все люди, похожие на меня?

Он шлепнул ее по губам, заставив замолчать. Детям не давали слова, напомнил он ей. Дети не задают вопросов — дети отвечают. Дети делают то, что им говорят.

Теперь она знала ответ. Женщины mulata[10] были здесь, в этих полях, одни свободные, другие нет, иные даже выдавали себя за креолок. Полугласное правило поработителей: смешайтесь, дабы mejorar la raza[11]. Испанские мужчины, ваше насилие — благо, ваше насилие делает расу этой колонии чище. И теперь таким, как она, можно сказать: ты не черная, ты — mulata, а mulata — это major[12], и поколения твоих потомков blanquear[13], подбираясь все ближе и ближе к белизне кожи, пока сами не начнут подчиняться тому же правилу. На каких-то плантациях вкалывали рабы, какие-то возделывали вольные крестьяне, обеспечивая свое существование на небольших наделах земли. Но у фермеров и у рабов, у гуахиро[14] и у креольских землевладельцев — у всех были свои причины ненавидеть королеву Изабеллу II.

В последние дни войны от свежих новостей из провинций час от часу становилось страшнее: публичные казни; целые деревни, сожженные дотла; прежде свободные черные фермеры, обращенные в рабство. Люди голодали. Болезни свирепствовали, выкашивая целые семьи. Тюрьмы были переполнены мамбисами[15]. Гибли народные герои.

А Антонио и Мария Изабель по-прежнему ежедневно по часу проводили за чтением в тени банановых пальм во время обеда. Антонио читал ей стихи кубинских ораторов и политические трактаты европейских философов. Карла Маркса и других мужчин. Они много дискутировали. Он учил Марию Изабель писать свое имя, зажимая перо в ее дрожащей руке, пока она выводила петли и росчерки на небольшом свитке бумаги, и даже не понимая букв, она видела в этих символах некое искусство, некую красоту.

— Сегодня будут особые чтения, — сказал он как-то. — Сразу после обеда. Сюрприз для рабочих.

— Мы не вернемся к «Отверженным»?

Они были на последнем томе, и чтения казались единственным событием, достойным ожидания в те смутные дни, когда любой стук копыт за окном приносил страх новых потерь.

— Вернемся, но для начала — сюрприз.

Мария Изабель по-прежнему оставалась единственной женщиной на фабрике, теперь изрядно опустевшей. Все прочие крутильщики были чьими-то отцами, мужьями и даже сыновьями, чьи суровые лица не могли скрыть их невинности, когда они курили puros[16] больше собственных ладоней. Мария Изабель знала, что ей повезло больше других: некоторые из этих мальчишек тоже лишились семей, повзрослели за одну омытую кровью ночь, проснувшись уже опекунами своих младших братьев и сестер с пустыми животами.

— Сегодня я принес вам воодушевляющее послание, — возвестил Антонио с кафедры, когда рабочие вернулись за свои столы. — Один из величайших умов нашей с вами родины, Эмилия Казанова де Вильяверде, находящаяся сейчас в изгнании в Нью-Йорке, лидер движения за женскую независимость и супруга знаменитого автора «Сесилии Вальдес», написала письмо Виктору Гюго. В нем уважаемая сеньора Казанова де Вильяверде сообщила сеньору Гюго о большой популярности «Отверженных» в наших с вами табачных цехах, где кубинское ремесло делают достоянием масс. Она рассказала ему о том, какое место начинают занимать здесь наши женщины, как они берут в свои руки мужскую работу, пока мужчины сражаются за освобождение нашего острова. В моем распоряжении имеется перевод ответа Виктора Гюго, адресованного его верной почитательнице Эмилии Казанове де Вильяверде — и вам, кубинскому народу.

Рабочие загудели, и Портеньос на втором этаже оторвался от конторки, обращая внимание на беспорядок. Но все умолкли и не сводили глаз с Антонио, когда он развернул большой свиток, сквозь волокна которого на солнце просвечивали черные чернила.

— «Женщины Кубы, я слышу ваш плач. Беглянки, мученицы, вдовы, сироты — вы обращаетесь к изгнаннику[17]; потеряв родной дом, ищете поддержки у того, кто лишился родной страны. Неудивительно, что мы растеряны: у вас отобрали голос; я приобрел больше, чем только мой собственный; ваши стенания и мои увещевания, два наших вздоха, тоскующих по дому, взывающих к нему, — вот и все, что осталось. Кто же мы — слабость? Нет, мы — сила».

Руки Марии Изабель дрожали, и она попыталась усмирить их, усмирить свой гнев.

— «Совесть — это фундамент, на котором зиждется душа человека. Пока совесть крепка, его душу не сломить. В этом моя сила, и мне того достаточно. Вы правильно поступили, написав мне. Я выступлю в защиту Кубы, так же, как в свое время выступал в защиту Крита. Ни одна нация не вправе заносить свой молот над другой: ни Испания над Кубой, ни Англия над Гибралтаром».

Антонио осекся, и Мария Изабель подняла глаза и увидела, как по лестнице тяжелой поступью спускается со своей площадки Портеньос с красным и взмокшим от пота лицом. Рабочие не проронили ни звука, когда он выхватил у Антонио бумаги и велел ему читать «Отверженных» и ничего, кроме «Отверженных».

Все боялись Портеньоса и его присутствия на фабрике. Среди рабочих ходили слухи, что он переломал ноги своему нерасторопному слуге и что, зная о забастовках на табачных фабриках в США, грозился в собственном цеху застрелить любого, кто будет чем-то недоволен.

— Не смейте пропагандировать среди наших рабочих бредни европейской богемы, ничего не смыслящей в честном труде, которым заняты наши славные граждане! — закричал Портеньос.

Антонио посмотрел на свиток, смятый в рябой от солнца руке Портеньоса. Он пробормотал что-то, прозвучавшее как извинение, и отвернулся так, что Мария Изабель видела только его спину. Ее била такая сильная дрожь, что она даже просыпала сигарную начинку себе на колени.

Антонио встал к кафедре, перевернул страницы лежащей перед ним книги, поправил очки. Как ни в чем не бывало он продолжил читать им «Отверженных». За весь день он ни разу не взглянул на Марию Изабель и ускакал прежде, чем она успела поймать его после работы. И слова Виктора Гюго, обращенные к Эмилии Казанове де Вильяверде, эхом отзывались в ней в ту одинокую ночь: «Кто мы? Слабость. Нет, мы — сила». Ей хотелось, чтобы он прочел им слова самой Эмилии.

* * *

С каждой неделей число крутильщиков неумолимо сокращалось, пока в цеху не осталось всего две дюжины рабочих.

Некоторых поразили болезни, широко распространившиеся после сражений. Тогда их кожа с каждым днем приобретала все более землистый оттенок, и они бросали курить сигары из-за болезненной одышки. Когда они прекращали выходить на работу, Мария Изабель предполагала, что они либо умерли, либо слишком ослабли, чтобы продолжать трудиться на фабрике. Другие упорно копили все свои заработки, чтобы обеспечить себе место на частном пароходе или шлюпке, которые ходили в Тампу. Война сказывалась и на торговле тоже. Из восточных провинций экспортировали все меньше сигар, хотя спрос и не думал падать.

Тон чтений тоже изменился: Антонио теперь зачитывал только самые духоподъемные выдержки из «Ла Ауроры», которая наконец снова стала до них доходить, и выбирал романы, описывающие приключенческие авантюры и драматичные адюльтеры. По завершении «Отверженных» Антонио больше ни словом не обмолвился о Викторе Гюго. Голосования тоже прекратились. Теперь Портеньос лично проверял материалы для чтений, которые Антонио раскладывал перед ним на столе каждое утро, и иногда Мария Изабель слышала робкие возражения Антонио, которые стихали с ударом начальнического кулака по столу.

Но в обед, когда они ели фрукты и соленое мясо под деревом за цехом, Антонио делился с ней своими находками. Он прочитал ей второе письмо Виктора Гюго, напечатанное в газете, обращенное на этот раз ко всему кубинскому народу, в котором писатель ратовал за отмену рабства и восхвалял кубинское восстание против колониального господства, адресуя напутственные слова повстанцам, чьи ряды стремительно редели. Иногда слова Гюго вызывали у нее слезы. Тогда Антонио заключал ее в свои объятия, и Мария Изабель дрожала и отогревалась в его руках. В лице Антонио она приобрела хорошего друга, что раньше казалось ей невозможным в общении с мужчиной; он же относился к ней чуть более возвышенно и, казалось, восхищался в Марии Изабель той самой силой духа, которую многие, напротив, стремились в ней подавить.

Там же, за цехом, Антонио читал ей и выдержки из «Ла Ауроры». Портеньос с каждым днем запрещал все больше и больше статей оттуда к прочтению на фабрике. Он был индифферентен к обеим воюющим сторонам, но преследовал свои, коммерческие интересы. Предприятие терпело крах, но Портеньос пока держался на плаву, уверенный в том, что испанцы победят и с наступлением мира его дело снова будет процветать. Вот он и держался, изображая верность губернаторским инспекторам. И Мария Изабель начинала понимать, почему он подвергал «Ла Аурору» такой цензуре — редакторы газеты час от часу выражали все большее беспокойство в связи с репрессиями, охватившими страну. Они осуждали владельцев табачных фабрик, запрещающих лекторские практики, обвиняя тех в препятствовании культурному прогрессу и намеренном сокрытии от рабочих истинного положения вещей. Что ж, думалось ей, своими действиями Портеньос только доказывал их правоту.

— Они перестраховываются и не пишут статей в прямую поддержку повстанцев, — объяснял ей Антонио. — Но намеки более чем прозрачны.

В день, когда Антонио предложил ей стать его женой, с неба как из ведра хлынул проливной дождь, застав их под деревом, и они побежали искать укрытия под карнизом цеховой крыши. Вокруг не было ни души — даже Портеньос ушел обедать к себе домой, на плантацию. Промокшая до нитки, Мария Изабель вынула булавки из своих волос, и те рассыпались у нее по плечам. Он потянулся к ее влажному локону, и она отстранилась, не в силах поднять на него глаза. Она знала, что Антонио влюблен в нее, это было очевидно. Но они никогда не говорили о браке, и хотя он тоже знал, что просить ее руки не у кого, он не рассказывал ей ни о своей семье, ни о своих планах. Она была постоянно настороже, не зная его намерений, и гадала, видит ли он в ней что-то большее, нежели мимолетное развлечение.

Склонившись перед ней, он мял в руках шляпу, и у него самого волосы тоже блестели от дождя.

— Я, увы, не могу предложить вам золотые горы, — сказал он. — Но я люблю вас и клянусь, что буду любить всегда.

Она сказала «да», имея в виду «возможно»; свадебные клятвы давно не вызывали в ней желания бежать за тридевять земель. Она сказала «да», потому что осталась ни с чем, а образованный мужчина казался ей самой удачной партией, на которую она могла рассчитывать. Она чувствовала, что и он тоже ищет умиротворения от этого брака. В Марии Изабель Антонио нашел способ сбежать, не мечтая о других берегах, в ней он нашел причину встречать каждый новый день с новыми силами. Она все понимала и, несмотря на тяжесть этого бремени, согласилась на роль освободительницы испуганного мужчины. Мария Изабель думала, что именно женщины всегда ткали будущее из огрызков пряжи, всегда были героинями, но не авторами. Она знала, что со временем женщина может возненавидеть подобное положение, но вместо этого обещала себе прочесть сотню книг.

* * *

Она переехала жить к матери Антонио, уже овдовевшей, и его незамужней сестре. Женщины были добры к ней, но Мария Изабель видела, что они никак не могут взять в толк, почему она продолжает работать. Каждый день, возвращаясь домой, она пересекалась на крыльце со свекровью; та качалась в кресле, обмахиваясь веером, и Мария Изабель избегала ее пристального взгляда.

Но как объяснить, что фабрика стала для нее избавлением? Что без слов, которые ждали ее в цеху, починка мужниных сорочек и растирание вареных плантанов в ступке рано или поздно поработят ее разум?

Когда Антонио спал, она плакала по матери, по отцу, по такой одинокой самой себе. Она тянулась к мужу, не понимая, можно ли считать временное облегчение, которое приносили касания теплых рук, сжимающие ее дрожащие ладони, любовью. И часто шептала себе слова утешения: «Слабость. Нет, мы — сила». Теперь это были ее слова.

День, когда чтения прекратились, был ясным, солнечным.

Если раньше ей нужно было напрягать зрение, приглядываясь к лежащим перед ней листьям, то в этот день над всеми столами протянулась завеса бледного света. Воздух был таким густым, влажным, что Марии Изабель едва ли приходилось смачивать листья.

Она слышала, что от мамбисов почти ничего не осталось, и мечты о захвате Гаваны угасали. Слышала о пропадающих семьях, о героически погибающих повстанцах, об изгнанных генералах по всей Северной Америке. Близился мир, она это чувствовала, хотя мир означал капитуляцию, рабство, слишком много напрасных смертей.

Антонио читал разрешенные разделы «Ла Ауроры». Редакторы газеты с каждым выпуском ударялись во все большую заумь — они никогда не писали о свободе, или о восстаниях, или о войне. Но они говорили о самоопределении. Говорили о культуре как о средстве освобождения. Критиковали рабовладельцев и призывали к отмене рабства. Они просили рабочих крепиться.

И они крепились. Каждый день они занимали рабочие места и кивали друг другу, сообщая свою поддержку взглядами исподтишка. Они проходили мимо пустых столов и благословляли их. Они отдавали большую часть своего жалованья лектору, понимая, что их стало намного меньше; подкармливали фруктами и хлебом самых тощих; оставляли более толстые сигары и более полные чашки рома перед ликами святых у себя дома. Слова Антонио успокаивали.

— «К молодости», стихотворение Сатурнино Мартинеса[18], напечатано в сегодняшней «Ла Ауроре».

О! Не танцуйте — за горой далекой

Глядите на нее,

На тучу, что застит горизонт собою

И предвещает близость бурных гроз.

Прибытие бойцов испанского ополчения прошло без пыли и шума. Раздался стук. Сеньор Портеньос вскинул голову. Рабочие встретили его взгляд. Он метнулся вниз по лестнице, на бегу вытирая лицо от пота.

Их было трое — стройные, усатые мужчины с красивыми лицами. Они явились с официальным указом от губернатора. Рабочие благоразумно не смотрели в их сторону, но Мария Изабель видела, как замер весь цех, видела, как люди напрягали слух, прислушиваясь к разговору.

Пока Портеньос читал врученный ему свиток под наблюдением солдат, Антонио свернул «Ла Аурору» и отложил газету на кафедру. Портеньос проговаривал слова себе под нос и водил пальцами по строчкам. Затем, положив руку на спину одного из солдат, он вывел их за дверь, где они продолжили разговор шепотом, низко склоняясь друг к другу.

— Господа, — кивнул Портеньос.

По цеху эхом разнесся звук закрывающейся двери.

— Чтений больше не будет, — сухо объявил он.

Антонио смотрел в пол, когда Портеньос выводил его из цеха. Мария Изабель слышала, как они разговаривают снаружи, но не могла разобрать слов. Антонио казался взволнованным, а Портеньос как будто успокаивал и в чем-то упрекал его одновременно. А потом — тишина, нарушаемая только чеканным стуком каблуков Портеньоса, который вернулся в мастерскую и направился к своему столу.

Всем своим существом Мария Изабель чувствовала, что должна пойти вслед за мужем. Она закрыла глаза и беззвучно повторила слова, которые придавали ей сил в последние недели: «Мы — сила».

Она встала. Придвинула стул к столу и вышла за дверь, зная, что больше никогда не пройдет через этот арочный свод. Часть рабочих последовали ее примеру. Портеньос даже не потрудился поднять глаза.

* * *

Они понимали, что рискуют жизнью. Но Марию Изабель и Антонио это уже не волновало. Нечто большее, чем они сами, текло в их жилах; это будет их война.

Каждый день, когда оставшиеся на фабрике рабочие уходили на обед, Мария Изабель и Антонио встречались с ними на лужайке посреди поля сахарного тростника. Поскольку Антонио больше не работал на «Портеньос-и-Гомес», ему не всегда удавалось раздобыть свежие экземпляры «Ла Ауроры», но раз в несколько дней он обязательно ездил в город и привозил оттуда другие новости. Они шли к месту встречи, и каждый нес с собой по связке книг, чаще всего — философских трактатов и политических манифестов. Рабочие платили им дрожжевым хлебом, жирными колбасами и ахиако[19] в котелках. А в канун Рождества даже закололи и зажарили свинью, на что ушло много часов. В полдень они закуривали сигары и рассаживались на высохшей пальмовой листве, расстеленной на земле. Они кивали и хлопали, когда слышали пассажи, которые вдохновляли их или облекали в слова то, что каждый из них чувствовал.

А Мария Изабель училась читать и делала все большие успехи. Теперь, когда у нее было много свободного времени, она часами занималась с Антонио, а когда все ложились спать, при свете свечи перебирала пальцами хрустящие страницы, пока не догорал огарок, погружая все в темноту.

И все же для нее это были темные дни, дни голода, паники и скорби, даже тогда, когда она носила под сердцем радостную тайну: она ждала ребенка, и ее живот уже начинал выпирать и округляться. Она знала об этом не первый месяц, прежде чем поделилась новостью с Антонио и его матерью; знала еще до того, как покинула «Портеньос-и-Гомес». Но она молчала, потому что грезить о счастливом будущем казалось рискованным, когда смерть могла повсюду дотянуться своими щупальцами. Наконец она призналась Антонио, и он просиял так, словно на его лице отразилось зарево пожара, и еще сильнее укрепился в своей решимости противостоять тому аду, который посеял в их умах губернаторский указ.

Но Антонио не хотел, чтобы она продолжала ходить с ним на лужайку. Он умолял Марию Изабель отдыхать и не находиться подолгу на солнце. Свекровь соглашалась, делая горячие компрессы из марли и ваты для ее ноющей спины, и велела задуматься о своих приоритетах. Несколько дней Мария Изабель следовала их советам и оставалась дома, в их уютной хижине, тушила бобы и вышивала чепчик для младенца. Но даже в положении ей не сиделось в четырех стенах. Она подолгу гуляла, пока ее ноги не отказывались идти дальше. А потом откладывала все домашние дела и часами читала.

Теперь она могла составлять из букв слова. Ее восхищала магия этого действа: то, как люди додумались высекать символы в камне, чтобы рассказывать свои истории. Она думала, что всякая жизнь слишком велика, слишком интересна, чтобы не запечатлеть ее. Она клала руку на живот и чувствовала, как что-то в ней шевелилось и потягивалось, словно ища себе свободы, и ей казалось, будто весь мир был ее утробой. Она хотела написать свои собственные слова. Она хотела написать свою жизнь и прожить ее. Возможно, в глубине души она знала, что смерть притаилась рядом.

Откуда узнали солдаты? Выяснить так и не удалось, и они еще долго будут ломать себе над этим головы: то ли Антонио обронил у «Портеньос-и-Гомес» что-то компрометирующее (перевод письма Виктора Гюго?), и Портеньос сдал его властям, то ли его предал кто-то из рабочих, то ли им просто не повезло, и солдаты, идущие по полю, заметили их на лужайке, услышали голоса, услышали слова.

Четверо солдат любезно согласились отпустить рабочих после того, как прервали лекцию щелканьем кнутов и выстрелом из пистолета. Но Антонио они заставили встать на одну из его толстых книг.

— Спасет ли тебя теперь твоя литература? — сказал один.

Антонио сцепил руки за спиной и поднял глаза.

А Мария Изабель, будто знала, рухнула на пол их дома и застонала, глядя, как ей под ноги хлынула жидкость. Она схватила золовку за руку и вскричала, взывая к santos[20]. Она не возражала, когда мать Антонио стала вытирать ей лоб и молиться за нее. Она звала по именам всех, кого любила и кого потеряла.

— Признай свою верность Короне, — сказал солдат в поле, целясь из ружья в голову Антонио.

— Libertad![21] — крикнул Антонио громко, надеясь, что Мария Изабель услышит и поймет, что он будет бороться до конца.

Но мир затихал вокруг Марии Изабель, пока она держалась из последних оставшихся в ней сил. Она ощущала во рту соленый вкус пота, она тужилась и хваталась за все, до чего дотягивались руки, она видела, как комната плывет перед глазами, и чувствовала, как внутри плещутся волны. Голоса свекрови и золовки доносились до нее, будто пропущенные сквозь много слоев марли, и она чувствовала, что то и дело впадает в забытье. Ее пальцы коснулись чего-то липкого — ее собственной крови.

Мария Изабель почувствовала, когда свекровь обхватила показавшуюся наружу мясистую головку. И услышала свой собственный пульс, громкий, набирающий скорость, словно борющийся за двоих, за троих, отдающийся вибрацией во всем ее теле. Мы — сила. Надрывный крик жизни вырвался из нее.

Солдат отдал своим товарищам приказ поднять ружья.

Антонио снова закричал.

Раздался щелчок. Раздалось:

— Пли!

Плач ребенка смешался с хлопушечным громом оружейных залпов, взорвавших небо. Мать Антонио перерезала пуповину, вложила вертлявого младенца Марии Изабель в руки и накрыла их одеялом, мать и дитя. Но она через силу встала на нетвердые ноги. Ослабевшая, дрожащая, грязная от крови и пота. Ребенок снова заплакал, и она крепко прижала девочку к сердцу, пытаясь вспомнить свои детские ощущения от прикосновения материнских рук. Сесилия. Она качала ее, пока та не выбилась из сил и ее крошечные веки потихоньку не сомкнулись, все время неотрывно глядя на поле в рамке окна. Сестра Антонио отправилась на поиски брата. Но Мария Изабель уже знала, что та вернется ни с чем. Она прочувствовала истину этого мига собственной кожей, собственным дыханием. И ей казалось, она его услышала: слабый, едва различимый крик о свободе.

Слезы застили ей глаза, но она поднесла Сесилию к груди, и малышка, едва заплакав вновь, затихла, когда нашла сосок и взяла его в рот. Марию Изабель беспокоило, что ей может не хватить молока, потому что регулярные приемы пищи становились для нее все более редкой роскошью. Она подавила тревожные мысли о том, как сможет обеспечить ее твердой пищей, когда придет время. Вместо этого Мария Изабель уставилась на ленту дыма за окном, который поднимался в небо в медленном вальсе, постепенно сворачиваясь в клубок. Она думала только об этой сигаре, догорающей на закате жизни, и почти осязала ее темное древесное тепло. Но в следующую секунду небо снова стало ясным.

2. Все, что тебя держит

Джанетт

Майами, 2014

Ее будят красно-синие огни, скачущие по стенам, как светомузыка на дискотеке; она смотрит из окна своей спальни. Белый фургон с официальным гербом. Два агента в черных куртках со светоотражающими буквами. За занавеской она вжимает голову в плечи. Ей виден только краешек происходящего, и единственный на всю улицу не перегоревший фонарь источает холодный свет. Буквы на куртках описывают атмосферу сегодняшней ночи: ICE[22]. Лед. Джанетт кутается в халат.

На улицу выводят соседку в наручниках, она в пижаме. На пижамных штанах Минни Маус стоит на цыпочках, сложив у лица ладошки, и сердечки разных размеров лопаются вокруг ее мышиных ушей. Джанетт с ней не знакома. Только знает, что она работает каждый день, даже по воскресеньям. Видит, когда она выходит из дома, всегда в одной и той же розовой форме, с одним и тем же контейнером для уборки. Дыхание Джанетт оставляет на окне маленькие завитки тумана. Агент, женщина с густой копной каштановых кудрей, одной рукой застегивает куртку, а другой держит цепочку, соединяющую браслеты наручников на соседке. Ни шума, ни криков, ни драки. Агенты и соседка идут к фургону молча, огни продолжают вращаться, как фейерверки на День независимости. Второй агент, мужчина, со стуком захлопывает дверцу. Рык мотора. Облако выхлопных газов. Все окна крест-накрест затянуты тонкой проволокой, и Джанетт не видит, что происходит внутри фургона, не видит соседку, когда фургон проезжает мимо таун-хаусов с темными окнами и, свернув направо, исчезает из вида. Все происходит за считаные минуты.

Джанетт пытается снова заснуть и не может. Она втирает лавандовое масло в запястья, принимает таблетку мелатонина. Лежит с открытыми глазами, кажется, не меньше часа. В конце концов она набирает номер, не забыв предварительно нажать *67, чтобы отключить определитель номера. Марио отвечает сонным голосом. Марио отвечает, потому что Марио отвечает всегда, в любое время дня и ночи. И даже сейчас, спустя шесть месяцев после развода и шесть месяцев чистоты, Джанетт сглатывает ком в горле, пока ждет щелчка, знакомого голоса.

Она говорит:

— Я скучаю по тебе.

Любезности и притворство ни к чему. Даже представляться тоже ни к чему. Разумеется, это она. Вздох на том конце провода. Шелест простыней.

— Джанетт.

— Привет.

— Это не может так продолжаться.

— Мне не спится.

Звук, вроде щелчка. Включил свет?

— Та марка имбирного эля, которую ты так любишь, — говорит она, — которую еще перестали продавать в супермаркете возле нашего прежнего дома? Я видела ее сегодня в магазине, куда теперь хожу за покупками.

— И куда ты ходишь за покупками?

— Ты же знаешь, я не могу тебе этого сказать.

— Скажи мне хотя бы, что ты все еще в Майами?

Молчание.

Вздох.

— Джанетт, как долго мы будем продолжать играть в эти игры? Если ты даже не хочешь мне говорить, где ты, зачем ты звонишь? Для того, чтобы еще сильнее разбить мне сердце? Для того, чтобы сделать мне еще больнее?

Она легко представляет его сейчас. Спит без майки и в боксерах. Она легко представляет принт на простынях, цвет, запах свежевыстиранного белья. Стопку библиотечных книг у него на тумбочке. Цвет стен. Они вместе выбрали краску: яичная скорлупа и баварские сливки. Что он читает сейчас?

Он говорит:

— Просто скажи мне, что с тобой все в порядке.

Она отвечает:

— Все в порядке.

Она думала, что звонит ему, чтобы рассказать о рейде, о женщине по соседству. Оказывается, ей нечего сказать по этому поводу. Еще, оказывается, чистота — это непрекращающаяся работа, особенно по ночам. Она вспоминает, как выглядела ее тумбочка год назад: толченые таблетки оксиконтина, сироп от кашля со вкусом винограда, чтобы снимать боль по утрам. Своего рода молитва. Она натягивает одеяло до подбородка. Думает, о чем была бы ее настоящая молитва, если бы она была из тех женщин, которые молятся.

* * *

Что она знает о соседке: вероятно, ей за тридцать, похоже, она из Центральной Америки, домой каждый день возвращается в районе шести-семи часов вечера. У нее кожа цвета жженого сахара и черные волосы. Всегда безупречный макияж. Изогнутые брови. Темно-коричневые губы.

Ресницы, которые загибаются, как цветочные лепестки.

Одинокая? Джанетт никогда не видела ее в обществе мужчины или даже подруги. У нее есть только маленькая дочь, которую подвозят к дому каждый вечер около восьми. Что стало с дочерью? Она понимает, что до этого не задумывалась о девочке. Человек за рулем, который ее подвозит, никогда не выходит из машины. Каждый день девочка сразу бежит к своей двери и стучится. Навскидку Джанетт дала бы ей лет семь-восемь. Иногда их пути с соседкой пересекаются, когда они встречаются на соседних подъездных аллеях. Они здороваются, дочь улыбается ей. Больше они ни о чем не разговаривают. Джанетт двадцать семь, она практически не замечает детей и не думает о них.

Сейчас, после рейда, в Майами наступает кроваво-апельсиновое утро, такое же, как и любое другое. Естественно, она все еще в Майами. Эти улицы текут у нее в крови, со всем своим пастельным одноэтажным провинциальным запустением, тропическим шиком в каждом вялотекущем мгновении, где каждое бетонное бунгало — воплощение своего рода американской мечты, и неважно, насколько грабительской была ипотека. Ни один другой город так не отзывается в ней домом. Просто еще один день в еще одном доме, практически неотличимом от того, который она делила с Марио, только Марио здесь нет.

Джанетт ставит ноутбук на кухонный стол у окна. Отсюда видно дом соседки. Весь день она сидит в наушниках и слушает, как психиатр классифицирует пациентов по номеру социального страхования и типу заболевания. Обсессивно-компульсивное расстройство. Гипомания. Шизотипическое расстройство личности, смежное с генерализованной социофобией. Она увлеченно печатает, время от времени ставя запись на паузу, чтобы сверить правописание и учетные шифры с ДСР[23]. Она думает, что нужно заказать новое издание. Она разогревает в микроволновке диетические полуфабрикатные фрикадельки под пармезаном с гарниром из нарезанных соломкой овощей. Она курит сигарету за сигаретой, хотя ее спонсор настаивал, чтобы она бросила, потому что «от зависимости от любого вещества или препарата полшага до рецидива». Можно подумать, кто-то не курит после завязки. За окном опускается тишина, машины одна за другой, как костяшки домино, отъезжают от домов, пока на улице не остается ни одной, кроме машины Джанетт. Шелестят редкие деревья. Случайно мелькнет ящерица или птица. Никаких признаков соседки. Никаких признаков того, что прошлой ночью здесь произошло что-то необычное.

К вечеру Джанетт закончила расшифровку записи и отправила текст по электронной почте в агентство временной занятости. Она готовится к ужину, шарит по морозилке, напевает что-то из топ-40 — Рианну, Бейонсе или Адель. Мельком замечает, как к соседскому дому подъезжает машина. Из машины выходит дочь соседки, водитель делает разворот в тупичке и отъезжает от дома. Джанетт подумывает о том, чтобы выбежать и остановить машину. Объяснить, что мамы девочки нет дома. Но она застывает в нерешительности, мысленно взвешивая дальнейшие действия, не понимая свою роль в этой истории. Она выглядывает в окно. Девочка стоит перед соседской дверью в фиолетовых легинсах и поло в цветочек. Обеими руками она держит розовый рюкзак. Смотрит на дверь. Стучит. Снова смотрит. Снова стучит. Девочка смотрит по сторонам, и задерживает взгляд на кухонном окне Джанетт. Они смотрят друг на друга.

* * *

А что ей делать? Холодная трава хрустит под босыми ногами. Порывами налетает морской бриз, шебуршит в пальмах. У девочки на лице — выражение не то робкого интереса, не то тревоги, а может, и того, и другого сразу, когда Джанетт подходит к ней и приглашает в свой дом. Девочка выглядит нерешительно, хмурится, когда Джанетт приседает перед ней на колени.

— Это только пока мы не найдем твою маму, ладно? Ты знаешь, где она?

— Нет.

— Кто тебя подвез?

— Джесс.

— Ты знаешь, как позвонить Джесс?

— Нет.

— Ты знаешь, как позвонить твоей маме? У тебя есть номер ее мобильного?

— У нее нет мобильного. У меня есть обычный, домашний номер.

— А кому-то из твоих родственников мы можем позвонить?

— Нет.

— Нет — в смысле, ты не знаешь их номеров? А как их зовут, знаешь?

— Нет.

— Может, у тебя есть тетя или дядя? Бабушка?

— Они живут в Сальвадоре.

— Ладно, хорошо. Тогда пойдем в дом. А пока мы будем искать твою маму, я приготовлю тебе что-нибудь поесть, договорились?

Девочка колеблется, но затем берет протянутую Джанетт руку. Она послушно идет за Джанетт в дом, где плюхается на кухонный стул и ставит рюкзак на пол. Она болтает ногами и молчит, теребя оборку на тенниске.

— Любишь жареные пирожки?

— Да.

— Будешь жареные пирожки?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Ана.

— Очень приятно, Ана, а меня — Джанетт.

— Мама умерла?

— О господи, солнышко. Нет, она не умерла.

Односложные ответы. Короткие слова. Дзынькает микроволновка. Джанетт разрезает горячий пирожок пополам, и от него валит пар. Она ставит бумажную тарелку перед Аной и предупреждает:

— Горячо.

По телевизору объявляют распродажу матрасов от такой-то фирмы на любой вкус. Огромные скидки. Небывалая экономия. Только сейчас. Джанетт собирает воедино свои бредовые фантазии: агенты иммиграционной службы арестовывают мать за использование фальшивого номера соцстрахования или за любое другое безобидное деяние, продиктованное необходимостью. Мать пытается объяснить, что у нее есть дочь, которая должна вернуться домой после…

— Скажи, а где ты была прошлой ночью?

Ана держит пирожок бумажной салфеткой и дует на начинку. Она останавливается, откладывает его на тарелку.

— У Джесс.

— Ты ночевала у нее? А почему?

Девочка смотрит на нее так, что Джанетт неожиданно становится неловко. Как будто Ана знает, что что-то не так. Как будто Ана думает, что Джанетт знает больше, чем говорит. Как будто Ана видит ее насквозь.

— Иногда я остаюсь у Джесс с ночевкой.

— Кто такая Джесс?

— Моя няня.

— Она еще придет?

— Она приходит, когда мама звонит ей и просит забрать меня из школы.

— Она заберет тебя в понедельник?

— Если мама позвонит ей.

Или: ее мать совершила серьезное преступление, и за нее взялась служба иммиграции. Мать учуяла, что повеяло неприятностями, и отправила дочку ночевать к няне. Прямо сейчас она звонит родственникам или подругам, чтобы те забрали ее к себе. С минуты на минуту кто-нибудь появится. Джанетт разочарована полярностью своих мыслей. Хорошая иммигрантка — плохая иммигрантка? Она же знает что к чему.

— Говоришь, все твои родственники живут в Сальвадоре?

— Да.

— Все твои родственники?

Ана кусает пирожок. Прожевывает. Проглатывает.

— Да, — отвечает она. — Можно мне попить воды или сока? Пожалуйста.

Джанетт открывает холодильник. Кусок заплесневелого сливочного сыра. Тертый обычный сыр. Белый кубинский хлеб. Она наливает Ане стакан воды из-под крана. Стыдится хода собственных мыслей. Разве это важно, за что загребли ее мать? Так или иначе — у нее на кухне ребенок. Так или иначе — ужасно, что она ни разу не поинтересовалась, как зовут соседку. Она протягивает Ане стакан с водой.

— Я скоро вернусь. Посиди пока тут.

Джанетт закрывает за собой дверь спальни. Она ложится на кровать и ставит ноутбук себе на живот. Поиск в Google: «Что происходит с детьми, когда их родителей депортируют?» Ссылка на службу защиты детей. Ссылка на список центров семейного содержания мигрантов под стражей[24]. На адвоката за адвокатом, адвоката за адвокатом. Новый поиск: «Как найти человека после его ареста». База данных иммиграционной и таможенной службы, которая запрашивает регистрационный номер иностранца задержанного. Никаких телефонных номеров. Адвокат за адвокатом, адвокат за адвокатом. Тихий стук в дверь. Ане нужно в туалет. Джанетт показывает ей, где ванная, и решает, что Ана останется на ночь.

* * *

В постели Джанетт просыпается, захлебывается воздухом, задерживает дыхание. Острая боль в груди. Почти как любовь к Марио, желание бежать к Марио. Она держит это чувство в себе, как пулю. Нет, она слишком далеко продвинулась, чтобы теперь сломаться. Снаружи гроза щелкает каплями дождя по больным, умирающим банановым листьям. В ночи, подобные этой, она даже не замечает, как ее пальцы сами тянутся к тумбочке, пытаются нашарить пузырек, который целебно загремит. Она сжимает пальцы в пустой кулак и кладет его под голову. Ана спит в маленькой комнате за стеной. Джанетт напрягает слух, но ничего не слышит.

Марио. Его щетина всегда росла как попало, а он упрямо продолжал отпускать бороду. По подбородку местами проступала рыжина, хотя его волосы вообще не были рыжими. Марио. Шрам от аппендицита внизу живота, по которому она любила водить пальцами. Он был более организован, чем она, но некоторые его привычки раздражали, например, то, что оставлял мокрую одежду в стиральной машине. Он боялся высоты.

Когда его родители разошлись, отец Марио вернулся в Аргентину и в Аргентине завел новую семью. Марио в нем души не чаял, но отец никогда не звонил. Его мать повторно вышла замуж, и Марио ненавидел отчима, говорил, что тот всегда относился к нему с неуважением, однажды даже дошло до драки. Марио всегда замечал «неуважение». Он тратил массу энергии на то, чтобы оскорбляться на мнимое «неуважение». После ссор они любили ездить на пляж, молча, подальше на север, подальше от туристов, к самым тихим песчаным полосам. Просто посидеть, иногда подержаться за руки. Марио больше всего на свете боялся, что близкие люди бросят его.

Джанетт сворачивается на боку калачиком и кладет ладонь на стену, как будто та сообщит ей ответ: что делать завтра, что делать каждый день впредь. Как называется цвет этой краски? Она думает, возможно, Ане тоже не спится.

* * *

— Как ты могла? — шепчет мать Джанетт, перегибаясь через кухонный стол. Солнце бьет в окно и высвечивает ее лицо, высвечивает крупицы пудры у линии волос. Ана в соседней комнате смотрит Disney Channel. Старушка Майли Сайрус вьет веревки из группы школьников. Закадровый смех. — Как ты могла взять и оставить у себя на ночь чужого ребенка? Женщины, с которой ты даже незнакома!

Ана пробыла у Джанетт все утро, смотрела телевизор, таскалась за ней хвостиком, рисовала в блокноте, лежа на животе в гостевой комнате, в которой спала. Мать Джанетт приехала час назад. Она всегда приезжает по субботам. С тех пор, как Джанетт ушла от Марио, завязала, прошла реабилитацию. Ни разу не пропустила.

Мать Джанетт проводит пальцем по стоящим перед ней контейнерам. В одном — рис с фасолью, в другом — «аррос кон лече»[25], любимый десерт Джанетт. Ее мать никогда не приходит без еды, которую готовит накануне вечером, а потом утверждает, что сделала слишком много и не хочет держать в холодильнике столько недоеденных продуктов.

— Я видела, как ее мать посреди ночи вывели из дома сотрудники иммиграционной службы, — шепчет Джанетт. — Я не знаю, что мне делать. Просто позвонить в полицию? И что, ее вернут матери? Или отдадут в детдом?

— Это не твоя проблема.

— Как ты можешь так говорить? — спрашивает она. — Ты сама иммигрантка.

Ее мать проводит языком по зубам и смотрит.

— Ну, что? — говорит Джанетт. — Ты никогда не задумывалась о том, что только кубинцы получают такие поблажки, когда буквально стоит ступить на американскую почву, и ты сразу получаешь правовой статус? Это же так…

— «Добрался до берега — остался в Америке»? Не сегодня завтра этому придет конец.

— Мам, дело даже не в этом. Тебе не кажется, что нужно думать и о других людях, или это тоже не твоя проблема?

Мать сверлит ее взглядом.

— А сейчас я, по-твоему, чем занимаюсь? — спрашивает она. — Думаю о тебе.

В детстве Джанетт часто расспрашивала ее о Кубе. У отца был целый арсенал рассказов об извилистых улочках в колониальном стиле, о самых красивых в мире пляжах, о волшебном времени, проведенном на Малеконе[26], глядя на разбивающиеся волны. Он рассказывал о своих родителях, братьях и сестрах, обо всем своем прошлом. Все это складывалось в такую привлекательную мифологию, что Джанетт не могла взять в толк, почему ее мать никогда не отвечала и чуть не выходила из себя, когда ее спрашивали о прошлом. Джанетт ни разу в жизни даже не разговаривала со своей бабушкой по материнской линии, которая осталась на Кубе. И, еще будучи ребенком, она понимала, что та, вторая точка зрения, к которой у нее не было доступа, сформировала ее жизнь. Она даже не знала таких слов, чтобы сказать: «Я хочу понять, кто я, поэтому мне нужно понять, кем ты была».

Мать смахивает в ладонь крошки со стола.

— Между прочим, стол нужно протирать после каждого использования, — говорит она.

— Я так и делаю. Ты когда-нибудь дашь мне поговорить с бабушкой? В последнее время я часто думаю…

Ее мать всплескивает руками и качает головой. Поза, к которой Джанетт давно привыкла.

— Позвони в полицию. Они там для того и сидят. Чтобы разбираться с такими вопросами. Чтобы помогать.

— Я… я просто жду, что кто-нибудь придет за Аной.

— В полиции решат, что ты ее похитила. Откуда тебе знать, что никто не заявил о ее пропаже.

— Кто-то должен прийти за ней. Не бросит же ее мать просто так. Она позвонит няне. Няня скажет, что высадила ее у дома. И кто-нибудь придет. Я все время выглядываю в окно. Я оставила записку на ее двери. Я узнаю, когда за ней придут.

— Джанетт. Это не игрушки. Ты на УДО. Неужели ты хочешь снова все испортить?

Ее мать. Жемчужные бусы, слаксы, крем от морщин, пачка пустых благодарственных открыток. Держит себя уверенно и знает себе цену. Неизменная, как кардиган на плечах, выдержка. Смотришь на нее и сразу понимаешь: эта женщина знает ответы. Часто Джанетт недоумевала, как она родилась у такой женщины. Часто испытывала к ней благодарность, одновременно стыдясь ее. Джанетт: всегда на грани нервного срыва. Смотришь на Джанетт и думаешь: эта женщина видела жизнь.

Не то чтобы мать Джанетт не хлебнула горя. Но ее горе какого-то другого толка. Ее мать живет среди кубинской элиты, иммигрантов первой волны, которые лишились домов, бизнесов и состояний и бежали от коммунизма в самом начале революции. Джанетт догадывается, что с ее матерью похожая история. Она может только догадываться. Когда она начала переписываться со своей кузиной Майделис на Кубе, всплыли некоторые подробности: что мать рано потеряла отца; что бабушка не получила от дочери ни весточки с тех пор, как та уехала; что она пыталась навести мосты, но мать Джанетт не хотела иметь с ней ничего общего — из-за «политики», как говорит кузина. У родственницы Майделис на работе есть доступ к Интернету, и она позвонила Джанетт, чтобы узнать ее электронную почту. Они почти ровесницы и в детстве иногда разговаривали друг с другом по телефону. В Сети они легко нашли общий язык, и кузина разожгла в Джанетт любопытство, вызвала желание когда-нибудь приехать на Кубу и познакомиться с семьей, которой никогда не знала.

Джанетт подозревает и какое-то иное, незаживающее горе, которое ее мать держит глубоко в себе. Иногда она может самозабвенно смеяться, прежде чем вдруг опомниться, прежде чем снова придать своим чертам почтенный, невозмутимый вид. Джанетт подозревает, что в ее матери есть и другая сторона, плавная легкость, не измозоленная жестокостью новых миров, плещущаяся у берегов покинутой ей жизни. Джанетт видела это горе на фотографиях, присланных Майделис, фотографиях, покоричневевших от старости, в глазах ее матери, юно глядящей вдаль, как будто время не остановится никогда, как будто будущее — это абстракция, данность. И Джанетт спрашивала себя, могло ли это невысказанное горе передаться ей по наследству.

— Что ты будешь говорить, когда он придет в понедельник? — спрашивает мать.

— Мой инспектор по УДО?

Мать Джанетт улыбается, но ее скулы не шевелятся, только натягивается кожа. Она держит в ладонях чашку эспрессо.

— До этого кто-нибудь уже придет за ней, — говорит Джанетт. Она слышит, как в гостиной Ана смеется у телевизора.

— А если нет? Девочку в любом случае ждет одно и то же. Хоть ее заберет твой инспектор в понедельник, хоть прямо сейчас — копы. Разница только в том, наживешь ли ты себе неприятностей.

* * *

Когда ее мать уходит, Джанетт и Ана идут в парк. Джанетт клеит на дверь Аны еще одну записку с номером своего телефона на случай, если кто-то появится, пока их не будет дома. Держась за руки, они идут к крохотной детской площадке: две качели, горка, доска, фонтанчик с водой, одна скамейка. Других детей нет, поэтому Джанетт усаживается на второй конец доски, чтобы составить Ане компанию.

Весь день девочка задавала вопросы. О своей маме, о том, где она и когда сможет вернуться домой. Джанетт не сказала об этом матери, но она соврала Ане и сказала, что ее мать звонила и просила оставить девочку у себя на некоторое время. «Почему?» — спросила Ана. «Почему бы и нет?» — ответила Джанетт. Каждый раз, когда Джанетт слегка приподнимает свой вес, качели опускают Ану вниз. Каждый раз, когда она садится, Джанетт с глухим стуком ударяется об землю.

Вечером они едят пиццу на вынос прямо из коробки, усевшись, скрестив ноги, посреди гостиной. Джанетт изучает заголовки в категории «Детям» на Netflix. Ана не хочет это смотреть. Ана хочет посмотреть «взрослый фильм».

— Твоя мама разрешает тебе смотреть взрослые фильмы?

— По-разному.

— Вы с ней всегда здесь жили?

— Здесь — это в соседнем доме?

— Да. Ну, или в этой стране.

— Нет.

— А где вы жили раньше?

— В Сальвадоре.

— Когда вы сюда приехали?

— Я приезжала дважды. Однажды, когда я была я совсем маленькая, и теперь в прошлом году.

— В каком смысле?

— Вот этот.

— Что?

— Я могу посмотреть «Мадагаскар», хоть он и для маленьких.

Они смотрят «Мадагаскар». Они едят сырные палочки. Джанетт каждые несколько часов выглядывает в окно. Джанетт все ждет и ждет, а за Аной по-прежнему никто не приходит. Она делает то, что кажется единственно правильным: уходит на середине мультфильма и сворачивается калачиком в своей постели, слушает бубнеж телевизора и смех Аны за стеной. Звонит Марио. Ничего не объясняет. Говорит о том, как под кайфом они вдвоем смотрели «Фантазию» в 3D-кинотеатре четыре раза подряд за один уик-энд. Оба смеются. Оба грустнеют. Вспоминают, как цеплялись друг за друга в ту ночь, когда в автокатастрофе погиб отец Марио. Молчат в память о той боли. О нежности, которой были переполнены малейшие жесты. Как пусто каждый день. Как трудно не сорваться. Он не…? Нет. А она не…? Нет. Поздравляют друг друга.

Пауза, Джанетт нарушает молчание:

— Мы никогда не думали о том, чтобы завести детей.

— В перерывах между поиском нового кайфа и вечными ссорами? А что тут говорить: «Ах да, давай-ка добавим сюда еще одну жизнь и испоганим заодно и ее»?

— Может, если бы у нас был ребенок. В самом начале. Может, это помогло бы нам завязать. Может, тогда мы бы так много не ссорились.

Ей кажется, Марио плачет. Она слышит его учащенное дыхание, дрожащие вздохи. Это они уже проходили. Она знает, что будет дальше.

— Как я мог причинить тебе столько боли? Ты не представляешь, как сильно я сожалею. О том, что поднимал на тебя руку.

Джанетт тоже хочется плакать, но она всегда боится, что если позволит себе это, то никогда не остановится. Что если позволит боли просочиться наружу, ей потребуется что-то, кто-то, чтобы остановить это кровопускание. Единственный способ утолить боль. А следом — тяжесть этого груза: непрекращающейся работы над собой, чистоты. Как они тормозят ее, держат на привязи.

Джанетт отрицательно качает головой, потому что, когда Марио говорит это вслух, все становится реальным. И она — чья-то битая бывшая, и кулаки, которые были на самом деле. В той другой жизни, которая кажется теперь такой далекой. Все, что она может чувствовать, когда в бескрайней пустоте звучат только два голоса, это память, которая все еще жива. Тело, запечатленное на кончиках ее пальцев, вселенная отношений. Со своим языком, границами и ландшафтами. География, которую она изучала годами и до сих пор не может понять: мужчина, который бьет ее кулаком в бок в тот же день, когда подбирает котенка, забившегося в угол под лестницей во время дождя. Никто не знает о ссорах, переросших в драки. Никто не знает о телефонных звонках, которые случаются до сих пор. Прислушиваясь к титрам, она думает об Ане в соседней комнате. О том, что даже лучшие мамы на свете не всегда могут спасти своих дочерей.

* * *

Ночью Ана просыпается и приходит к ней в кровать. Спрашивает, может ли поспать у нее. Они лежат на спине, в темноте уставившись в потолок.

— Не могу уснуть, — говорит Ана. — Я скучаю по маме.

— Солнышко…

— Когда она вернется домой?

Джанетт гладит Ану по спутанным волосам.

— Уже скоро, я уверена.

— Она сказала, когда вернется домой?

— Скоро, скоро. — Джанетт пробует сменить тему: — Что ты имела в виду, когда говорила, что приезжала в страну дважды?

Ана поворачивается на бок. Крохотный комочек на кровати. Маленький кокон.

— Я приехала еще совсем маленькой. Я этого не помню. Потом, когда мне было четыре, мы вернулись в Сальвадор.

— Почему?

— Нас заставили.

— Кто?

— Не знаю. Правительство.

— Но потом вы вернулись?

— В багажнике.

— В каком смысле?

Глаза Джанетт привыкают к темноте. Она тоже поворачивается на бок и видит лицо Аны, смуглое и гладкое. Крошечный нос пуговкой. Жесткие волосы торчат во все стороны, как корона. От нее пахнет так, как часто пахнут дети, резкой, потной сладостью.

— Когда мы возвращались, нам нужно было прятаться в темном багажнике машины. Мы только иногда высовывали головы через задние сиденья, чтобы подышать.

Джанетт не знает, что ей сказать, осмысливает вес ее слов и пытается найти уместный и серьезный ответ. Но Ана ерзает и зевает, похоже, не придавая моменту особого значения.

— Она сказала, что мы должны это сделать ради меня.

— Что?

— Мама сказала, что мы должны ехать сюда в багажнике ради меня, хотя иногда я скучаю по бабушке, и еще в Сальвадоре у меня была собака.

— У меня тоже в детстве была собака.

— Как ее звали?

— Матильда.

Ана хихикает и ложится на спину.

— Ты останешься моей няней навсегда вместо Джесс?

* * *

Она знает, что мать права. Знает, что за Аной никто не придет. С утра она берется за телефон, босиком, стягивая футболку на бедрах и ежась в тусклом свете комнаты. Она не удивлена, когда оказывается, что утром воскресенья офисы Службы гражданства и иммиграции Соединенных Штатов закрыты. Но удивлена, когда женщина, принявшая ее звонок на горячую линию ICE, не может найти мать Аны в базе данных по имени и монотонно спрашивает ее регистрационный номер иностранца.

— Речь о безнадзорной несовершеннолетней? Центральная Америка?

— Э-э, нет. О ее матери.

— Так, это хорошо. Большой наплыв безнадзорных несовершеннолетних. Но если у нее есть опекун, то, вероятно, она находится в центре семейного содержания. У вас есть регистрационный номер несовершеннолетней?

— Нет, она…

— В таком случае вы можете посетить наш веб-сайт для получения дополнительной информации.

Тишина невыносима, когда женщина вешает трубку.

Джанетт находит номера юристов по вопросам иммиграции, и они гораздо более словоохотливы. Они внимательно слушают. Они задают вопросы. Как у нее дела, спрашивают они. Как она держится. К этому вопросу Джанетт привыкла. Она отвечает: «Хорошо», — на автомате.

— Ах, если бы мне платили по центу каждый раз, когда мать разлучали с ребенком, а потом не давали с ним связаться и даже не слушали, когда она твердит своим надзирателям о том, что на свободе у нее остались дети, — говорит одна адвокатесса, которую Джанетт с какой-то стати представляет доброй женщиной предпенсионного возраста — все дело в постоянных «голубушка», сквозящих в ее речи: — Иммиграция — это гражданское дело, голубушка. А не уголовное. Никто не гарантирует телефонный звонок. Никто не выделяет государственного защитника.

Джанетт может только пискнуть в ответ. Ана сидит за кухонным столом и рисует на бумаге для принтера. У Джанетт нет ни карандашей, ни фломастеров. Ана сказала, что ей все равно больше нравятся шариковые ручки.

— Но вы не волнуйтесь, — говорит добродушная адвокатесса. — Мы все уладим, даже если это займет несколько лет.

— Лет?

— Ну, годик-другой. Едва ли больше. Возможно, на усмотрение прокурора. Джанин — так вы сказали вас зовут? Красивое имя. Я могу приступить прямо сейчас.

А затем добрая адвокатесса говорит то же самое, что говорили и все остальные, не такие добрые, адвокаты, прежде чем Джанетт вешает трубку:

— Счет выставить позже или предпочтете сразу оставить номер кредитной карты?

Разочарование. Возможно, это эгоистично, но Джанетт цепляется за слово «голубушка», как за случайный проблеск человечности, застрявший в горле незнакомки, как за пылинку, которая дрейфует в солнечном луче, ложащемся на ее кровать.

Она надевает платье. На цыпочках прокрадывается мимо кухни. Джанетт слышит, как ручка Аны размашисто царапает бумагу. Ее надзиратель — он тоже будет сидеть за этим столом на кухне. Тоже будет царапать ручкой бумагу. Ручкой — бумагу. Всегда все сводится к бумаге.

* * *

Джанетт стучится к соседям, живущим по другую сторону от матери Аны.

— Вы знаете женщину, которая живет по соседству? — спрашивает она усатого мужика с полторашкой пива в руке. Джанетт указывает на соседский дом.

— Знаю только, что она как-то убиралась дома у моего кореша за двадцать баксов. Приятная женщина. Но, бедняга, даже не может позволить себе прилично одеться. А жаль, если хотите знать мое мнение. Много мужиков не отказалось бы о ней позаботиться.

Джанетт смотрит на свою одежду, бретельки лифчика, торчащие из-под майки, грязные туфли.

Усатый мужик начинает закрывать дверь, но в последний момент останавливается.

— Эй, — говорит он, вытаскивая телефон из кармана. — Я тут вспомнил. Говорите, ее дочка ищет? Жена моего друга — директор начальной школы неподалеку отсюда. Сто процентов, малая туда и ходит. Может, она что-то знает.

Джанетт стоит на улице и набирает номер. Она оглядывается на усатого мужика, улыбается и кивает ему. Он стоит и смотрит. И Джанетт думает о том, как ей хочется попросить его закрыть дверь, но она ни за что не попросит его закрыть дверь. Она не просит о том, чего хочет. Два длинных гудка, отвечает женщина с прокурено-хриплым голосом. На заднем плане лает собака. Плачет ребенок. Джанетт пытается объяснить.

— Простите, а вы кто?

— Я… член сообщества. Я боюсь, что сотрудники иммиграционной службы могли оставить ученицу вашей школы… без присмотра… когда забирали ее мать.

— А, — говорит женщина. — Да, я слышала, что такое иногда случается. Вы звонили в полицию? Как зовут девочку?

В дверях мужик скребет ногтем большого пальца по пивной этикетке. Смотрит на свой ноготь. Она ощущает вкус его пива, язык помнит. Почему мужчины могут быть «любителями заложить за воротник»? Холеные и невозмутимые, кожа и виски. Ее отец. Женщина, которая не просыхает, попросту безответственная. Не может себя контролировать.

— Я… Ана, — отвечает Джанетт. Она не знает, почему решила не называть фамилию Аны.

— Ясно, — говорит женщина. Слышится приглушенный звук, затем крик: — Делайла, отпусти собаку! Что я тебе говорила…

— Извините за беспокойство, — говорит Джанетт, приготовившись закончить разговор. Она думает: все люди надеются, что собеседник закончит разговор первым.

— Ана, вы сказали? Ой, у меня почти семьсот детей в этом году. Среди них, наверное, с десяток Ан. Вы знаете номер полиции? Я могу дать вам номер полиции.

— Извините за беспокойство, — повторяет Джанетт и заканчивает разговор.

Мужик спрашивает ее номер телефона, когда она собирается уходить, но Джанетт не отвечает и вместо этого думает о контейнере для уборки. Она думает об изогнутых бровях, думает о невозможных решениях, и у нее возникает чувство, что мать Аны уже все про нее знает, уже в курсе, что Джанетт подведет. Она думает о невозможных решениях и вспоминает, вспоминает так глубоко, что становится больно, почему она никогда не представляла себя в роли матери.

— Простите, — говорит она, и она говорит это каждой матери в мире, но мужик на пороге не понимает; он не мать, и он просто кивает.

Джанетт как раз возвращается к своему дому, когда начинается дождь, и она замечает в окне Ану. Почему-то вид детского личика за стеклом в подтеках дождя, детского личика, полного надежды, напоминает ей о том, что она пропустила собрание АН[27]. Джанетт останавливается, поднимает глаза. Говорить ли это инспектору по УДО? Он станет выяснять причину и предположит, что она просто не хочет выздоравливать, не хочет отпускать Марио, не хочет жить дальше. Она скажет ему, что пропустила собрание, но это в последний раз, а он не поверит и будет разочарован в ней, но она привыкла к разочарованию. Она привыкла к неверию.

Джанетт не спешит возвращаться. Она стоит, пока вокруг нее хлещет дождь, пропитывает одежду, натекает в обувь. Приятно наказывать себя. Трястись от холода на опустевшей улице. Ее спонсор однажды сказал ей, что единственная любовь, которую она понимает, это любовь, которая ломает человека снова и снова.

Мокро шлепая по дому и оставляя за собой грязные следы, она проходит мимо Аны, которая все так же рисует, рисует домики, рисует птичек. Джанетт забирает телефон в свою комнату. Но она не звонит Марио. Она закрывает глаза и пытается вспомнить опиумную эйфорию, водянистое спокойствие, удар по мозгам, упоительную сонную расслабленность. Его голос в ее ушах: «Ты ведь чувствуешь это, чувствуешь каждую молекулу, что тебя окружает? Все, что тебя держит». Она не звонит ему после того, как вызывает полицию. Она не звонит ему даже после того, как подъезжает полицейская машина, и она слышит, как Ана открывает дверь и зовет ее по имени, и сердце стучит у нее в груди, и она впервые чувствует, что нет, вот что такое разбиться.

3. Энциклопедия птиц

Глория

Техас, 2014

Скалистый попугай, также известный как патагонский попугай, — единственная птица, у которой растут ресницы. Это малоизвестный факт. Еще один малоизвестный факт заключается в том, что скалистые попугаи, хотя их часто заводят в качестве домашних животных, становятся злыми и агрессивными, если долго держать их в клетке. Скалистым попугаям нужно общение. Им нужны краски. Если разлучить пару скалистых попугаев, то в скором времени птица, оставшаяся одна, умрет. Она умрет от одиночества.

Обед подают всегда в полдень. Так я веду счет времени. Мы обедаем отдельно от детей, пока они на уроках; дети обедают вместе, в другое время. Наши подносы цвета грязи разделены на пять отсеков. Сегодняшний обед: кружочки белого лука, апельсин дольками, белый хлеб (два куска), печеные бобы из банки. Обслуживают нас другие задержанные женщины, которые работают за три доллара в день. Работать хотят все, поэтому на стене висят телевизоры с именами тех, кто и в какой день заступает на ту или иную работу. Из постоянных служащих две говорят по-испански. Они говорят, что им грустно видеть меня здесь. Они говорят мне: держись. Ты выйдешь отсюда в два счета. Одна из них дарит мне книгу с фактами о птицах, уже вторую. Не помню, откуда она знает, что я интересуюсь птицами, но, наверное, я сама ей сказала. Я не знаю, где она взяла книгу.

Я дружу со всеми женщинами. Я не знаю всех их имен. Но знаю, у кого заболел ребенок, а кто потерял мужа в пустыне по дороге. Я знаю, кого иногда нужно обнимать, а кому отдавать добавочные порции. Мы не говорим о них — о тех, кто потерял детей, кто носит на себе следы изнасилований и полицейских дубинок, и о тех, кого иногда с криками уводят посреди ночи по вызову кого-то из персонала в красных теннисках. Мы надеемся, что к ним. Депортировать тоже могут посреди ночи. Нам ничего не сообщают, не отвечают на наши вопросы.

Гомер, или Аристотель, или греческие философы, или римские натуралисты, или все вместе взятые, не помню точно, считали перелетных птиц воинами. Они верили, что когда улетают перелетные птицы, они летят сражаться в битве на краю земли. Я представляю, как они, кружа, штопором уходят в небо, миллионы птиц, миллионы крыльев, пульсируя в единой, общей силе. И мощь этого бьющегося птичьего сердца так велика, что может взорваться огнем и сровнять с землей любую стену.

Я не знаю, почему я здесь.

Здесь семьи. Здесь в основном матери и их дети. Юристы называют это семейным заключением. Бумаги, которые мне не переводят, называют это «Техасским региональным центром постоянного пребывания». Я одна. Я без понятия, где моя дочь — надеюсь, все еще во Флориде, не знаю, каким чудом в безопасности, или на пути сюда, если в безопасности во Флориде никак. Каждый вечер я молюсь за нее. Молюсь, стоя на бетонном полу у своей койки, до саднящих коленей, до подгибающихся ног.

Иногда я стираю колени до крови. Рядом с моей койкой темнеет красное пятно. Я называю его Ана. Ана — так зовут мою дочь. Боюсь, я тоже схожу с ума. Я не знаю, почему я здесь, и я одна, и я молюсь Богу, в которого не верю, но если он существует, то она, несомненно, птица, перелетная птица, которая сражается в битве и, несомненно, сровняет эти стены с землей.

* * *

Дорогая Ана, прости меня. Я пыталась тебя спасти. Дорогая Ана, прости меня. Я думала, что даю тебе шанс на лучшее будущее. Дорогая Ана, я боюсь, что испортила тебе жизнь. Я этого не пишу.

* * *

Свою первую книгу о птицах я нашла в комнате для рукоделия. Женщины приходят туда со своими детьми. Там стоят столы наподобие столов в кафетерии. Есть карандаши, фломастеры, пряжа, цветная бумага, детские ножницы, клей. На стенах висят листовки о сексуальном насилии с жирными буквами «берегите себя!». На полу стоит поролоновый стеллаж с книгами и мозаиками. Первая книга о птицах называлась «El mundo secreto de los pájaros»[28]. В «El mundo secreto de los pájaros» было написано, что эта книга для детей среднего школьного возраста. Описание каждой птицы сопровождалось картинками. Я до сих пор прихожу туда, в комнату для рукоделия, когда мне становится совсем грустно. Я читаю книгу, лежа на поролоновом полу. Я читаю, лежа на поролоновом полу, и когда я переворачиваюсь на спину, то чувствую, как поролон подо мной проседает. Я думаю о том, что у Аны мягкая кожа. Что ее волосы похожи на птичий пух.

Сначала я часами всем рассказывала о североамериканском каньонном крапивнике. Каньонный крапивник тысячами камушков выкладывает тропинку к своему гнезду. Представьте себе: каменная дорожка петляет через каньоны, через пустыню, пока не упирается в гнездо, которое кишит вертлявыми птенцами, зовущими мать, а мать вдалеке скачет от камушка к камушку, от камушка к камушку. Я — мать. Я — камушек вдалеке. Или просто еще один человек со своими проблемами в мире, где и так слишком много проблем, чтобы обращать внимание на кого-то, кто сидит в застенках и читает детскую книгу в комнате для рукоделия. Я — камушек.

После того, как я часами всем рассказывала о североамериканском каньонном крапивнике, женщины стали дарить мне и другие книги о птицах. Они просили, чтобы их приносили им посетители — волонтеры, адвокаты и, счастливицам, родственники. Женщины стали моей птичьей семьей.

* * *

Детская площадка — самое счастливое место на территории центра, но она не похожа на другие игровые площадки. Горки здесь серые и сделаны из металла. Турники, туннели — тоже сделаны из металла. Все это покрыто серым брезентом. Похоже на индустриальную площадку для детей-роботов. Или лабораторию с двусторонними зеркалами, где развлекаются инопланетяне, пока ученые изучают их поведение. Не думаю, что их смущает металл. Не думаю, что их смущает серость. Может, не у всех из них были радужные пластмассовые площадки с винтовыми лесенками, и им не с чем сравнивать.

Детская площадка находится во внутреннем дворе, огороженном зданием. Земля покрыта бетоном и искусственной травой. По одну сторону двора — наши койки. По другую — учебные помещения, санчасть, общая комната и библиотека, в которой почти нет книг, есть несколько компьютеров, но преимущественно тут хранятся подшивки с такими заголовками, как «юридические советы для чайников» и «знай свои права». Я их как-то полистала. Я почти ничего не поняла. Каждая часть здания называется зоной и помечена символом с животным и цветом: красная птица, зеленая лягушка и тому подобное. Никто не называет свои комнаты этими названиями. Никто не говорит, что живет в «животном».

Сегодня на детской площадке порядка дюжины детей. Слава богу, дети не носят штаны с безразмерными футболками одинакового цвета и могут бегать во всей пестроте своего оперения. Синие шорты, красные футболки, черная кожа, каштановые волосы, зеленые глаза и звонкий смех. Не все дети такие. Некоторые сидят на бетонном выступе, возя ногами по песку, и смотрят на все со стороны. Некоторые вообще не появляются на детской площадке, предпочитая повсюду следовать за своими матерями, проявляя первые черты взрослости, которая вот-вот проступит в них во всей своей суровости. Ана — это сплошные вопросы и смех. Она любит рисовать, любит носиться по грязи и играть в футбол, ее худые ноги всегда залеплены пластырями. Любит сочинять истории, чтобы скоротать время. Няня знает ее лучше, чем я. С няней она проводила все свободное время, пока я не заканчивала работать по вечерам. Боль возвращается, всегда застает меня врасплох. Я вынуждена отвести взгляд от горки, от песочницы, от горящей вдалеке нефти.

Как вы думаете, она будет это помнить? спрашивает женщина слева от меня по-испански. Мы сидим на скамейке, она со своей дочерью, одетой в желтые шорты с белыми ромашками, у малышки всего четыре передних зуба. Она сидит в песке, бросая в воздух пригоршни песка, в стороне стоит охрана. Охрана смотрит сквозь нее. Охранница — женщина, и она похожа на меня.

Как ее зовут? спрашиваю я.

Глэдис, отвечает она. Как вы думаете, она будет это помнить?

Нет, вру я.

Я вру, потому что знаю, что нас могут продержать здесь не один месяц. Я знаю, потому что об этом мне рассказала другая задержанная женщина. Она сотрудничает с активистами, которые пытаются ее вытащить. Активисты говорят, что власти не имеют права содержать детей под стражей более двадцати одного дня, но администрация Обамы возражает на это тем, что дети с родителями совсем другое, чем дети без родителей, и поэтому правило двадцати одного дня не применяется. Все это невероятно запутанно. У этой женщины есть еще одна дочь, гражданка США. Она просто хочет вернуться к ней. У матерей, чьи дети граждане США, больше шансов на успех, но все же…

Кто из них ваш? спрашивает женщина рядом со мной.

Ее здесь нет, говорю я.

В каком смысле? Она теребит футболку.

Моя дочь осталась у других людей, говорю я. Полиция ее не забрала.

Тогда почему вы здесь? Она хмурится.

Не знаю, честно отвечаю я. Меня перевели сюда из Флориды. Я не знаю, почему меня определили в семейный центр. У меня здесь нет семьи.

Вам повезло, говорит она. Вам повезло, что ваш ребенок не будет этого помнить.

Ваша дочь ничего не запомнит, говорю я. Я хочу взять ее за руку, но не делаю этого. Она ничего не запомнит, повторяю я снова.

Все мы знаем, что на прошлой неделе эту женщину вместе с дочерью на два дня посадили в изолятор. Изоляторы находятся в санчасти. Они предназначены для людей с туберкулезом и другими похожими заболеваниями, но охранники используют их в качестве наказания. Они наказали женщину после обыска ее постели. Эти обыски происходят часто и без предупреждения; нас просто будят посреди ночи, пугая наших детей. Охранники обнаружили, что женщина пронесла в свою комнату снэки. Она переживала, что ее дочь сильно похудела с тех пор, как они оказались здесь. Женщина сказала, что в изоляторе пахло антисептиком. Она сказала, что в изоляторе на стене нарисована улыбающаяся зебра.

* * *

На своей койке я начала писать письмо Ане. Я нацарапала его канцелярской скрепкой на железке над головой. Оно начинается: Дорогая Ана, прости меня. Это все, что я пока написала. Дорогая Ана, прости меня.

* * *

Вот занимательный факт о птицах из книги «Птицы вокруг света: Энциклопедия». Вы можете найти его в главе «Птицы-самоубийцы». В индийской деревне Джатинга после долгих муссонных месяцев наступают темные, туманные ночи. В самые темные и самые туманные из этих ночей сотни птиц слетают с ночного неба на горящие внизу огни. Жители деревни ловят их бамбуковыми шестами. Эти юные в большинстве своем птицы пикируют навстречу своей смерти. Эксперты по дикой природе изучали феномен птичьих самоубийств в Джатинге, но так и не смогли найти им научного объяснения. Я представляю, как стою посреди поля, вроде того, что за домом моего детства в городе Сонсонате в Сальвадоре, взглядываю в небо, и оттуда на меня градом сыплются сотни птенцов: кустарниковая куропатка, зеленый голубь, изумрудная горлица, ожерелковая кустарница, черный дронго, скалистый попугай, скалистый попугай, я вся покрыта птицами.

Я рассказываю вам это потому, что набросила простыню на забор из сетки-рабицы, который окружает нас со всех сторон. Я не боялась нарваться на неприятности, но никто из охранников меня не заметил. Я хотела, чтобы простыня упала на колючую проволоку и сделала посадку более мягкой, как в гнездышке. Я не хотела, чтобы птица разбилась насмерть. Простыня не упала на сетку, она перепорхнула через забор. Какое-то мгновение простыня еще летела по воздуху, и я сказала: вперед. Я сказала: лети, лети, лети. Птицы летят даже навстречу своей смерти.

…У вас есть дочь по имени Ана, говорит мне надсмотрщик, когда я сижу у него в кабинете после того, как ушла с детской площадки. Это вопрос, но в нем нет вопросительной интонации.

Что-то случилось? спрашиваю я. На доске объявлений в его кабинете висят детские рисунки.

Отвечайте на вопрос, говорит он. На одном из рисунков мелком нарисована птица. Наверное, это знак.

Ее передали на руки властям, говорит он. Она осталась одна дома после того, как вас задержали.

Нет, говорю я. Я оставила ее с няней.

Сейчас она в департаменте здравоохранения и соцобеспечения, говорит он. Но она несовершеннолетняя иностранная гражданка. И уже едет сюда. Поэтому вы и здесь.

Птица на рисунке обведена зеленым мелком. Внутри зеленого контура птица оранжевая. Небо — жирные, размашистые мазки голубого мелка. Солнца нет.

Нет-нет-нет, говорю я. Нет.

Я не хочу, чтобы мой ребенок был здесь, где у всех детей начинается кашель, а охранники шарят по их телам голодными глазами. Я не хочу, чтобы мой ребенок был здесь, но я не хочу, чтобы она была одна за тысячи миль отсюда. Я хочу, чтобы мой ребенок был в безопасности. Если бы безопасность была местом, оно не было бы похоже ни на один из доступных мне вариантов, и мне хочется кричать, но я сглатываю, мне хочется лезть из кожи, но я улыбаюсь, потому что они должны считать меня хорошей. Они должны считать меня достойной чего-нибудь, чего-то, какого-то решения.

Но вы не волнуйтесь, говорит мужчина. Она тоже иностранная гражданка. Она поедет с вами.

О чем вы?

Она поедет с вами в Мексику.

Я из Сальвадора, говорю я. Я уже плачу.

Ну, значит, в Сальвадор, отвечает он.

Что с нами будет? спрашиваю я.

Я думаю о том, что оранжевый цвет птицы на стене похож на оранжевый цвет моей футболки, моих штанов. Что оранжевый это еще и солнце. Что птица могла проглотить оранжевое солнце. Солнце в животе.

В отношении вас начата процедура депортации, отвечает надзиратель. Вы уже это знаете.

И когда мы поедем? спрашиваю я. В Сальвадор. Когда мы поедем?

Это долгий процесс.

Но почему я здесь, если все равно уеду? Зачем я здесь, если меня все равно депортируют?

Это долгий процесс, говорит он.

* * *

Рядом с детской площадкой есть открытая «рекреационная» зона для взрослых. Женщины часто собираются там, пока дети в школе. А иногда несколько женщин дежурят, приглядывая за детьми на площадке, в то время как остальные отдыхают отдельно. Я сижу за столом с другими сальвадорками. Рядом с нами, за другим столом, гватемалки. Рядом с ними стол с меньшим количеством женщин: половина из них гаитянки, а насчет другой половины я не уверена. Думаю, китаянки. После промозглого офиса приятно ощущать на коже жар солнца. Техасская жара не такая, как во Флориде. Флоридская жара лижет кожу. Обычно после работы я ждала автобус, отвозивший меня к таунхаусу, где жили мы с Аной. И ко времени, когда он подходил, я всегда была уже мокрая от пота. Я привыкла к вкусу пота, облизывая губы на солнце. Я привыкла ждать.

У тебя такой вид, как будто ты плакала, говорит мне женщина по имени Мора. Она кажется совсем юной. У нее три дочери, но здесь с ней только две.

Плакала, говорю я.

Она не спрашивает, почему. Она гладит меня по спине.

Ánimo[29], говорит другая женщина, Алегра, которая выжила, получив пулю в спину. Она продавала овощи с прилавка, когда военные начали стрелять в демонстрантов. Ánimo, говорит она. Ánimo. Будь сильной.

Она говорит, что вчера у женщины с младенцем было слушание в суде, и им разрешили остаться. Обоснованный страх, говорит Алегра. Политическое убежище, говорит она. Тебя уже подготовили к собеседованию на ОСП? С юристом из волонтеров?

ОСП? переспрашиваю я.

Обоснованность страха преследования.

Обоснованность страха?

Ты должна знать, что говорить, поясняет Мора. Даже когда ты говоришь правду, ты все равно можешь ляпнуть что-то не то. Там нельзя нервничать.

Я смотрю в небо и думаю, что толку от слов.

Техасская жара часто сухая, как полет над горящим домом. Как будто вдыхаешь поднимающийся от него жар, и он обжигает легкие. В Техасе мое тело высосано досуха.

Иногда из нашего двора видно горящие вдалеке нефтяные трубы. После захода солнца на горизонте полыхают техасские поля. Никто не приезжает в эту часть Техаса, никто, кроме нефтяников и нас. Мы как семейства птиц. Если мы — семейства, которые никому не нужны, мы будем нужны друг другу. Мы — семейства птиц, и мы будем спасать друг друга, потому что больше никто не придет к нам на помощь. Я обнимаю Алегру и снова начинаю плакать. Я плачу ей в плечо.

* * *

На ужин — квадратик вареной колбасы, гладкой, немного скользкой; квадратик белого хлеба, не до конца размороженного; квадратик кукурузных зерен. Вода, которая иногда на вкус как отбеливатель. Молоко — детям. В отличие от обеда, ужинаем вместе с детьми. Но я единственная, кто находится здесь без ребенка, поэтому доев, я предлагаю некоторым матерям подержать их малышей, чтобы они могли нормально поесть. Я держу малышей, которые пока не доросли до детского питания. Малышей, которые до сих пор припадают к соскам своих матерей или жадно сосут из бутылочек. Электрические розетки, когда не используются, закрыты, и у столов нет острых углов. Стоят высокие стульчики для кормления. Это тюрьма, обустроенная для детей, которые не должны находиться в тюрьме. Они не будут этого помнить, твержу я себе. Они не будут этого помнить, в отличие от Аны, которая давно уже не младенец — она будет помнить.

Я возвращаюсь к социальному работнику, а он ведет меня к голубоглазому мужчине, то ли охраннику, то ли сотруднику, то ли чиновнику, я уже ничего не понимаю.

Подпишите это, говорит голубоглазый мужчина. У него голубой значок и голубая тенниска. Мы сидим на пластиковых стульях в комнате, из которой видно другую комнату, где проходят свидания с членами семей, но чаще всего — с адвокатами и приходящими волонтерами. Иногда нас пересаживают по кругу. Мы думаем, что так нас пытаются держать как можно дальше от людей, которых мы знаем. Я из Флориды, сейчас я в Техасе. Я поняла, что отправляюсь в Техас, только когда надзиратель в аэропорту подвел меня к выходу на посадку с надписью «сан-антонио». Мы не в Сан-Антонио. Мы где-то в той части Техаса, где никто не услышит наших криков.

Что это? говорю я.

Если вы хотите скорее выйти отсюда, то подпишите это, повторяет голубоглазый мужчина в голубой тенниске. Я смотрю в окно.

В комнате для свиданий сидит женщина с длинной косой, свисающей вдоль спины. Она разговаривает с подростком, который сидит напротив, у подростка ее лицо. Я представляю, как женщина говорит по-испански, а подросток отвечает по-английски. Я не знаю, так ли это. Скорее всего, нет. Они держатся за руки. Я вспоминаю фотографию, которую увидела в журнале, лежавшем на столе в доме, где я убиралась. Time. Меня привлекла фотография на обложке. На ней была женщина с кожей цвета кофе с молоком, как у меня, ее лицо загораживали решетки, а за спиной простиралась бледно-желтая пустыня. По ее щекам текли слезы. Через решетку она обнимала девочку. Она обнимала свою дочь, оставшуюся по ту сторону забора, на американской стороне. Не представляю, каково это, обнимать кого-то через решетку и потом смотреть на свое тело и видеть отпечатки на коже, полосы на животе, полосы на груди. Твое тело — забор.

Что это? снова спрашиваю я. У вас есть копия на испанском языке?

Нет. Поставьте свою подпись на линии, чтобы быстрее покинуть заключение.

Voluntary departure[30], написано в документе, и хотя я немного знаю английский, этих слов я не понимаю. Много цифр, много кодов. Секции 240А, 245, 248. Анкета ICE I-210. IJ, BIA, DHS.

Что будет, если я не подпишу? спрашиваю я.

Ну, говорит мужчина, вас все равно депортируют. Но бог знает сколько времени до этого вы проведете здесь.

А моя дочь?

Это вопросы для адвоката.

У меня нет адвоката. Как я могу получить адвоката?

Мужчина теребит свою бороду и ласково улыбается, и мне сразу хочется упасть к нему в объятия. Помогите мне, хочу я сказать, но не делаю этого.

Государство обязуется предоставить обвиняемому защитника только в случае разбирательства по уголовным делам, говорит мужчина, который не заключает меня в объятия. Незаконное пребывание иностранного гражданина на территории Соединенных Штатов является гражданско-правовым вопросом. Вы можете нанять адвоката, но заниматься его поисками и оплачивать услуги должны будете самостоятельно.

А как же все адвокаты, которые сюда приходят. У меня еще не было возможности…

Послушайте. Вы мне нравитесь, мисс… Глория Рамос, верно? Вы мне нравитесь, мисс Рамос. Поэтому я дам вам один совет. Подпишите документ. Сделайте это ради дочери. Выбирайтесь отсюда как можно скорее и ступайте своей дорогой.

Но куда меня отправят, если я подпишу это? Обратно в Сальвадор?

Не знаю. Этого я не знаю.

И я не буду выступать перед судом, чтобы, не знаю, отстаивать свои интересы?

Мужчина вздыхает. Меняется в лице.

Послушайте, говорит он. Если вы хотите усложнить себе жизнь, то ради бога. Но это ваш последний шанс. Вы можете или подписать этот документ и выйти отсюда в кратчайшие сроки, или нет. Решать вам.

Голубоглазый мужчина кладет передо мной шариковую ручку. Я беру ее. Глория Рамос, подписываю я. Мужчина снова улыбается.

* * *

В общей комнате висят телевизоры, всего их четыре, по одному в каждом углу. Два настроены на детские каналы, а два — на взрослые. Среди взрослых каналов один непременно на испанском. Его я и смотрю каждый вечер.

Когда начинаются новости, охранники переключают канал, хотя иногда мы успеваем поймать отрывки. Мне кажется, охранникам не нравятся испанские новости, потому что в них всегда говорят об иммиграции. В них показывают невеселые графики, на которых число пересечений границы ползет вниз, а депортаций — вверх. В них показывают президента Обаму, который много улыбается. Президента Обаму, который отвечает на вопросы, и некоторые из людей, задающих вопросы, улыбаются ему в ответ, а некоторые — нет. Президента Обаму, который иногда выглядит так, как будто вопросы ему не нравятся. В них часто берут интервью у разных экспертов в дорогих офисах. Это плохо сказывается на наших настроениях. Так они, наверное, думают.

Но мы все равно любим телесериалы. Мы все равно узнаем новости. Я узнаю их от женщин, которые получают письма снаружи, где испанские новости не под запретом. Звезды телесериалов всегда белокурые, стройные и богатые, а мы чаще всего похожи на горничных, знахарок и крестьянок из этих сериалов, но только так мы можем хоть немного приблизиться к миру за этими стенами, приблизиться к жизни, которую представляли себе на свободе. Каково бы это было? думаем мы. Каково бы это было, если бы нашей главной проблемой была борьба за мужчину или наследство? Если бы единственным насилием, с которым мы сталкивались, было убийство соперницы, чтобы сбежать с ее любовником? Смеемся, смеемся. Как весело представлять себе эту альтернативную вселенную.

Возможно, в этой альтернативной вселенной я не была бы матерью. Если честно, мне иногда не хочется быть матерью. Иногда мне хочется быть танцовщицей и танцевать по пятницам в моем любимом «Сальса Руэда», который рядом с аэропортом Майами. Я начинала ходить на танцы. Иногда мне хочется купаться в Ки-Бискейн, где живут богатые сальвадорцы, и пляж не такой красивый, как в Майами-Бич, но зато туда приезжает меньше туристов, и я могу уйти под серо-зеленую воду и наблюдать за тем, как расплываются облака, и никто ничего от меня не требует. Иногда мне хочется уметь драться, особенно когда я думаю о том, чтобы наброситься на мужчин, которые меня охраняют. И как насчет того, чтобы не думать о последствиях? Бросайте меня в карцер, бейте дубинками. Отдайте на растерзание телевидению, сделайте из меня очередной заголовок. Временами я хочу, чтобы мне вернули мою дочь, но временами, да простит меня Бог, я хочу для нее другой жизни, вдалеке от меня. Это страшно признавать. Но не верьте матерям, которые говорят вам, что материнство — это призвание, или жертва, или красота, или что угодно с поздравительной открытки. Материнство: вопросительный знак, постоянное вычисление всяких «если». И что, если мы просто опустим руки?

Отбоя у нас технически нет, но нельзя ходить по коридорам после десяти часов. Это не тюрьма. Так постоянно говорят нам охранники: это не тюрьма, радуйтесь, что это не тюрьма. Почти все из нас рано ложатся спать, потому что детям рано вставать на занятия, а нам все равно больше нечем заняться. В моей комнате — пять двухъярусных кроватей вдоль стен, с одинаковыми синими пластиковыми матрасами. Под кроватями стоят пластиковые контейнеры для хранения наших вещей. У большинства из нас вещей нет. Есть один пластиковый стол, разрисованный под шахматную доску и нарды. Мы не играем. У нас нет шашек, и к тому же никто из нас не знает правил. Есть дверь, которая не закрывается на замок, и окна из оргстекла, затянутые рабицей. Иногда дети плачут по ночам, но им не разрешают спать с матерями; охранники приходят посреди ночи, и плач прекращается. Здесь слишком много людей. Об этом нам тоже говорят охранники. Они жалуются, что здесь слишком много людей и слишком мало охраны, и неподалеку отсюда строится еще одно место вроде этого, но строительство затянулось. Охранники обсуждают это между собой, но мы все слышим и повторяем за ними: здесь слишком много людей. Мы говорим друг другу: должно быть, это значит, что нас скоро отсюда выпустят. Кажется логичным, что нас скоро выпустят, если здесь и так скопилось слишком много людей. Некоторые буквально умоляют: просто депортируйте меня уже.

Я такого не говорю. Здесь мы все-таки в большей безопасности. Я сбежала от убийцы своего брата. От незатихающего насилия. От правительства, чьим ответом стала милитаризация улиц. Конечно, не без помощи США. Конечно, об этом в новостях не говорят. Я боюсь среды, порождающей насилие. Я боюсь полиции. Я боюсь армии. Я боюсь того, как смогу выживать в стране, где официальной валютой является американский доллар, и фермеры едва могут позволить себе abono[31] для milpas[32], зато богачи нанимают для себя частные охранные фирмы. Я боюсь каждую минуту каждого дня, думая о своей жизни здесь, думая о своей жизни в другом месте, думая об Ане, думая о моих соотечественниках, о моих удивительных соотечественниках, о том, как много молодых людей умирает на улицах. О родителях, которые отправляют своих детей в неизвестность, зная, что, возможно, они и не доберутся до Америки, но вдруг доберутся. Вдруг у них получится, и вдруг не получится, если они останутся там. Я знаю все это, потому что женщины, которым пишут письма или звонят, спрашивают за меня о моем родном городе, женщины, у которых есть сестры, дяди и кузены по всему Сонсонате. Большинство их этих женщин пересекли границу совсем недавно. Из камер погранохраны, где кондиционер врубают на максимум, из холодильника — и сразу сюда. Если меня заставят вернуться, нам с Аной придется искать новое место для жизни, более безопасное. Но где, как, на какие средства? На липком, потном матрасе я поворачиваюсь лицом к стене и думаю: какой страх можно считать обоснованным? Существует так много видов страха. Мне не нравится, что комнаты не закрываются на замок.

* * *

Иногда по утрам я встаю очень рано. Я встаю в шесть и иду в общую комнату, пока там еще никого нет. Я люблю включать DVD-диск от National Geographic, который подарила мне еще одна женщина. Я уже засмотрела его до дыр. Фильм на английском, но я кое-что понимаю из того, что говорит рассказчик с бархатным голосом. Я любуюсь вспышками ярких перьев, ветвей, листвы и неба. Я смотрю, не перематывая, пока не дохожу до своей самой любимой части. Камера наезжает, и я вижу их: птенцов гоацина.

Птенцы гоацина не похожи на своих родителей. У молодых гоацинов на каждом крыле есть по два когтя. У взрослых особей когти исчезают, но в детстве они могут лазить по деревьям, нырять в воду и выныривать с помощью когтей на своих крыльях, и если нужно, сражаться с хищниками. Прекрасные гоацины, мои любимые из всех птиц. У них кроваво-красные радужки и оперение цвета морской волны вокруг глаз. У них красные гребни, которые торчат вверх, как корона. Такой я представляю себе свою дочь и вижу, как она летит навстречу мне через эти ворота, как сбрасывает с себя наручники и, к удивлению сотрудников иммиграционной службы, расправляет крылья и злобно хлопает ими, поднимаясь высоко над этими стенами, над сеткой-рабицей, над будкой охраны. Такой я ее вижу, когда она подходит ко мне, раскинув руки, с солнцем в животе, королевская особь, созданная из тонкой кости, перьев и смеха. Моя дочь знает, что она — королевская особь и готова выпустить свои убийственные когти.

4. Крутая

Джанетт

Майами, 2002

Губы Джонсона были как резиновые слизни. Его дыхание — затхлым и жарким, хотя песок холодно колол спину Джанетт. Она уклонила голову, когда он снова попытался поцеловать ее, как будто, отвернувшись, могла сделать вид, что ничего не происходило, и рядом с ней был только океан. В Майами-Бич никогда не бывает по-настоящему темно, даже в безлунную ночь. Оушен-драйв разливала неон по умирающей улице, по бетонным стенам, по песчаным дюнам, вплоть до самого берега. Зловещий зеленый указателей, кукольный розовый — они были омыты цветовой палитрой ночи, пошедшей наперекосяк.

Сначала Джанетт заметила руку. Распухшая, она лежала ладонью вверх на мокром песке. Кожа лилово-красная, как сердце, выдернутое из тела. Джанетт даже подбадривала его. Давай, мое маленькое сердечко, беги в море, прочь из момента. Потом она проследила взглядом за линиями, углами, и ей предстала более полная кривая: плечо, когда вода отступала, колыхание груди, когда вода накатывала обратно.

— Твою мать, — прошептала она. Шоковое состояние придало ей сил, которых не хватало еще секунду назад. Джанетт уперлась пятками в песок и спихнула с себя Джонсона.

Он повалился на бок, на локоть.

— Какого хрена? — Он проследил за ее взглядом: отступающая вода, тело. — Бля!

Они вскочили на ноги. Майка Джанетт была задрана до подмышек. Соски торчали сквозь тонкий фиолетовый лифчик. Она поправила топ и натянула джинсовые шорты, спущенные до лодыжек. Они подошли чуть ближе к кромке воды, но остановились, не доходя до тела, словно их удерживало невидимое ограждение.

Джонсон сказал что-то очевидное. Что-то вроде:

— Ебаный свет. Это же труп.

Тело принадлежало женщине лет не то сорока, не то шестидесяти. Невозможно было сказать точно.

— Что будем делать? — выдавила она.

Глаза покойницы были открыты, зрачки устремлены куда-то за горизонт. Они помутнели, и возникало ощущение, что если к ним прикоснуться, они окажутся каменно-твердыми на ощупь. Рот женщины был слегка приоткрыт, как будто смерть пришла к ней, не дав договорить какую-то совершенно невинную фразу. «Как там погода?» — и губы едва сомкнулись на «да».

— Бля, я не знаю. Твою мать! Я в ничто. Ща, минутку. Нужно подумать. Одну минутку. — Джонсон пригладил рукой жидкие волосы, еще оставшиеся на его почти облысевшей голове.

Мгновение назад Джанетт стояла на пороге того, чтобы стать той, кем она всегда хотела быть, думала, что наконец-то пройдет по коридорам школы Гейблс-Хай как одна из крутых девчонок, из тех, у которых есть парни, и кому не приходится врать о своем сексуальном опыте. Они всегда интриговали и пугали ее. Они знали такие вещи, о которых ей приходилось лишь читать в романах в мягких переплетах с потертыми корешками или смотреть на канале HBO поздно вечером, приглушив громкость, чтобы не услышали родители. Джанетт, горящая своим желанием, верила, что может подцепить от крутых девчонок, от классных девчонок немного их крутизны, как будто та была заразной. Она пыталась вращаться на их орбите, надеясь, что они увидят в ней свою. Но до этой ночи жила в страхе, что рано или поздно все уличат ее в том, какая она на самом деле.

А теперь она стояла перед мертвым телом и знала такое, чего никогда не узнает ни одна из крутых девчонок.

* * *

Начиналось так: две девушки в джинсовых микрошортах торчали возле заправки. Машина Саши была припаркована на стоянке закусочной. Только что девушки поужинали там стопкой панкейков. Они скучали. Мать Саши укатила к своему дружку в Уэст-Палм-Бич, где проводила почти каждые выходные. Мать Джанетт была дома, восстанавливаясь после утяжки живота. Отец тоже был дома, пьяный.

Они раздавили косячок на двоих в Сашиной машине, заехав на мойку. Они часто так делали: ставили машину на мойку, заказывали «делюкс-супер-плюс» и таким образом освобождали себе пятнадцать минут чистого времени. Это так приятно, когда машина движется сама по себе, тащит тебя вперед, и не нужно принимать никаких решений. Сквозь стену дыма Джанетт наблюдала, как автоматические валики возят по лобовому стеклу Сашиной машины огромными, неуклюжими робо-лапищами из войлока. Робот и Джанетт пыхнули друг на друга горячим воздухом. Потом девушки, хихикая, выкатились на дневной свет и открыли окна, чтобы проветрить машину, а скучающий молодой сотрудник мойки рассчитался с Сашей и покачал головой, как бы недоумевая и, вероятно, немного завидуя. Потом — панкейки. Потом им захотелось сигарет. Так они и притащились на заправку.

У Джанетт и Саши была отработанная схема. Они вставали в стороне от входа, у автоматических колонок, вне поля зрения управляющего, который обслуживал кассу в магазине при заправке. Они наблюдали за мужчинами, вылезающими из своих тачек, и ждали подходящего. Самым хорошим вариантом были мужчины старше тридцати, без подружек, жен и детей в машине. Просить у Джанетт получалось лучше, чем у Саши. Конечно, она никогда не говорила этого Саше прямо, но про себя знала: это потому, что она красивее. Саша, с ее маленькой грудью и любовью к ободкам для волос, выглядела младше своих лет. Единственные мужчины, которые заглядывались на Сашу на заправке, были совсем старыми, а они между собой согласились, что их потолок — шестьдесят. Слишком старые мужчины были омерзительны.

В ту субботу Джанетт пробовала подкатить еще к одному парню до Джонсона. Лет примерно тридцати, с короткой стрижкой и татуировкой Флориды, внизу которой готическим шрифтом было написано: «да здравствует штат солнца и оружия». Она была уверена, что он купит им сиги. Но парень только рассмеялся, отодвинув Джанетт в сторону, и, окинув взглядом ее тело, снял с рычага топливный насос.

— Детка, я на УДО, ты того не стоишь, — сказал он.

Это было унизительно. Поэтому со следующим парнем, с Джонсоном, она особенно расстаралась: она поправила лифчик так, чтобы грудь вываливалась из выреза ее оранжевого топа, втянула живот, освежила клубничный блеск и светло-коричневую подводку на губах. Капнула немножко «CK One» в ложбинку между грудей.

Джонсон подъехал на побитой кроваво-красной «Тойоте». Одетый в шорты цвета хаки и белую футболку с выцветшими синими буквами «магазин тони все для рыбалки», он выглядел как чей-то батя или как один из дружков Сашиной матери. У него были зеленые глаза, щербатая от акне кожа, мускулистые руки, плотно обтянутые рукавами футболки. У «Тойоты» были тонированные стекла.

Жуя жвачку, Джанетт приблизилась к нему. Она улыбнулась своей самой приятной улыбкой, как нравилось ее отцу. «Улыбнись, это твоя лучшая черта», — говорил он ей каждое утро перед тем, как она уходила в школу.

Джонсон, с бумажником в руке, поднял на нее глаза. У него на лбу выступили капельки пота. Она поздоровалась, он смерил ее взглядом, но не улыбнулся в ответ.

— Я хотела спросить… — Джанетт прикусила нижнюю губу и посмотрела в сторону двери магазина. Ламинированная табличка на стекле гласила, что «у сотрудников нет доступа к сейфу».

— Мы с подругой, — она указала на Сашу кивком головы, — хотели купить сигареты, но забыли свои удостоверения. Если я дам вам деньги, не могли бы вы купить нам пачку ментоловых «Мальборо»? В зеленой пачке? — Она протянула ему смятую двадцатку и снова улыбнулась своей лучшей улыбкой.

Джонсон прищурился.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

Он нахмурился и склонил голову вбок, улыбка смягчила его черты.

— А если, скажем, мне не нужны твои деньги? Если, скажем, я просто хочу помочь?

Ночь была душная, и пальцы Джонсона оставляли влажные отпечатки на его бумажнике. Он не сводил глаз с груди Джанетт, и она поняла, что он у нее на крючке. Она теснее свела руки. Крестик на золотой цепочке скрылся между мясистыми холмиками.

— Вовсе не обязательно, — сказала она.

Просить сиги было и так достаточно неудобно; Джанетт не умела принимать дополнительные одолжения. Она бросила взгляд на Сашу, но та грызла ноготь, не обращая на них внимания.

— Мне только в радость, — сказал Джонсон. — Возможно, ты могла бы отплатить мне услугой за услугу.

Джанетт не была дурой. Она сразу все поняла. «А-а», — щелкнуло у нее в голове. Она знала, когда то, что ее хотят, превращалось в то, что ее хотят. Обычно ее немного пугало мужское внимание. Когда она шла к Сашиному дому по Кендалл-драйв — улице, напоминающей перегруженное шоссе, — мужчины то и дело гудели ей вслед, увязывались за ней, останавливались, чтобы просто попялиться на нее и что-нибудь крикнуть. Ей это нравилось. Она это ненавидела. Она считала это данностью жизни, как стоять на светофоре и ждать зеленого, или брать зонтик в дорогу на всякий пожарный.

Но она представляла, как эти мужчины выполняют свои обещания, заталкивают ее в свои машины и трахают ее, трахают ее сочную жопу. Этим ведь занимались все эти классные, крутые девчонки, да? Трахались. Но она не могла себе вообразить, чтобы популярные мальчики из школы, такие как Крис, Рауль и Марсело, разговаривали подобным образом со своими девушками, так неприкрыто выражали свою похоть. Ее восхищало то, что она была способна внушать такое желание, такие импульсы. Ее удивляло, что те же самые мужчины, которые свистели ей вслед, делали такие же вещи, какие, скажем, делали ее мать и отец. У нее в голове не укладывалось, чтобы ее отец трахал ее мать. Она думала: «Должно быть, эти мужчины хотят меня больше, чем кто-либо хочет мою мать, больше, чем кто-либо хочет самую крутую девчонку в школе». И тогда она чувствовала себя хорошо.

Поэтому она продолжила улыбаться Джонсону. Притворялась, что не понимает.

— Какой услугой? — спросила она.

Джонсон рассмеялся. Он огляделся. Он был из тех мужчин, которые безостановочно оглядываются по сторонам, как будто все его реплики написаны на карточках, разбросанных вдалеке.

— Что делаете сегодня вечером, девочки? Конечно, после того, как покурите?

Джанетт думала, чего он хочет. Она думала, согласились бы мужчины, которые хотели ее трахнуть, просто кататься ночью по городу. Она заметила грязь под ногтями у Джонсона. Она подумала, что он был их тех людей, кто или делает что-то своими руками, или разбирает на части, кто разбирается в технике так, как никогда не разбирался ее отец.

— У нас нет планов, — ответила Джанетт.

Мужчина кивнул.

— Ясно.

Джонсон бросил взгляд на карточку слева, на карточку справа, затем открыл дверцу и взял что-то с пассажирского сиденья. Он протянул ей флаер.

На нем изображалась женщина в серебристо-металлическом бикини, вся блестящая от масла, ее волосы каскадом спадали ей на плечи. Женщины чуть приоткрывала рот. Она была так рада оказаться на этом флаере. Она хотела, чтобы ее трахнули.

«TMS Продакшенz представляет: Мокрые и Дикие» — гласил флаер.

— Что это? — спросила Джанетт.

Джонсон смотрел, как Джанетт смотрит на флаер.

— Ты когда-нибудь была на пенной вечеринке, малышка? — спросил он. — Начало через час. Длится до самого утра.

«До самого утра, для всех возрастов, — сообщалось на флаере. — Дамам не спрятаться».

Мелкие контурные лица пяти мужчин окружали женщину в бикини, чьи упругие груди размером с их головы сияли, как яблоки. Это были лица диджеев: DJ Zтар Zтрак, DJ Тэз, DJ Джуси Джей. Над их головами как ореолы кружили пузырьки.

— Сейчас спрошу у подруги, — сказала Джанетт.

* * *

Саша и Джанетт впервые поссорились. Саша сказала, что нет, ни в коем случае, она никуда не пойдет с незнакомым мужчиной. Это разозлило Джанетт. Наконец-то с ними что-то происходило. Что-то, помимо кайфа на автомойке и панкейков. Что-то происходило с Джанетт, помимо отца, который голым и потным вырубался на диване, и матери, которая аккуратно красила глаза после слез и мазала лосьоном с ароматом ванили в ложбинке между грудей, потому что, говорила она, у каждой женщины должен быть «индивидуальный аромат». Наконец происходило что-то непредсказуемое. Джанетт не понимала, почему девушке вроде Саши, которая прыгала с парашютом и вела машину под кайфом и без ремня безопасности, никогда не хотелось узнать, что могут дать им желавшие их мужчины в машинах.

— Я все равно пойду, с тобой или без тебя, — сказала ей Джанетт и в этот момент поняла, что Саша притворялась еще больше, чем она, что Джанетт круче и вращается ближе к тем девчонкам, которыми они обе себя считали.

— Я не буду за тебя вписываться, если ты застрянешь в Саут-Бич или где-нибудь еще, — предупредила Саша. Джанетт услышала, как звякнула дверь. Джонсон вышел из круглосуточного и, улыбаясь, помахал им пачкой «Мальборо». — И можешь оставить себе эти дурацкие сигареты.

— Ну и пожалуйста, ну и иди домой, про вечеринку расскажу тебе завтра, — сказала Джанетт. — А я еще считала тебя своей лучшей подругой.

— Бред какой-то, — сказала Саша, уже направляясь к парковке закусочной. Джанетт позволила себе на секунду задуматься, как стыдно станет Саше, если тело Джанетт найдут завтра на дне какого-нибудь озера или еще хуже того. Она не рискнула задумываться о «хуже». Она была взбудоражена приятным волнением — и страхом. Две эмоции, в большинстве случаев слишком похожие, чтобы их различать.

Страх — это был ее пьяный отец.

Но сейчас она чувствовала что-то другое. Она чувствовала себя взрослой.

Как-то раз мать Джанетт пыталась поговорить с ней о сексе. Она нашла презерватив в ее сумочке, которую мать решила одолжить, даже не спросив разрешения, что разозлило Джанетт. Это была винтажная стеганая сумка от Шанель, подарок отца на ее тринадцатилетие. Отец преподнес ей свою любовь — отец, который никогда и ничего не покупал ее матери. И когда мать без спроса взяла у нее сумку, Джанетт почувствовала в этом попытку присвоить себе это чувство.

Ей понравилось, когда мать, найдя презерватив на дне сумки от Шанель, решила, что Джанетт трахают мальчики. На самом деле она просто флиртовала с Мэнни, одним из популярных ребят в классе, одним из тех, кто через год вылетит из школы. Он сидел с ней за одной партой на химии и списывал ее ответы. Она хорошо знала химию.

— Любишь без резинки? — спросил у нее Мэнни однажды во время урока. Джанетт понятия не имела, о чем он. Теперь-то она знала, а тогда сделала вид, что знает, потому что ей понравилось, что Мэнни посчитал ее такой девушкой, которая должна это знать. Ей понравилось, что Мэнни ущипнул ее за талию и подмигнул, когда сказал это.

— Ага, — сказала она, жуя жвачку, и пожала плечами.

— Офигенно, детка. Я тоже, — сказал Мэнни. — Ну, значит, ни мне, ни тебе это не понадобится, — он протянул ей презерватив и заржал.

Учитель отругал их, и никчемные девочки, те, которых никто не хотел, посмотрели на них с негодованием. Джанетт сохранила презерватив и каждый день или вечер перекладывала из сумки в сумку или в рюкзак, которыми пользовалась, как напоминание о том, что ее хотят. Она думала о том, что, когда это наконец случится и ее трахнут, она достанет презерватив, и парень, с которым она будет, поймет, что другие мужчины тоже хотят ее.

— Я не собираюсь делать вид, что могу тебе помешать заниматься… ну, ты понимаешь… — сказала ее мать, избегая встречаться взглядом с Джанетт. — Я просто хочу, чтобы ты понимала, что никто не захочет тебя… для серьезных вещей, таких как брак… если ты, то есть если тебя… в общем, если до этого тебя уже попользуют.

Джанетт хихикнула. Никто не выглядел более попользованной, чем ее мать. Джанетт бы никогда не сказала этого вслух, но она знала, что ее мать просто завидовала, потому что отец больше не хотел ее пользовать. Потому что никто больше не хотел пользовать ее мать. Потому что ее мать стала бесполезна.

По дороге в Саут-Бич Джонсон сказал Джанет, что его зовут Джонсон. Джанетт смутилась, что не догадалась спросить. Она не назвала своего настоящего имени. Она сказала Джонсону, что ее зовут Каро. Каро звали самую сексуальную, самую популярную девочку в школе. Каро встречалась с Мэнни в прошлом году, а значит, Каро любила без резинки.

— Сколько тебе лет на самом деле? — сказал Джонсон, вручную переключая передачу и выезжая на шоссе. — А знаешь что? Можешь не отвечать. Мне ведь и самому пиво без документов не продают, ха-ха-ха.

Джанетт не поняла. Она так устала притворяться, что все понимает. Она сменила тему:

— Я бывала в клубах.

— Да ну?

Радио в машине Джонсона было настроено на хип-хоп-волну. Джанетт подумала, что он выглядит слишком старым, чтобы слушать рэп, но потом решила, что думает так только потому, что ее родители никогда не слушали хип-хоп-волну, только легкую музыку и испанское радио, и она решила, что именно это слушают все взрослые, достигшие определенного возраста.

— Да. В Саут-Бич. Я так напилась. Было классно.

Она не соврала. Два месяца назад она воспользовалась удостоверением Сашиной сестры, и хотя они были лишь отдаленно похожи, охранник в клубе «Club Togre» бросил один взгляд на ее кроп-топ со стразами и поднял перед ними бархатный канат. Она помнила, как танцевала на столе. Помнила, как взрослые мужики один за другим покупали ей выпивку. Помнила Сашин накладной хвост, из-за которого ее волосы казались длиннее и гуще. Помнила, как ее рвало на обочине дороги по дороге домой.

— Сегодня тоже будет классно. Была когда-нибудь на пенной вечеринке?

— Да, — соврала Джанетт.

После неловкой паузы она спросила:

— Чем ты занимаешься? — Взрослые всегда задают друг другу этот вопрос, если верить фильмам и телесериалам. Они проезжали мимо небоскребов в центре города, а значит, Майами-Бич был уже в нескольких минутах езды. В высотках зажигались отдельные окна, как светодиодные мозаики из ее детства. Она представила, как протягивает руку и собирает окошки себе в ладонь, чтобы весь город погрузился во тьму.

Джонсон уставился на нее, прежде чем снова перевести взгляд на дорогу.

— Ты проститутка или что?

— Что?

— Что у тебя на уме? Денег ты от меня не получишь. Что ты хочешь от меня?

— Ладно, — сказала Джанетт, прикидывая объем своей следующей лжи. — Я скажу все как есть. Мне семнадцать с половиной. — Она думала, что он именно это хотел от нее услышать. Она думала, что это успокоит его.

Но Джонсон только нахмурился.

— Я тебя не понимаю, — сказал он.

Они ехали молча, пока не пересекли мост, ведущий к пляжу. Человеческий пейзаж изменился. Женщины на шпильках. Мужчины в костюмах. Секс и сексуальность лились из всех щелей.

* * *

Но клуб совершенно не оправдал ее ожиданий. Они миновали места с длинными очередями, где худые женщины сверяли имена с клубными списками. Они миновали отельные вестибюли, вдоль которых выстроились скучающие парковщики, присматривающие за дорогими автомобилями. Их клуб находился в переулке за Оушен-драйв, где пахло мочой и плесенью. Здесь не было ни очереди, ни бархатного каната. Здесь был один худощавый парень с красными глазами, который даже не спросил у нее удостоверение, чем запросто мог бы вскрыть ее ложь. Он вручил им обоим оранжевые браслеты.

В клубе было всего несколько человек. Больше мужчин, чем женщин. Несколько таких же, как она, старшеклассниц. Пространство представляло собой маленький черный прямоугольник с похожим на шланг приспособлением, выдувающим пузыри мыльной пены, которая доходила Джанетт до пояса. Диско-шар бешено вращался под потолком. «Отрывайся на полную, — предлагала Мисси. — И если ты хочешь меня… давай, не тяни и возьми меня»[33]. Ее заглушил воздушный гудок.

Но Джанетт не выразила удивления. Она предложила Джонсону выпить, и он согласился. Она попросила у него «Амаретто сауэр», о котором Саша рассказывала ей в первом клубе, но он вернулся с чем-то под названием «Лонг-Айленд айс ти».

— С «Бакарди 151»! — прокричал он ей в ухо, перекрывая музыку. — Посмотрим, из какого ты теста. Мы сегодня классно повеселимся, малышка.

Она выпила свой коктейль залпом, чтобы произвести на него впечатление. Вроде бы он остался впечатлен. Он купил ей еще коктейль. Джанетт подумала о том, что еще может сойти ей с рук. Она была заворожена своей новообретенной силой. Мужчины хотели тратить на нее деньги, совсем как ее отец. Она чувствовала себя Королевой Каро, повелительницей мужчин, и плыла по своему пенному царству, наблюдая за тем, как женщины в бикини трутся о мужчин с рубашками, задранными до шеи. Ей нравилось, как они двигались, будто бы тоже сознавали свою силу. Но как она могла с ними соперничать? Как она могла показать Джонсону, что может быть еще более желанной?

От выпитого кружилась голова. Она решила пойти еще дальше. Она наклонилась и погрузила руки в пену. Все равно что в облако. Она почувствовала, как ее шорты задрались выше на ягодицах. Она представила, как Джонсон хочет ее ягодицы. Она подалась ему навстречу.

Но он ничуть не удивился. Он просто схватил ее за талию и сильнее дернул на себя. В одной руке он держал стакан, и он наклонил его, и струя жидкости потекла вниз по ее спине, попала ей на волосы, а потом в уши, а потом в нос.

Джанетт покачала головой и почувствовала головокружение. Она выпрямилась.

— Маленькая извращенка! — прокричал Джонсон ей в ухо. Он вытащил из заднего кармана косяк и зажигалку и закурил. Он протянул косяк Джанетт. Она заметила, что за ней наблюдают двое стоящих рядом парней. Она собрала губы трубочкой, всасывая дым из косяка, и посмотрела одному из них прямо в глаза.

Джонсон потел. В подмышках у него расползались мокрые круги. В его машине пахло сигаретами и потом, а теперь он сам пах, как его машина. Он совсем не походил на ее отца. Отец Джанетт был пьяницей, но опрятным пьяницей. Вращая бедрами, она протанцевала вокруг Джонсона. Ее отец ходил на работу в костюме и в больнице переодевался в хирургическую форму. От него всегда пахло «Листерином» и медицинским спиртом. Она положила руки на колени и чертила задницей круги в воздухе. Он лишь однажды прикоснулся к ней, когда был пьян.

Джонсон смачно прихватил ее за задницу и провел пальцем по шву ее шорт. Это заставило ее выпрямиться. Она не могла объяснить, почему вдруг почувствовала себя по-другому. Ничего не изменилось. Она не могла объяснить, почему Джонсон вдруг начал вызывать у нее нешуточное отвращение. Она хотела домой. У нее кружилась голова. Джанетт опустилась на мокрый от пены пластиковый стул и почувствовала, как ее шорты пропитываются влагой.

Она попыталась представить, как бы выглядело это место с выключенным звуком — все эти нелепые движения тел, все мужчины, которые разглядывают эти содрогающиеся тела, потеют, тяжело дышат. Единственная женщина за баром, одетая в черное бюстье, смотрела на все так, словно сама наблюдала за происходящим с выключенным звуком. Только она видела, до чего забавно все это было. Джанетт хотелось расцеловать ее, единственного живого человека здесь.

Джонсон дернул подбородком и схватил ее за руку. Он потащил ее в угол за туалетами. Каждая стена здесь была зеркальной. Тесное пространство напоминало калейдоскоп, и Джанетт улыбнулась, представив себя осколком цветного стекла, которое видоизменялось, складывалось в разные узоры. Я звезда. Я «Волшебный глаз»[34]. Я абсолютно ничто.

Джонсон достал из заднего кармана маленький пакетик белого порошка и брелок с тремя ключами. Он запустил ключ в пакетик, как будто зачерпывал сахар чайной ложечкой. Потом одним ловким движением поднес ключ к своему носу, глубоко нюхнул и запрокинул голову. Он помотал головой, как собака после дождя.

— Вот это да!

Джанетт никогда не видела, как употребляют кокаин. В школе она даже не знала никого, кто хотя бы мельком упоминал о кокаине. Она всегда считала, что кокаин — это наркотик для наркоманов, вроде шприца с героином, наркотик, который в ее кругу никто и никогда не стал бы употреблять. Наркотик, который существовал для того, чтобы ее наркотики — трава, редкая таблетка экстази или рецептурного лекарства чьей-нибудь мамы — не считались настоящими наркотиками.

— Вмажься, — сказал ей Джонсон, снова окуная ключ в порошок и поднося его к лицу Джанетт.

Она боялась, и он все еще вызывал у нее отвращение. Но еще больше она боялась того, что может произойти, если Джонсон поймет, что она совсем не та девчонка, за которую он ее принимает. Какое унижение обрушится на нее, особенно если он бросит ее на пороге, как маленького ребенка, и ничего в ее жизни не изменится за эту ночь. Единственным способом стать круче самых крутых девчонок было сделать то, чего даже они не стали бы делать. Голова кружилась все больше и больше. Ее уже тошнило.

— Ты никогда не пробовала, что ли? — спросил Джонсон, его глаза внезапно превратились в сплошные зрачки, в яичницу с черными желтками.

Джанетт ничего не ответила.

— Просто вдыхай как можно глубже, так глубоко, как будто пытаешься вдохнуть его прямо в череп.

Джанетт взяла ключ и снюхала, как Джонсон. Она запрокинула голову назад, как он, словно повторяла это действие так много раз, что довела его до автоматизма.

Она почувствовала, что тонет. Она почувствовала, что случайно вдохнула воды во время шуточной потасовки с друзьями в бассейне. Ее лицо горело огнем, что-то металлическое покатилось по задней стенке горла. Во рту стоял такой вкус, как будто она наглоталась крови.

— Хорошая девочка, — сказал Джонсон и стиснул ее ягодицу. Он сунул кончик ключа в рот Джанетт. — А теперь будь хорошей девочкой, поводи этим по деснам. Вылижи этот ключ дочиста.

Джанетт сделала, как ей было велено, ощутив во рту еще больше металла. Еще больше крови. Она почувствовала, как часть ее рта изнутри онемела.

Кайф пришел так быстро, что Джанетт даже усомнилась, что это действительно он, а не какие-то выкрутасы воображения. По телу растеклось электричество, и головокружение исчезло. Ее охватили восторг и острое ощущение того, что вот-вот произойдет что-то фантастическое. Она словно очутилась на рубеже совершенно новой жизни и не верила, что когда-то могла сомневаться в себе. Она была потрясающей! Королева Каро, помноженная на бесконечность в квадрате, повелительница всея танцпола, убийца всех мужчин. Что бы она почувствовала, если бы сейчас взяла реванш над Джонсоном? Если бы на исходе ночи разрубила тело Джонсона на куски, чтобы все его знакомые недоумевали: «О чем он думал, подсаживая к себе в машину незнакомку, она ведь могла оказаться серийной убийцей!»

— Пойдем потанцуем! — выпалила она, торопясь сказать все слова как можно быстрее.

У Джонсона на губах играла гротескная улыбка, как у марионетки. Он еще сильнее вспотел. А Джанетт просто хотелось танцевать, танцевать, танцевать. Ей просто хотелось убить, убить, убить его. Вот же оно, решение! Как она сразу не догадалась? В следующий раз, когда ее отец навалится на нее спьяну, требуя слишком крепкого объятия, в следующий раз, когда у него случится вспышка ярости, она просто убьет его. Как просто. Музыка расщепилась на отдельные ноты. Это, наверное, кайф от травки просочился в кайф от кокса, подумала она. Она вдруг стала четко различать каждый музыкальный инструмент, каждую перемену в темпе, каждый бит, каждую строчку текста. Музыка стала осязаемой, как газ в воде; если бы кто-то спросил ее в тот момент, какова на вкус каждая нота, она бы знала ответ.

Они танцевали, но в танце больше не было секса. В нем было чудо обладания собственным телом. Чудо абсолютного непонимания принципа работы нейронов, механики шевеления собственной задницей, ничуть не мешавшего ей заниматься именно этим. Она танцевала под «Тебе не по плечу такая, как я»[35]. Она кричала: «За всех mamis и seńoritas[36], кубинок и пуэрториканок!» Она кружилась и думала: «Ты напоминаешь мне одну девчонку, которую я когда-то знала…»

Перевалило за три часа ночи, когда они покинули клуб. У Джанетт был при себе телефон, но ей никто не звонил. Она подумала о своей матери, опухшей после операции, вялой от обезболивающих, которыми накачал ее пластический хирург. Они будет спать. Она, вероятно, не заметит, как поздно Джанетт вернется домой.

Ее начало отпускать. Теперь, ощущая, как улетучивается эйфория, Джанетт чувствовала панику, мучаясь осознанием того, что ее уверенность в себе была ненастоящей, просто она повелась на химическую обманку. Она не помнила, где Джонсон припарковал машину, но он вел ее под руку к океану, и они уже пересекали бульвар, направляясь в сторону дюн.

— Куда ты меня ведешь?

Джонсон тоже выглядел подавленным. Теперь он был просто зол. В клубе он перестал танцевать и чуть не врезал парню, который окинул Джанетт взглядом с головы до пят. Вмешался вышибала, и Джонсон сказал, что они уходят.

— Пойдем, посмотрим на океан, — сказал он и даже не обернулся к Джанетт, продолжая вести ее за руку.

— Зачем?

Он не ответил. Джанетт ужасно устала. Она просто хотела домой.

На пляже было достаточно темно, чтобы никто не мог их заметить, если только не спуститься по лестнице к берегу и не подойти к ним вплотную. Но не настолько темно, чтобы она не видела глаз Джонсона. Силуэт Майами-Бич образовывал вокруг них электрифицированный венок. Джанетт вдохнула соленого воздуха и услышала слабый рокот волны. Ну, что же, делай, что хотел. Вода блестела глянцевой чернотой, сплошной чернотой, и яхты покачивались вдалеке, как маленькие сверкающие поплавки, когда он вжал ее в песок.

Ее спасло мертвое тело. Позже она будет возвращаться к этому моменту, отчетливо сознавая, что ничто другое не остановило бы руки Джонсона, хозяйничающие на ее теле и в ее голове, впечатывающие ей в память звук кожи, трущейся о кожу, который она будет со стыдом вспоминать всю оставшуюся жизнь. Позже она будет стоять на берегу, наблюдая за колебаниями волн вокруг бездыханной женщины, и только тогда почувствует глубокую скорбь по этому телу, спасшему ее собственное.

— Я вызову полицию. Сообщу насчет тела, — сказала она, а Джонсон ответил:

— Рехнулась? Мы оба угашенные. Тебе лет двенадцать. Бля. Черт.

— Мне пятнадцать! — сказала она.

Справа от них опасно покосилась стопка пляжных лежаков, перемотанных металлической бечевкой. Пустая спасательная будка роняла тень на их грязные пластиковые рейки.

— Твою мать! — заорал на нее Джонсон. — Твою мать! Это же срок, черт возьми, это реальный срок!

Джанетт уставилась на покосившуюся башню лежаков. Ей хотелось забраться по ее перекладинам на самый верх и уснуть там этакой посрамленной принцессой на горошине.

— Мы же не можем просто оставить ее здесь, — сказала она. — Мы что, просто оставим ее здесь?

Джанетт не привыкла к мужчинам, которые молчат в ответ. Мир казался намного опаснее, намного неопределеннее, чем всего день назад. Пряди волос мертвой женщины как медузы колыхались на волнах. Ее волосы были цветом как волосы Джанетт, цветом как волосы ее матери.

До этого Джонсон разулся, и теперь, когда он вышагивал вдоль берега, его ноги в носках оставляли маленькие овальные гнезда на мокром песке. Джанетт поставила ногу в один из маленьких бассейнов-следов и поразилась пустоте.

— Уходим, — сказал Джонсон, хватая ее за руку и подталкивая в сторону своих кроссовок и влажной футболки, сваленных в кучу. — Давай возьми себя в руки и поторапливайся.

— А как же?..

— Найдут. Кто-нибудь найдет тело утром.

Джонсон ринулся к Оушен-драйв, придерживая штаны рукой и вихляя, как утка. Джанетт — за ним, думая о том, что их следы, ведущие прямо к телу, не сулят ничего хорошего. Она думала, сможет ли вызвать полицию из машины. Но как она объяснит, почему они убежали? И почему она вообще оказалась на пляже посреди ночи?

Улица была пустынна, освещенная яркими фасадами отелей в стиле ар-деко, и все здесь казалось не более реальным, чем искусственная рождественская елка в гирляндах. Они пробежали два квартала от океана, встречая на пути лишь небольшие горстки ночных тусеров с помутившимися глазами, никак не реагировавших на их паническую, полураздетую гонку в никуда. Они пробежали мимо закрытых туристических магазинов, заставленных манекенами грудастых женщин в бикини и мужчин с пустыми лицами в нелепых футболках, на которых было написано что-то наподобие «секс-инструктор: первый урок бесплатно». Море шотов, хрустальные дельфины, белесые плоские морские ежи. Джонсон придерживает штаны рукой, Джонсон бежит вразвалочку, как ребенок, делающий первые неуклюжие шаги.

Случилось так: Джонсон хватает ее за плечи и валит на песок. Случилось так: маленький крабик в нескольких дюймах от отвернутой вбок головы Джанетт семенит своими крошечными ножками, словно перебирает пальцами по клавишам на пианино. Она не кричала и не сопротивлялась. Она не сказала «нет». Она ощущала беспомощность языка, неспособного выразить того понимания, что происходит именно то, чего она и ожидала, ее разочарования тем фактом, что непредсказуемости в очередной раз не случилось. Что незнакомые мужчины в машинах оказались именно такими, как все и предупреждали. Что секс — это просто секс, а не что-то такое, что очистит ее изнутри и переродит для новой жизни.

Когда Джонсон расстегнул ее шорты, когда он задрал ее майку, ей захотелось крикнуть, чтобы он остановился — не потому, что она этого хотела, но разве он сам хочет быть таким человеком постоянно и оправдывать все чужие ожидания? Разве он не знал, что это жутко утомительно? Она не выдавила ни звука, но это уже не имело значения. Джанетт поняла тогда: крутые девчонки не были счастливы. Возможно, никто не был.

Джанетт бежала за ним следом, пока не остановилась. Она бежала за ним до тех пор, пока Джонсон не перестал на нее оглядываться. Тогда она остановилась на пустой улице и свернулась калачиком на скамейке. Она думала, станет ли Джонсон ее искать. Она думала, как будет выглядеть рассвет на этой конкретной улице, как будет выглядеть тело в свете нового дня.

5. Дорогу ищите сами

Глория

Мексика, 2016

Когда тебя привезли туда, в центр для задержанных, я боялась, что ты все забудешь: ощущение воды в ванне (ее умиротворяющую невесомость, как в материнской утробе!), соленые запахи Майами, то чувство, что можно пробежать много миль и ни разу не наткнуться на стену или забор на своем пути. Я боялась, что заключение изменит тебя до неузнаваемости. Я боялась стать свидетелем переломного этапа, оглядываясь на который, я буду думать: «Вот он, момент, который загубил твою жизнь на корню», — или, еще хуже: «Я загубила твою жизнь на корню».

Но ты оказалась стойкой, и тут, наверное, нечему удивляться. Я видела, как мяукающие котята цеплялись за жизнь, когда их мать раскатывало в месиво из костей и меха под колесами машины беспечного водителя; почему с человеческим ребенком должно быть по-другому? Мне нравится думать, что ты во мне нуждаешься, но теперь я понимаю, что это чувство больше помогает моему собственному выживанию, чем твоему.

Когда тебя привезли туда, меня не переселили в другую комнату. В нашей людей уже было больше, чем спальных мест, хотя все говорили, что это запрещено. И ты спала вместе со мной на пластмассовой койке под колючим одеялом, и мы обе старались сжаться в размерах, чтобы освободить место друг для друга. Ты всего один раз спросила меня, куда мы попали и почему. Я тебе ответила, что это только на время, но к тому моменту прошли уже недели. Ты как будто почувствовала, что мне сложно дать тебе ответ, поэтому перестала спрашивать. Но я видела, как ты подавила свой вопрос, и это разбило мне сердце.

Тебе не понравилась новая «школа». Ты жаловалась, что уже перешла во второй класс, а тебя вынуждают ходить на занятия вместе с первоклассниками и детсадовцами. Ты называла их малышней, и я хотела, чтобы ты перестала расти и навсегда осталась в настоящем моменте. Ты говорила, что некоторые дети не понимали по-английски, но когда ты попыталась обратиться к ним по-испански, учитель запретил тебе это делать. Ты жаловалась, что уже знаешь все, чему тебя пытались учить. Я тяготилась и гордилась тобой одновременно.

Еда тебе тоже не нравилась, но к этому оказалось легче привыкнуть. Больно было смотреть на то, как ты теряешь вкус к пище, перестаешь получать от нее удовольствие. Я наблюдала, как еда становится для тебя рутиной. Но мне приходилось оплакивать и более трагичные потери. Как я могла думать о еде.

Забавно, как по-разному может выглядеть одно и то же место, если обрезать края картинки. Я смотрела, как ты играешь с другими детьми на индустриально-серой площадке, как звонко вы все смеетесь, как бегаете и прыгаете. Если бы не стена с сеткой-рабицей, возвышающаяся на заднем плане, это могла бы быть любая мультикультурная игровая площадка в любом мультикультурном городе, полном счастливых, не знающих горя детей. Это напомнило мне о времени моей юности, когда я жила в Сонсонате, задолго до твоего появления. К нам в город приехала группа христианских миссионеров, они строили у нас школу и церковь. Мы наблюдали за ними со ступенек наших домов и с облюбованных деревьев и видели, как они восхищались всем, чего мы сторонились, предпочитали самую примитивную одежду и непритязательную пищу, несмотря на туго скрученные рулоны банкнот в своих шнурованных кошельках.

Однажды, когда я играла с парой своих школьных друзей, одна из миссионерок подошла ко мне и заговорила по-испански.

— Несмотря на то, что твоя жизнь полна лишений, — сказала она, — ты очень счастливая. Ты могла бы многому научить детей в моей стране и поведать им о том, что действительно важно.

До того момента я и не знала, что моя жизнь полна лишений. Даже будучи взрослой, когда я повидала жизнь достаточно, чтобы сравнивать со своей, я по-прежнему удивлялась словам этой женщины. Интересно, чего она ожидала: что грустные, бедные люди грустят и бедствуют с утра до зари всю свою грустную и бедную жизнь? Она по ошибке принимала за счастье нашу реальность: то, как мы выживаем и строим жизнь из соломинок, за которые держимся. Но в глубине души она должна была знать, что лжет сама себе. Она мне сказала, что я знаю секрет, знаю, что по-настоящему важно в жизни, что делает человека счастливым. Если она действительно так считала, то непонятно, зачем тогда вернулась к себе на родину и оставила все это «счастье» позади.

Я клоню к тому, что тогда, в центре для нелегалов, мы еще шутили. Мы хихикали на нашей тесной койке, пока другие женщины не начинали на нас шикать. Мы шутили над ситуацией, в которой оказались, и это было достаточно забавно, чтобы заглушать растущий внутри ужас.

Почти месяц. Вот как долго ты смеялась на индустриально-серой площадке, скучала в классе, полном «малышни», забывала вкус материнской стряпни. Можешь считать, что тебе повезло, потому что по телевизору сейчас говорят о том, что теперь и детей сажают за решетку. Как будто мало было того, что они разлучали взрослых членов семьи, раскидывая их по противоположным концам страны. Я не думала, что может быть хуже. У тебя останутся детские воспоминания, которые не контролирует надзиратель, стоя чуть поодаль, сразу за кадром. За это я благодарна.

Я не знаю, много ли ты помнишь, но нам не сказали, куда нас везут. Я думала, что мы наконец предстанем перед судом. Я думала, что смогу выступить в свою защиту, отстоять обоснованность своего страха. Я готовилась. Вместо этого нас посадили в автобус с решетками на окнах и высадили в Мексике. Мы сальвадорки по национальности, но Мексика была всего в нескольких часах езды, и приехали мы именно оттуда, поэтому там нас и оставили. Сказали: «Отсюда дорогу ищите сами». Предполагалось, что нас передадут на руки мексиканской службе иммиграции, но их сотрудники, похоже, так и не появились. Или нас приняли за мексиканок. Все было очень неорганизованно. Я не знаю, как связаться с монахинями из центра для депортированных мигрантов, которые накормили нас в ту ночь и пустили на ночлег рядом со многими другими смятенными людьми. Если бы я могла с ними связаться, я бы сказала просто: «Спасибо. Вы помогли нам почувствовать себя в безопасности, хотя бы на одну ночь».

Для людей вроде нас в Мексике есть три варианта. Мы снова пересекаем американскую границу и рискуем подпасть под еще более суровое наказание, если нас поймают, потому что во второй раз мы уже будем считаться «рецидивистами». Мы возвращаемся в родные пенаты, в те места, откуда бежали когда-то, когда над нами нависла угроза голода, угроза смерти. Или мы остаемся здесь, с нашими товарищами по несчастью, и это тоже нелегкое решение: здесь нас будут преследовать, и нам не дадут спуска, заставляя нас в очередной раз набивать карманы чиновников, чтобы не оказаться в очередном фургоне, везущем в очередное неизвестное. А я все думала о том, насколько труднее стало пересекать границу, думала обо всех телах, превратившихся в скелеты в пустыне, обо всех телах, сложенных друг на друга в моргах; как много тел, слишком много тел. Тела, выброшенные на берег. Имена, которых мы никогда не узнаем.

Я выбрала последний вариант, остаться в Мексике, и я надеюсь, однажды ты поймешь, почему я так поступила.

Я понимаю, как тяжело тебе это далось. Ты не умела даже писать по-испански, ведь почти с рождения ты учила только английский. Тебя тошнило от местной воды, потому что твой желудок к ней не привык. Ты каждый день плакала по своей прежней жизни. Ты умоляла меня вернуться во Флориду, но как я могла объяснить тебе все, тебе, такой маленькой, и до сих пор не растерявшей надежды? Как объяснить, что место, которое ты называла домом, никогда не считало тебя своим жителем и всегда держало тебя на расстоянии вытянутой руки, как неприятное отражение?

Я понимаю, что однажды ты можешь спросить меня, почему мы вообще в это ввязались, почему я не оставила тебя дышать горным воздухом в твоем родном доме, где вода цвета павлиньего оперения и гитара играет на соборной площади, почему я не оставила тебя там, где тебя никогда не посчитали бы чужестранкой. Думаю, пришло время рассказать тебе о моей беременности, хотя я много лет этого избегала.

Я не знаю его имени, Ана. Я даже не видела его лица. Лучше всего я помню его руки, потрескавшиеся и сухие. Помню, что под его длинными ногтями скопилась грязь. Что у него во рту скопился вкус затхлого дыма, и от него разило травой. Я знала, что он был мареро[37], из-за татуировки с числом 13 у него на предплечье[38]. Из цифр вырастал портрет Девы Марии, и я не сводила с нее умоляющих глаз; в ее ответном взгляде мне виделась уверенность в том, что в нашем бренном царстве не на что смотреть. Он был еще подростком, Ана. Поэтому мне оказалось легче его простить или, во всяком случае, переложить вину. Война сплотила осиротевших мальчишек, сделала из них семью. В этом им помогла страна, которая отказалась от них. Депортация. В банде с 18-й улицы[39] они нашли родителей, которым оказались нужны. Если ты подумаешь о том, чтобы возненавидеть страну, которая тебя родила, или возненавидеть себя, вспомни, что на пистолетах стояли американские знаки. Что последний человек, которого видел твой дед перед тем, как получил пулю в лицо, недавно вернулся из тренировочного лагеря в Джорджии.

Мужчина, который зачал тебя и уничтожил меня, был предупреждением. Твой дядя, мой брат, держал свой магазинчик, и он исправно платил по счетам. Но потом наступили трудные времена. Денег не было. Он пропустил два месяца оплаты. Когда на третий месяц к нему пришли, его избили. Оставалась я — его последнее предупреждение.

Ты не дочь моего насильника. Я решила это сразу, как только узнала, что беременна. Я верю, что человек — еще не человек, пока не появился на этот свет и не заявил о своем присутствии. Я считаю, что семья — это те, на кого мы указываем сами. Я не просто так родила тебя. Ты не просто так случилась со мной. Я тебя выбрала. Я увидела свое будущее, и я его выбрала, и я бы никогда не осудила женщину, которая бы выбрала иначе. Я решила, что буду тебе матерью и семьей, и ты будешь частью меня. Я рассказываю тебе эту историю, но я не называю его твоим отцом.

Я не рассказывала тебе о дне твоего рождения? Ты родилась на месяц раньше, не слишком рано, чтобы врачи сочли тебя недоношенной, но достаточно, чтобы ты выглядела хрупкой и совсем крошечной, меньше всех других деток в больнице. Мне ты казалась пылинкой, перышком, и я так боялась, что ты умрешь. Ужасная мысль, я знаю. Но, пожалуй, первая в голове каждой матери: «Так много способов потерпеть неудачу…» Я боялась даже взять тебя на руки. Я лежала в больнице одна, и медсестра, видимо, пожалела меня, потому что прочла надо мной молитву. Из вежливости я ее не остановила. Но помню, как впервые подумала: «Мой Бог. Тебя ведь тоже никто не спрашивал, Мария. Никто не спрашивал, можно ли Богу сотворить из тебя храм и хочешь ли ты положить свою жизнь на священный алтарь».

Твоего дядю убили шесть месяцев спустя, ты еще пила из моей груди, еще спала в конверте у меня под боком. Избавлю тебя от подробностей и скажу лишь одно: мне снова пришлось делать выбор, снова ради тебя. И мне жаль, что я не могла предложить тебе ничего лучшего, Ана. Что не существует каких-то четких правил, согласно которым одни с рождения обречены на страдания, а другие проживают жизнь, не боясь наступления следующего дня. Это лотерея, Ана, слепая случайность. Монетка подброшена вверх, и мы появляемся на свет.

6. Жертва

Кармен

Майами, 2016

Кармен размещала вазу с букетом стрелиций среди льняных салфеток, ровно по центру стола, когда услышала этот гортанный рык, непрекращающийся клекот, вскоре переросший в тревожный вой. Похожие звуки издавала Линда, ее голубая сиамская кошка, когда над ее хищническими дерганьями издевалась какая-нибудь птица, бесстрашно порхая за закрытой стеклянной дверью. Но этот вой выходил далеко за пределы диапазона ее кошки. В этом вое явно слышалось что-то дикое.

Впрочем, что Кармен могла в этом понимать. Самыми дикими обитателями Корал-Гейблс были павлины, эти королевы красоты, лениво прогуливающиеся среди «Астон Мартинов», припаркованных на подъездных аллеях, спрятанных за изгородями. В зоопарке Кармен была ровно один раз, лет двадцать назад, в качестве сопровождающей на школьной экскурсии, когда Джанетт училась еще в начальной школе. Насколько она помнила, ни один лев там не рычал. Не рычали ни гепарды, ни белые тигры. В целом, поход в зоопарк оказался ничем не примечательным. Но все же она, наверное, видела хоть одну передачу о животных за свои шестьдесят с лишним лет (как тут упомнишь свой собственный возраст?), потому что где-то в архивах ее сознания образовалась мгновенная связь: шум исходил от дикого зверя, зверя, которому не место среди цивилизованных людей.

Она просила гостей приезжать к семи, сейчас было три. Индейка светилась под лампочками духовки, обрастая хрустящей корочкой. Она сервировала все пятнадцать мест за столом. Кармен остановилась на эклектичном декоре с традиционной символикой Дня благодарения и тропическими мотивами: рог изобилия, из которого каскадом сыпались осенние овощи, водруженный среди мраморных статуэток на столике в прихожей; одинокие и красные, как губная помада, гибискусы в хрустальных вазах, расставленных по гостиной.

Продолжая сжимать в руке несколько лепестков, упавших с ее центрального букета, в штанах для йоги и домашних тапочках, она вышла из дома, чтобы выяснить, что к чему. Кармен окинула улицу взглядом, посмотрев сначала налево, потом направо, но увидела то же, что и всегда: пустую, тихую и помпезную улицу, высокие баньяны, склонившиеся друг к другу, как любовники в поцелуе, образуя арочный свод. Ее соседи спокойно сидели по своим домам или уже уехали на ранний ужин. После смерти ее мужа — ей было мерзко даже вспоминать этого извращенца — она стала считать Корал-Гейблс самым очаровательным и уединенным районом на свете. Псевдоиспанские указатели улиц, увитые виноградником заборы и каменные ворота: все цветет, все покрыто эмалью, все на виду — и неизменная пустота, скрытая от глаз.

Она уже собиралась повернуть назад, когда снова услышала рычание. Оно явно доносилось из дома напротив. Как странно, подумалось ей. Возможно, одинокая женщина, которая жила в этом доме, смотрела кино на большой громкости. Впрочем, вряд ли. Она не могла избавиться от дурного предчувствия все время, пока принимала душ, пока надевала свой темно-синий костюм от Ральфа Лорена (костюм, который она не носила с тех пор, как вышла на пенсию). И после того, как она поставила сельтерскую в ведерко со льдом, охладиться, после того выложила чипсы и корнишоны рядом со своим домашним паштетом, она перешла улицу.

Она планировала только постучать. Но с удивлением обнаружила что-то похожее на кровь, капли, ведущие от середины подъездной аллеи к двери, брызги темно-красного цвета, которые она не заметила от своего собственного входа. Она была так ошарашена, что присела на корточки и нагнулась ближе к земле, как будто кровь могла открыть ей всю правду, если только Кармен внимательно к ней присмотрится. Но она взяла себя в руки и встала, задвигая подальше свои безумные фантазии. Она не в кино. Она не отчаянная любительница частного сыска, как бы ей ни нравились подобные сериалы.

Все окна были занавешены, и на дорожке перед домом не стояло ни одной машины. Она встряхнулась и постучала, но ей никто не открыл. Она мало что знала об обитательнице дома, кроме того, что это была одинокая женщина, как и сама Кармен, мать взрослого ребенка, как и сама Кармен, хотя ее сын оказался благополучен не в пример Джанетт — он иногда навещал мать с женой и охапкой детей. Женщина была похожа на Кармен, но гораздо хуже следила за собой. И слишком много болтала. Она не подкрашивала седые корни, носила бесформенные вязаные кофточки и часто возилась в саду в резиновых шлепках, откуда махала Кармен рукой, державшей садовые ножницы, попутно вытирая лоб тряпкой. Она помногу говорила о своем сыне, о том, что ее невестка — лентяйка и вьет из него веревки, о том, что менопауза ее доконает, господи боже. Как будто даже не пыталась фильтровать свою речь, как будто не понимала, что некоторые мысли должны оставаться спрятанными в потайных уголках ее души.

Кармен уже собиралась идти назад, когда ей показалось, что она услышала шаги. Но свет не зажегся. Дверь не открылась. Она приложила ухо к дереву, услышала мерный гул пустого дома, а затем — едва уловимый протяжный вздох, как будто простонала собака, сонно свернувшись калачиком. Нет, не собака. Шаги слышались тяжелыми, а вздохи — не сопением, а довольно внятным мурлыканьем. Как урчание Линды, пропущенное через стетоскоп, усиленное, громогласное. На секунду у нее мелькнула бредовая мысль, что у дома могла быть своя душа, живая и дышащая, сердце, пойманное в ловушку начищенных до блеска кухонных приборов и старой наследной мебели, жаждущее заявить о себе. Возможно, это от него столько крови на улице. Она отпрянула от двери. Затем на цыпочках подобралась снова, снова приложила ухо. Да, мурлыканье.

В глубине души ей нравилась мысль о чудовище, которое только и ждет, чтобы вырваться на Корал-Гейблс и пожрать всех кузин Кармен, ее старых тетушек, их взрослых детей, всех ее пятнадцать гостей. Страх из-за странного совпадения крови и громкого дыхания не покидал ее, но она слишком переживала за праздничный ужин, чтобы позволить своим фантазиям обосноваться у нее в мыслях, чтобы тратить время и энергию на что-либо, кроме этого ужина. Она старалась придумать какое-то безобидное объяснение: Кто не резался обо что-нибудь острое и по незнанию не оставлял за собой кровавых следов? Кто сказал, что в определенных обстоятельствах кошка не может рычать как лев? Джанетт только что прошла курс реабилитации и всего два месяца жила вне лечебницы. Это была ее третья реабилитация. Кармен хотела, чтобы все прошло идеально, хотя не питала особых надежд на то, что завязка Джанетт продлится долго.

Дома Кармен охладила вторую бутылку сельтерской. Достала еще чипсов, организовала два буфета с закусками в противоположных концах гостиной. Через час приедут первые гости. Она решила пригласить Джанетт, чтобы впервые за годы, за долгие-долгие годы, провести День благодарения вместе.

До этого она запрещала Джанетт появляться на пороге. Кармен ей так и сказала: больше она не будет содержать ее, не будет приглашать ее на семейные мероприятия, не будет ее матерью, пока Джанетт не докажет, что она по-настоящему завязала, насовсем. Такое решение, вероятно, показалось бы жестоким любой матери, незнакомой с этой проблемой. Но ни одна мать, незнакомая с проблемой, и представить себе не могла, как тяжело смотреть правде в глаза, когда тебя ставят перед фактом: ее материнская любовь убивала ее дочь, и Кармен нужно было стать кремнем, мрамором, а совсем не матерью, чтобы спасти ее. Сегодня она увидит дочь впервые с тех пор, как отвезла ее в клинику, сначала на детоксикацию, а затем снова на реабилитацию.

Джанетт приехала последней, с большим отрывом от остального потока родственников, которые прибывали один за другим, неся прикрытые фольгой алюминиевые блюда и бутылки фруктовых соков, как будто никто не понимал, что нести вместо вина. Она просила гостей не приносить алкоголь, не объяснив причину. Она не произнесла таких слов, как «лечебница», «наркотики» и даже просто «моя дочь». Она знала, что все всё поймут. Именно ее родня никогда не желала называть вещи своими именами, в то время как правда маячила на периферии, как заноза.

Джанетт приветствовала Кармен так, словно они совсем недавно виделись: легкий поцелуй в щеку и легкий разговор — ничего себе, ну и жара — в перерывах между чипсами. Шум в доме вырос до таких децибел, которые заглушили бы рык любого дикого зверя.

— Кстати, мам, — сказала Джанетт, заправляя за ухо непослушный локон и оставляя на полу дорожку из крошек, — Марио тоже будет, но он не успевал приехать вовремя. Я дала ему адрес.

— Ты сейчас серьезно? — Каждый натянутый слог неестественно соединялся с другими.

Джанетт помахала рукой у себя перед лицом, как бы говоря: Все нормально, ничего страшного.

— Мама, он тоже больше не употребляет. Это совершенно другое. И мы с ним не вместе, если что. Просто он очень хороший друг. — Джанетт отвела взгляд. Ее глаза заметались по комнате, как будто пытаясь увидеть все сразу, зацепить обрывки всех разговоров. — В любом случае, не тебе меня судить.

Острая боль, знакомый укол. Кармен хотела на это ответить. Но не нашлась.

Впрочем, Джанетт выглядела чистой, отметила Кармен. Ее аккуратно уложенные локоны пружинили; макияж был свежим и аккуратным. Кармен предпочла бы видеть на ней что-то более торжественное, чем джинсы с обтягивающей майкой, но она не могла отрицать, что в свои почти тридцать Джанетт удавалось хорошо выглядеть практически в чем угодно. Тем не менее она казалась рассеянной, перескакивала с темы на тему, увиливая от ответов каждый раз, когда разговор обращался к ней. Кармен стояла с краю, сжимая в руке стакан с соком, не рискуя подступиться к дочери, как будто боялась уловить от нее запах глубоко засевшей печали, если подойдет слишком близко. Возможно ли, что на этом все и кончится и Джанетт больше не будет употреблять? Марио тоже? Жизнь снова пойдет своим чередом, как будто последние пять лет случились вовсе не с ними?

Но была и другая причина, из-за которой Кармен чувствовала себя особенно восприимчивой: она не могла выкинуть из головы этот звук, это гортанное рычание; не могла выкинуть из головы вид крови. Она ловила себя на том, что теряет нить разговоров и все время поглядывает в окно гостиной, пока не замолчит ее собеседник. Тогда она снова поворачивалась к этому человеку — тете, кузену, жене кузена: Так о чем мы говорили?

Но потом муж Розалинды, Пепе, извлек из заднего кармана фляжку и плеснул ее содержимое в стакан для воды. Кармен видела, как он это сделал. Она не сервировала стол винными бокалами и хайболами. Она сервировала стол только стаканами для воды. Как бы невзначай Кармен подошла к Пепе и демонстративно уставилась на стакан в его руке.

— Ты помолодела, Кармен, — сказал он и оперся рукой о столик из красного дерева. — Стала почти как Джанетт. — Он отхлебнул из стакана. — А я все старею и старею. Я ведь со своей Ванессой никогда особо не нянчился. Наверное, это продлевает молодость. А когда с ними не нянчишься, это же такой стресс. Но лучше не нянчиться, решительно лучше.

Как по сигналу появилась стройная, подтянутая дочь Пепе, выхватила стакан из рук отца и тоже сделала глоток.

— Я все слышала, — сказала она. — Но, papi[40], — Ванесса улыбнулась Кармен. На стекле остался темно-красный ободок от помады, — всем известно, что такой няньки, как ты, в целом мире не сыщешь. Tia[41], пойдем. — Она взяла Кармен за руку и повела за собой, как ребенка.

На кухне Ванесса вылила алкоголь в раковину, и он темно-коричневой кровью потек циркулировать по сточным трубам. Ванесса начала что-то спрашивать у нее про Джанетт, но Кармен протиснулась мимо нее. Ей нельзя было сводить с дочери глаз.

Но ее дочь была увлечена разговором со своей двоюродной бабушкой Мерседес и братом Ванессы Томасом, который пытался удержать на руках шипящую Линду, в то время как глаза кошки в страхе метались от одного лица к другому.

— Ей не нравится, когда ее держат, — сказала Томасу тетя Мерси. Линда начала отчаянно царапаться.

— Черт! — вскрикнул Томас. Он выпустил кошку, и та ринулась в коридор.

— Ой. — Джанетт отставила свою тарелку с хумусом на стул и осмотрела царапины, вздувающиеся на руках Томаса. — Я принесу тебе бинт.

— Не надо! — вмешалась Кармен, перекрикивая шум. — Я сама принесу!

* * *

В ванной Кармен закрыла глаза. Визуализировала образ жизнерадостной, приветливой хозяйки, которой хотела предстать перед своей семьей. «Марта Стюарт, — сказала она себе. — Ница Вильяполь»[42]. Кармен открыла глаза. Она выползла из ванной с флаконом медицинского спирта в одной руке и рулоном бинтов в другой.

Посреди гостиной стоял Марио с букетом гвоздик из универмага. Он был одет в черные брюки и плотный лонгслив, слишком теплый для ноябрьской погоды в Майами. Джанетт схватила Марио за руку и подтащила его к Кармен.

— Правда ведь, вечность прошла с тех пор, как вы в последний раз виделись? — спросила она как-то нервно и дергано, с неестественной радостью в голосе.

Марио не смотрел Кармен в глаза, но приобнял ее, чуть касаясь. Кармен хотелось кричать на него, в чем-то обвинять, в чем угодно, во всем сразу, но она старалась сохранять спокойствие, старалась оставаться Мартой Стюарт.

Она не оставила без внимания ни одной мелочи. Закуски на месте, туалетная бумага в ванных комнатах, температура кондиционера выставлена как надо. Она не оставила без внимания ни одной мелочи, чтобы не думать о крови, не смотреть на Джанетт, не смешивать эти мысли.

…Разговор, когда все сели за стол, давался мучительно, пятнадцать человек нетерпеливо ждали, когда смогут высказать свое мнение, и никого не интересовало, что по тому или иному поводу думают остальные. Возможно, все разговоры в мире проходили именно так, но только теперь, остро реагируя на каждый жест и каждое слово, Кармен поняла, какое же это чудо, что люди вообще способны хоть что-то узнавать друг о друге.

— Марио, чем ты занимаешься?

— А свинина тоже есть? Я считаю, что праздник — не праздник без puerco asado[43].

— Я работаю в розничной торговле.

— На Кубе свинину подают на любой праздничный стол. Что ни праздник, режут свинью.

— Вот именно! Что за праздник без свинины.

— В розничной торговле?

Джанетт почти не разговаривала. Как обычно, она потухла в присутствии Марио. Джанетт возила вилкой по тарелке, переводила взгляд с одного человека на другого, время от времени вздыхала и промокала губы уголком салфетки. Кармен вежливо улыбнулась, когда муж ее троюродной сестры Вивиан похвалил ее картофельное пюре с трюфелями. Она посмеялась, когда ее дядя, который в свои восемьдесят девять все еще оставался заядлым курильщиком, рассказал несмешной политический анекдот. Она задала вопрос-другой своей второй троюродной сестре Делии, которая недавно устроилась на работу в сфере недвижимости. Но потом Пепе снова начал своевольничать.

— Как поживает Долорес? — спросил он, поворачиваясь к Кармен. Вся семья знала, и он в том числе, что Кармен не разговаривает со своей матерью. — Ты знаешь, Джанетт, я говорил с Майделис на Кубе, — продолжил он, даже не дожидаясь ответа. — Так вот, она сказала, что Долорес все время о тебе спрашивает. Она постоянно говорит Майделис, что вы с ней должны объединиться, чтобы помирить семью.

— Обожаю Майделис, — сказала Джанетт. — Мы с ней переписываемся по электронке. Я бы очень хотела съездить на Кубу. Майделис говорит…

— Послушай меня, — перебила Кармен. — Долорес просто мутит воду…

— Твоя мать, ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать Долорес…

— Джанетт, послушай, что я тебе расскажу, — вмешалась дочь Пепе, сверля взглядом отца, а затем повернулась к Джанетт. — Я узнала, что наша прабабушка Сесилия работала на табачной фабрике, которая до сих пор производит сигары. — Джанетт было явно не по себе, и она комкала в руке салфетку. — Возможно, что и наши прапрадеды, и даже, возможно, прапрапрадеды тоже там работали. И это наше наследие, типа, можно просто купить сигару и почувствовать, что держишь в руках историю поколений, хотя толком даже не знаешь, что это за история, и…

Марио встал, чувствуя повисшее за столом напряжение, и сказал что-то вроде:

— Раз уж речь зашла о сигарах, мне как раз нужен перерыв на сигарету.

Опять Ванесса со своими восторженными монологами — всегда она слишком много болтает. Джанетт спросила Марио, не составить ли ему компанию. Он сказал ей остаться. Вскоре Кармен вышла из-за стола.

На улице была пустынно, спокойно, машины ее родственников занимали всю подъездную аллею и высыпали на тротуар, оповещая прохожих о том, что ее дом сегодня полон. Закрыв дверь, Кармен все еще слышала за спиной обрывки их разговоров. Куба то, Куба се. Куба, Куба, Куба. Спрашивается, почему, покинув страну, люди только и делают, что предаются воспоминаниям о ней, проносят ее улицы через каждый разговор, смотрят на каждое мгновение через призму какой-то воображаемой потери? Это было выше ее понимания. Весь Майами казался полым вместилищем чужой памяти, городом теней, заселенным людьми, которые искали место, откуда могли бы оглядываться на свое прошлое. Но только не она. Она жила настоящим.

Кармен с удивлением обнаружила, что Марио перешел улицу и теперь стоит на лужайке соседского дома, дома-чудовища. Он стоял к ней спиной и поэтому не знал, что она здесь, наблюдает за ним. Марио потряс пачку над ладонью и вытащил одну сигарету. Закурил, пряча огонек в ладони. Потом он достал из кармана что-то еще, что-то оранжевое и маленькое, цилиндрической формы.

Ровно в этот момент из дома раздалось прежнее рычание, вой, а Марио вздрогнул и выронил сигарету.

— Что это было? — закричала Кармен, бросаясь к нему. — Что это было?

Марио повернулся к ней с разинутым ртом.

— Я… не знаю, — сказал он. — Как будто… похоже на льва…

— Нет же! — продолжала кричать Кармен. — У тебя в руке, что это было? Это ведь таблетки, я права? Ты хочешь снова пустить ее жизнь под откос, да?

Марио продолжал стоять с разинутым ртом и смотрел на Кармен так, словно видел ее в первый раз. Она пожалела о выборе костюма, почувствовала себя нелепо в этих чопорных туфлях, по спине у нее градом катился пот. Она задумалась, рассказывала ли Джанетт о ней Марио. Многим ли делилась, много ли выболтала? Но Кармен ликовала. Она чувствовала, словно впервые в жизни противостоит кому-то. Охотница. А он был львом, закапавшим кровью всю улицу. Он был львом, оскверняющим ее прекрасный район.

Марио снова полез в карман и вытащил аптечный пузырек.

— Я так и знала! — завопила Кармен.

Марио протянул ей пузырек, и Кармен взглянула на этикетку. Прилосек. Ее покойный муж принимал этот же антацид по назначению врача. Он страдал от жуткой изжоги. Они вернулись в дом, и Марио больше не обмолвился о рычании. Они не разговаривали.

В доме Кармен начала убирать со стола, громко стуча тарелками, хотя Розалинда еще ковырялась в конгри[44]. Гости притихли с ее появлением. Восьмилетняя дочь Дианы (или Сюзанны? так много детей, что всех и не упомнишь) поплелась за ней на кухню. Из столовой доносился смех.

— Здрасьте, — сказала чья-то дочь. — Мама сказала, что гости должны отнести свои тарелки на кухню.

— Ох, — раздраженно протянула Кармен. Она ни с кем не хотела разговаривать. — Это очень мило с твоей стороны, Ана.

— Меня зовут не Ана, — сказала девочка, которую звали не Ана.

Кармен с хлопком сняла резиновые перчатки. Она прислонилась к кухонной стойке и посмотрела на девочку.

— Меня зовут Лила, — сказала Лила.

Ана, Ана. Она вспомнила, почему назвала ее так.

Лила, щурясь, смотрела на нее.

Сейчас этим пестрили все выпуски испаноязычных новостей: рейды иммиграционных служб, юноши и девушки в шапках выпускников, пристегнутые наручниками к столам конгресса, заявляют: это мой дом, дайте мне остаться. Мужчины с багровыми лицами брызжут слюной в телепередачах: «приезжие», «рабочие места», «пора вернуть нашу страну себе». Нашу страну. Вернуть себе. Она не разделяла мнения некоторых других кубинцев ее возраста, которые бросались такими словами, как «мы не такие, как они», «мы заслужили право здесь находиться», «мы политические беженцы». Кармен потеряла родителя, своего отца. Ей был знаком этот надрыв, эта дыра, это ощущение пустоты, как лунка от вырванного зуба, как всегда чего-то не хватает, всегда остается пустое место. Джанетт считала ее такой отсталой, такой консервативной во взглядах. Но нет, она была справедлива. Она хотела, чтобы семьи оставались вместе. Разве это теперь ничего не значит?

— Через три недели я поеду на Кубу, — сказала Лила, не Ана.

— Замечательно, — ответила Кармен.

Если бы она могла вернуться в прошлое, возможно, она помогла бы той девочке, Ане, хотя и понятия не имела, как. Но полиция. Она думала про полицию. Кармен гадала, где могла быть сейчас эта девочка. Хорошо бы здесь. Хорошо бы дома. Некоторые из тех же кубинцев говорили, что эти новые кубинцы, которые попадают в страну сейчас, они приезжают и сразу возвращаются обратно, на Кубу, они хотят, чтобы правительство всем их обеспечило, они не такие, как мы. Они говорили, что и иммигранты из других стран не такие, как они. Как мы. Как будто хоть кто-то мог оказаться таким, как она. Она думала, что была справедливее них, она даже не возражала против новых кубинцев, а Джанетт просто не знала, о чем говорит.

— Мама говорит, что вы не хотите ехать на Кубу. И что вы даже не разговариваете со своей мамой из-за политики, — сказала Не-Ана. — Она считает, что так нельзя, и еще она говорит, что семья — это самое главное, и слава богу, мы знаем, что семья — это самое главное и что нам всем нужно держаться вместе, и еще…

Кармен уставилась на нее, потрясенная до глубины души. Неужели Джанетт точно так же выбалтывала все ее секреты, когда была маленькой? Кармен не могла себе такого представить. А если она делала это сейчас?

— Скажи своей маме…

— Лила! — Джанетт внесла на кухню стопку тарелок, держа их на предплечье одной руки, как заправская официантка. — Какая же ты стала большая!

— А ты нет, — пожала плечами Лила. Она присела в подобии реверанса и убежала с кухни, а огромный бант на ее красном бархатном платье подпрыгивал вверх и вниз.

— Она мне не нравится, — сказала Кармен, забирая тарелки у Джанетт.

— Мама, она еще ребенок.

— Некоторые дети слишком много болтают. Ты никогда так много не болтала.

— Как скажешь, мам, — ответила ей Джанетт. — Короче, я хотела сказать, что нам с Марио пора уходить. — Она открыла дверцу посудомоечной машины.

— Как? Мы еще даже не дошли до десерта. Вивиан испекла тыквенный пирог, Мерседес принесла флан.

— У меня такое чувство, что все меня осуждают, и ты в первую очередь.

Джанетт провела рукой по мраморной столешнице. Кармен пыталась разгадать шифр в ее глазах. Они красные? Она просто устала? Разве не у всех глаза могут быть немного красными? Она думала, была ли ее дочь такой женщиной, которая может оставить за собой кровавую дорожку и даже не заметить.

— Милая, никто даже не знает о твоей… проблеме.

Джанетт откинулась назад. Дверца посудомоечной машины осталась болтаться распахнутой.

— В том-то и дело, — сказала она. — Такое чувство, что тебя волнует только то, как тебя видят люди. Как они видят меня. Такое чувство, что я постоянно что-то из себя изображаю, постоянно боюсь сказать что-то не то.

Кармен подумала, странно ли для Марио находиться за обеденным столом без Джанетт, разговаривает ли он с другими гостями или считает секунды до ее возвращения, как считала бы Кармен на его месте. Кармен подумала, расскажет ли Марио Джанетт об их встрече.

— Ты до сих пор никому не рассказываешь правды о папе, — сказала Джанетт. — Все терапевты, с которыми я общалась, говорят, что это нездорово.

Дрожащими руками Кармен поочередно споласкивала тарелки и помещала их в прорези посудомоечной машины. Снова и снова они возвращались к этой теме, и каждый раз это звучало как упрек, как будто Джанетт винила ее в том, что произошло, хотя она никогда не говорила этого вслух. Кармен положила промытую ложку в приемник и почувствовала, как к горлу поднялась волна желчи. Находиться рядом с Джанетт было слишком болезненно. Не по этой ли причине она на самом деле оборвала с ней контакт? Может, она просто забыла?

Разумеется, Кармен не знала о домогательствах. Боже, да она не разводилась с Хулио только из страха, что его любви и привязанности к Джанетт не хватит, чтобы выдержать тяжесть раздельного проживания. Потому что она, Кармен, лучше других знала, что такое потерять отца. И она никогда не поймет, почему Джанетт дождалась смерти Хулио, чтобы все ей рассказать. Почему она позволила Кармен оплакивать этого человека, жить с ним все эти годы, делить с ним постель. С этим мужчиной, который теперь разъедал ее изнутри, как тля. Она бы убила его, если бы знала. Она бы позвонила в полицию. Спасла бы она этим Джанетт? Даже она понимала, что это самообман.

Джанетт рассказала ей обо всем в день похорон мужа. Она заявилась в таком состоянии, что у нее заплетался язык, и она слонялась из одного угла комнаты в другой, как будто в каждом находились противоположно заряженные магнитные поля, и она нигде не могла найти себе места, и проваливалась в сон каждый раз, когда опускалась на стул. Остальные скорбящие смотрели на нее, искоса переглядываясь между собой. И Кармен гневно думала: «Как ты могла? Как ты могла так поступить со своим отцом?» Она прогнала Джанетт и продолжила встречать гостей как ни в чем не бывало. Она всем говорила, что Джанетт плохо себя чувствует.

Но Джанетт вернулась. Кармен сидела в кресле рядом со смотровой комнатой, в которой лежало тело Хулио. Она устала от гостей, хрустящих крекерами и топчущихся вокруг гроба, как будто мертвое тело было не более чем реквизитом, не более чем картиной на стене, фоновой музыкой, вазой.

— Я никуда не уйду, — сказала Джанетт.

Кармен встала. Она укорила Джанетт за наплевательское отношение к памяти отца.

— К памяти отца? — хрипло рассмеялась Джанетт.

— Ты хоть понимаешь, как тебе повезло, что у тебя вообще был отец?

При этих словах Джанетт схватила Кармен за руку и вперила в нее безумный взгляд.

— Да этот отец — причина. Всего. Вот этого, — Джанетт указала на себя.

— Как ты смеешь обвинять человека, который…

— Человека, который… — Ее лицо переменилось, стало серьезным. — Человека, который совращал меня?

И Кармен почувствовала, что комната сдвинулась со своей оси и вокруг них начали смыкаться стены.

Она могла сказать «Как?» или «Когда?» или «Я тебе верю». Или промолчать. Просто прижать Джанетт к своему телу. Джанетт начала плакать.

Она помнила, что как будто наблюдала за происходящим со стороны. Дочь, содрогавшаяся от рыданий. Гости, проходившие мимо, думая, что она оплакивает отца. Продавцы цветов с венками. Цветочный запах. Несвежий. Лампочка. Дверь. Жарко, жарко, не спасал даже включенный на большую мощность кондиционер.

Она могла сказать любые другие слова. Но настоящая Кармен витала где-то поодаль. И ее тело сказало:

— Этого не может быть. Этого не может быть. Ты уверена, что…

Но она без тени сомнения знала, что это может быть. Сколько раз она просыпалась в ночи и обнаруживала на себе пьяного Хулио? Сколько раз отбивалась от него, а потом уступала, думая: «Он мой муж, разве я не обязана?» Как ее душила его сила, как она желала другой жизни. Она считала себя плохой женой.

Кармен потеряла сознание в насквозь провонявшем цветами туалете «Похоронного бюро Родригеса». Она уже сама подумывала о том, чтобы залезть в гроб. Когда она вышла из туалета, Джанетт уже не было.

Посудомоечная машина начала свой цикл с журчания воды, с прерывистой пульсации струй. Кармен слушала, как в столовой невоспитанная Лила громко отвечала на вопросы взрослых, а взрослые смеялись.

— Пожалуй, пора подавать десерт, — сказала она.

«Ха-ха-ха», — раздалось на всю столовую. Кто-то хлопнул по столу.

— Мама, — сказала Джанетт. — То, что ты один раз задала мне несколько базовых вопросов о случившемся, не равнозначно конструктивному диалогу. Знаешь, чего мне стоило рассказать тебе об этом?

Кармен снова мерещился запах похоронного бюро — чертовы цветы, как же она ненавидела цветы. Зачем? Зачем разговоры, зачем что-то мусолить, какая от этого польза? Она овладела искусством жить, не вынося наружу своих неприглядных историй. Она бы хотела, чтобы Джанетт научилась тому же. Ее дочери была необходима сила, ей была необходима сила Кармен, которой хватало на них обеих, ей было необходимо понять, что прошлое не дает тебе жить, только если ты ему позволяешь.

— Мне нужно кое-что проверить, — сказала она, уже выходя с кухни.

Она спиной чувствовала взгляд Джанетт, могла себе вообразить ее разочарованное лицо. Кармен прошла по коридору, миновав гостей, тут же повернувшихся в ее сторону, и вышла за дверь. Она слышала, как стихли их разговоры, а потом щелкнула собачка замка, входная дверь закрылась, и наступила тишина. Она представила, как Мерси спрашивает у Пепе: «Куда это она?» Она представила, как Джанетт возится с фланом, представила, как в замешательстве разглядывает стопки сервировочной посуды.

Извращенец, больной ублюдок, жалкое подобие человека, который заслуживал участи похуже печеночной недостаточности. Ее каблуки громко цокали по тротуару. Моя чудесная дочь. Моя чудесная, чудесная, потерянная дочь. Джанетт нуждалась в своей матери. Нет, на этот раз она ее не бросит. Она не сможет. Она останется в жизни Джанетт, завязала та или нет, неважно, так нужно.

Тот дом. И снова там никто не ответил. А Кармен стучала и стучала. Потом по подъездной аллее она дошла до гаража и завернула за угол. Как и у нее, дом отделялся от соседнего забором. Небольшая каменная дорожка вела к калитке на заднем дворе. Там стояли обычный мусорный бак и бак для утилизации. В нескольких дюймах над ее головой находилось маленькое окошко. Кармен встала на цыпочки и заглянула внутрь. С горем пополам ей удалось разглядеть шторку на ванне. Она никогда не понимала окон в ванных комнатах. Почему бы не проделать простое вентиляционное отверстие, если проблема только во влажности? Окна, повсюду окна. Флорида была помешана на окнах.

Стемнело. Но жара и не думала спадать. Кармен чувствовала влагу, которая собиралась у нее на пояснице, проникала в складки костюма. Она так и видела, как пушится ее тщательно уложенная прическа, превращаясь в клоунские патлы. Она и чувствовала себя клоуном, крадясь вокруг чужого дома, подальше запихивая слова, всплывшие на поверхность, несмотря на ее отказ считать их своими мыслями: «Это были несущественные домогательства». Он прикасался к Джанетт всего дважды, поверх одежды. Только грудь, сказала Джанетт. То, что «домогательство» и «несущественное» вообще стояли в одном предложении, казалось возмутительным. В домогательствах не могло быть ничего несущественного, никакого «слава богу, могло быть и хуже». Сексуальное насилие — это не ДТП. У сексуального насилия нет градации. Или есть?

Калитка, ведущая на задний двор, оказалась не заперта. Кармен сбросила туфли на низком каблуке и в одних чулках ступила на мягкий подстриженный газон. На заднем дворе были бассейн и небольшое джакузи, подсвеченное снизу, как свеча на дне высокого стакана. Там было крытое патио со встроенным баром и огромным хромированным барбекю. На цыпочках она приблизилась к раздвижной стеклянной двери, закрытой толстыми вертикальными жалюзи. Она прижалась к двери лицом, и облачко ее дыхания затуманило поверхность и сразу рассеялось. Она приложила ухо к холодному стеклу. И снова это показалось ей похожим на то, как будто она склоняет голову к груди, прислушиваясь к сердцебиению: гул кондиционера, едва уловимые стоны пустого дома, устраивающегося поудобнее. Она не слышала ни кота, ни тигра, ни льва. Неужели ей все померещилось? Неужели она так отчаялась, что начала в каждом доме видеть скрытое зло?

Загорелась лампочка детектора движения и всюду побросала причудливые тени. Но сигнализация не сработала, хотя бы сигнализация не сработала. Кармен вообразила, в каком виде предстала бы перед нагрянувшей полицией: босая, в потном костюме, жмется к стеклу. Она подумала, не это ли то самое пресловутое дно, тот неуловимый момент в жизни каждого зависимого, когда быть хуже уже не может.

Где-то она вычитала историю про одинокую женщину и ее кошку, которая после смерти хозяйки по кусочкам поедала ее мертвую плоть. Это задумывалось как предостережение, печальная и суровая истина, с которой нужно смириться: «Кошки не твои друзья, ты, жалкий, никому не нужный кретин». Но она помнила, что на нее эта история произвела другое впечатление. Она подумала, что это довольно практично, когда после смерти можно наконец начать приносить пользу, стать едой, а не прахом.

Она не ожидала, что раздвижная стеклянная дверь окажется не заперта, совсем не ожидала. Ее рука двигалась почти машинально, и Кармен испытала шок, почувствовав, как замок поддается и дверь плавно отъезжает в сторону, позволяя ей пройти. Она в жизни не совершала ничего подобного. Зашуршали жалюзи. Порыв холодного воздуха ударил ей в лицо, и не успела она опомниться, как раздвинула ламели и вошла в чужой дом.

Она закрыла за собой дверь. В гостиной было темно, свет шел только от мутных дорожек флуоресцентных лампочек в патио. Она увидела мраморные статуэтки, птичью клетку из кованого железа, многочисленные стеклянные бонбоньерки, под которыми стояли хрустальные и керамические статуэтки. Стены были почти всплошную завешаны картинами, которые ужасно не сочетались друг с другом: чопорные портреты эпохи Возрождения, абстрактные минималистичные наброски, китчевый поп-арт в стиле Ромеро Бритто. Гостиная, насколько она могла разглядеть в темноте, производила впечатление музейного подвала, заставленного непригодившимися экспонатами.

Кармен нашарила на стене выключатель. Жуткая сцена перед ней ожила, обнажая еще более неприглядную картину: парчовый диван, огромные кресла, задрапированные бархатом и шелковыми гобеленами, на полу — самая что ни на есть настоящая медвежья шкура с головой, выделанной таксидермистом. Каждый квадратный дюйм этого дома был напичкан дороговизной и уродливым декором. Панорама до того ошеломила Кармен, что она едва не проморгала ее: огромную металлическую клетку, примостившуюся в углу возле входной двери и доходившую почти до потолка. В клетке, свернувшись калачиком рядом с миской воды и кровавым куском еще нетронутого мяса, рядом с дорожкой капель крови, ведущей к входу, спало животное.

Рука Кармен взлетела ко рту с кинематографичной, почти постановочной точностью. Она стала пробираться вперед, к металлическому вольеру, щекоча себе нервы, дрожа всем телом от волнения и испуга.

Словно почувствовав ее приближение, животное зашевелилось и село. Оно оскалило зубы, и из-за острых, как иглы, резцов вырвалось протяжное шипение. Пума, совсем молодая. Камен опознала пуму почти мгновенно, даже не догадываясь, как Флоридская пума[45] затесалась в ее внутреннюю энциклопедию кошачьих. Кармен наклонилась ближе, игнорируя предостерегающие звуки животного. Словно отвечая на ее вызов, пума зашипела громче. А потом они просто уставились друг на друга.

Кармен поразилась сходству между пумой и ее кошкой Линдой: параллельные, отогнутые назад уши и жесткая проволока усов, легкое подрагивание носа. Но были и отличия: упругие мускулы, бугрящиеся под лоснящейся шкурой пумы, словно та готовится к прыжку, блеск ее длинных зубов, напоминающих ножи из слоновой кости. В глубине души, почти против воли, но все-таки не совсем, ей хотелось протянуть руку и отпереть клетку, хотелось умыться кровью и ощутить, как ее собственное тело преподносит себя в жертву. Стать животным, не знать своего прошлого, не знать ничего, кроме острой потребности утолить голод. Она не примет на свой счет, если пума нападет на нее. Она поймет. Она простит. Она была так поглощена моментом, что почти не обратила внимания на свет фар, прожектором проехавшихся по клетке, почти не услышала хрусткий, гравийный звук автомобиля, затормозившего перед домом.

Кармен опомнилась. Вспомнила о Джанетт, вспомнила о своих гостях. Она бросилась бежать, животное зарычало, и в тот самый момент, когда в замке провернулся ключ, Кармен захлопнула раздвижную стеклянную дверь, пробежала мимо бассейна и завернула за угол, одним движением подхватила туфли с земли и на корточках стала пробираться вдоль дома, а ее сердце стучало, стучало, стучало, когда она поглядывала направо, чтобы убедиться, что машина пуста и никто не поджидает ее снаружи. Она сама себе не верила. Словно какой-то мультик, серия «Луни Тюнз», где хищник ходит по кругу, и Кармен — жертва, перехитрившая хищника. Охота на уток, охота на кроликов. Она чуть не рассмеялась. Чуть не рассмеялась, пока бежала через улицу в одних чулках. Никто никогда не узнает. Никто никогда не узнает.

Конечно, она возьмет себя в руки, прежде чем вернуться в дом. Наклонившись, чтобы оглядеть себя в боковое зеркало машины, она, как сможет, поправит прическу. Она снимет жакет в крупных пятнах пота и останется в шелковой блузке без рукавов, хотя она ненавидела свои дряблые плечи и считала неблагоразумным женщине старше пятидесяти оголять ноги выше колена и руки выше локтя. Она снова задумается о том, чтобы позвонить в полицию, и даже быстро поищет в телефоне «ветеринарный контроль Майами» и «куда сообщить об экзотических животных», прежде чем решит сохранить это в тайне. Она будет хранить это в тайне, когда войдет в дом с заготовленным оправданием и скажет, что ей нужно было переставить машину, когда Джанетт странно на нее посмотрит. Она будет хранить это в тайне каждый раз, когда будет махать рукой своей аляповатой соседке с порога. Она будет хранить это в тайне, когда снова повезет Джанетт на детоксикацию, и Марио, потея и краснея, будет сидеть рядом с ней. Она будет хранить это в тайне даже тогда, когда пять лет спустя пума сбежит из клетки и набросится на свою хозяйку, излишне болтливую женщину, и дело закончится пятью пересадками кожи, лицом, на которое Кармен никогда больше не взглянет, и газетной статьей, где возьмут интервью у шокированных соседей — они понятия не имели! — а саму женщину процитируют:

— Могло быть и хуже. Слава Богу, что я осталась жива. Видит Бог, могло быть и хуже.

7. Privilegio[46]

Ана,

Ирапуато, 2018

Мексика преображала ее речь. Сhele стало güero[47], guineo превратилось в plátano[48]. Она снова знала испанский лучше английского, но ее акцент начал меняться. Она пыталась мексиканизировать непослушный язык, чтобы лучше вписаться. Чтобы не слышать оскорбительные комментарии. Gente de afuera[49] захватывают город, творят разбой, отнимают рабочие места, pinches cerotes[50], вызывайте Мигру, пусть их гонят взашей. Бывают добрые мексиканцы, приветливые. Не все такие. Проще слиться с толпой, проще примерить новую маскировку (и болезненно тоже). И запутано тоже. Мать каждый год обещала, что они вернутся, просто нужно скопить еще чуть больше денег. Намного больше денег. Может, они никогда не вернутся?

Четыре года прошло. Ана и ее мать по-прежнему сидели в Мексике. Она жила в Майами почти столько же, сколько в Ирапуато.

Здесь она работала. На урожденную американку, у которой были длинные рыжие волосы. Ее звали донья Нэнси. Нет, формально она не работала на Нэнси. Глория работала, ее мать. Но Ана всегда помогала своей матери, не один год она помогала своей матери, и в конце концов Нэнси стала платить Ане. Предыдущая muchacha[51] начала работать на кухне после смерти своего отца, когда ей было всего восемь лет. Вскоре она уже могла покупать обувь всем своим сестрам, а это было предметом большой гордости. Ана слышала, как женщина лично рассказывала эту историю Глории перед тем, как оставить свой пост, потому что она выходила замуж.

— Я тоже хочу работать, — заявила Ана донье Нэнси несколько лет назад. Нэнси ей отказала, но согласилась давать Ане карманные деньги за помощь матери. К тому же Ана не ходила в школу; Глория учила ее по книгам, которые Нэнси приносила из средней школы, где преподавала английский. Так что Ана работала, но она не работала. Все было очень запутано. Свое свободное время она проводила с взрослыми.

* * *

Нэнси любила, чтобы еда была очень, очень горячей. Она любила, чтобы от кесадильи валил такой пар, что стоило развернуть тортилью, и могла сработать пожарная сигнализация. Она любила, чтобы суп еще булькал в миске. Если подать Нэнси еду, которая не обжигала нёбо, Нэнси хмурилась, а затем вставала и разогревала тарелку в микроволновке. Поэтому Ана зажаривала все до черноты, чудом умудряясь не спалить все, что готовила. И частенько обжигала пальцы, таская тарелки на обеденный стол.

Когда работаешь на человека, узнаешь о нем много такого всякого, его привычки, его причуды. Ана знала Нэнси лучше, чем собственный муж Нэнси, который порой сам спрашивал у Аны совета, что подарить жене на день рождения или куда сводить на годовщину, чем до глубины души возмущал мать Аны, потому что как можно спрашивать такое у ребенка. Иногда он даже узнавал у Аны график работы Нэнси.

Вот, например, Роберто, скорее всего, не замечал, что, выходя из душа, Нэнси никогда не вытирала ноги о банный коврик и оставляла за собой на полу дорожку мокрых следов, из-за чего Ана всегда прислушивалась к повороту крана и звуку открывающейся двери ванной, чтобы вовремя подоспеть со шваброй.

Роберто, скорее всего, не знал, что иногда, пока он был на работе, Нэнси курила сигареты, а затем прятала пачку в правом верхнем ящике их общего гардероба между аккуратными стопками женских трусов, которые Ана перекладывала каждую неделю.

Или того, что однажды утром, когда Роберто уехал на работу, Ана застала Нэнси целующейся со своим учителем испанского на дорожке у дома, и что никто не обмолвился об этом ни словом, а через два дня Нэнси повысила ее матери жалованье.

Или того, что Нэнси любила вертеть в руках резинку для волос, растягивая ее пальцами, или теребить торчащие нитки, или ковырять лак на ногтях.

Или того, что у Нэнси под половицей хранилась пачка наличных.

* * *

Донья Нэнси говорила по-испански очень плохо, но сумела выжить в таком городе, как Ирапуато, куда не торопились заглядывать туристы, и мало кто говорил по-английски. Не найдя постоянной работы за несколько лет скитаний по Штатам, она приехала сюда, преподавать английский в одной из частных школ. С Роберто познакомилась случайно, во время поездки в Гуанахуато на выходные. Роберто водил клиента из Нью-Йорка на экскурсию по музею мумий, и где-то между мумифицированным эмбрионом и мумией в носках Нэнси завязала разговор, обрадовавшись встрече с англоговорящим мексиканцем, которого она могла засыпать вопросами. Они обменялись номерами, и через два года у нее был дом в одном из новых фешенебельных colonias[52], которые появлялись по всему Ирапуато, как грибы после дождя, и двойное гражданство, позволявшее ей жить в Мексике сколько угодно.

Ана знала все это, потому что Нэнси любила поболтать с ней за столом, пока ее мать подметала и намывала полы вокруг них. Ане нравилось, что Нэнси разговаривала с ней так же, как и с остальными взрослыми, а не как с двенадцатилетней девочкой. Нэнси рассказала ей, как заступалась за них с матерью, на повышенных тонах отстаивая их право остаться в доме, хотя изначально Роберто не хотел горничную-сальвадорку. Типичное для него поведение, отметила Нэнси, вспоминая о том, как сражалась за их трудоустройство, как будто Ана сама не понимала, с какими предубеждениями ей приходится сталкиваться.

— Он не плохой человек, — сказала ей в тот день Нэнси, — но разве можно переделать то, что так глубоко укоренилось? Я хочу сказать, Роберто слишком привык к своим привилегиям. Privilegio. Ты понимаешь, что значит это слово?

Нэнси любила пересыпать свою речь испанскими словами, несмотря на то, что Ана говорила по-английски. Ана кивнула, хотя не была уверена.

В первый день их жизни у Нэнси Глория накрыла им стол в отдельной части дома, в маленькой комнатушке рядом с кухней, где они могли питаться, не попадаясь на глаза хозяевам. Но вмешалась Нэнси и сказала, что нет, нет, теперь они часть семьи, разумеется, они должны ужинать вместе с ней и Роберто, и они ужинали все вместе, практически в полной тишине, и Роберто метал глазами молнии, а Нэнси задавала вопросы, на которые ее мать отвечала с безропотным смирением, которого Ана никогда в ней не наблюдала, и ей хотелось, чтобы они просто поужинали, сами по себе, в маленькой комнатушке, и чтобы ее мама прекратила это… представление. Но это было несколько лет назад. Теперь ей нравилось общаться с Нэнси. Ей так ужасно хотелось быть Нэнси. Не местной, но с такой неместностью, которая вызывает любопытство и интерес, и, возможно, добрый смех, как тогда, когда Нэнси пошла на Mercado[53], и на ее испанский отреагировали весельем и доброжелательностью Нэнси в уипиле[54], в ее косы вплетены ленты. Нэнси на ярмарке, говорит местным artesanos[55], как красиво они ткут. Нэнси с ее неместностью, которая вызывала у всех улыбку, и с ее чуть вздернутой ухмылкой. Говорящей: ну же, иди, бери.

Ее мать не любила нежностей. Однажды Ана сделала ей открытку на День матери и подписала: «Спасибо за то, что пожертвовала ради меня всем».

— Вот какого ты мнения? — спросила тем вечером Глория. — Что я должна пожертвовать всем ради тебя?

Ана не понимала, что она сделала не так, что она могла сказать такого плохого. Вскоре ее мать извинилась, поблагодарила за открытку, сказала, что любит ее и что она устала. Она знала, что ее мать устала. Поэтому она ей и помогла. Поэтому и работала.

Поэтому, гуляя по району, где жила донья Нэнси, она смотрела на богатых деток, которые гоняют мяч среди скелетов новостроек, и чувствовала себя намного старше их, слишком взрослой для визгов, слишком взрослой для липкой от сладостей кожи, слишком взрослой для того, чтобы быть такой свободной. Пока однажды к ней не подошел один мальчик и не спросил, сколько ей лет, пока она не ответила со своим новым акцентом, и да, конечно, они оказались ровесниками.

Иди, поиграй, по первости говорила ее мать. Иди, поиграй, говорила донья Нэнси, возвращаясь с mercado с деревянным мячом на веревочке, прикрепленной к ведру. С куклой. С «лестницей Иакова».

Донья Нэнси везет ее в «Кристалиту»[56], поесть замороженной клубники со сливками, клубники в сахаре, всей клубники в этом клубничном городе, потом покупает ей куклу.

— Впервые вижу, чтобы кто-то относился к прислуге, как к собственному ребенку, — пробормотала мать, когда Ана вернулась домой с подарками.

— Я не прислуга, — возразила она. Мать улыбнулась.

Когда Ана только приехала в Мексику, депортированным птенцом, ее тошнило от клубники. Возможно, и не от клубники, а от чего другого. Поначалу ее все время тошнило. Донья Нанси сказала ей: меня тоже.

* * *

Их потеряли, или их бросили, или произошла какая-то путаница. Или все было нарочно. Доброта? Жестокость? Хитрость? Их перебросили за границу в Мексику, их не отправили самолетом в Сальвадор, и никто за ними не следил. Все просто предположили, что они отправились на север. А они сошли с железнодорожного состава и терпеливо выжидали в городе, оказавшемся на пути. Они залегли на дно и прятались от мигры, как все остальные, зная, что непременно вернутся. Первым делом ее мать позвонила кузине, которая жила в Ирапуато. Кузина нашла Глории эту работу. Она получала гроши, нечего даже сравнивать с тем, сколько она зарабатывала в Майами, но у них была крыша над головой. Мать сказала ей, что будет экономить и постарается сделать так, чтобы Ане не пришлось добираться на перекладных или идти много миль пешком. Она потратит все деньги на машину, на самого дорогого гида. Месяцы пролетали мимо. Годы. Донья Нэнси:

— Неужели кто-то хочет покинуть такую красивую страну?

Как будто дело хоть когда-нибудь было в красоте. Или в хотении.

…Ее мать не любила нежностей, но Ана знала, что мать любит ее. Потому что она могла заплакать, когда говорила об играющих на улице детях, или о множестве других жизней, которые были бы возможны, если бы вместо X случилось Y или Z. Когда говорила, я так горжусь тобой, ты мне так помогаешь. Глория любила танцевать, но больше не ходила в клубы, как это было в Майами. И иногда, когда Ана замечала Нэнси, которая в ванной красила глаза подводкой, собираясь провести вечер с Роберто или со своими друзьями-«экспатами», которая покачивала бедрами в такт песне по радио с рюмкой текилы в руке, ей хотелось, чтобы ее мама тоже была Нэнси. Ей хотелось вырасти еще быстрее — возможно, тогда ей удастся освободить свою мать.

* * *

В последний год ее пребывания в Мексике Глория заболела. Стремительно: вот она кашляет кровью, и вот они уже сидят вдвоем в мрачной медицинской клинике. (Нэнси заплатила врачу за осмотр, хотя у Глории не было при себе документов, но дала им понять, что не сможет платить за длительное лечение). Доктор говорит: почему вы так долго тянули? Говорит, не знаю, чем смогу вам помочь, заплатит ли ваша patrona[57] за химиотерапию? Не знаю, болезнь уже на последних стадиях.

Она ведет мать по коридору, держа в руках ее кислородный баллон. Помогает ей сесть в автобус, потому что Нэнси работала и не могла их забрать. Ее мать кладет свою ладонь ей на колени. Шепчет спасибо, а Ана даже не понимает, за что.

Она вспоминала, как свернулась калачиком рядом с матерью на их двуспальной кровати, прижав ухо к ее груди. Слушая ее сердце. Каждый тяжелый вздох. Взывала к каждому следующему: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

* * *

Деньги под половицей. Смогла бы химиотерапия продлить ее дни? Она могла взять деньги, но не взяла. Она могла взять деньги, потому что несколько лет спустя Нэнси застукала Роберто с любовницей, пришла в ярость, швырнула обручальное кольцо в раковину и той же ночью уехала из Мексики, сказав, что ноги ее больше не будет в этом богом забытом месте, что это худшая ошибка в ее жизни, и уехала без денег, она даже не вспомнила про деньги, так она рассвирепела. Но как Ана могла это знать? Ана никогда этого не узнает. В то время она думала только о том, что если она возьмет деньги и донья Нэнси узнает, то куда им тогда податься?

8. Они любят грязь

Майделис

Гавана, 2015

Это не измена, если брак находится на последнем издыхании. Единственная причина, почему мы до сих пор не отключили его от аппарата, это банальное неудобство: отсутствие жилплощади. (Как много пар, ненавидящих друг друга, продолжают жить под одной крышей и ужинать молча, заполняя пустоту звуком работающего телевизора?)

Вот что я говорю себе, когда мужчина, не являющийся моим мужем, Эль-Алеман[58], помогает мне сесть на пассажирское сиденье и вручает мне мою сумку с вещами. Джанетт смотрит на нас с заднего сиденья с понимающей улыбкой.

— Расскажешь потом, что у вас было? — шепотом спрашивает она, пока Эль-Алеман обходит машину с другой стороны.

Я улыбаюсь, надеясь, что она поймет меня правильно: Ничего. Все.

Эль-Алеман втискивается в водительское кресло и дергает торчащий сбоку рычаг.

— Чертовы говенные русские колымаги, будь они прокляты! — кричит он по-английски, и сиденье откидывается назад, заставляя Джанетт подтянуть колени к себе. — Как нормальному человеку сюда поместиться?

— Ого, а тут есть подстаканник, — замечает Джанетт и опускает центральную перегородку, в которой действительно оказывается подстаканник.

— Я думал, вы тут ездите на этих славных «Шевроле» 1950-х годов, — говорит Эль-Алеман. — Почему мне такую не дали?

Джанетт вздыхает.

— Я бы захватила свой кафесито[59], если бы знала, что тут будет подстаканник.

Она ставит локоть на центральную перегородку.

— Разумеется, тут будет подстаканник. Ты, по-твоему, где, на Марсе? Мы же не пещерные люди.

Представьте себе: я и два иностранца. Каким терпением нужно обладать. Хотя я более склонна препираться со своей кузиной, чем с этим загорелым, шумным немцем в отпуске. Снаружи мальчики-носильщики молча наблюдают за нами. Пытаются считать ситуацию, это я понимаю. Две кубинские проститутки и один турист? Два туриста и один везучий кубинский дальний родственник? Семейная пара и их энергичный гид? Мальчики, я сама не могу разобраться в ситуации.

Стоит такое липкое, удушливое лето, когда душ становится бесполезным. Я уже чувствую вкус пота и морской соли в воздухе. Эль-Алеман разворачивается к выезду из отеля «Насьональ», отеля Джанетт, где я останавливалась прошлой ночью, и рулит туда, куда я ему скажу. Вскоре мимо проносится Малекон: океан, стена из белого известняка, и ни малейших волн, чтобы умерить жару, хотя это не мешает детям в одних трусах болтать ногами в оптимистичном предвкушении. И двум рыбакам, сидящим на стене с самодельными удочками в руках. Наш народ всегда полон надежды.

— Даже пробыв здесь неделю, я не перестаю поражаться. Все рушится. Все лежит в руинах. — Джанетт указывает на полуразвалившуюся квартиру, где стоит женщина с шарфом на голове и пустым взглядом смотрит в дверной проем.

— Но есть в этом что-то романтическое, не правда ли? — Эль-Алеман бросает взгляд на меня. — В разрушении. В пастельных тонах. А океан, о, этот океан.

В любой другой ситуации я бы закатила глаза на них обоих. Но я овладела особым видом терпения, своего рода маской, потому что туристов очень легко обидеть. Это я усвоила, продавая сувениры иностранцам на Малеконе. Работа, на которую мой муж смотрит свысока. Халтурка, которую он вообще не считает работой. Но денег я приношу больше, чем он, а он врач. Потому и смеется надо мной.

Главное, что нужно делать, это подмечать незначительные детали. Ну, то есть все можно понять уже по одной одежде.

Я наблюдаю за людьми на Малеконе, пока мы проносимся мимо. Женщина с маленьким золотым крестиком и тремя золотыми кольцами. Кубиноамериканка, сто процентов. Вернулась из Юмы[60] с кучей золота и драгоценностей и теперь ходит, показывает себя во всей красе. Им нравится слушать, как тяжело мы живем. Как все становится хуже и хуже. Да, снова apagones[61], буквально вчера отключали, вы пропустили. Вы видели, что сейчас на прилавках в бодегах?[62] О политике. Обязательно о политике. Если они вконец американизировались, я продаю им ностальгию, открытки с видами старой Гаваны, которая существовала только в их фантазиях. Я продаю им наши страдания в надежде, что мне перепадет лишня пара долларов. Я подарила Джанетт открытку с изображением старого клуба «Тропикана» во всей его былой славе.

— Это для твоей мамы, — сказала я.

Мы проезжаем мимо молодого гринго[63] с длинными волосами, собранными в пучок. Шлепки, ожерелье из ракушек, майка. Европеец. Или «юма». Без разницы. Его типаж: хочет слышать о романтике, о том, что жизнь здесь — сплошное вдохновение. Но тут приходится проявить осторожность. Приходится прощупывать почву. Некоторые из них просто хотят слышать о «Клубе Буэна-Виста»[64] или о том, как моя бабушка познакомилась с Фиделем Кастро, когда он проезжал по городу во время парада победы. Но некоторые всерьез интересуются политикой. Они задают мне каверзные вопросы, они хотят знать, какая на самом деле обстановка на Кубе, как будто кто-то скрывает от них правду. Образование (на самом деле бесплатное?), медицина (на самом деле бесплатная?). Еще они хотят слышать о сантерии[65], поэтому я делаю вид, что исповедую эту веру. Они хотят слышать о том, как мы превращаем обшарпанные квартиры с обваливающимися потолками в клубы сальсы. Я говорю им, что могу отвести их в такое место, куда еще не ступала нога ни одного туриста. Я не должна забывать, что им нравится грязь. Они не хотят, чтобы красиво и чисто. Это странно. Они покупают принты с Че Геварой, винтажные революционные значки. Или дают мне денег просто так, потому что думают, что я нуждаюсь — совсем замечательно. Они называют меня другом.

Мы сворачиваем на Квинта-авенида и перестраиваемся в очередь к шоссе. На обочине стоят с десяток человек и ждут, когда их подберут грузовики. Джанетт трагически вздыхает.

А я думаю: хинетера[66] — это не проститутка. Еще одна вещь, которой иностранцы не понимают. Они думают, что слова взаимозаменяемы. Проститутке было бы куда проще. Проститутка — она пришла, заработала, ушла: эффективная транзакция.

Эль-Алеман с лязгом вливается в поток машин и обгоняет гуахиро на повозке, запряженной мулом.

— На гребаном шоссе, — ворчит он. — На шоссе.

Хинетера изучает, просчитывает. И, да, предлагает секс — не всегда, но часто. Но она может предложить, приоткрыть, дать намного больше. И речь не только о том, чтобы выслушать или сказать доброе слово — это тоже хлеб проституток. Она может, например, оказаться в одной машине с кузиной из Америки и туристом из Германии, потому что он хочет отвезти вас отдыхать на пляж Варадеро. Можно и смириться с банальностями, выдаваемыми за глубокомысленные откровения.

Перестраиваемся в другой ряд, и пейзаж становится пасторальным. Больше сахарного тростника, меньше щебня. На билбордах: «революция начинается с тебя. всегда с тебя, команданте». Больше пальм, больше неба, больше равнин. Больше людей в кузовах грузовиков, с волосами, развевающимися по ветру.

— Да-а, вот это жизнь, — говорит Эль-Алеман.

— Нищета. Душераздирающая нищета, — говорит Джанетт.

Я молча откидываюсь назад. Время бежит. Сельская колыбельная, убаюкивающий рокот шоссе. Я закрываю глаза и представляю, что нужно сделать, чтобы соблазнить немецкого туриста влюбить его в себя, что нужно сделать, чтобы немецкий турист захотел жениться на мне, потому что он не может жить без меня, потому что в его глазах я — все, чем не может быть ни одна немецкая женщина. Я — отпуск, мое тело — отпуск. Что нужно сделать, чтобы убедить немецкого туриста увезти меня отсюда? Это случается довольно часто — Дианелис, Юди, Лети, все они где-то в Европе. Я представляю, как перееду из Германии в Испанию, где будет легче найти работу. Придется ли мне оставаться замужем больше года?

А потом я просыпаюсь — хижина-забегаловка на обочине дороги, Эль-Алеман расталкивает меня локтем и шепчет:

— Переведи, золотце.

Мы выходим из машины под натиск комаров и высокой, до икр, травы, голый по пояс гуахиро помешивает что-то в котле, сидя в тени пальмовой хижины. Час я спала? Два? Я заказываю три pan con pernil[67], и гуахиро щедро мажет тушеное мясо соусом мохо, орудуя листом кукурузной шелухи вместо кисточки. Эль-Алеман откусывает большие куски, прислоняясь к машине и нагибаясь вперед, когда жир начинает стекать по его подбородку. Джанетт выглядит утонченной, несмотря на блеск масла на ее губах и роящей вокруг мошкары.

Что нужно сделать, чтобы кузина пригласила меня в Штаты? Что нужно сделать, чтобы убедить ее поддерживать меня финансово, пока я не встану на ноги в таком месте, как Майами, где очень много историй, похожих на мою? Или я могла бы жить на две страны. Что потребует расстаться с большей частью себя?

— Мне нужно в туалет, — говорит Джанетт, разделавшись с половиной своего сэндвича.

Она протягивает мне бумажную тарелку и открывает багажник, роется в своих чемоданах. Вооружившись туалетной бумагой из гостиничного номера, она толкает меня локтем и говорит, чтобы я пошла с ней.

Мы оставляем наши тарелки на попечение Эль-Алемана и идем в траву, гуахиро наблюдает за нами из хижины, отмахиваясь от мух сальными руками.

— Далеко мы идем? — спрашиваю я.

— Тсс. Мне вовсе не нужно в туалет.

— Что?

Джанетт хватает меня за запястье и притягивает ближе к себе. Вместо травы вокруг нас уже тростник. Комары жужжат у меня в ушах, когда я вытираю с лица скользкую влагу. Мы приседаем на корточки в тени тростниковых стеблей, как будто прячемся от хищника.

— Я не могла больше ждать, — говорит Джанетт. — Рассказывай, что у вас случилось. Я умираю, как хочу узнать.

Что тут можно сказать? Этой моей кузине, с которой я вижусь впервые в жизни? Она красивая — густые черные кудри и глубоко посаженные миндалевидные глаза. У нее необычная, косящая на одну сторону, улыбка. Я пытаюсь разглядеть в ней признаки того, о чем писала мне тетя в электронном письме, когда сообщала о приезде Джанетт: о наркозависимости, в течение многих лет державшей ее в своем плену, о драматично закончившихся отношениях, которые нередко старят людей. Я не вижу ни одного указателя на какие бы то ни было тяготы ее жизни, только яркий блеск глаз, заговорщическое прикосновение к руке, будто говорящее: «Мы не были знакомы, но кровь не водица, и теперь мы можем быть откровенны друг с другом».

И я откровенна настолько, насколько могу быть откровенной с человеком, чья жизнь так далека от моей собственной. Я рассказываю ей о том, что произошло прошлой ночью после того, как она оставила меня на длинной, возвышенной террасе отеля «Насьональ» и отправилась спать. Мы пили мохито за мохито (хотя по идее Джанетт не должна была пить), и, захмелев, я смотрела с террасы вниз, на Малекон, на пары, целующиеся под солеными брызгами, на продавцов арахиса с бумажными рожками и певучими зазываниями. И размышляла над событиями вечера. Непривлекательный немец, который клеился к нам с Джанетт, спросил как бы невзначай, не хотим ли мы поехать с ним на Варадеро. Джанетт сказала нет. Я сказала да. Храбрая от рома, согревающего горло, я потащила ее в туалет отеля, где мы осторожно шептались, почти так же, как сейчас, прячась под сахарным тростником. И я сказала ей правду: что он пригласил меня к себе в номер и что я собираюсь пойти к нему. Если она и была шокирована, то ничем этого не выдала. Если ей и хотелось спросить о моем муже, то она не спросила. Возможно, вот они, указатели. Кузина знала, что жизнь бывает запутанной, и обе мы оказались немного не теми, за кого мы себя выдаем.

— Но, Майделис, что ты скажешь Ронни?

Джанетт прихлопывает комара, севшего на руку. На руке остается пятно крови.

— Что мы выпили лишнего. Что я решила заночевать в твоем номере. А об этой поездке я скажу правду — мы решили съездить на Варадеро, чтобы показать тебе пляж.

— Неужели он не переживает, что со вчерашнего дня от тебя нет вестей?

— Иногда я не ночую дома, Джанетт. Иногда он не ночует.

Вот она. Правда. Выходит наружу и окутывает нас липким сельским воздухом. Джанетт не давит на меня. Но я знаю, что ее интересует, поэтому добавляю:

— Секс был нормальным.

Я не говорю, что он сунул мне хрустящие евро, «на новую одежду, раз уж ты не взяла ничего в дорогу». Что было что-то возбуждающее в том, как мужчина раскрывает передо мной свой бумажник. Что для меня даже не имело значения, кто подо мной, потому что это мой собственный запах, жар и развратность доводили меня до оргазма. Нет, я не говорю, что фантазировала о себе в роли настоящей хинетеры.

Не то чтобы это могла быть моя жизнь: фантазии быстро бы развеялись. Кожа у меня светлая, волосы прямые, как струны. На Кубе белая хинетера, торгующая сексом, живет впроголодь. Мужчин-туристов интересуют только очень молодые, очень темнокожие женщины. Все это знают. Про это даже шутят: «Они приезжают сюда не для того, чтобы смотреть на свои отражения».

Нет, в качестве хинетеры я бы не продержалась. Все, что мне нужно, это уехать, заработать денег и вернуться. Затариться чем-нибудь и продавать здесь. Не знаю.

Немец, эта аномалия, сидит за рулем и ждет нашего возвращения.

— Я уже собирался взять мачете и отправляться на ваши поиски, — язвит он.

Мы доедаем сэндвичи, пока он ведет машину. Мы сидим молча, все трое, и смотрим, как мимо проносятся деревни и села. И когда мы въезжаем в небольшой поселок в считаных милях от Карденаса, Эль-Алеман объявляет, что хочет купить спиртное, «пока не пошли дорогие места для туристов».

Наша троица — настоящее событие в этом городишке, где проживает человек, может, двести. Мы идем по разбитым тротуарам, и целые семьи бросаются к окнам своих домов, чтобы взглянуть на нас. В кафешке на углу пустые полки. Это вам не Гавана с изобилием продуктов и импортных товаров. Люди здесь смотрят на нас с осторожностью, и я вижу, как они задаются вопросом, что мы можем им предложить. На их месте я была бы такой же.

— Pinga, qué mierda![68] — восклицает мужчина в грязной майке, сидящий на табурете за стойкой под открытым небом. Он склонился над маленьким телевизором с антенной, транслирующим черно-белый бейсбол, и стучит по его корпусу.

— Не видел таких уже несколько десятилетий! — говорит Эль-Алеман, поворачиваясь ко мне с восторгом. Я вежливо улыбаюсь.

На грунтовой дороге, пересекающей главную улицу города, компания девчонок перестает прыгать через скакалку, чтобы поглазеть на нас.

— Он «юма»? — спрашивает меня одна из них. Распознала во мне кубинку с первого взгляда. Она мелкая, но грозная, с низким голосом.

— Помолчи, Адалиса, — осаживает ее девочка постарше. В одной руке она держит длинный телефонный шнур, который они использовали вместо скакалки, а другую упирает в бок, вставая в позу.

— Где у вас ближайший магазин? — спрашиваю я девочку, которую зовут Адалиса.

— А что вам нужно? — отзывается она, разглядывая Джанетт с ног до головы. Мимо проносится мужчина на велосипеде и обрызгивает мою ногу грязью.

— Ром.

Она указывает в конец квартала.

— За доллар я вас провожу, — говорит ее подруга.

Это мы игнорируем и идем вперед. Джанетт оглядывается на детей с такой грустной улыбкой, что я смущенно отвожу взгляд.

Магазин — это деревянный киоск, такой маленький, что внутри поместится не больше двух человек, прижавшихся друг к другу. Наименования товаров и цены от руки написаны на стене киоска. На другой стене — железная решетка, из-за которой за нами настороженно наблюдает продавец.

— Скажи ему, что мне нужно три бутылки лучшего рома, который у него есть. «Гавана Клаб», — говорит мне Эль-Алеман. — И пусть не думает там себе. Скажи ему, что мне отсюда прекрасно видно цены.

Так в лоб я не говорю. Но я прошу у продавца три бутылки «Siete Ańos». Он улыбается.

— «Юма» знает толк в роме.

— Немец, — поправляю я.

— Один хрен.

Когда мы возвращаемся к машине, она не заводится. Эль-Алеман многократно проворачивает ключ зажигания, но двигатель только кряхтит.

— Да вы что, издеваетесь? — кричит он. — Что, вашу мать, эти уроды сделали с машиной?

— О ком ты? — говорю я, опуская окно.

— Очевидно же, что кто-то из горожан что-то сделал с моей машиной.

— Зачем им это понадобилось? — не понимает Джанетт.

Эль-Алеман снова проворачивает ключ, машина только трясется.

— Никто ничего не делал с твоей машиной, — говорю я.

— Неужели не понятно? Они хотят нас ограбить.

— О мой бог. — Джанетт прикрывает рот рукой. — Мне это даже в голову не пришло.

— Какая чушь. Вы в курсе, как быстро полиция реагирует на обращения туристов?

— Майделис, я думаю, он прав. — Джанетт наклоняется с заднего сиденья и кладет руку мне на плечо. — Но это сейчас неважно, делать-то что?

Я выхожу из машины и захлопываю дверцу. Я слышу голос Джанетт, когда шагаю по грязи в своих chancletas[69] к кафешке. Это продолговатое возвышение, выкрашенное шелушащейся синей краской и обросшее клочками травы. Я слышу, как Джанетт спрашивает:

— Куда это она?

Четверо мужчин, смотревших бейсбольный матч, собираются вокруг, чтобы выслушать мою историю. Я — гвоздь программы на сегодняшний день.

— Cońo, — подытоживает смуглый тучный мужчина в резиновых сапогах. — Надо бы узнать, дома ли сеньора Лилия. У нее есть телефон. Она живет в десяти минутах отсюда. — Он встает со стула.

— Постойте, — говорю я. — Мне нужно взять с собой немца. Пусть он разговаривает со службой проката.

— Почему, красавица? Ты сама и поговори с ними по-испански.

— Нет-нет, он знает английский, — объясняю я. — И в службе проката говорят по-английски.

Уходя, я чувствую, как мужчины смотрят мне вслед. Некоторые города, такие как этот, кажутся неподвижными, как будто время здесь функционирует по-другому, капает через капельницу. Я стучу в окно со стороны водителя, потому что Эль-Алеман заперся в машине. Они с Джанетт изнемогают от жары, их лица влажно блестят. Эль-Алеман чуть приспускает стекло.

— В городе есть один телефон, — говорю я. — В десяти минутах отсюда, в доме местной жительницы. Кто-нибудь из горожан может отвести нас к ней.

— С ума сошла, женщина? — кричит Эль-Алеман.

Глаза Джанетт округляются. Я вижу, как она оживляется. Ее браслеты звенят, когда она скрещивает руки на груди.

— Да ни за что на свете я никуда не пойду с этими типами, — говорит Эль-Алеман. — Это подстава, ты что, не видишь? Сначала они что-то сделали с машиной, а теперь отведут нас к этому «телефону», и там ограбят. — Он бросает свирепый взгляд в сторону кафешки. — Садись, блядь, в машину, — говорит он.

— Нет. — У меня в груди стягивается узел.

— Не нужно говорить с ней, как… — Джанетт выглядит рассерженной.

— У тебя есть идея получше? — спрашиваю я Эль-Алемана. Его лицо становится красным, еще более красным, чем обычно.

Я вижу, как Джанетт ерзает на сиденье и грызет ноготь. Она смотрит на Эль-Алемана, а затем на меня, как будто пытается передать что-то взглядом. Ее губы кривятся.

— Скажи черному, пусть сам сходит, — говорит Эль-Алеман. — Скажи, пусть вызовет механика. Скажи этому паскудному воришке, что я дам ему доллар, и больше он от меня ничего не получит.

Тогда Джанетт выходит из машины и встает рядом со мной.

— Qué comemierda este viejo[70], — говорит она с акцентом, и я пытаюсь сдержать смех.

— Ты что, с ней пойдешь? — удивляется Эль-Алеман. — Похоже, я здесь единственный, кто ценит свою жизнь.

Джанетт его игнорирует. Она берет меня за локоть, как брала в поле сахарного тростника, только теперь она стискивает сильнее. Мы разворачиваемся и идем к кафешке.

Мужчины продолжают смотреть бейсбол. В целом городе тишина, такая непохожая на Гавану. Единственный звук здесь — гул телевизора.

— Ты правда думаешь, что они ничего не делали с машиной? — спрашивает она, когда мы оказываемся вне зоны слышимости.

— Правда, — говорю я. — Здесь так дела не делаются.

— А как делаются?

— Если ты хочешь денег, то заводи друзей, а не врагов.

У «черного», оказывается, есть имя. Рейнальдо. Он предлагает проводить нас к дому сеньоры Лилии, чтобы воспользоваться ее телефоном. Он меряет дорогу длинными шагами и болтает руками, висящими вдоль тела, периодически вытирая лицо краешком пожелтевшей майки и демонстрируя нам свой живот. Он знаком со всеми, кто встречается нам на пути, и все громко приветствуют друг друга. Некоторые без стеснения спрашивают у него: «Кто это такие? Зачем они здесь?»

Я замечаю перемену в Джанетт, когда Эль-Алемана нет с нами. Она легче переходит на испанский и, кажется, чуть свободнее двигает бедрами. Она огрызается на мужчин, которые свистят ей вслед с пустыми, скучающими лицами, препирается с Рейнальдо и отпускает грубые словечки. Я с облегчением принимаю роль наблюдателя, складывая с себя обязанности гида.

— Но в чем все же проблема? — спрашивает Рейнальдо у Джанетт.

— Cońo, да откуда мне знать? Не заводится, и все.

— Пффф, — пыхтит Рейнальдо сквозь зубы, жуя сигару.

Я слышу жужжание комара возле своей шеи и надеюсь, что они не выпьют всю нашу кровь к тому времени, как мы уедем отсюда. Мы поворачиваем направо, следуя за Рейнальдо, на грунтовую дорогу, которая проходит между двумя жилыми комплексами времен советской эпохи. По всем окнам развешано белье, полощется в пыли, куры шныряют то в двери, то из дверей. Сквозь железные решетки на окнах я вижу несколько лиц.

— Зачем вы хотите ехать куда-то с этим viejo? — бросает Рейнальдо в мою сторону, хотя продолжает смотреть на Джанетт. — Возьмите меня, хорошо проведем время. У меня и машина есть, и вообще.

Джанетт начинает что-то отвечать, но влезаю я:

— И за отель тоже заплатишь?

— Пффф, — снова пыхтит Рейнальдо.

Однажды мы с Ронни проводили отпуск в пляжном домике в Санта-Мария-дель-Мар, по путевке, доставшейся ему в качестве поощрения сверху как одному из лучших врачей. Сам домик разваливался на части. Ночи напролет я слушала, как по застенкам снуют мыши, а гигантские пальмовые жуки влетают и вылетают через дыры в плинтусах. Пляж тоже оказался куда менее привлекательным, чем туристические пляжи, которые в ту пору все еще были закрыты для кубинцев вроде нас: мутная вода, мусор на берегу.

Но Санта-Мария-дель-Мар по-прежнему остается моим любимым воспоминанием о нас. Всего в часе езды от дома мы снова стали незнакомцами и друзьями, мы держались за руки, спали раздетыми, спасаясь от жары, и неторопливый потолочный вентилятор разбрасывал мои длинные волосы по его груди в мерном, медленном ритме. Я думаю: «Вот как, наверное, заканчивается большинство отношений». Неторопливо, без драмы и суеты, без внятной причины: просто два человека, ставших сообщниками в отупляющем ежедневном выживании.

Когда мы вернулись в Гавану, у нас дома пробило дыру в потолке, и у нас ушли месяцы, чтобы найти деньги, материалы и все залатать. Все это время мы собирали воду ведрами каждый раз, когда шел дождь, и мы перестали говорить о непервостепенном. Мы написали маме Джанетт в Майами и попросили у нее денег на починку дыры. Потом небо исчезло, и в доме снова стало темно.

* * *

Мы добираемся до дома с телефоном. Это приземистая хижина с крышей из рифленого железа, ее окружают другие такие же хижины. На бетонном крыльце хижины в кресле-качалке сидит старуха с темными пигментными пятнами и обмахивается веером. Ветви бугенвиллеи вьются вокруг дома и распускаются под солнцем.

— Сеньора Лилия, — говорит Рейнальдо.

Женщина улыбается и приглаживает свои белые волосы. Она знакомится с нами, когда я протягиваю ей несколько монет за телефонный звонок.

Джанетт предлагает заплатить, но у нее с собой только divisa, а не moneda nacional. Она постоянно жалуется на несправедливость двухвалютной системы[71] и на то, как ее бесит платить комиссию за обмен долларов на кубинские песо. Казалось бы, вокруг так много других несправедливостей, которые сами бросаются в глаза; меня часто удивляет, что привлекает ее внимание.

В душной гостиной Лилии, до потолка забитой всякими безделушками и религиозными статуэтками, я набираю номер, указанный в договоре проката автомобиля, пока Джанетт сидит на крыльце, курит вместе с Рейнальдо и делает вид, что не замечает, как он подсаживается ближе, заигрывает, ставит сети на иностранку. Я наблюдаю за ними сквозь прорези в деревянных ставнях, пропускающие пыльный свет в крошечную гостиную Лилии. Холодильник жужжит слишком громко, и я не слышу, о чем говорят снаружи Рейнальдо и Джанетт. Простыни, заменяющие собой межкомнатные двери, шелестят от внезапного порыва бриза.

От службы проката пользы мало, что неудивительно. Ожидание займет несколько часов, возможно, четыре или пять, говорит женщина с писклявым голосом на другом конце линии. У них нет людей, объясняет она, никого поблизости от нас. Она громко спрашивает что-то у других людей в офисе, я слышу только их приглушенные голоса, когда они отвечают. Да, от четырех до пяти часов, подтверждает она. Я оставляю ей примерный адрес, и женщина смеется.

— En casa del carajo[72], — говорит она.

Снаружи к Рейнальдо и Джанетт присоединилась Лилия. Они складываются пополам от смеха — шутка, которой я не услышала.

— Это займет весь день, — объявляю я, прерывая всеобщую радость дурными новостями.

Джанетт обеспокоена, Рейнальдо не удивлен. Лилия снова скучает, обмахиваясь веером.

Мы соглашаемся поступить следующим образом: мы вернемся к машине, и по дороге Рейнальдо заскочит к своему приятелю, который, со слов Рейнальдо, «способен починить все, от антенны до ракеты». Его приятель посмотрит, сможет ли завести машину. Я тем временем отвлеку Эль-Алемана. Или стерплю его гнев и паранойю, надеясь, что он не оскорбит друга Рейнальдо и тот не бросит нас на произвол службы проката, что, по моим прогнозам, займет вдвое больше того времени, что они назвали. Поцеловав Лилию на прощание, мы отправляемся в путь.

Мы снова проходим мимо жилых комплексов. Сворачиваем с грунтовой дороги на тротуар, который пересекает весь маленький городок, идем под тенью раскидистых деревьев и мимо пустых магазинов, машем в знак приветствия человеку на лошади, лошадь тащит телегу, полную овощей. Мы отвечаем на вопросы любопытных горожан. Видим девочек, которые продолжают прыгать через скакалку.

Все такое знакомое, но на полпути назад Джанетт удается меня удивить.

— А давай, — говорит она, отводя взгляд от Рейнальдо и понижая голос, — заплатим кому-нибудь, чтобы нас увезли отсюда? Давай сбежим и бросим Эль-Алемана?

Я думаю, что она шутит, поэтому смеюсь, прикрываю ладонью глаза от солнца и отбрасываю ногой ветки, валяющиеся на тротуаре, а рядом с нами, почесываясь, семенит собака с красной кожей.

— Я серьезно, — говорит она. — Зачем он нам сдался?

Грудина у собаки очерчена, как зубной отпечаток. Из-под обвисших век она понуро смотрит на нас.

— А ты уже забыла? Он собирался заплатить, — говорю я, — за отель в Варадеро. Это дорогое удовольствие.

— Пффф, — пыхтит Джанетт, и это так похоже на Рейнальдо, что я начинаю раздражаться. — Нам вообще необязательно ехать в Варадеро. Чего мы там не видели, туристов?

— Там красивый пляж. — Я хочу добавить, что она сама туристка, но прикусываю язык. — Куда мы тогда поедем, если не в Варадеро? Обратно в Гавану?

— Ты не хочешь обратно, верно?

Впереди нас Рейнальдо отгоняет собаку. Я поднимаю голову и смотрю на солнце, просвечивающее сквозь ветви дерева, пока мои глаза не зажмуриваются сами собой. Я думаю о Ронни, который играет в домино на набережной перед нашим домом в Плайя[73]. Думаю о дыре в потолке, который до сих пор протекает, хотя он «все починил». Думаю о Ронни в клетчатой рубашке, с сигариллой «Буканеро» в руке, который может часами ругаться с прохожими.

— Нет, не хочу, — говорю я.

— А в Камагуэй? — предлагает Джанетт. — Мне всегда хотелось увидеть дом бабушки Долорес.

Я сглатываю и смотрю на оранжевый контур грязи на моих белых шлепанцах. Что-то лопнуло во время этой поездки. Может быть, что-то лопнуло задолго до нее. «Ну и к черту», — думаю я, представляя Эль-Алемана, отступающего на дальний план, представляя моего мужа. Гадая, придется ли мне посылать Ронни деньги из Майами. Наверное, иначе с чего бы ему соглашаться на развод. Зная правду, хотя и не подпускаю себя к ней: скорее всего, я никогда не уеду из страны и не уйду от Ронни. Но мне нужна фантазия. Мне нужны придуманные планы. Auf Wiedersehen, Германия. Adiós.

— А может, заскочим в Санта-Мария-дель-Мар на несколько часов, а потом — в гости к бабушке Долорес? — говорю я.

Она улыбается и берет меня за руку.

— Пляж есть пляж, верно?

Я чувствую дрожь возбуждения, экзальтации, которую испытывала прошлой ночью, когда мужчина подо мной содрогался в конвульсиях и выкрикивал мое имя так, словно боготворил меня. Остальное несложно.

Джанетт предлагает Рейнальдо такую сумму, какой он не зарабатывает и за несколько месяцев — пятьдесят или шестьдесят американских долларов. Заодно мы обещаем налить ему полный бак бензина. Я не помню адрес пляжного домика, но Рейнальдо знает, как добраться до Санта-Мария-дель-Мар, а я хорошо знакома с районом. Я нервничаю, но говорю Эль-Алеману, что служба проката направила сюда человека. Это не ложь, и мне от этого легче. Я говорю ему, что мы с Джанетт идем искать туалеты, и нам нужны наши вещи, чтобы освежиться. Он говорит, что мы напрашиваемся на неприятности, и я не знаю, что он имеет в виду — убийство, изнасилование или что-то другое. Я не остаюсь, чтобы это выяснить.

Мы с Рейнальдо и Джанетт сворачиваем за угол кафешки, и я оглядываюсь на арендованную машину, большую и красную посреди бесплодного поля, как миниатюрный амбар из любого американского фильма. Я вижу Эль-Алемана, который прячет глаза от солнца и кажется ужасно маленьким. Мы бежим. Мы бежим к дому Рейнальдо, который находится в двух кварталах отсюда, и садимся в его машину. А потом ветер снова бьет мне в лицо, и весь остров кажется смутным пятном.

9. Такие люди

Джанетт

Камагуэй, 2015

Мы сидим в креслах-качалках у открытой входной двери, выходящей в поле кустов гуавы, когда в дом приходит мужчина. Бабушка представляет его нам как соседа; он говорит, что услышал, мол, к ней приехала гостья из Штатов. Он моего возраста, черный. Бабушка щурит глаза, когда он говорит, но я не могу прочитать ее ответ. Майделис не проявляет к гостю видимого интереса. Она гасит сигарету без фильтра, такие как раз выдают в бодеге, и уходит на кухню, не сказав ему ни слова. На мужчине красные узкие джинсы и красно-белая рубашка поло. На подстриженной под машинку голове выбрито что-то вроде ирокеза. Я следую за Майделис на кухню, чтобы принести гостю пиво, потому что так вроде бы принято.

— Репартеро, — говорит она. Майделис устраивается за маленьким столиком возле допотопной кухонной плиты и достает еще одну сигарету. Жадно присасывается к ней и выпускает думок тонкими струйками, и мне интересно, куда девается остальной дым, неужели просто остается у нее внутри?

— Ты разве не видишь, как он одет? А его сережка с фальшивым брюликом? — говорит она.

— Репартеро? — переспрашиваю я, и она вздыхает.

Я на Кубе всего неделю, но чувствую, что она уже от меня устала. Она целыми днями водила меня по Гаване, отвечала на мои вопросы, как мать, которая объясняет ребенку основные законы мироздания. Она привезла меня в этот крошечный поселок в Камагуэе, в campo[74], чтобы я могла встретиться со своей бабушкой, но у меня такое чувство, что она не очень хочет здесь находиться. Она не хочет говорить ни о чем, только о Штатах и о том, как там живется. Я не говорю ей, что приехала на Кубу потому, что там у меня ничего не осталось. Я худший амбассадор всего, что там.

— Репартеро — ну, это такой человек, — объясняет Майделис. — Они одеваются как звезды реггетона. Они просто позёры, если ты меня понимаешь. Говорят неграмотно.

Я не понимаю, но она перечисляет разны типы людей, которых можно встретить на Кубе: фрики, эмо, микки, репы. Она перечисляет, что они носят, какую музыку слушают и где тусуются, и я понимаю, что все страны разные, но все они похожи. И в каждой есть свои «столы в столовке». Я открываю огромный ледник, пробираются мимо кусков сапоты и папайи, сыра, завернутого в мокрую марлю, пока моя рука не натыкается на холодный «Кристаль». Я чувствую, что Майделис хочет сказать больше, но я оставляю ее на кухне, потому что гость вызывает у меня любопытство. Он вызывает у меня большее любопытство, чем «типы людей».

Когда я протягиваю ему пиво, бабушка ерзает в кресле и устраивается удобнее. Мужчина мне улыбается, а бабушка нет, хотя без неприязни.

— У меня есть лошади, — говорит мне мужчина. Он сказал, его зовут Йосмани. — Две.

Он произносит это с вопросительной интонацией, и оба, мужчина и бабушка, смотрят на меня, как будто ждут ответа.

— Лошади? — повторяю я. Солнце клонится к закату, и комары разошлись вовсю. Я прихлопываю одного у себя на бедре, и его крошечный трупик прилипает к моей коже.

— Хочешь покататься верхом? — спрашивает Йосмани. Что-то в его улыбке напоминает мне о Марио, и я чувствую знакомую боль в животе, знакомую тягу.

— Нет, — отвечает за меня бабушка. — Темно уже. Не хочет она кататься.

— Но я хочу, — говорю я. — Я хочу покататься верхом.

Йосмани улыбается, и мне хочется облизать его зубы.

Бабушка глубоко вздыхает и кладет руку на трость, прислоненную к креслу-качалке.

— Может быть, завтра. — Она поворачивается к Йосмани. — Нам с этой девочкой еще о многом нужно поговорить. Я не видела свою внучку за все ее двадцать восемь лет. К тому же мы рано ложимся спать.

— Cońo, abuela, — говорит Йосмани, и мне не нравится, что он называет ее бабушкой, потому что я только что впервые в жизни заимела ее. Я не готова делиться.

— Как там Юма? — спрашивает Йосмани, глядя на меня. — Соответствует ожиданиям?

Я начинаю отвечать, но бабушка снова обрывает меня. Бывают моменты, когда я хочу с ней сблизиться, а потом что-то внутри меня вспыхивает, переключается. Я начинаю раздражаться. Я вспоминаю слова матери Майделис, моей тети Елены, которая говорила, что всю жизнь моя мать вела себя так, будто не являлась частью этой семьи, будто эта семья была ниже ее достоинства. Что она постоянно торчала у себя комнате и часто выходила из себя и срывалась на бабушку, свою маму, по любому пустяку. И я тоже чувствую что-то подобное, и, возможно, я ошибалась, думая, что здесь я найду что-то свое, какую-то безошибочную частичку самой себя.

— Как бы я хотела, чтобы капитализм в нашей стране окончательно победил, — говорит бабушка, как будто выдыхая клуб дыма. — Я бы очень этого хотела. Тогда вы бы все увидели, что такое этот ваш капитализм на самом деле. Вы, молодежь, вы и понятия не имеете, потому что ничего не застали. Вы еще все увидите, каков он на самом деле.

— Cońo, abuela, — снова говорит Йосмани.

— Я устала. Я бы хотела отправиться ко сну. — Бабушка складывает веер на коленях. На нем изображены сцены из колониальной истории: женщины в пышных юбках и галантные кавалеры.

— Ну, не злись, abuela, — говорит Йосмани.

…Когда он уходит, мне на колени прыгает Тео, бабушкин кот. У него во рту лоскут кружева, и бабушка понятия не имеет, где он его раздобыл.

Однажды я украла кружевные стринги. В старших классах я зашла в магазин «Victoria’s Secret» и сунула их в карман. Продавщицу, которая меня поймала, звали Виктория, и это очень меня рассмешило. Мама забрала меня из служебного помещения на задворках магазина, где за мной наблюдал охранник, не сводивший глаз с моего декольте. Он сказал, что я «легко отделалась».

Моя мать отругала меня, толкнув целую речь о Кубе.

— Тебе известно, — сказала она, — что на Кубе люди покупают мясо у продавцов на обочине дороги? Они думают, что это мясо, потому что оно лоснится. Оно сочно выглядит.

— Тебе известно, — сказала она, — что люди кусают это мясо и думают: какое жесткое мясо. Они не думают, что это кожура манго, они не думают, что это половая тряпка, обугленная, замаринованная, пропитанная соком красного апельсина, половая тряпка, похожая на мясо. Нет, конечно, никто не думает, что это половая тряпка, выдающая себя за мясо.

— Тебе известно, — сказала она, — что на Кубе нет кошек? Подумай об этом, Джанетт, совсем нет кошек. Как думаешь, куда подевались все кошки, может быть, просто исчезли в одночасье?

— Джанетт, — сказала она, — я приехала сюда, на свободу, чтобы тебе никогда не приходилось воровать.

Вот о чем я думаю, когда глажу бабушкину кошку: я думаю о стрингах. Я думаю о магазинах, об историях, о воровстве. Сейчас 2015 год. Куба 2015 года не такая, какой была раньше. Я не знаю, ела ли моя бабушка мясо из половых тряпок во время «особого периода»[75]. Если это вообще не байка. Я не знаю, была ли у нее другая кошка, когда пали Советы — когда это было, в 1989?[76] Но сейчас 2015 год, и моя бабушка круглолицая и внушительная, совсем не похожая на мою мать. Ей восемьдесят с лишним, она в домашнем платье без рукавов. Каждый раз, когда она хочет подчеркнуть сказанное слово, она взмахивает рукой, и та дрябло дрожит, как густой кисель. И ее голос, он тоже рассредоточивается, накрывает собой все, как пыль. Ее глаза интонируют: большие от восторга, они сужаются, когда ее высказывания становятся острее.

— Джанетт, — говорит она, будто читая мои мысли, — не верь меркантильной прессе — нам непросто, но мы здесь счастливы. — Прищур, глаза-щелочки.

Майделис вышла из кухни и снова составляет нам компанию, встав в дверях в ожидании ветерка. Она закатывает глаза, но бабушка ее не видит. Я слышала ее тирады о том, как она недовольна жизнью здесь. Я понимаю, что она чувствует.

Бабушка варит кофе, хотя на улице темно, как в кофейно-цикориевой гуще. Она рассказывает Майделис, что Йосмани пригласил меня прокатиться верхом на его лошади, и Майделис фыркает.

— Не натвори глупостей, Джанетт, — говорит она, собирая волосы в толстый пучок на макушке. — Он просто хочет вскружить тебе голову, чтобы ты увезла его с собой в Юму. В лучшем случае он весь вечер будет кататься с тобой на лошадях, а потом попросит привезти ему пару кроссовок и айфон, ха-ха-ха.

Майделис тоже просила привезти ей пару кроссовок, но я не упоминаю об этом. Я привезла ей пару «Найков», сунув их в одну из этих громадных дорожных сумок, которые кубинцы называют «гусано». Gusano — значит червяк. Еще во времена холодной войны они окрестили кубинцев, которые эмигрировали в Майами, «гусано». Я — дочь червяка.

— Никогда не доверяй черным мужчинам, — говорит моя бабушка, и я чуть не захлебываюсь глотком кафесито.

К чему я никак не могу привыкнуть, так это к откровенному расизму, который у некоторых людей старшего поколения каким-то непостижимым образом соседствует с революционным пылом. Впрочем, возможно, это я слишком наивная и расизм даже среди революционеров вещь такая же предсказуемая, как и попытка украсть кружевные стринги, когда тебе шестнадцать. Такая же предсказуемая, как и моя абсолютная никчемность.

Я ничего не говорю.

Я хочу полюбить свою бабушку, но моя мать — мое сознание. Однажды она сказала, что бабушка любит свою страну больше, чем свою кровь. Она назвала бабушку приверженкой кровавого режима. Она сказала, что я никогда не буду с ней общаться.

Мать дала мне пощечину, когда я сказала, что мне понравились «Дневники мотоциклиста» Че Гевары, и еще одну, когда я сказала, что Фидель Кастро был хорош собой в молодости. Мать предупредила меня, что я никогда не полечу на Кубу, пока Этот Человек жив, и даже тогда она не станет провожать меня в аэропорт. Я знаю, сейчас она не против того, что я здесь, только потому, что здесь нет героина. Я знаю, сейчас она не против того, что я здесь, потому что субоксон однажды меня уже подвел.

А я? Что я-то здесь делаю? Я думала, что Куба станет для меня некой соединительной тканью, возможно, даже позволит понять что-то про мою мать. Станет кусочком сложившейся мозаики. Я помню, как год назад допрашивала ее о том, почему она уехала, в то время как та девочка, Ана, смотрела мультфильмы в гостиной, и моя мать позволила мне подвести еще одного человека. А возможно, мне просто нужно было срочно сбежать куда-то, и только в Кубе мне чудилось что-то смутно знакомое. В этом нет никакого смысла. Одни вопросы.

Я хочу полюбить свою бабушку, но у нее пустое лицо, когда она рассыпает рис по расколотому кухонному столу и перебирает, выбрасывая из крупы черные зерна и песок. Скрюченные артритом пальцы, плотно поджатые губы и лицо без улыбки. Я хочу полюбить ее, но в этом доме слишком тихо.

Но я бы не сказала, что черным кубинцам живется лучше в Майами, где расизм лишь самую малость тише, капельку вежливее. Факт: в Майами слово кубинец практически синоним слова белый. В Майами кубинцам не нравится, когда их называют латиносами. «Я не латинос, я кубинец», — говорят они. И подразумевают под этим: «Я белый, другой вид белого, о котором вам неизвестно, чужаки».

Я была очень зашоренной. В старших классах я посмотрела документальный фильм про «Клуб Буэна-Виста»[77], и до того момента я даже не знала, что там так много черных кубинцев. Потом я спросила у мамы:

— Почему на Кубе так много черных кубинцев, а в Майами так мало, или их больше, просто они живут в других местах? — И мама посмотрела на меня так, словно я оскорбила ее своим вопросом.

(Не спрашивай мать о ее кудрявых волосах. Не спрашивай мать о чертах ее лица. Не спрашивай мать, почему она так не любит загорать.)

Я ничего не говорю бабушке. Майделис рассказывает о том, как она мечтает попутешествовать, может, даже пожить в другой стране какое-то время, чтобы заработать там денег и вернуться с ними на Кубу, или даже просто сделать визу и возить сюда вещи для продажи. Она в миллионный раз повторяет, что средняя зарплата кубинского госслужащего составляет десять долларов в месяц.

— Десять долларов! — повторяет она.

Бабушка не обращает на Майделис никакого внимания. Она обрывает ее.

— Я знаю, у тебя, наверное, много вопросов обо мне и твоей матери, Джанетт, — внезапно вставляет бабушка.

Еще один факт: я хочу выглядеть так же непринужденно, как эти женщины. Только на Кубе я начала осознавать, какой дискомфорт мне доставляет моя аккуратность. Я думаю, чем сдержаннее наряд, тем больше он скрывает. Я аккуратная, но я воровка, восстанавливающаяся после расстройства, вызванного употреблением психоактивных веществ, термин, которого я не знала до реабилитации. Едва выйдя из аэропорта в Гаване, я восхитилась женщинами в коротеньких джинсовых шортах с пайетками, в лифах, обнажающих ямочки на их животах. Какая непринужденность. «Вот она я, во всем своем несовершенстве, любуйтесь, засранцы», — провозглашала их блестящая от пота кожа. Майделис в паленой тенниске. Бабушка в атласном домашнем платье и конусообразном бюстгальтере, который выглядывает из пройм, и ее кожа, не умещающаяся в эластичной ткани, вываливается наружу.

— Я знаю, что дело в политике, abuela, — говорю я. — Меня это не интересует.

— Печально, — говорит она, — что я не разговаривала с ней с тех пор, как она уехала. Печально, что все это время я тебя не знала.

Майделис выдыхает струйку, втягивает океан.

— Очень печально, — соглашается она.

Я машу веером. Хлоп, хлоп, хлоп. Откладываю его на стол.

— Она не знает, что я здесь, — говорю я после долгой паузы. — То есть что она знает, что я на Кубе, но не знает, что я приехала к тебе.

— Скажешь ей? — спрашивает Майделис.

Вот что я замечаю: на Кубе женщины почти не пользуются косметикой. Женщины здесь могут обвешаться украшениями, вырядиться в туфли на каблуках, пайетки и браслеты и не накрасить лицо. Не все, но многие. Возможно, из-за жары. Но я здесь не для того, чтобы высказывать какие-то суждения и везти домой готовые ответы. Я знаю, в Майами все будут просить: «Расскажи мне о Кубе». Большинство будут ожидать ответа в духе: «Это ад на земле». Возможно, кто-то из них спросит с вызовом, рассчитывая на ответ в духе: «Это социалистический рай». Мне бы хотелось ответить им просьбой на просьбу: «Расскажите мне об Америке».

— Сложный вопрос, — говорю я.

— Печально, — повторяет бабушка.

Да, моя мать ненавидит свою мать. Порой мне кажется, что и я ненавижу свою мать, так что мне это понятно, хотя все-таки интересно, только ли политика была причиной их размолвки. Я выросла в Майами и наблюдала, как семейные торжества превращались в настоящие побоища из-за вскользь брошенного упоминания о чем-то, связанном с Кубой, но меня так же мало интересуют внутрисемейные дрязги, как и мою кузину Майделис, мою ровесницу. Мы выросли на противоположных берегах, но одинаково пропитаны политикой, одинаково проживаем все в контексте страны, находящейся за много миль от нашей. Я понимаю ее усталость. У меня тоже нет сил.

…Когда бабушка ложится спать, мы с Майделис еще долго разговариваем, сидя на пластиковых стульях в коридоре, где висят фотокарточки в сепии и стоит изъеденный термитами книжный шкаф, хранящий старинные книги в твердых переплетах. Они смотрелись бы как влитые в любой самой роскошной библиотеке, из тех, где до верхних полок можно добраться только по лестнице на колесиках, а стены украшают портреты старых, мертвых белых мужчин.

Я спрашиваю Майделис о книгах, а она пожимает плечами и говорит:

— Просто книги.

Но я беру с полки одну, потом вторую, изумляясь их хрупкости. Две, на вид самые древние, завернуты в пленку. Я достаю одну из них из упаковки и с трепетом разглядываю сморщенные, рассыпающиеся страницы. «cecilia valdés, o la loma del ángel» — вытиснено на обложке выцветшим золотом. «cirilo villaverde». Я осторожно переворачиваю пожелтевшие страницы, пока не нахожу дату печати: 1839 год. Я ахаю. Майделис едва поворачивается в мою сторону.

Вторая книга — «Отверженные» Виктора Гюго, испанский перевод. Здесь дату найти сложнее, но судя по истончившимся, потрепанным влажностью страницам, шрифту такому бледному, что его едва разобрать, книга вполне могла быть ровесницей «Сесилии Вальдес». Я листаю страницы и замечаю что-то, изящным почерком нацарапанное на полях черными чернилами, выцветшими до дымчато-серых. Я наклоняюсь ближе, но могу разобрать только последнее слово — fuerza. Сила.

Я не употребляла почти год — в жопу тех, кто говорит, что субоксон не считается, — но даже сейчас ловлю себя на том, что машинально прикидываю в уме: Сколько окси я смогу купить, если продам антикварную книгу, редкую коллекционную вещь? А потом вспоминаю, что даже без наркотиков мне все равно нужны деньги. Деньги, которых больше не дает мне мать. Деньги, которых я почти не зарабатываю на временных работах. Моя мать оплатила мою поездку на Кубу, но не проводила меня в аэропорт. Моя мать оплатила мою поездку на Кубу, но проверяла мои зрачки каждый раз, когда я говорила, что мне не хватает на продукты.

— Майделис, это просто потрясающе. Откуда они взялись? — спрашиваю я ее.

— Они были в стене.

Я смотрю на нее, не моргая.

— Бабушка нашла их в стене, типа, лет двадцать назад, когда расширяла дом.

Мне доводилось слышать о ценных артефактах, спрятанных за безобидной на вид штукатуркой в домах по всей Кубе, но только о драгоценностях, золоте, старых банкнотах, которые теперь ничего не стоили; я никогда не слышала о том, чтобы в стене прятали старинные книги. Возможно, я даже предполагала, что вся эта история была драматическим преувеличением, очередной слезливой байкой моей матери.

История моей матери заключалась в том, что в 1950-х и 60-х годах богатые кубинские семьи, планируя бежать от революции, иногда прятали ценные вещи в стенах своих домов. Тогда эти богатые семьи рассчитывали на то, что революция потерпит крах, а они — год или два позагорают в Майами, год или два поиграют в домино и полюбуются океаном. Более поздним иммигрантам позволялось покидать страну не более, чем с двумя сменами одежды и тремя парами нижнего белья. Это была моя мать.

Любые оставшиеся у них деньги или драгоценности, которые запрещалось вывозить из страны, переходили в собственность государства. Но эти семьи, рассчитывая вскоре вернуться на остров, заявить права на отнятую собственность и продолжить вести богатый образ жизни, зарывали сокровища в своих обширных усадьбах, закладывали драгоценности в фундаменты особняков, прятали наличные под половицами. Ходили истории о том, как эти некогда роскошные особняки в некогда элитных кварталах Гаваны разрушались прямо вокруг семей, живущих в них ныне, семей, в жизни которых наступала светлая полоса, когда они замечали сверкание рубинов и сапфиров, зовущих их из-под завалов.

— Майделис, это просто потрясающе, — повторяю я еще раз.

— Ну да, — говорит она, но, похоже, ей это совсем не кажется потрясающим.

Я краду книгу посреди ночи. Бабушка и Майделис спят.

Стрекочут сверчки, мухи, жужжа, влетают и вылетают в прорези деревянных ставен. Так просто. Я пробираюсь по коридору на цыпочках, беру с полки «Отверженных», несу в свою комнату и прячу на дно своей «гусано» под рубашками.

В замкнутом пространстве комнаты — бабушкиной комнаты, которую она уступила мне, гостье, — я лежу, распластавшись морской звездой на кровати, и слежу за мучительно медленным вальсом лопастей вентилятора надо мной. Я твержу себе, что все в порядке, никто не заметит, что когда-нибудь мое финансовое положение выправится и я вернусь на Кубу. Я верну бабушке, кузине, всей моей семье, верну в сто раз больше того, что я выручила за книгу. Интересно, какую сумму готов заплатить букинист за такую редкую вещь и сколько счетов я могла бы с нее оплатить, сколько месяцев арендной платы, сколько ночей без пота, стекающего со лба на уже промокшую подушку. Я скучаю по своему кондиционеру в квартире в Майами. Я так ненавидела эту квартиру, а теперь я по ней скучаю. По этой квартире с облупившейся краской и плесенью в ванной, единственной, которую я могла себе позволить после того, как мать перестала давать мне деньги.

С утра я просыпаюсь раньше бабушки и Майделис и варю им кофе. Их забавляет, что такая «юми», как я, смогла приготовить хороший эспрессо на плите, которая и держится-то на честном слове. Бабушка вручает мне семена, дать корма петуху, курам и guanajos[78], и я иду по земле, сыпля зерна щедрой рукой, как девочка в церкви — цветочные лепестки. Майделис пользуется переполохом пернатых, чтобы забрать яйца. Она говорит мне, что ей здесь нравится, здесь она отдыхает от гаванской суеты. Я скучаю по суете. Я провела в Гаване всего неделю, прежде чем мы с ней приехали сюда, в гости к нашей бабушке. Мы жарим яичницу, и желтки практически красные от семян ateje[79].

Я говорю себе, что там полно книг и помимо «Отверженных». Я говорю себе, что никто не заметит пропажи одной книги. Я говорю себе, что вообще-то делаю бабушке одолжение. Она понятия не имеет, насколько ценными могут оказаться эти книги, а здесь их как пить дать поест моль или их унесет ураганом. Чудо, что они продержались так долго. Я спасаю эту книгу, обеспечиваю ей достойное место в мире, потому что такой исключительной вещи непременно нужно место в мире.

Когда бабушка замечает пропажу, я в Камагуэе уже неделю. Каждый день незаметно перетекал в следующий, с долгим сидением на крыльце, с долгими прогулками по грунтовым дорогам, с долгими визитами любопытных соседей, которые узнавали о моем прибытии, даже живя за много миль.

Бабушка просто заходит на кухню, когда я сижу там и чищу сапоту, и сообщает, без тени гнева или каких-то эмоций:

— El negro украл одну из моих книг.

— Что? — переспрашиваю я, в то время как внутри меня все электризуется.

— «Отверженных». У меня была книга… первое издание испанского перевода. Редкая книга, стоит больших денег.

Я удивлена, хотя с чего я, собственно, взяла, что бабушка не будет всего этого знать? Снова, уже в который раз за эту поездку, меня застает врасплох откровение, которое не вяжется с моими представлениями о Кубе и кубинцах. Они могут интересоваться раритетными изданиями! А почему нет? Я думала, что подобные эстетические удовольствия не найдут отклика у кубинцев, которые наверняка заняты более насущными делами, мечтают о более приземленных приобретениях и не заметят антикварную драгоценность, всунутую на заросшую пылью книжную полку. Теперь это кажется мне очередным проявлением моей наивности. Я чувствую себя бестолковой туристкой, познающей мир, который кажется мне родным на уровне чувств, но явно таковым не является.

— Это очень важная книга. Она была в нашей семье целую вечность. Она досталась мне от моей прабабушки. Знаешь ли ты, что я много лет прятала ее в стене? Вот насколько эта книга важная. А он украл ее.

И снова я не понимаю. Майделис сказала, что бабушка нашла книгу в стене. Она не сказала, что сама бабушка ее там и спрятала. Неужели выходит, что бабушка тоже когда-то была богатой и хотела уехать? Но это противоречит ее взглядам. Какая-то бессмыслица.

— Почему ты решила, что это он украл, abuela? — говорю я, отодвигая от себя тупой нож и кладя сапоту на стол.

— Ну, а кто еще? — вопрошает она. — Вчера я отлучилась в ванную комнату, и никто не наблюдал за ним в этот момент. Этот negro поумнее, чем можно подумать, глядя на него.

Входит Майделис, неся в пакете хлеб, за которым бабушка послала ее к соседке, работающей в пекарне. Она видит наши лица и ставит пакет на пол. Пот сквозь майку проявляет контуры ее позвоночника. Она спрашивает, что происходит, и бабушка повторяет свое обвинение. Майделис переводит взгляд на меня, и я смотрю на фрукты на столе. Мое сердце бешено стучит. Мне холодно, несмотря на то, что вокруг меня горячий, неподвижный воздух.

— Я заявлю на него, — говорит бабушка. — Я заявлю на него Комитету. Я заявлю на него туда, где он работает. Я обращусь даже в полицию.

— Погоди, погоди, — говорит Майделис. — Дай мне сначала с ним поговорить.

— Ты в своем уме? — Бабушка кладет руку на стол, чтобы не упасть. Она тяжело дышит.

— Садись, — говорю я, а сама встаю и подвожу бабушку к моему стулу. Я все еще не осмеливаюсь взглянуть на Майделис.

— Я… думаю, что смогу его образумить, abuela. Я пойду не одна, — добавляет Майделис. — Джанетт пойдет со мной. Давай сначала так.

— Таким людям нельзя доверять, — говорит моя бабушка, кладя руку на нож, который я отложила. — Если они не сделают это на входе, они сделают это на выходе.

Я так часто слышала это расистское кубинское выражение от своей матери.

Бабушка поворачивается ко мне лицом.

— Видишь, куда катится Куба?

* * *

Я решаю избегать Майделис до тех пор, пока мы не отправимся к дому Йосмани. Я думаю, действительно ли она собралась идти туда или хочет вызвать меня на разговор? Я долгие часы отсиживаюсь у себя в комнате и делаю вид, что сплю. Я на цыпочках подхожу к двери и прислушиваюсь к обрывкам разговоров, но не слышу ничего ни о книге, ни о соседе. Когда я выхожу из комнаты, в коридоре никого нет.

Поэтому я достаю «Отверженных» из сумки и возвращаю их на полку, на прежнее место, где две книги теперь заваливаются в пустоту. Я подумываю о том, чтобы сказать, что просто одолжила книгу, потому что хотела почитать ее, но для этого уже слишком поздно. К тому же бабушка и Майделис знают, что я еле читаю по-испански.

Я мою руки, как будто могу оттереть грызущее меня изнутри уродливое чувство. Я тру и тру, пока руки не начинают болеть, а я не вспоминаю, что воду в campo завозят через день, а у бабушки нет цистерны для хранения дополнительных галлонов, как дома у Майделис в Гаване.

Когда я выхожу из ванной, Майделис стоит в коридоре и смотрит на меня. Волосы липнут к ее мокрому лбу. На ней малюсенькие шорты и шлепанцы. Одна рука лежит у нее на бедре ладонью внутрь, в этой очень кубинской позе, которая выдает ее настоящие эмоции.

— Кажется, abuela не слишком внимательно осмотрела полки, — говорит она, не сводя с меня глаз.

— Что ты имеешь в виду? — Я слышу, как начинает дрожать мой собственный голос.

— Книга на месте.

— О. — Я поворачиваюсь к ней спиной, уже направляясь в свою комнату. — Это хорошая новость. Можно не искать Йосмани.

— Да, — соглашается она. — Хорошая новость для Йосмани.

Я чуть не добавляю «и бабушки», но слова не выходят наружу.

Я слышу, как на кухне она, abuela Долорес, напевает что-то себе под нос. Она готовит мое любимое fricasé de pollo[80]. Завтра мы с Майделис возвращаемся в Гавану. Еще несколько дней там, и я вылетаю обратно в Майами. И в этот момент, без всякой на то причины, я вспоминаю фотографию, которая не так давно мелькала в некоторых газетах Майами: Фиделито, сын Фиделя Кастро, улыбаясь во все тридцать два зуба, с бородой, как у его отца, стоит в обнимку с Пэрис Хилтон и Наоми Кэмпбелл на каком-то роскошном мероприятии в Гаване.

Как же далек весь этот гламур от campo, не столько даже в экономическом плане, сколько потому, что новости сюда доходят медленнее, время течет медленнее. Сейчас в Гаване есть люксовые магазины, где туристы покупают Версаче, а здесь землю все еще вспахивают волы, а бабушка мечтает только о том, чтобы магазины, где продают тмин, находились не за тридевять земель. Она говорит, тмин совсем пропал.

— Это была я, — говорю я Майделис, и все, что мы слышим, это пение бабушки.

— Я знаю, — шепчет она, и я жду ее вопроса, зачем я это сделала, но она не спрашивает. Я жду ее вопроса, чтобы признаться, что я все всегда только порчу, и, кажется, мне никогда не загладить своей вины за то, каким я была человеком.

— Знаешь, — говорит Майделис, обмахиваясь веером, — после всего этого, после того, как мы впервые вот так встретились и столько времени провели вместе, я думала, что ты могла бы пригласить меня в Штаты. Я бы оформила визу. Я думала, ты помогла бы мне с этим, но теперь вижу, что нет. Ты бы не стала мне помогать.

— Я помогла бы! — говорю я, но она права, и я сконфужена. Я хочу объяснить, что все не так просто, что я пропащая наркоманка на пути к выздоровлению, живущая в квартире с плесенью, что мне едва хватает на еду для себя, не говоря уже о втором человеке, и я почти, почти хочу сказать: «Здесь все не так уж и плохо», — но понимаю, что тогда она может спросить меня, почему я сама здесь не останусь, и на это у меня не будет ответа.

Она уходит. Достает из заднего кармана пачку сигарет и выходит за дверь.

Я хочу последовать за ней, но ко мне подходит бабушка с ложкой куриного фрикасе и дует на него.

— Prueba, — говорит она и сует ложку мне в рот. — Пробуй.

Я чувствую вкус помидоров, чеснока, лука, тмина, который как раз закончился. Фрикасе обжигает язык, но я говорю: вкусно. Она берет меня за руку и ведет на кухню. Мы проходим мимо книжной полки.

— Мне не следовало сразу думать на Йосмани, — говорит бабушка, поворачиваясь ко мне, и я понимаю, что Куба мне совсем не принадлежит, во что бы я ни верила раньше.

Я ничего не отвечаю, но снова беру книгу в руки, и она кажется тяжелее, чем раньше. Я открываю ее на странице с бледными чернилами и подношу на свет, пока бабушка наблюдает за мной.

«Мы — сила», — написано идеально ровным почерком. Какие странные слова, чтобы писать их на полях книги.

Я смотрю на бабушку и думаю: «Я вынуждена любить тебя». И следом: «Ты тоже вынуждена любить меня».

Мы сидим на кухне и коротаем часы. Майделис докуривает и присоединяется. Снаружи блеют козы и слышно, как вдалеке кричат два человека. Я не понимаю, ссорятся они или смеются и веселятся. На кухне пахнет тмином и чем-то еще, чем-то, чему я не знаю названия, чем-то древним.

10. Дождем прольются бомбы

Долорес

Камагуэй, 1959

За день до того, как Даниэль Эрнандес впервые убил человека, его двухлетняя дочь научилась говорить «кофе». Она сидела на высоком деревянном стульчике, который он смастерил сам, а Долорес только что поставила cafeteria[81] на плиту и включила газ. Маленькая Елена задергала ручками в воздухе. Она сказала: «Мама, кофе!», только она еще не умела произносить букву «ф», поэтому это прозвучало скорее как «ко-ве».

Долорес рассмеялась. Даниэль рассмеялся. Пока он собирался на работу, где рубил cańa[82], Долорес принесла к столу три маленькие чашки эспрессо: для себя, для Даниэля и для их старшей дочери, семилетней Кармен. Долорес окунула мизинец в свою чашку и положила Елене в рот. Малышка присосалась к кончику материнского пальца — Долорес отняла ее от груди в прошлом году, но детский ротик не забыл, как сосать, забывая обо всем на свете. Елена, истинная кубинка, уже в возрасте двух лет любила кофе.

Политические взгляды Даниэля проявились всего пару лет назад. Поначалу Долорес боялась того, чем это может кончиться. Но по мере того, как за эти годы в Даниэле скапливалась злость, она стала тосковать по тем временам, когда он сидел на табурете в углу их двухкомнатного дома, сосредоточенно вращая колесико радиоприемника и не обращая на нее никакого внимания. Его поглотило «Радио Ребелде»[83], подпольная радиостанция. Первоначально она вещала из Орьенте, города в нескольких часах езды от Камагуэя, но потом повстанцы установили спутниковые станции. Даниэль всегда убавлял громкость, чтобы его не услышали соседи, но Долорес выхватывала отдельные реплики, когда крутилась по хозяйству. Повстанцы, сопротивление, Куба встает с колен, присоединяйтесь к движению.

В Сьерра-Маэстре[84] — возможно. В ее маленьком городе в Камагуэе обстановка была спокойнее. Кармен порезала палец, вырезая из газеты бумажных кукол, Елена раскидала по полу рис с фасолью — вот и все провинциальные камагуэйские происшествия. Опускались руки. Долорес боялась того же, чего боялись все: того, что ночью в дом постучат люди президента Батисты. Того, что люди президента Батисты зажмут своими руками рты ее девочкам. Того, что люди президента Батисты прикажут ей самой рыть себе могилу. Она знала всякие истории. Она знала, как пропадали по ночам целые семьи, просто улетучивались как дым. Она знала, как легко ее можно стереть с лица земли, знала, что ее и так почти не существовало.

Но втолковать это Даниэлю… Однажды ночью, когда они лежали в постели и плотный дождь убаюкивал их, вызывая чувство ложного умиротворения, она шепотом поделилась с ним своими опасениями. О, как быстро он столкнул ее на пол, сказал, что она, верно, хочет раздвинуть перед Батистой ноги, и полоснул ремнем по лицу так, что по всей диагонали, от левого уголка ее нижней губы до правой брови, вздулся рубец. Мужа она боялась больше, чем любого президента и его людей.

За день до того, как Даниэль Эрнандес впервые убил человека, герильеро Фидель Кастро обратился к народу с гор: «Приходите со своими ружьями, приходите со своими мачете, время пришло». Большего не потребовалось. Даниэль взял соломенную шляпу и нож, которым он рубил тростник на ферме своего патрона. Долорес не знала, как долго он будет отсутствовать, и останется ли в живых. Даже несколько дней пропущенной работы означали, что ей придется кормить девочек тем, что созрело на их маленьком огороде: вареными плантанами, малангой, а в худшем случае пригоршней спелой локвы, и поить сахарной водой.

За день до того, как Даниэль Эрнандес впервые убил человека, Долорес глядела ему вслед, когда он уходил по грунтовой дороге за домом. Он вскочил на попутку, раз махнул ей рукой. Елена спала на руках у Долорес. Кармен вцепилась ей в руку и стала кричать. Она спрашивала: куда ушел отец, на работу? Долорес солгала и сказала, что он уехал проведать семью. Кармен потребовала знать, когда он вернется. На Даниэле была та же одежда, что и каждое утро, когда он уходил работать в поле, он шел той же дорогой, что и каждое утро. Но каким-то образом Кармен почувствовала незнакомое настроение в его сегодняшнем отбытии. Возможно, Долорес слишком несдержанно помахала ему в ответ.

Она сказала Кармен, что сегодня она может не ходить в школу. Ребенок притих.

И если не считать отсутствия денег на еду, как же приятно было заполучить дом в свое распоряжение. Долорес мела пол и вытирала пыль, чинила школьное платье Кармен, сбивала поспевшие бананы деревянной доской.

Позже они сели на автобус и поехали в центр провинции. Кармен стояла на обтянутом винилом сиденье, прижимаясь носом к окну, а Елена исходила на слезы, пока не забылась сном на руках у Долорес. На площади Долорес разрешила девочкам побегать, Кармен свесилась с бортика фонтана, пуская рябь по воде, Елена топталась в ногах у Долорес. У Долорес не было планов, не было причины находиться в городе. Прекрасное чувство — что-либо делать без причины. Ей хотелось кричать, хотелось свеситься над фонтаном, как ее дочь, и мутить кулаками маленькие волны.

Тогда был вторник, рабочий день, и она наблюдала за банкирами и владельцами магазинов, идущими по площади, наблюдала за светскими дамами с модными колясками и детьми в чулочках, с которых их няньки не спускали глаз. Она понимала, что по сравнению с ними ее дети выглядят дикарями — чумазые, темные, бедные. Но ей было все равно. Болеро, мамбо, сон — она могла бы станцевать, если бы захотела. В переулках, между рыночными лотками, в парках, на светофорах. Как танцевала с Даниэлем, пока не появились дети. В громадной церкви, подпирающей площадь, зазвонили два колокола, возвещая время, женщина на ступеньках церкви просила милостыню.

— Почему она так сидит? — спросила Кармен. Она подбежала к скамейке, на которой сидела Долорес, и перевела дыхание, театрально глотнув воздух.

— Дети не задают вопросов, — сказала Долорес. — Не бросай сестру одну.

Елена сидела на бетонной земле у подножия фонтана, глядя на женщин в юбках-колоколах и очках в стиле «кошачий глаз», которые цокали каблуками и несли себя с шиком, мгновенно отделявшим их от женщин из campo, таких как Долорес, которые, как ни старались, не могли смыть со своей кожи потный блеск и запах земли и пыли.

Долорес оставалась там до темноты, оставалась до тех пор, пока у нее не заурчало в животе и девочки не начали капризничать и хныкать. На последние оставшиеся несколько центов, не считая отложенных на проезд в автобусе, она купила cucuruchos de maní[85] у торговца на площади, что успокоило девочек на все время дороги домой.

Была ли она разочарована, когда через три дня Даниэль вернулся домой? Да, сказать по правде. Они недоедали. В отчаянии они искала себе работу, но куда бы она ни обращалась, все отвечали ей отказом. Никто не хотел, чтобы у них на ферме или на фабрике ошивался двухлетний ребенок, а поскольку бабушек и дедушек Елены не было в живых, больше присматривать за малышкой было некому.

Но еще она никогда не наблюдала за течением времени так, как когда Даниэля не было дома, не знала, что оно может быть щедрым, словно плод юки, выкопанный из-под земли. Долорес делала что хотела. Долорес ходила в гости к соседкам и вязала у них на верандах, подолгу гуляла с девочками и ела сочные гуавы, срывая их прямо с кустов. Долорес забывала смотреть на часы, потому что ей не нужно было успевать что-то для кого-то сделать к определенному моменту, только готовить пищу, которую они ели. Она даже слушала радио — свое радио — и танцевала под Бенни Море и Бола де Ньеве[86] во время уборки.

Даниэль вернулся поседевшим, грязным, в форме не по фигуре с чужого плеча.

— Я голоден, как зверь, — сказал он, ступив на порог.

Кармен взвизгнула и бросилась к нему.

— Есть нечего, — сказала Долорес. — У меня не было денег на покупки.

Долорес приготовилась к реакции, но Даниэль только поглядел на нее и устало упал в кресло.

— Два дня назад, — сказал он, — я убил человека.

— Не при детях, — только и сказала Долорес. Она понимала, что Даниэль не приглашал ее к диалогу. Он говорил то, что хотел сказать, а она слушала. В этом смысле Долорес следовала совету, который сама же дала своим детям.

Желала ли она потом, чтобы события разыгрались иначе? Чтобы Даниэль был убит военным, незаметно подкравшимся к нему со спины где-то в Сьерре? Желала ли она никогда не узнать, что стало с ее мужем, и говорить: «Однажды он ушел в горы, и больше я никогда его не видела, он герой»? Не всегда.

Только в те ночи, когда Даниэль приходил домой, промаринованный ромом, проклиная империалистических янки, которые платили ему гроши, в то время как сами развлекались с танцовщицами в приватных клубах, когда он бросал ей в ладонь песо, которых едва хватило бы на молоко, не то что на мясо.

Тумаки сыпались часто: на лицо, на живот, на спину Долорес. Девочек он запирал в детской. Кармен была достаточно взрослой, чтобы слышать крики отца, плач матери, но она сидела за дверью и молчала. Даниэль никогда не поднимал руки на дочек, но они тоже боялись его, вперемежку с неуместным восхищением, которое Долорес испытывала и к своему вспыльчивому отцу.

За тумаками иногда следовали удары ногами. Заляпанными грязью ботинками. Пуская кровь из сломанного носа, который никогда не срастался правильно, кровь из рассеченных губ, от выбитых зубов. Ей бы следовало бояться смерти, но ей не было страшно. В те моменты, когда Даниэль, казалось, был готов убить ее, все мысли куда-то отступали, и она пряталась в панцирь своих рук, видела щепки света, вращающиеся стены, чувствовала себя ребенком на карусели, который упал с лошадки и вот-вот грохнется оземь. Иногда, на пике чистого страха, она чувствовала себя свободной, как будто парила в небесах. Боль приходила позже.

Некоторые мужчины потом просили прощения. У нее было немало подруг с мужьями, которые «временами немного отбивались от рук», так что она знала. Некоторые мужчины покупали подарки и обещали измениться. Слава Богу, Даниэль избавил ее от такого сумбура. Проходили часы, проходили дни, Даниэль трезвел, но ничего не говорил о своем поступке. Он игнорировал синяки и порезы, бинты и шины, самодельные, потому что они не могли позволить себе врача. Он трепал дочек по волосам и приносил им букетики полевых цветов, которые прятал в карманах. Если они и разговаривали, то только о новостях по радио. «Скоро мы будем свободными, — говорил он. — Это неминуемо». Он не упоминал о возвращении в горы, хотя в такие ночи Долорес желала этого, желала со всей силы.

Но больше Даниэль не заговаривал о том, чтобы снова присоединиться к битве. Он по-прежнему просиживал вечера, склонившись над радиоприемником. Он по-прежнему выглядывал по утрам на простирающееся впереди поле, как будто ждал, что движение маршем выйдет из темноты прямо к его порогу. Но он снова работал, а Долорес снова занималась привычными делами. Похоже, весь героизм Даниэля прошел сам собой.

Его отсутствие, однако, навело Долорес на некоторые мысли. Она знала, что сейчас женщина может бросить своего мужа, не возмутив этим общественность. Буквально в нескольких милях от них жила женщина с двумя детьми и без мужа. Она жила со своей матерью, сестрой и мужем сестры. Да, за глаза люди шептались о ней, и некоторые даже не хотели, чтобы их дети общались с ее детьми, но женщина как-то справлялась. Она появлялась на рынке и забирала детей из школы. Она праздновала их дни рождения и приглашала на праздники Кармен.

Долорес знала и то, что, когда Кармен подрастет, а Елена пойдет в школу, она сможет оставлять младшую дочку на попечение старшей, и тогда ей будет легче найти работу. Возможно, главное — правильно выбрать момент. Она стала готовиться. Она прятала мелочь, остававшуюся после походов за покупками, в щель, которую прорезала под матрасом. Она расшатала деревянную планку в обшивке стены и спрятала там свое самое ценное имущество — первое издание «Отверженных», еще в детстве подаренное ей прабабушкой Сесилией. Она учила Кармен готовить простые блюда и поручала ей мелкие дела по хозяйству, например, протирать мебель от пыли. И подружилась с соседкой, у которой дома стояла пишущая машинка. Она встречалась с ней раз в несколько дней, попить кофе и потренироваться в разучивании клавиш. Женщина принимала ее интерес за досужее любопытство и была не прочь похвастаться диковинкой. Долорес влилась в круг ее подруг, и они собирались каждый день в полдень.

Даниэль заметил в ней перемену. То ли она стала чуть реже склонять голову, то ли чуть чаще подавать голос. Как бы то ни было, новая Долорес распаляла гнев Даниэля. Месяц спустя после своего первого убийства Даниэль сломал Долорес три ребра, и им пришлось занять денег, чтобы отвезти ее в больницу. Она провела несколько недель в неудобном гипсе, а Кармен взяла на себя еще больше работы по дому.

К тому времени уже не один Даниэль прислушивался к радио и шепотом пересказывал, что да, свержение Батисты вполне реально. Долорес слышала эти разговоры даже от соседок. Они склонялись друг к другу поверх чашек кофе, говорили приглушенными голосами.

— …студенты в столице штурмовали президентский дворец.

— …пять герильеро. Совсем еще мальчишки, молоко на губах не обсохло. Поставили их к стенке и выстрелили в головы, каждому поочередно…

Щелчок пишущей машинки.

— Я слышала, американцы вызвались оказать Батисте помощь.

— Представляешь? Говорят, это лишь горстка крестьян в горах, а войска проигрывают!

Звяк. Возврат каретки.

— Вы понимаете, что это значит? Батиста закрутит гайки. Достанется всем.

Нервная энергия в воздухе. Неопределенность.

Не то чтобы Долорес не хотела свержения президента. Но она думала о дерзком бегстве Даниэля в горы и каждый божий день жила в страхе, что ночью ворвутся военные, расстреляют всю ее семью, сбросят тела в неизвестную могилу, сожгут их дом, изнасилуют девочек. Она боялась, когда Даниэль присоединился к восстанию, не потому, что не соглашалась с принципами революции, но потому, что давно перестала верить в возможность хоть каких-то перемен. Она хотела жить. И самое главное — она хотела, чтобы жили Кармен и Елена.

Но прямо сейчас, жизнь. Даниэль приносил домой или мало, или всего ничего, и они жили постоянно на грани голода, постоянно на грани болезней, не имея средств ни на врача, ни на больницу. Даниэлю приходилось отдавать половину своего и без того скудного заработка какому-то типу, сотрудничающему с янки. А Долорес слышала истории о расстрельных отрядах, об исчезновениях, о молодых девушках, которых ночью выдергивали из их постелей, потому что они приглянулись президенту.

По мере того как вести о разгроме армии слышались все чаще и чаще, Долорес начала прозревать. Теперь она видела в том, что ждало их по ту сторону режима, нечто близкое к ее попытке начать жизнь заново. Если повстанцы в горах преуспеют, если ее муж уйдет воевать и погибнет героем, если она проснется новой женщиной в новой стране. Тогда она даже осмелится пойти навстречу своему будущему — любому будущему, которое не будет этим.

Вышло так, что Даниэль действительно ушел в горы, когда столкновение с людьми Батисты проредило ряды герильеро и Фидель снова кинул клич на «Радио Ребелде». Но перед этим Долорес успела подойти к смерти ближе, чем когда-либо в жизни, даже ближе, чем когда она лежала со сломанными ребрами, сжимая в руке собственный зуб, и кровь текла у нее изо рта.

Два месяца спустя после своего первого убийства Даниэль что-то искал. Бог знает что. Он заглянул под кровать и заметил любопытную прорезь в обивке матраса. И когда он нашел пачку денег, когда пошарил рукой между оголенных пружин и извлек наружу пригоршню банкнот, он схватил ревущих Кармен и Елену за волосы и втолкнул обеих в их общую детскую. Затем он вцепился в горло Долорес, когда та мыла посуду над раковиной. Одной рукой держа ее за горло, он сорвал с нее платье и оставил в одной сорочке. Тогда он потащил ее за порог.

Он, как обычно, избил ее, только на этот раз он сделал это прямо перед домом, где Долорес стояла на коленях, ежась от холода и с ужасом думая о том, что в любую минуту могут пройти соседи и увидеть ее позор, ее шрам от кесарева сечения на животе и дрожащие бедра. Когда он закончил избивать ее у порога, когда на ее щеке остался кровавый порез и заплывший глаз больше не открывался, Даниэль схватил ее за волосы и потащил обратно в дом, в спальню. Там он вытащил из-за кровати свое мачете и занес над ней.

Она знала из каких-то фильмов, что у некоторых людей в момент смерти вся жизнь проносится перед глазами. Но с ней этого не случилось. Она не увидела монтажа: Долорес по-детски смеется на руках своей матери; Долорес лезет на пальму, чтобы сбить кокос; Долорес испугана и взволнована, когда красивый мужчина приглашает ее на свидание; Долорес и окровавленная, чудесная Кармен; Долорес кормит Елену грудью, ее мать умирает рядом. Ничего этого не случилось.

Долорес не видела. Она чувствовала: ревущего зверя в ее нутре, ощерившегося, исходящего слюной от дикого желания открыть ей рот и произнести слово, любое слово. Зверь нашел в ней свирепость, которую она больше никогда не спрячет. Она извинялась, конечно. Рыдала, валялась в ногах, молила о пощаде и называла имена дочерей в надежде достучаться до остатков человечности в Даниэле. Но он замахнулся. Он замахнулся, и ее руки взметнулись вверх, и она вцепилась в рукоятку с такой силой, с такой яростью, что лезвие остановилось в считаных дюймах от ее лица. Невероятно. Финал, достойный Голливуда. Она чувствовала себя Мэрилин Монро. Кубинской Мэрилин Монро в нижнем белье, с заплывшим глазом и в пятнах собственной крови, уже непонятно из каких ран, пропитавшей сорочку.

Этого оказалось достаточно, чтобы остановить Даниэля: чудо. Он осел на пол, тяжело дыша, и отбросил мачете в дальний угол.

— Грязная шлюха. Твоя удача, что я не перерезал тебе горло.

Она была Мэрилин Монро, и она никогда не чувствовала себя более уверенной в том, что проживет без Даниэля.

А потом Даниэль снова уехал в горы.

Но на этот раз каждый день его отсутствия она слушала «Радио Ребелде». Она все ждала новостей о поражении, о том, что вот-вот, и над тропиками дождем прольются бомбы. Что Даниэль войдет в campo, думая, что встретит здесь единомышленников, но тут — выстрел в лицо. Что змея толщиной со ствол пальмы ночью вползет в его палатку и переломает все кости в шее. Денег не было. Он забрал из матраса все. Но Долорес было все равно. Благодаря своему внутреннему зверю, зверю, который впитал смерть, чтобы она могла жить, она твердо усвоила одно: она выдержит. Несмотря ни на что.

Когда Долорес настигло известие о поражении Батисты, она сидела за швейной машинкой, штопая брюки богатым горожанам — эту работу она получила через своих подруг из подпольного кружка с пишущей машинкой. Кружок спасительниц. Она плакала над шелковыми платьями и плиссированными брюками, дожидаясь, когда Кармен вернется из школы. Плакала, когда Елена потянула ее за подол и сказала:

— Мама, кофе. Мама, кофе.

А после обеда — снова в город. Как ожила площадь в тот день: шум и разговоры, пение продавца арахиса, няньки с улыбками на лицах гладят маленькие белокурые головки, Кармен и Елена загадывают желания над чужими монетками в фонтане. Мертв? Жив? Должен быть мертв. Несколько дней она ждала почтальона с письмом, в котором сообщалось бы о ее вдовстве, или, возможно, мужнин боевой compańero[87] возникнет у нее на пороге, прижимая к сердцу берет… С болью в сердце должен сообщить вам, камрад…

Однако снова вернулся Даниэль. Вошел в дверь в среду на рассвете, еще до того, как проснулась Долорес, когда на улице еще не рассвело. Направился прямо в их спальню и поцеловал ее в макушку.

— Мы победили, — сказал он ей. — Поднимайся и ставь на плиту кофейник. Слыхала, сам Фидель приезжает в город? Возможно, даже сегодня.

У нее не было слов. Все, о чем могла думать Долорес, пока зажигала газ и водружала на огонь ржавый металлический агрегат, это о мачете, которое она приобрела после ухода Даниэля и спрятала под большим кустом гуавы за домом. Она сама его наточила. Она тренировала удары, от которых с глухим стуком валились на землю толстые стебли сахарного тростника.

Проснувшись, девочки подбежали к Даниэлю и крепко его обняли, болтая без умолку.

— Сегодня у нас праздник, — сказала им Долорес. — Можешь не ходить в школу, Кармен.

— Почему? — Кармен оторвалась от отцовского плеча, в которое уткнулась лицом.

— Теперь все наладится.

— Что — все?

— Просто все, милая.

Ей нужен был план. Закипел кофе, наполняя кухню густым, жженым ароматом темной обжарки. Пар валил, как дым из трубы, горячий и пряный. Она разлила кофе в три маленькие чашки. Она хотела, чтобы Кармен не спала, на случай, если им придется срочно бежать. Нервная дрожь, липкая кожа, Долорес склонилась над плитой. По спине пробежал холодок.

По маленькой чашке перед Даниэлем и Кармен. Свой выпила свой одним глотком.

— И мне? — спросила Кармен.

— Да, carińo[88]. Попей немного кафесито в честь празника.

Она знала, что Даниэль никогда не позволит ей уйти. Он выследит ее; он найдет ее. Он сам так сказал. Больше всего она боялась за Кармен и Елену. Оставить их с ним. Взять их с собой.

— Что готовишь? — Даниэль достал из кармана рубашки сигару и раскурил ее над зажженной плитой.

Долорес открыла окно.

— Тостадас. А что еще мы можем себе позволить?

Он оставил ее реплику без ответа. Она резала хлеб, в то время как Кармен засыпала отца вопросами:

— Почему ты так долго работал?

— Где ты там спишь или просто работаешь круглые сутки?

— Почему ты даже обедать не приходил?

— Что ты там ел?

— Кофе-кофе-кофе, — говорила Елена, неумело шагая по земле.

— Девочки, не шумите. — Долорес намазала маслом кусок хлеба. Снаружи куры наводили суету.

Она дождется ночи. Что бы она ни задумала, это нужно сделать под покровом ночи. Она зажарила хлеб на сковороде, расплющила его кирпичом, завернутым в фольгу, и представила свою собственную голову, размозженную под его весом.

— Пойду поищу газету, — сказал Даниэль.

— А как же твой хлеб?

— Когда вернусь, сделаешь мне еще один. Я не могу сидеть на одном месте. Я слишком взвинчен.

Облегчение. Несколько минут наедине со своими мыслями. Может, даже час, если по пути он будет останавливаться, чтобы обсудить новости с соседями и горожанами. Солнце взошло. Город должен уже гудеть.

В итоге Даниэль пришел еще позже. Она шагала по комнате, а потом наводила порядок, чтобы унять свою тревогу, а потом снова шагала по комнате и снова наводила порядок. Она задумалась, что чувствовал Даниэль, когда впервые убил человека, сделал ли он это издалека, из пистолета, или лицом к лицу столкнулся с тем, у кого отнял жизнь, и смотрел ему в глаза? А потом? Ощутил ли свою власть над ним? Он ведь решил его судьбу. Не к этому ли сводилось любое убийство — к небольшому ужатию чужих временных рамок. Как знать, возможно, этот человек, погибший от руки Даниэля, все равно бы умер, попав через год под машину или заразившись страшной болезнью. Возможно, Даниэль избавил его от худшей участи.

Даниэля не было три часа, и Долорес была уверена, что Кармен и Елена все это время задавались вопросом, почему их мать без конца повторяет, что любит их, почему без конца обнимает их.

Долорес сказала, что это нужно отметить. Даниэль даже дал ей денег, невесть откуда взявшихся, чтобы купить у соседа свинью, и они закололи ее, вырыли яму в земле и оставили зажариваться на весь день. Свинья визжала, когда Даниэль перерезал ей горло, и все, о чем могла думать Долорес, было: Мэрилин Монро, Мэрилин Монро.

Она его напоила. Ромом, стакан за стаканом. Иногда с кока-колой, яркой и шипящей в стакане. Иногда чистым, темным ромом с кубиком льда, пенным огнем в горле. Она боялась, что он рассвирепеет, если напьется еще сильнее; этого было достаточно. Но он был слишком окрылен победой, о которой немногие еще даже знали, если только не были приклеены к радио. Довольный и краснолицый, весь вечер он кружил девочек по комнате, обещал покупать им куклы и подарки.

Кармен и Елена тоже были счастливы. Мать осыпала их заботой, не выпускала из рук; отец был весел и щедр, сулил им весь мир.

— Папа, я люблю тебя! — закричала Кармен, когда Даниэль подбросил ее в воздух, и взвизгнул тромбон Бенни Море.

— И я тебя люблю, mi linda![89] — Даниэль кружил ее и кружил.

Долорес начала приводить свой план в действие после того, как уложила детей спать. Они, конечно, капризничали, просили остаться подольше. Особенно Кармен. Но Долорес сказала девочкам, что они получат обещанный кукольный домик, если сейчас помолятся и закроют глазки. Затем Долорес переоделась в свое самое облегающее платье и капнула духами на шею. Она накрасила губы красным.

Даниэль за столом, перед очередным стаканом «Куба Либре», пьяный в стельку, клюя носом, пьяно подпевает словам песни «Dolor y Perdón»[90]. Yo no supe comprender tu carińo, vida mía, carińito[91].

Фульхенсио Батиста находился в Доминиканской Республике, откуда ночью сбежал на самолете, прихватив с собой более 700 миллионов долларов в наличных деньгах и произведениях искусства. В то время, как Долорес, танцуя, подбиралась к Даниэлю, президент Рафаэль Трухильо встречал коллегу-диктатора в своем дворце, вероятно, утешая его. Возможно, они тоже осушили бутылку рома. А Долорес вела Даниэля за руку, и у него заплетались язык и ноги. Она укладывала его на диван.

— Ты такая красивая, mami, — пробормотал он. Даниэль протянул руку Долорес и дернул ее на себя. Он поцеловал ее в шею. Она ахнула и застонала. Она была готова вынести все, что потребуется, все стерпеть, в надежде, что после секса с ней Даниэль сразу же заснет, как это часто бывало. Но ей не пришлось идти на такие жертвы. Он поцеловал ее в шею, а затем повернул голову, его веки затрепетали, и он погрузился в легкий, пьяный сон. Он захрапел.

Долорес выждала несколько минут, чтобы убедиться, что он не проснется. Затем она слезла с тела Даниэля и тихонько сбросила туфли на каблуках. Босиком, на цыпочках она вышла через заднюю дверь и закрыла ее за собой. Ей пришлось на ощупь пробираться сквозь кусты и грязь в почти кромешной темноте. В середине июля ночи были пропитаны всеобъемлющей, жаркой сыростью. Она чувствовала, что взмокла в своем плотном платье из красного льна, чувствовала, как пористая земля уминается под ее ногами. Она нашла мачете. Заколебалась лишь на мгновение, прежде чем схватиться за рукоятку.

Забавно, как защищает нас мозг. Долорес не помнит ничего из произошедшего после и только представляет себе сценарии. Наверное, она вернулась в дом на цыпочках. Наверное, закрыла за собой дверь. Как она подкрадывалась к Даниэлю, пока он храпел? Из-за дивана или спереди? Наверное, она пырнула его не один десяток раз, сколько было крови. Столько крови могло натечь, только если наносить рану за раной в грудь Даниэля и в его живот, рану за раной.

Что она помнит: в какой-то момент Даниэль проснулся и начал кричать. Она помнит, как боялась, что проснутся дочки или что соседка издалека услышит истошные вопли и прибежит, позвонит в полицию. (Была ли у них полиция? Кто стал главным теперь, когда повстанцы свергли Батисту?) Но в пьяном тумане Даниэль не смог остановить Долорес; его крики быстро затихли. Тогда осталась только Долорес, которая загнанно дышала, не выпуская из рук окровавленного мачете, только Даниэль, неподвижный, как луна, испещренный липкими ранами, которые насквозь пропитывали диван красным.

Долорес дождалась еще более позднего часа — пробило, наверное, часа два ночи. Тогда, тяжело дыша и обливаясь потом от натуги, она выпихнула весь диван целиком через заднюю дверь и подтащила к маленькому огороду за домом. Мало кто мог увидеть, что происходило на заднем дворе дома Долорес и Даниэля. Ближайшие соседи жили в миле отсюда, и она даже не видела их дома за зарослями кустов и пальм. Она взяла угли, на которых жарили свинью, и тем же бензином полила каменистые головешки. Она соорудила кострище из оставшихся у нее деревянных досок. Она подожгла и этот диван, и своего неподвижного мужа и смотрела, как они горят на фоне неба, на фоне ночи. Смотрела на искры, летящие от потрескивающего костра, будто миллионы светлячков, слетевшихся в одно место. Она не видела звезд, но было достаточно пламени. Как будто сама луна спустилась к ней на задний двор. Ей не верилось, что она это сделала.

До самого утра, когда от костра осталась лишь кучка пепла и Долорес осмотрела себя, перепачканную кровью, сажей и потом, и тогда сама готова была броситься в огонь. Но что станет с Кармен и Еленой? Она сделала то, что должна была сделать. У нее не было другого выхода. Она станет всем говорить о своем муже, герое и мученике, павшем в горах смертью храбрых. Когда люди станут вспоминать, что видели его, она усомнится в точности их дат, разыграет растерянную скорбящую жену. Она скажет девочкам, что их отец снова ушел, сразиться в своей последней битве; победы еще не было, он ошибся. Через пару дней она будет стоять на обочине дороги, когда Фиделя Кастро провезут по улицам города с парадом, и будет плакать, и будет смеяться, плакать и размахивать руками, держать девочек на руках и говорить им, что больше не время для слез. Она будет танцевать.

Откуда ей было знать, что в ту ночь Кармен стояла у задней двери? Что она видела, как пламя медленно пожирает лицо ее отца, и на цыпочках вернулась в дом? Через пятнадцать лет Кармен сядет на самолет до Майами, и Долорес больше никогда ее не увидит. Она будет думать, что политика вбила клин между ней и ее старшей дочерью.

11. Другая девушка

Джанетт

Майами, 2006

В первый раз, когда я вижу ее, она покупает охлаждающий крем. Ей нужно увлажняющее средство, говорит она, но не тяжелое, чтобы оно не ощущалось на коже, как лишний вес. Я предлагаю ей варианты: взбитое аргановое масло, очищенное, холодного отжима; наш новый отшелушивающий лосьон с микропластиком и мягкой 7-процентной альфа-гидроксикислотой; хит продаж: гель с гиалуроновой кислотой и витаминами группы В, изготовленный по запатентованной технологии длительного действия. Красные ногти постукивают по стойке, второй рукой она протягивает мне кредитную карточку. Она покупает их все.

Я не могу отвести от нее глаз. Она напоминает мне мою мать. Я думаю, именно это и привлекает меня в ней, именно это не дает отвести глаз. Я не видела ее, свою мать, уже месяц. В магазине у меня всего один выходной в неделю, и мне приходится выбирать: проводить этот день с ней или с Марио. Моя мать не знает о Марио. Знает только, что у меня снова есть работа. С этой меня пока не уволили.

Женщина напоминает мне мою мать, потому что она выглядит хрупкой. И в то же время безупречной. Хрупкая и безупречная. Я вижу ее почти каждую неделю, и она всегда ходит по магазинам днем, как и многие другие женщины. Она носит туфли на красной подошве, носит сумки из змеиной кожи. Пахнет от нее, похоже, Шанелью № 5 — нет, чем-то еще дороже, Жаном Пату за тысячу долларов флакон, с амброй кашалота и восемью тысячами цветков жасмина. Я зарабатываю десять долларов в час, но не растеряла лексикон богатой жизни. Я не могу смыть с себя свое детство. Ваша элегантность проста и ненавязчива, как сумочка от Селин, мысленно сообщаю я ей, замечтавшись.

В тот же день, когда она покупает у меня крем, женщина называет мне свое имя. Я говорю, что это очень красивое имя — Изабель. У меня складывается впечатление, что она не хочет уходить от прилавка, медлит. Ее кожа такая яркая и упругая, что блестит. Это кожа от дорогих процедур, химических пилингов. Вещи, которые меня не интересуют в девятнадцать лет. У вас красивая кожа, говорю я, потому что не знаю, что еще сказать. У моей матери такая же, и иногда я вижу, как она наклоняется к зеркалу, проводит пальцем по одной и второй щеке, изучает свои поры. Она любит говорить, что когда-то у нее тоже кожа была такая же, как у меня. Что мне следует держаться подальше от солнца. Как будто в солнце моя проблема. Как будто под ярким искусственным светом мои проблемы куда-то пропадают.

Другая причина, по которой я уже месяц не видела свою мать, заключается в том, что я не хочу видеться с ней в ее доме — прежде: моем доме, — когда там мой отец. Она не понимает. Он болен, и мне нужно его навестить, говорит она. Он даже пить больше не может, говорит она. Но я не иду, и она не приходит в мою новую квартиру, и поэтому мы всегда встречаемся где-нибудь в кафе или в кубинском ресторане, а почти каждый свой выходной я не хочу никуда идти. Поэтому она просто звонит и спрашивает: Ты в порядке? А я говорю, что в порядке. А она говорит: Я могу тебя увидеть? А я говорю, что занята, и она много вздыхает, а потом в трубке скапливается столько тишины, что мы обе отключаемся, потому что не можем выдержать такой тишины.

В тот день с увлажняющим кремом и женщиной, похожей на мою мать, Марио засыпает за кухонным столом, пока раскатывает себе дорожку, а я ужинаю в одиночестве, потому что он весь вечер не голоден.

У него новая работа: амбулаторный лаборант в клинике боли. Он работает уже месяц и весь месяц выносит оттуда таблетки окси, пряча их в носках по одной. Проще, чем можно было подумать, говорит он. Таблетки он продает. Он хочет, чтобы я бросила работу в универмаге. Говорит, что хочет сам меня обеспечивать.

Мне никогда не нужна была эта работа, говорю я ему. Я работаю в универмаге не ради денег. За квартиру платят родители. Родители дают мне деньги почти на все, что нам нужно. Я стаю за прилавком универмага, который одуряет меня парфюмом и блестящей плиткой на полу, потому что я не знаю, что мне еще делать, я лишила себя надежд на колледж, о чем родители меня предупреждали. Потому что, когда я сижу дома, я хочу исчезнуть.

Вечером я лежу в постели и переключаю каналы. Я возвращаюсь на старый эпизод «Закона и порядка», потому что, господи, это она, женщина из магазина — но это совсем не она. Это просто брюнетка, которая при ближайшем рассмотрении совсем не похожа ни на ту женщину, ни даже на мою мать. «Преступный умысел», «Суд присяжных».

Я все равно звоню матери. Я верю в знаки. Мы строим планы встретиться в «Ла Пальме» в ближайшие выходные, она спрашивает, не хочу ли я передать привет отцу, а я, как обычно, отвечаю боже упаси.

Марио рядом со мной в полной отключке, и я обнимаю его голову своей рукой и держу ее на сгибе локтя, пока разговариваю с ним. Я представляю, что его голова это ребенок, и веду ногтями по его щеке. Сейчас он выглядит таким беспомощным. Я хочу защитить эту голову-ребенка. От чего, я не знаю.

Месяц, что мы вместе, мы провели в моей квартире. И я так сильно хочу, чтобы он остался, что это пугает меня. Ни один мужчина не уделял мне столько внимания, не заставлял меня чувствовать себя какой-то спасительницей, что ли. Я постоянно калибрую себя: кем мне быть, какая женщина нужна Марио, хотя я нравлюсь ему как раз потому, что он считает меня такой женщиной, которая не калибрует себя. Для него.

И я пытаюсь быть всем и ничем, и иногда мне кажется, что я куда-то развеиваюсь, и я наклоняюсь к зеркалу, как моя мать, и трогаю свое лицо: я все еще здесь. Меня беспокоит, что я никогда не смогу увидеть себя по-настоящему, именно такой, какой видят меня другие, например, Марио. Приходится верить, что отражение не лжет. Приходится верить, что перевернутая картинка достаточно близка к настоящей.

Марио нравится, что я готова на любые эксперименты, готова на все что угодно, что я не становлюсь препятствием в его желаниях. Ты не такая, как другие девушки, говорит он, и я туго обматываю его слова вокруг себя, словно плащ. Мир полон других девушек — у них блестящие волосы, лучистый смех, они одновременно чисты и заворожены сексом, их много, их целые вселенные, они состоят в обществах, извиваются в огнях ночных клубов, бегают в парках. Но если он говорит, что ему не нравятся другие девушки, если я не «другая девушка», то он будет моим, а не их.

Вот только в глубине души я знаю, что я и есть «другие девушки». Они во мне и вокруг меня. Я одна из них: моя коллега, которая ходит с одним и тем же оттенком губной помады, «18 Мне Уже», с тех пор, как какой-то парень перевесился через прилавок и сделал ей комплимент. Моя мать, которая покупает и покупает, уверенная, что просто не нашла подходящего крема, подходящей иглы, подходящего платья, чтобы вернуть своего мужчину, поэтому продолжает пытаться. Продолжает покупать. Саша, которая больше не моя подруга, потому что ее парень посоветовал ей одеваться, как я (и уточнил: более сексуально), и она тогда поняла, и что я не была для него другой девушкой, и что она не была для него особенной девушкой, единственной девушкой, и что любые категории самоуничтожаются, когда это нужно мужчинам, которые их придумывают, поэтому легче просто притвориться, что у нас есть хоть какой-то контроль над ситуацией. Контроль — это оттолкнуть меня.

Марио даже не догадывается. Он не догадывается, сколько времени и сил я трачу, пытаясь скрыть от него все это. Вместо того чтобы рассказать ему, я говорю себе: Соглашайся на все. Никогда не говори нет. Нет — для других девушек.

Я познакомилась с Марио на своей первой реабилитации. На самом деле я не была наркоманкой, я до сих пор так считаю, хотя да, да, я все понимаю. Это был просто кокс, и я даже не нюхала каждый день, но я потеряла свою офисную работу, когда не прошла тест на наркотики, и моя мать не давала мне прохода, и в конце концов я сказала, ладно, я могу позволить себе выключиться из жизни на двадцать восемь дней, если ты наконец угомонишься. Это было религиозное место, двенадцать ступеней и все дела. Персоналу было наплевать. Они отрабатывали свои деньги. Я ни разу не заговорила.

Почти все навевали на меня тоску, кроме Марио. Абстиненция означала, что Марио, который находился там, пытаясь избавиться от пристрастия к Лортабу, не получал никакой медикаментозной помощи. Разумеется, реабилитация не помогла. Разумеется, он покинул лечебницу, заполучив контакты нового дилера (его соседа по палате) и работу в клинике (тоже благодаря соседу, их бывшему сотруднику). Но у него все нормально. Марио не верит в это ерундистику с абстиненцией, но если ты не употребляла опиоиды, ты не поймешь, говорит он. Как будто зависимость — она как спектр. Она как весы. Ну, то есть если ты дошел до ручки и вся твоя жизнь летит под откос, тогда да, нужно остановиться. А если ты фактически чист, но время от времени тебе хочется чем-то побаловаться… насколько велика вероятность, что ты больше никогда в жизни не будешь ничего употреблять?

Его выгнали из дома трезвости, когда у него нашли перкосет, а мы на тот момент уже ежедневно общались, и я сказала: Пойдем, я о тебе позабочусь. Марио верит в серые зоны, а люди вроде моей мамы все видят черно-белым, и я не уверена, во что верю я, но Марио — самый умный человек из всех, кого я знаю. У него на все есть объяснение, например, почему покупка дома — самая разумная инвестиция и что ипотеку можно получить даже без родительской помощи и даже если у нас нет своих денег и он никогда не спрашивает меня о моей семье и цепляется за меня как будто я то чего ему не хватало все это время.

Я узнаю от Марио столько нового, что начинаю задумываться, не этого ли я себя лишила, решив не идти в колледж, как он. Я слушаю, и мне кажется, я расту. Я слушаю и иногда пью а иногда немного нюхаю кокс и не сплю всю ночь за разговорами или принимаю экстази и трахаюсь ночь напролет или бензодиазепин когда хочу наконец немного поспать. И ничего страшного. Это почти всегда только по выходным. А Марио, он даже не прикасается к окси, сразу продает таблетки или обменивает на перкосет, но это только чтобы бороться с мигренями, и даже не так часто, как раньше. Я боюсь зависимости, я видела, во что она превратила моего отца. Поэтому мы осторожны. Я не говорю нет, я же не другая девушка, но я осторожна. Я обнимаю его за голову.

Ее муж появляется где-то под Рождество. Он хорош собой, но его ноги слишком стройные для его туловища, как у газели в костюме. Изабель ведет его к моему прилавку и говорит, ему нужен крем для сухой кожи, но без выраженного цветочного запаха. Она уходит, чтобы присмотреть себе туфли, и я рассказываю мужу о нашей линейке мужской продукции в сине-черных баночках, которые должны навевать ассоциации с морскими завоеваниями и первобытной силой. Прошу прощения за свою жену, говорит муж, иногда она выглядит такой дурой. Я не знаю, как реагировать, поэтому спрашиваю, используете ли вы ежедневные антиоксиданты для борьбы с признаками преждевременного старения? Он хмурится и уходит. Я кладу ладонь на холодный стеклянный прилавок и представляю, как он трескается под моим весом. Я худая и тоненькая, как ваза с перьями, как смятый листок бумаги, подхваченный ветром. Ничто не треснет в моем присутствии.

* * *

Дома, Марио снова спит. В последнее время он только и делает, что спит. Я готовлю ужин и накрываю на стол, но он не просыпается. Я устраиваюсь рядом с ним на диване и говорю привет, я дома, но он не просыпается. Я кладу голову ему на грудь, слушаю, как бьется его сердце, и целую его в подбородок. Люби меня, шепчу я. Видишь, как мы счастливы, говорю я.

Я не понимаю, почему ты не можешь хотя бы раз заглянуть домой, говорит мама. Просто в гости. Я же не предлагаю тебе там жить.

Мы сидим в ее машине, а снаружи льет дождь, такой рассеянный, что кажется, будто он развернут в обратном направлении. Она подбросила меня до торгового центра после того, как свозила на стрижку. Она теперь опасается выдавать мне на руки большие суммы наличных, но все равно хочет, чтобы я делала прическу в ее модном салоне.

Женщина должна красиво себя преподносить, говорит она, а затем заводит свою обычную шарманку о том, как она всегда делает полный макияж по утрам, даже если собирается просто сидеть дома и ничего не делать, чего мне никогда не понять.

Мама, говорю я. Ты должна уйти от него.

От твоего отца? спрашивает она со смехом. Она смотрит прямо перед собой на воду, бьющую в лобовое стекло с таким звуком, с каким мама печатает на машинке своими длинными, идеально округлыми ногтями.

Ты хоть понимаешь, что он теперь даже не встает с постели? говорит она. Хоть представляешь, как он болен? Теперь это я имею над ним власть. Сиденья в ее машине с подогревом, что кажется пустой тратой денег в Майами, однако устроившись в объятиях теплой кожи, как в гнездышке, мне становится спокойнее. Я хочу стать еще меньше, вжаться еще глубже.

Но вы все время ссоритесь, говорю я и опускаю голову на окно пассажирской дверцы. Я смотрю, как еще одна сотрудница торгового центра, держа над головой пластиковый пакет, бежит к двери универмага. Я рада, что приехала пораньше. Рада, что не придется бежать под дождем.

Мама щиплет себя за переносицу, как будто у нее разболелась голова. Она всегда так делает, когда драматизирует. Я люблю ее, правда люблю, я просто хочу, чтобы она принимала правильные решения.

Джанетт.

Что?

Ты ведешь себя глупо. Мы уже давно не ссоримся. У него не было бы на это сил, даже если бы он очень захотел.

Она кладет руку мне между лопаток — так она делает, когда хочет сказать мне, чтобы я перестала сутулиться.

И потом, во всем был виноват только алкоголь, тебе прекрасно это известно, говорит она. Это была болезнь, расстройство. Он делал и говорил такие вещи, которых не сделал бы и не сказал бы, если бы не был болен. Ты должна это понимать.

Как только она убирает руку, я снова сутулюсь.

Когда мы ссорились, то есть когда он пил… Я смирилась с тем, что он не тот человек, за которого я выходила замуж, говорит она, и сейчас это тоже не тот человек. Сейчас он просто старик. Я лишь хочу, чтобы мы снова стали, ох, нормальной семьей.

Теперь моя очередь смеяться. Мама, говорю я. Мне девятнадцать. Немного поздновато для этого, тебе не кажется? И не пьет только потому, что физически не может. И он именно тот, каким был всегда. И я не люблю его, ясно? Я решила, что не люблю его.

Мой голос цепляется за что-то в горле и выходит хриплым, и в следующее мгновение я уже захлебываюсь воздухом и плачу, а она смотрит на меня и качает головой, не понимает, и я думаю, скажи ей, скажи, и все равно не могу.

Просто выбери я или он! кричу я на нее вместо этого.

Я всегда выберу тебя! кричит она в ответ, и теперь у нее такой вид, будто она тоже собирается заплакать. Но я не понимаю, почему ты считаешь, что мне нужно делать такой выбор! Почему мы оба не можем быть счастливы и здоровы. Я просто не понимаю, почему ты не хочешь, чтобы я была счастлива. Ты думаешь, что защищаешь меня? Ты думаешь, я хочу, чтобы ты ненавидела своего отца?

И она снова лепечет о том, что ему теперь лучше, и они больше не ссорятся, и ни слова про меня, так что я тянусь за сумкой, стоящей в ногах, и вытираю глаза, радуясь, что со стороны это будет выглядеть так, как будто мою подводку размыло дождем.

Постой, говорит она, нагибаясь через консоль между нами. Она обнимает меня и притягивает к себе, и в конце концов я просто кладу голову ей на грудь, а она гладит меня по волосам, как в детстве. Дождь снаружи стихает. Швейцар в дверях универмага идет в нашу сторону, но, увидев нас, смущенно останавливается и возвращается на свой пост, оглядываясь на нас каждые несколько минут. Я смотрю на маму, и она выглядит усталой.

Ты же знаешь, что я ради тебя сделаю все что угодно, правда? говорит она, откидывая голову назад. Я ведь просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо, говорит она.

Я знаю, мамочка, говорю я. Я знаю.

В тот день я опаздываю на работу, но мне все равно.

И в этот же день женщина возвращается со своим мужем. Он держит ее за плечо, когда ведет к моему прилавку, костяшки его пальцев красные, но не потрескавшиеся, как у Марио, и я думаю, я знаю, что его руки оказались бы мягкими в моих. Я думаю, что и ее тоже.

Я думала, ты уже купил себе увлажняющее средство, говорит женщина мужу. Она теребит на пальце колечко с сапфиром. Я думала, что привела тебя сюда на прошлой неделе…

Мы не приходили сюда на прошлой неделе, дорогая, перебивает ее мужчина.

Нет, приходили, то есть мне кажется, что приходили, и я предупредила, что ты не любишь цветочные запахи, говорит женщина.

Дорогая, говорит мужчина, то, что ты постоянно воображаешь себе все это, начинает меня не на шутку беспокоить.

Он улыбается мне, и его улыбка такая теплая, что я представляю себе кусок пемзы, которая отдирает мертвую кожу с моего тела, дождь, машину, руку моей матери с моей спины, Марио, спящего все больше и больше и больше.

Вы уж извините, говорит мне мужчина, и я хочу, чтобы его рука сжала и мое плечо тоже. Когда он покупает крем, он делает то, чего еще никто для меня не делал — оставляет мне чаевые, пятьдесят долларов. Ты хорошенькая, говорит он, и его жена отводит взгляд.

* * *

Я соглашаюсь встретиться с ней снова. Она бомбардирует меня телефонными звонками, что мне остается делать? Ладно, ладно, ладно, говорю я и глотаю ксанакс, чтобы хоть немного расслабиться, но от него меня только просто клонит в сон.

Моя мать заказывает «диско воладор»[92] с гуавой и сыром, а я — гору жирных чуррос, которые макаю в горячий шоколад, такой густой, что похож скорее на сладкую грязь. Мы сидим на улице, на неудобных металлических сиденьях, похожих на скамейки на детских площадках, под цветастым брезентом, который напоминает мне дезинсекторные тенты, похожие на цирковые шатры, которые проглатывают самые неудачливые дома в Майами. Мимо нас по Калье Очо[93] несутся машины, фары мигают и кружат, неоновые вывески освещают ночь. Еще одна клиника боли через дорогу. Еще одно темное окно. Я пару раз ходила с Марио в клинику, где он работает, забирать его зарплату. Теперь я повсюду их замечаю.

Они расцвели повсюду, как будто кто-то на небесах разбросал семена, и те угодили во все торговые центры, на все рекламные щиты, на задние страницы всех бесплатных еженедельников. Скидки и два по цене одного, быстрый прием и нулевое время ожидания, только наличные, триста, круглосуточно, вызов на дом. Принимаем без записи, принимаем пациентов на гормонотерапии, с результатами МРТ скидка, комиссия за каждого привлеченного клиента, черные окна, мигающий знак «открыто». Массажный салон за соседней дверью. Обналичивание чеков через дорогу.

Марио говорит, некоторые врачи даже не пытаются ломать комедию, а сразу спрашивают: Чего ты хочешь? Сколько? Аптеки на выезде за пуленепробиваемым стеклом. Медперсонал, который носят при себе пушки. Автостоянки, забитые номерными знаками других штатов: Кентукки, Вирджиния, Мэн. Оксиконтин-драйв, Оксиконтин-экспресс. Пациенты, шрамы от абсцессов, нервные постукивания ног, они иногда выстраиваются в очередь прямо на улице, у некоторых уже вовсю хлюпают носы и слезятся глаза, и им не терпится — нет, им не можется — поскорее отсрочить болезнь. Врачи едва смотрят в их сторону, врачи с толстыми золотыми часами. Такие непохожие на моего отца, тоже врача, моего импозантного, чистенького отца. Деньги тут сумасшедшие, говорит Марио. Мне бы только дорваться до куска пирога побольше, говорит он.

Мама разрезает свой сэндвич ножом и вилкой. Она выглядит так неуместно среди брошенных грязных подносов, очередей из мужчин в майках-алкоголичках и женщин в эластичных брюках, служащих в накрахмаленных белых рубашках и сетках для волос, стоящих на выдаче кафесито на вынос.

Мама прожевывает и глотает. Она проводит языком по зубам, нервная привычка. Та, которую я терпеть не могу. Ее губы — это мои губы, пухлые от природы, слегка кривящиеся в улыбке. Нам всегда говорили, что наши улыбки выглядят неестественными. Но даже когда мы надрываем животы от искреннего смеха — все равно эта кривая улыбка.

Как твои дела? спрашивает она. На ее руках вены. Интересно, думаю, мои руки тоже будут так выглядеть? Замечу ли я, как они меняются, или просто проснусь однажды, недоумевая, когда эта зеленая сетка проступила на моей коже.

Мне снова хочется плакать, и я даже не знаю почему. Я хочу просить маму, чтобы она отвезла меня домой.

Я хочу рассказать ей об отце, еще раз, но я даже себе не рассказываю о своем отце. Я часто об этом думаю, о том, реально ли прошлое, если мы не переносим его в настоящее. Дерево падает в лесу и все дела.

В норме, говорю я.

Я не знаю, дерево я или тот никто, который не слышит его падения.

Мама смотрит мне в глаза. Проводит языком по зубам.

Увидь меня, думаю я. Хотя бы разочек, увидь меня, мамочка.

Мама открывает рот, как будто хочет что-то сказать, и снова закрывает его. Наконец решается. Твоя кожа выглядит замечательно, говорит мама, и на ее лице я вижу грусть. Но я чувствую только огромное облегчение.

Марио должен был достать рецепт на Лортаб, но врача не оказалось на месте, а его сменщик был занят. Надо было тиснуть рецептурные бланки, говорит он. Мой кореш из клиники, блядь, тупо продает их. Он так злится. Успокойся, малыш, говорю я. Я хочу угостить его своим коксом, но он отказывается, говорит, я и так на взводе. Знаешь что, говорит он, а давай заценим, из-за чего весь этот провинциальный хайп. Раньше Марио избегал Оксиконтина, потому что (1) он чище и сильнее, а Марио не хочет ни на что жестко подсаживаться, и (2) на нем можно поднять неплохие деньги, а всем известно, что если ты начал употреблять свой товар, то на тебе можно ставить крест. Здесь, во Флориде, окси стоит меньше, но Марио с приятелем все обсудили и решили сгонять в Вирджинию, разузнать обстановку и понять, смогут ли организовать там постоянную точку.

Нахуй все, говорит он. Это же только один раз.

Я протягиваю ему свои пятьдесят долларов чаевых. Давай, как будто я заплатила, говорю я.

В ту ночь мы лежим, обнявшись, и я хочу одновременно умереть, смеяться.

Вентилятор над нами жужжит, и я наблюдаю за комаром, сидящим на краю его лопасти. Как ему удается оставаться таким неподвижным, когда все вокруг вращается? думаю я, но просыпаюсь с укусами по всему телу.

Мать приглашает меня в «Версаль»[94] на воскресную «тамаль эн касуэла»[95]. Трудно поверить, но мы с ней встречаемся уже третьи выходные подряд. Она знает, что «тамаль эн касуэла» — мое любимое блюдо. Мне не нравится в «Версале», не нравится сочетание толпы туристов, заказывающих «желтый рис с фасолью, спасибо», и душных кубинских американцев старой гвардии. Но «тамаль эн касуэла». Я готова отдать душу за эту соленую кашу из кукурузы, сала, свинины, обжигающую мне язык. Мы заканчиваем трапезу кортадито[96], и мама накрывает мою руку своей. Ей так неловко демонстрировать свои чувства, но в один момент она вдруг не выдерживает, и тогда уже не выдерживаю я и спешу снова выправить свою маску. Мы повторяем этот танец снова и снова, и это даже хуже, чем просто не разговаривать.

Я знаю, что чем-то подвела тебя, говорит она. И я бы очень хотела понять, чем именно. Я хочу знать, где я тебя подвела, чтобы как-то наладить то, что поломалось между нами.

Я не могу смотреть на нее. Я не могу оторвать взгляд от кофе, от пенки, растворяющейся в миниатюрной чашке. Скажи ей, думаю я, скажи ей.

Но чем это поможет? Разве что еще сильнее расширит пропасть между нами. Мы и так уже два континента; трудно даже представить, что между нами возможно перекинуть мост. Я хочу раствориться в чашке, хочу раствориться на языке, стать сахаром, а не этой горькой, водянистой субстанцией в форме Девушки.

Проще всего зайти еще дальше назад, отогнать прошлое прошлым. Я снова спрашиваю о Кубе.

Мама вздыхает.

Нечего тут говорить, отвечает она. Скажу одно: я была небогата, не то что другие кубинцы, которые приезжали в то время.

Это больше, чем все, что она говорила мне раньше.

И как же ты выжила? спрашиваю я, но на самом деле имею в виду, как я выйду из этих безвкусных позолоченных дверей в разинутую мокрую пасть жаркого дня в Майами и выживу, и на следующий день как я выживу, и на следующий день как я выживу, и когда я перестану чувствовать себя такой усталой от этого бесконечного выживания?

Мама смеется. Твой отец, говорит она. Так и выжила. Теперь ты понимаешь, почему мне было так трудно сказать нет этому человеку во все наши совместно прожитые годы?

Увидь меня, увидь меня, думаю я. Хотя бы на одну эту секундочку увидь меня. Я тону, я кричу: Скажи мне, как жить, мама. Я окунаю палец в чашку, и она озадаченно смотрит, как я кладу его в рот.

Я хочу поехать, говорю я. На Кубу.

Мама сардонически смеется. Она закатывает глаза. Я очень рада, говорит мама. Я очень рада, что у тебя все хорошо. Точнее, мне кажется, что у тебя все хорошо. У тебя все хорошо?

Я киваю. Я чувствую, как кристаллики сахара растворяются у меня на языке. Так сладко. Я провожу языком по зубам.

В будни женщина по-прежнему приходит одна. Но теперь я замечаю то, чего не замечала раньше. У нее глаза в красных капиллярах, как у моего отца, когда я видела его в последний раз, много месяцев назад. Цирроз превратил его в сплошной кровеносный сосуд, раздул его как шар. Но эта женщина не шар, она не кровеносный сосуд, хотя ее руки дрожат каждый раз, когда она берет в руки туфлю и внимательно рассматривает.

Я наблюдаю за ней со своего прилавка прямо напротив обувного. Она взяла за правило всегда подходить к моему прилавку, даже когда не собирается ничего покупать. Но она забывчивая и часто покупает тот же продукт, который купила накануне, или возвращает то, что у нее уже есть. Она так часто просит прощения, что я начинаю звать ее про себя миссис Простите.

Я вижу ее в сезон отпусков, после того, как Марио теряет работу. Я вижу ее на неделе, в которую один из врачей клиники замечает Марио, когда тот сует таблетки себе в ботинок. Всю неделю Марио ходит по квартире, орет и кидается вещами. Он знает, что его не посадят, потому что власти взялись за эти клиники всерьез, ходят с проверками и все такое, чистая политика, говорит Марио, и для это меня пустой звук, но для него — гарантия, что его не посадят, потому что в клинике не вызовут полицию.

И все же. Теперь он станет пациентом, и ему придется платить за таблетки и рецепты, так же, как и всем остальным. Чистой прибыли станет меньше. Я прошу у мамы еще денег, хочу, чтобы мы сделали вклад, мама спрашивает, на что деньги, и я говорю, на новую одежду для работы. А Марио говорю, что мама даст денег, думая, что ему теперь будет немного легче, потому что одной проблемой станет меньше, что это единственное, чем я могу помочь, и это действительно помогает, правда, несильно.

Он обнимает меня и говорит, что я — лучшее, что когда-либо случалось в его жизни, и мне так трудно разомкнуть это теплое одеколонное объятие, такое нужное мне, такое желанное.

А женщина: она возвращается с мужем, они выбирают обувь, и она не подходит к моему прилавку. Она просто проходит мимо, и мы смотрим друг другу в глаза. Мы вдвоем одновременно улыбаемся.

* * *

Я не знаю, когда «двадцатки» становятся «сороковушками». Почти не замечаю, когда «сороковушки» становятся «восьмидесятками». Я помню первую. Бледно-розовая на моей ладони, как балетная пачка, которую я надевала на танцевальное выступление во втором классе. Как дома в моем районе, как баночный сок гуавы, или как сумерки, когда небо доедает солнце, и дороги встают, и я добираюсь до дома только тогда, когда розовый уже сменился красным, а красный сменился черным.

Первая: Марио положил таблетку в рот, и оболочка размякла, стала как желе. Он счистил ее с таблетки своей белой рубашкой. Мы вечно ходили по дому с пасхально-бледными мазками на одежде: розовыми, оранжевыми, зелеными. Что-то есть такое детское в этой жизни, в нашей жизни.

Марио поиграл с таблеткой. Натер ее: взял хомут для шланга, который украл из автосалона, и использовал его вместо терки. Окси превратился в пыль. Марио раскатал дорожку. Нюхать я умела — решила, что принципиально окси не будет отличаться от кокса — но он отличался, отличался текстурой, отличался вкусом на задней стенке горла. Марио велел мне не запрокидывать голову. А потом: я превратилась в пыль. Я сидела на берегу океана, завернутая в ворох полотенец, я ныряла в облака сахарной ваты, я умывалась теплым дождем, я держала Марио за руку, мягкую и скользкую, может, бархатную, может, как кленовый сироп. Нет, гостевая ванная. Я объясню.

Воспоминание: ураган Эндрю, 1992 год. Мы укрылись в единственном помещении без окон, в гостевой ванной холла. Не думаю, что когда-либо еще я оказывалась в таком тесном пространстве с родителями. Это было еще до того, как отцовский алкоголизм стал совсем плох, до того, как моя мать начала утрачивать себя, слой за слоем, пока в конце концов от ее эмоций не осталась только невесомая луковая шелуха.

Тогда еще теплилось что-то вроде любви из сериалов. Тогда была маленькая я, которая тряслась каждый раз, когда слышала грохот, хлесткий порыв ветра пятой категории, раздавивший машину под пальмой, сорвавший крышу, улетевшую в ночь, поломавший балконные перила. Но мне не было страшно. От мамы пахло мылом, чистотой. На раковине дрожала свечка — пробки уже выбило. На ней была черная ночнушка с красными цветами, и я думала, что она — чистое воплощение красоты и женственности, будущая я, человек, которому подражаешь в каждой игре в переодевание.

Папа не терял духа, поглаживал меня по спине. Я привыкла видеть его во врачебной форме или костюме, и клетчатые пижамные штаны казались мне знаком того, что я оказалась в другом, более интимном пространстве, и что этой ночью мы станем ближе как семья. Ванна была закупорена и наполнена водой, которая мерцала в свете свечей. Я видела наши отражения, когда смотрела в зеркало ванной, и думала, что видят другие, когда смотрят на нашу семью. Мы выглядели близкими друг к другу.

В какой-то момент снаружи поднялся ветер, громко треснула ветка, и родители обняли меня, вдвоем. Героин вернет меня туда. Героин станет единственным путешественником во времени, встреченным мной в этой жизни. В этом теплом пузыре безопасно, как в глазу у бури. Снаружи все бушует, а мне тепло, меня обнимают. Что можно сказать о человеке, если она не хочет, чтобы один из самых смертоносных ураганов в истории Флориды прекращался?

Но я никогда не вернусь в тот, первый раз. И в ту ванную. Я буду нарезать дорожки и клясться, что никогда не пущу по вене, пытаясь поймать этот самый первый кайф. А потом покупать шприцы, строя из себя диабетика с потребностью в инсулине. Хлоп по коже, игла под кожу, но пока не в вену, не сразу. Поделюсь шприцом с Марио. У меня кончатся деньги, клиники прикроют, вся страна обо всем догадается, и моя мать обо всем догадается, и запасы колес истощатся, и Марио придется покупать у своего кореша, намного дешевле за первую дозу. И я даже буду осознанно покупать героин с примесью фентанила, потому что лишь бы, лишь бы, лишь бы. Лишь бы вернуться в тот первый кайф. Никто не скажет мне, что этому никогда не бывать. Никто не скажет мне, что жизнь превратится в ежедневную борьбу за то, чтобы отсрочить болезнь на подольше, и даже кайфа никакого больше не будет. Сначала нас тошнило от травы, а потом она нас лечила. Не верьте никому, кто говорит, что трава — это не любовь.

Но пока без героина. Операция Остановим Все Колесные Конвейеры пока не началась. До доллара за миллиграмм пока далеко. Далеко до лечебницы за лечебницей, половина из которых окажутся аферистами, но я этого пока не знаю. Далеко до криков моей матери о том, что она отдаст свою жизнь, лишь бы спасти мою, отдаст жизнь, лишь бы услышать от меня, что я хочу жить. Марио и я: мы направляемся прямо в ад, взявшись за руки, но я этого пока не знаю. Я знаю только то, что дело уже не в одних наркотиках. Я знаю, что вдобавок влюбляюсь и схожу от него с ума. От него. От них. Это кажется одним и тем же. Схожу с ума. Схожу с ума.

Никто не говорит «прихожу в ум», когда влюбляется.

Муж и жена стоят передо мной, и муж говорит, она не хочет делать подтяжку глаз, хотя я ей твержу, что она со своими морщинами выглядит херово. Он снова говорит мне, что я хорошенькая, и говорит, подбери ей чего-нибудь, чтоб хоть как-то исправить ситуацию. Я раскладываю на прилавке наши предложения, и женщина переводит взгляд с одной баночки на другую, и я замечаю, что ее глаза начинают слезиться, и мысленно умоляю ее, пожалуйста, не плачь, пожалуйста, не плачь, пожалуйста, не плачь. Она не плачет.

Я думала, что приходила сюда, говорит она вместо этого дрожащим голосом. Я думала, что…

Она не хочет делать подтяжку глаз, хотя я ей твержу, что она со своими морщинами выглядит херово, говорит муж.

У меня дрожит рука, и у нее тоже, и все, о чем я думаю, это о том, что от иглы на самом деле не так уж и больно, как комарик укусил.

Когда она уходит, ее муж протягивает мне сине-черную баночку в упаковке и говорит, что хотел бы еще вернуть вот это.

Я говорю, вы приобрели это в другом месте. У нас это не продается.

Нет, продается, говорит он, я же вижу, вон на той полке прямо у тебя за спиной. У меня и чек есть, говорит он.

Повторяю, вы приобрели это в другом месте.

И я знаю, что меня уволят, и знаю, что мы с Марио оба останемся без работы, и знаю, что он никогда не будет любить меня так, как мне нужно, чтобы он любил меня, то есть такой любовью, которая стирает все, что было до, и я знаю, что он меня погубит, но я чувствую себя грузовой фурой, я чувствую себя мешком, полным кирпичей, я чувствую, что могу раздавить все своим весом.

Вы приобрели это в другом месте, говорю я. Я не приму, говорю я.

12. Больше, чем кажемся

Ана

Мексика, 2019

Ей было всего тринадцать, но Ана не боялась смерти. Она уже видела ее вблизи — видела, как смерть по кусочку сгладывала ее мать, сгладывала изнутри, пока не стало очевидно, что от нее осталась одна шелуха, шепот, что-то, что впору оплакивать еще при жизни, совсем не ее мать. Поэтому она смело смотрела на реку. Она наблюдала, как мутный поток глотает лианы и листья. Она ощущала его силу под своими ногами, как будто спокойный берег скрывал неутолимый голод, ждущий впереди.

Польеро протянул ей черный мусорный мешок, куда она сложила свои немногочисленные вещи: потрепанный рюкзак, в котором были все важные документы в пластиковой папке на молнии и сотовый телефон с американской сим-картой, купленной на заправке. Она разделась до нижнего белья вместе с дюжиной других людей, сделавших то же самое: несколько детей помладше, большинство — как она, подростки, четыре взрослые женщины и двое мужчин. Она пихнула в мешок свою одежду: пожелтевшую маечку «Хелло Китти» и джинсы в пятнах грязи. Завязала мешок на двойной узел.

Маленькая девочка рядом с ней начала хныкать.

Ее старший брат, уже подросток, прикрыл ей рот рукой.

— Тише ты, пока он не услышал, — прошептал он, когда девочка накрыла его руку своей. Она перестала плакать.

Польеро отвел их к большому черному фургону, спрятанному от посторонних глаз в кустах у берега. Потом открыл дверцу багажного отделения, за которой обнаружилось несколько автомобильных покрышек, закрепленных веревкой. Зажав в зубах фонарик, он подал группе знак. Он хотел, чтобы каждый тащил на себе по покрышке, помогая младшим детям. Все это он обговорил заранее.

Ана потерла ноги друг о друга, чтобы согреться. Густые заросли со всех сторон царапали лодыжки, туфли были заляпаны грязью. Она потащилась следом за остальными и подтянула покрышку к себе, а та ударилась о землю, спружинила и завалилась набок. Ана, пыхтя от усердия, подняла покрышку со слякоти и покатила к реке. Самые младшие дети, которые делили плот с братом, сестрой или со взрослым, тоже пытались толкать свои покрышки, но были слишком малы, чтобы оказать ощутимую помощь. Взрослые направляли их, присматривали за ними.

Польеро показал группе, как располагаться на покрышке так, чтобы верхняя часть тела не перевешивала. Ана сощурилась. В темноте она едва могла разглядеть его черты, пещеры его черных глаз и длинные, густые волосы, собранные в хвост. На нем были толстовка с капюшоном и темные вельветовые брюки, скрывавшие пистолет, который, как она знала, он носил при себе.

Он показал им его еще в Монтеррее, где они ютились в однокомнатном убежище в ожидании следующего этапа пути. Он показал им его, когда инструктировал: не разговаривать, слушаться каждой его команды, кодового слова, если в дороге их высадят из автобуса. Дети уставились на пистолет круглыми глазами. Взрослые не повели и бровью.

Ана была единственной, кто начал путешествие уже в Мексике. Другие добирались сюда по месяцу и более, из Сальвадора, Гватемалы, Гондураса. Они мало разговаривали между собой. У них были заметные акценты; было непонятно, кому тут можно доверять. А пара из них говорили на мамском, на киче[97] и почти не понимали по-испански. Ана не могла припомнить, чтобы она так подолгу молчала. Если не считать нескольких сказанных шепотом слов: «Где туалет?», «Кажется, кто-то из детей заболел», — она не разговаривала неделями.

Пока ждали звонка от дозорного, польеро объяснил им, как грести по-собачьи, когда они окажутся в воде, даже на тех участках, которые по пояс глубиной. Трясина может затянуть их, как зыбучий песок, стоит им коснуться дна, сказал он. Они утонут, и никто не сможет им помочь, если не прибудет погранпатруль. Так что нужно было грести ногами, а вещи держать на головах или в зубах. Большинство здесь надеялись, что погранпатруль их поймает. Надеялись, что смогут начать процедуру получения убежища на другой стороне, а не в палаточном лагере. Но некоторых взрослых и подростков постарше польеро проинструктировал, куда идти и как смешаться с толпой, если их не поймают. Какие улицы искать, какие дома.

Но сейчас Ана видела перед собой только воду. Воду, как полированный черный камень. Она сумела разглядеть кусты, грязь на другом берегу. Они выглядели одинаково. Сплошные кустарники, грязь, ее дрожащее тело. В течение дня в Мигель-Алемане солнце палило свирепо и беспощадно. Она нацепила свою единственную чистую майку под бейсболку, чтобы спасти шею от солнечных ожогов. Кожа и так покраснела и шелушилась, потому что весь день они провели на жаре, разбив стоянку в другой части реки.

Они хотели переправиться там, но на другом берегу ходило слишком много патрульных. В этой же части реки не было ни намека на ветерок, ни малейшего признака жизни. Просто кустарники, перекати-поле, соломенно-желтая пыль, которую Ана высмаркивала в салфетку. Она сильно надышалась песком и теперь представляла, как он покрывает легкие, образуя персональную пустыню возле ее сердца, дюну под ребрами.

Но сегодня ночью было с точностью до наоборот, сухой лед. Дышать было больно. Грязь промерзала. Она знала, что вода будет ледяная. Знала, что холод прогонит страх, и ей хотелось поскорее оказаться там, в воде, плывя на спине, хотя она понимала, что все будет совсем не так.

— Я не хочу туда, — со слезами прошептала маленькая девочка с косичками рядом с ней.

— Так надо, — сказала ей Ана. — С тобой ничего не случится.

— Моя мама на той стороне, — сказала она.

— С нами ничего не случится.

Девочка напомнила Ане о себе в прошлом, о багажнике машины, о холодном металле, о больничных аппаратах. О том времени, когда она осталась без матери на несколько дней после ее ареста, под крышей чужой женщины, не зная, увидит ли когда-нибудь снова свою родную семью.

Польеро получил звонок. У сотрудников погранпатруля начиналась пересменка, и они оставят патрульные машины без присмотра и с включенными фарами. Окно длиной в час, то, чего они ждали весь день. Польеро шепотом повторил инструкции, налег на покрышки.

Без матери, снова без матери.

Взрослые, как могли, подталкивали детей вперед. Некоторые хлюпали носами и хныкали; одна девочка взвизгнула, когда ногами коснулась воды. Одной рукой Ана вцепилась в свой мусорный мешок, а другой тащила за собой покрышку. Ее ноги коснулись ледяной воды, и грязь загустилась, жадно присасываясь. Она с усилием отрывала ноги от земли, пока, наконец, не сдалась и не заскользила по грязи.

Вода оказалась гуще, чем она думала. Она представляла себе быструю реку с бурными течениями, которым ей придется противостоять изо всех сил. Но река была довольно узкая, а вода — болотная, мутная. Ана едва видела перед собой, но ее вел вперед силуэт другого берега. Она волочила ноги по грязи, пока вода не достала ей до пояса, и тогда вспомнила, что польеро велел им плыть. Она гребла ногами, одной рукой придерживая мешок на голове, а другой — хватаясь за покрышку. Вокруг нее все делали то же самое, тихо, только вода плескалась вокруг. Ана попыталась вытереть глаза предплечьем, но вместо этого размазала грязь по лицу. Глаза защипало. Она плыла всего несколько минут, но ее руки уже устали, а мышцы плеч горели. Она часто сучила ногами, но переправлялась с черепашьей скоростью. Может, тут все-таки было течение.

Ана услышала вскрик и суматошный плеск воды.

Позади молотила руками по воде и кричала девочка с косичками, которая входила в реку вместе с Аной.

— Я застряла! Застряла! — вопила она.

Ее брат, на плаву держась рядом с ней, перегнулся через свою покрышку и потянул ее за руки. Волны фонтаном окатывали девочку. Ее голова то пропадала под водой, то снова показывалась на поверхности.

Ана замерла, не зная, нужно ли повернуть назад и проплыть эти несколько футов, отделявшие ее от девочки. Но одна из женщин постарше была ближе, она подплыла к девочке и стала тянуть с другой стороны.

— Мои ноги! — плакала девочка. — Река меня утягивает! — Она брыкалась и кричала каждый раз, когда ее голова уходила под воду.

— Цыц! — громко зашептала пожилая женщина. — Прекрати орать!

Остальные люди с муравьиной тропы из покрышек и тел остановились и обернулись. Но медленно, точно эскалатор, вернувшийся в строй, тела снова двинулись вперед. Чем дольше они простоят неподвижно, тем дальше течение оттащит группу от кустов, в которые они метили. Ана тоже продолжила грести. Она рассудила, что нет смысла обрекать себя, если кто-то другой уже помогает девочке. Но в ее решении был и неприглядный расчет — она также рассудила, что в этом нет смысла, если девочке все равно уже не помочь. Она ощутила вкус собственных слез или, может быть, пота, свою собственную соль. Звук сучащих по воде ног и брызги. Девочка с косичками затихла. Сама ночь стала слишком тихой. С ней ничего не случится. Она ужом пробиралась вперед. Она видела берег и островки травы, окаймлявшей его. Скоро она коснется почвы страны, которая вылепила ее, прогнала ее. Но техасский город Рома ничего для нее не значил. А Майами? Будет ли что-то значить для нее Майами без ее матери? Она снова плакала.

Ана была такой крохой, когда впервые приехала в Штаты. Она уже не могла отличить настоящие воспоминания от тех, которые отложились в ней с рассказами ее матери. Не могла отличить то, что на самом деле сформировало ее, от того, что ей сказали, сформировало ее, или должно было сформировать. Чья-то чужая история. Она закрывала глаза и как наяву видела багажник машины, затхлый и душный, булавочные отверстия для света и воздуха, проделанные в куске картона, под которым она пряталась.

Однако о своей реальной жизни в США она помнила больше. Сначала она жила где-то в Техасе, в одной квартире с тремя другими семьями мигрантов, деля с матерью одну двуспальную кровать. Потом подруга матери рассказала той о вакансии в компании по уборке в Майами. Они сели на автобус, и всю дорогу Ана сидела у матери на коленях, чтобы им не пришлось покупать второй билет.

Они прожили в Майами пять лет, сначала в маленькой, кишащей тараканами квартирке в Хомстеде, а затем в таунхаусе в пригороде Кендалла. В последнем она провела самые счастливые на ее памяти годы жизни: начальная школа, которую она обожала, с огромной игровой площадкой под солнцем, выходные, когда можно было играть в бассейне с шариками в «Макдоналдсе» через дорогу от их дома, поездки на пляж, барбекю в парке. Ана не имела понятия, насколько непрочной была жизнь, которой она жила.

Потом ее мать арестовали. Вернувшись домой из школы, она уперлась в запертую дверь, пустой дом. Соседка — Джанет? Что-то на Дж? — взяла ее к себе на несколько дней, пока из службы иммиграции не пришли и за Аной. Потом семейное заключение, тюрьма для матерей и младенцев. Перевод в новый центр содержания, такой холодный. Снова какие-то агенты — погранпатруль? За всеми не уследишь. Потом, со слов матери, автобус, высадивший их в Мексике, и слова агента: «Отсюда до Сальвадора добирайтесь сами». Они этого так и не сделали.

Она услышала берег раньше, чем увидела его. Услышала шаги тех, кто уже выбрался на сушу и побросал свои покрышки. Столько печали и облегчения разом. Как хорошо было бы сейчас… потерять сознание. Отдохнуть немного. Она не могла. Она вышла на каменистый берег, покрылась гусиной кожей от холода в воздухе и откинула покрышку ногой в сторону. Ей оцарапало ногу камнем, и пошла кровь, но у нее не было времени беспокоиться о мелких повреждениях, о несущественной боли. Она поморгала, пока не разглядела впереди куст, и бросилась бежать в его сторону, держа мешок сбоку пульсирующей от боли рукой.

За кустом Ана разорвала пластиковый мусорный мешок и натянула свою одежду. Она пожаловалась, что не догадалась прихватить небольшое полотенце. Промокший лифчик образовал круглые пятна на футболке. Мокрая одежда выдавала ее с головой. Она попыталась вытереться насухо другой, куда более грязной майкой. На порезанную ногу Ана надела носок, который мгновенно стал красным от крови, и сунула в свои грязные кроссовки. Затем она направилась к песчаной тропе, ведущей к жилым домам, за которыми начиналось шоссе, долларовый магазин, фаст-фуд. Она двинулась сквозь кустарник.

Рев мотора и визг шин. Она была скрыта от чужих глаз, но сквозь листья могла наблюдать за происходящим. В нескольких метрах от нее белый фургон, стоящий у соседней тропы, включил фары. Из фургона выскочили двое мужчин с фонариками и в пуленепробиваемых жилетах. Они направили фонарики на троих детей.

Она слышала испанскую речь. Вопросы о том, откуда они и с кем они здесь.

Детям, попавшим в ореол света, было лет восемь или девять, два мальчика и одна девочка. Волосы девочки совсем промокли, а в руках она держала маленький черный рюкзачок с порванной лямкой. Дети переглянулись и медленно подошли к агентам, а девочка выронила рюкзачок, словно не зная, что с ним делать.

Ана сейчас так отчетливо ощущала собственное дыхание, что даже не понимала, как вообще раньше дышала, не задумываясь об этом, не замеряя каждый вдох и выдох. Все тело как электрическая искра. Она хотела бежать, но ей хватило ума остаться в укрытии. Она смотрела, как лучи их фонариков скользят над ее головой, описывая круги. Она глубже вжалась в тень кустарника перед собой и подумала об обещании, которое дала матери перед ее смертью: она будет жить, она будет бороться. Она скомандовала себе сглотнуть. Она скомандовала себе дышать.

Они задержали остальных детей. Ана знала, что родители учили своих детей специально искать агентов и идти к ним. Слухи были самые разные: что детей не станут отправлять обратно, что ребенок без родителей или родитель с ребенком быстрее получит статус беженца, что детей отправят прямиком к родственникам, если у них кто-то есть в стране. Или ничто из этого не было правдой, или все было правдой.

Столько тишины, что наедине с мыслями становилось невыносимо. Она тихонько плакала ночами, проведенными на полу конспиративных домов и мотелей по всему Тамаулипасу, Сан-Луис-Потоси, Монтеррею. Рак унес ее мать так стремительно, что у нее совсем не было времени на такую блажь, как скорбь. Какая же это роскошь — чувствовать. Боль теперь сошла до щемящей тоски, которую хотелось растереть в груди и свернуться вокруг нее клубком. Так долго она сдерживала свое горе. Она держалась и улыбалась матери, когда вела ее хрупкое тело по коридору клиники или накрывала ей рот аппаратом искусственной вентиляции легких. Когда ее мать закашливалась в салфетку и салфетка мокла от капель крови, она делала вид, что шанс еще есть, надежда на выздоровление есть. Ана подумала, что это стало ее работой: не горевать, чтобы дать погоревать ее матери. Она была зыбким равновесием в мире пластиковых трубок, дыхательных аппаратов, металла. В этом безмолвном путешествии Ана выпустила наружу своего внутреннего плачущего ребенка, ребенка, оставшегося в этом мире без матери и такого же одинокого, какой она была шесть лет назад.

Она вспоминала соседку, приютившую ее на несколько дней. Короткий миг, маленький жест, но так отпечатавшийся в памяти, как бывает только в детстве, когда все запоминается чередой образов: деталь, цвет, слово, и одно мгновение вдруг становится определяющим, и ты даже не успел понять, почему. Дж-как-то-дальше, которая рассеянно наносит блеск на губы, вбивает в волосы фруктовый мусс по утрам. Дом Дж-как-то-дальше, точь-в-точь как дом ее матери, но совсем пустой, лишенный всяких украшений и индивидуальности. Она вспомнила, как они лежали вдвоем в кровати и смеялись, когда она еще не знала, что ждет ее впереди.

Она чувствовала себя виноватой перед ней и очень тревожилась, будучи ребенком пытаясь осмыслить случившееся, и думала, что полиция забрала ее, не сказав этой женщине ни слова, и что она, вероятно, всю оставшуюся жизнь будет задаваться вопросом, что же случилось с Аной. Полиция была вполне на это способна. Враги. Наверное, Дж-как-то-дальше была в своей комнате, когда они пришли. Она так и не вышла. Даже несколько лет спустя Ана думала о том, чтобы найти ее в интернете, все объяснить. Но Ана провела с ней всего несколько дней; такое поведение казалось глупым и даже навязчивым. И все же, когда Ана впервые подумала о возвращении в Штаты, где у нее не было семьи, именно эта незнакомка необъяснимым образом всплыла в ее памяти. Может быть, она просто хотела поблагодарить ее. За то, что смягчила удар.

Ана сомневалась, что увидит ее снова, но все равно решила съездить в свой старый район. Тем более, это в Майами, где местность была ей хоть чуточку знакома. Откуда были родом все ее детские флэшбеки. Где в школах привыкли к девочкам без родителей и номеров социального страхования.

Ана слышала, как некоторые дети плакали, когда агенты грузили их в фургон. Слышала, как одна женщина сказала: «Это моя дочь». Один мужчина сказал: «Нет, больше никого нет». Она слышала приглушенные голоса из раций агентов и звук захлопывающихся дверей. К тому времени, как взревел мотор фургона и огни исчезли, ей ничего так не хотелось, как просто съежиться на земле и уснуть. Но останавливаться было рано. Как скоро появятся другие фургоны? Другие люди, рыщущие по дорожкам?

Сейчас вокруг не было ни других фургонов, ни других людей, только дома, магазины. Забытая удочка, забытый пенопластовый кулер. Почти порочные приметы ленивых вечеров, может быть, всплеска в реке, поворота запястья. Она подумала, много ли семей смотрели на реку и думали о девочках вроде нее, говоря себе: «Слава Богу, мы не на их месте». Если бы жизнь свернуть хоть чуточку в сторону, она бы тоже так думала.

Тропинка змеилась через темные заросли кустарника, как река, разрезающая почву. Она припомнила инструкции польеро: направо… нет, налево шоссе. Впереди фонари отбрасывали на землю тени, похожие на тюремные решетки, манили Ану обещаниями ложной безопасности: Ползи на свет. Как давно она не спала ночь напролет? Как давно она…

Адреналин схлынул, оставив после себя только переутомление, и она даже не смогла додумать мысль до конца. Впереди она услышала шум одинокой машины.

* * *

Три дня и бог знает сколько пересадок спустя поезд доставил ее в Хайалию. Из всех железнодорожных вокзалов, которые она проезжала, этот навевал наибольшее уныние.

Точка соприкосновения между югом и западом, усталые тела, люди, которые не смогли позволить себе билеты на самолет или накопили слишком много штрафов за вождение в нетрезвом виде, чтобы ехать на машине. Мужчина с длинной рыжей бородой вскинул на плече сумку с флагом Конфедерации. Женщина протащила трех детей, которые, капризничая, цеплялись ей за ноги.

Ана вышла из поезда, моргая от яркого солнечного света. Выцветший, выгоревший мурал на одной из вокзальных стен изображал Майами, который она хранила в своих грезах: покачивающиеся пальмы и до невозможности синее небо, небо, которое перетекало в океан так плавно, что нельзя было сказать, где кончается одно и начинается другое. Железная решетка на кондиционере, защищающая его от кражи, загораживала половину мурала. За вокзалом виднелись столбы заводского дыма и склады, перерезанные автомобильной трассой и метро Майами-Дейд.

Она все изучила и знала, что на метро может доехать до Кендалла, а оттуда — на автобусе прямо до своего старого дома. Она уже отсчитала нужную сумму денег и спрятала в другой папке на молнии в рюкзаке. Она двинулась к станции Хайалиа, проходя мимо заколоченных магазинных витрин, лавочек по обналичиванию чеков, ломбардов. Приятно было увидеть сальвадорское местечко, где продавали пупусы[98], спрятанное между двумя заброшенными зданиями под эстакадой. Она не смогла заглянуть внутрь, потому что кто-то зарисовал стекло сельским пейзажем с запряженной лошадью каретой. Над покатыми холмами были приклеены листовки с анонсами выступлений различных исполнителей и клубных вечеров. Но она чувствовала запах масы, жареных бобов, детства.

В метро она сидела в окружении старшеклассников, возвращающихся домой из школы, шумных, счастливых и не обращающих на нее никакого внимания, и офисных работников в костюмах, которые или читали книги, или смотрели сквозь нее. В раковинах привокзальных туалетов Ана устраивала себе импровизированные помывки, но понимала, что выглядит довольно дико. Липкая, соленая. В животе у нее заурчало.

Внизу Майами с ревом превращался в размытое пятно: стоянки подержанных автомобилей, широко простирающиеся торговые центры, пастельные жилые комплексы с бассейнами и теннисными кортами, приземистые домики с железными решетками, дворики, усыпанные сломанными приборами, ржавеющие детские площадки. На горизонте в небо взмыла большая стая журавлей, похожих на бобовые стебли, и как будто несли в своих клювах недостроенные высотки. Когда опустилась ночь, весь город зажегся фиолетовым, синим и белым, взорвался красками.

Ее остановка находилась на парковке торгового центра, в тени универмагов и люксовых ювелирных магазинов. Автобус петлял по Кендалл-драйв в темноте, и она мало что узнавала. Все торговые центры были другими, с магазинами, которых она не помнила. Здесь не осталось открытых пространств, больших зеленых участков. Все пустоты были заполнены новыми арендными комплексами, новыми торговыми центрами и новыми сетевыми ресторанами.

Что она скажет? Если постучит в дверь и соседка откроет ей? А если откроет незнакомец?

Она думала, что сможет вспомнить дорогу к своему старому дому, но была рада, что прихватила с собой адрес. Она ничего не узнавала — здание казалось меньше, чем она помнила, мрачнее, чем она помнила. Она надеялась испытать ощущение… дома, своего места в мире? — но оно не пришло. Она чувствовала только усталость.

Пройдя мимо уличных фонарей, диких кошек и собачников, выгуливающих своих питомцев, она подошла к двери, которая должна была принадлежать ее соседке. Был апрель, но на одном крыльце до сих пор висели рождественские гирлянды. Мини-барбекю. Бугенвиллеи, стерлиции. На многих окнах виднелась изолента, наклеенная крест-накрест. Она вспомнила, что ее мать тоже так делала, чтобы стекла не разлетелись повсюду, если во время урагана вышибет окна. Она знала, что до ураганов оставалось еще несколько месяцев.

Дверь открыла немолодая женщина. Ее крашенные в блонд волосы были стянуты на затылке в строгий пучок. Безжизненный взгляд, темные круги под глазами.

— Простите за беспокойство, — сказала Ана, слыша акцент, приобретенный за годы жизни в Мексике. — Я ищу человека, который жил здесь раньше. Несколько лет назад. Наверное, она здесь больше не живет?

Женщина была намного выше ее. Она посмотрела на Ану вниз, а затем за плечо, как будто рассеянно.

— Вы ищете Джанетт? — спросила она тихим голосом, совсем ей не идущим.

Ана оторопела. Она уже приготовилась к разочарованию. Уже подумала, на какой автобусной остановке будет ночевать и где искать работу, когда нигде не найдет эту Дж. Это был не самый практичный план, в этом она могла себе признаться.

— Да, — сказала она, слыша надежду и воодушевление в собственном голосе. — Она все еще живет здесь?

Женщина не смотрела ей в глаза. Она поднесла руку к своему воротничку. Заглянув ей за спину, Ана увидела, что дом почти пуст, в нем оставалось только несколько предметов мебели.

— Напомни, ты кто?

Это был достаточно простой вопрос, но Ана с трудом нашла что ответить. Она пролепетала что-то про ночевку у соседки и пропавшую мать. Что-то про жизнь в Мексике и бабушку в Сальвадоре.

Женщина взглянула на нее в упор.

— Я тебя знаю! — выпалила она. Женщина засуетилась, то ли оживившись, то ли напрягшись, Ана не понимала. Не дожидаясь, пока Ана скажет что-нибудь еще, она пригласила ее в дом, где начала стряхивать крошки с кухонного стола и рыться в шкафчиках в поисках продуктов в нервном возбуждении, от которого Ане становилось не по себе.

Но Ана была счастлива оказаться в кондиционируемом помещении и есть кубинские крокеты. Она не видела их уже много лет.

Женщина села напротив нее и просто смотрела. Ана не помнила, как выглядел этот дом много лет назад, но она была уверена, что стол был тем же. Женщина ковыряла ногти и смотрела в окно на пустую неухоженную лужайку, на машины, припаркованные на своих положенных местах.

— Вы сказали, что знаете меня? — Ана была страшно голодна, но кусок не лез ей в горло.

Женщина спросила Ану, зачем она пришла, и с округлившимися глазами слушала рассказ Аны о том, где она была всего несколько дней назад. Ана заколебалась, когда сказала, что пока не знает, где ей ночевать, но женщина тут же перебила ее.

— Можешь переночевать здесь, — сказала она. — Можешь оставаться столько, сколько тебе нужно.

Ана горячо поблагодарила ее, эту женщину, которую она даже не знала, но ее настораживало то, как она сыпала вопросами и иногда не могла усидеть на месте, а иногда внезапно замолкала, растворялась в собственных мыслях и даже не могла ответить, откуда ее знает.

Когда женщина забрала у Аны пустую тарелку, отнесла ее к раковине и сполоснула от крошек, она наконец сказала, что ее имя Кармен.

— Я мать Джанетт, — ответила она Ане. — Мне жаль говорить тебе это, Ана, но Джанетт умерла. — Кармен закрыла кран и повернулась к ней лицом. Кошка, которую Ана раньше не замечала, спрыгнула с подоконника и потянулась.

Ана сглотнула.

— Умерла?

Кошка убежала.

В глазах Кармен стояли слезы. Ее нижняя губа дрожала.

Ана опустила глаза в стол. Она не знала Джанетт, совсем не знала, но в течение долгих месяцев она лелеяла эту глупую фантазию о далекой подруге в мире своего детства. Она подыскала слова.

— Мне так…

— Передозировка, — сказала Кармен и выключила воду. Она вцепилась в край столешницы и опустила голову.

Ана попыталась вызвать в памяти образ Джанетт, попыталась сложить историю о ее жизни во все те годы, что они не виделись. Она поняла, что наркотики никогда не оказались бы в ее истории.

— Мне… — Ей так сильно хотелось заснуть, вычеркнуть из жизни последние несколько месяцев, снова быть со своей мамой. — Мне очень жаль, — сказала она, раздражаясь на свой деревянный язык.

— Я должна еще кое-что добавить, — сказала Кармен. Теперь по ее щекам текла тушь, щеки пошли пятнами. — Это я, — сказала Кармен, — надоумила ее сообщить о тебе в полицию. Похоже, это моя вина, что тебя депортировали.

Ана подняла голову. Через проход из кухни было видно пустую гостиную. Один диван и раздвижная стеклянная дверь. Кошка, скребущаяся в дверь.

— Как в полицию? Это она сказала забрать меня?

— Это было так давно, — сказала Кармен. — Что я понимала тогда в том, что правильно, а что нет? Что я понимала тогда в том, на что способен этот мир?

Ана не знала, говорила ли она о смерти своей дочери или об истории Аны. Кондиционер продолжал жужжать. Как быстро распутывается клубок, а картинка расплывается перед глазами.

— Вы теперь здесь живете? — спросила Ана, потому что не знала, что еще сказать.

Так долго она жила с другим пониманием своего жизненного пути. Она поражалась тому, как воспоминания становились статичной историей, тому, как легко ими манипулировать в угоду собственным желаниям. Она хотела верить, что Джанетт была мягкой посадкой перед потрясением заключения, депортации и всех последующих лет. Она хотела верить, что Джанетт добрая. Что она понимала в других людях? В их поступках?

— Можно и так сказать, — ответила Кармен, промокнув уголок глаза салфеткой. — Она сняла этот дом, потому что больше не могла жить со мной. А теперь я не могу его покинуть. Я купила его. Я не могу возвращаться домой, в этот большой пустой особняк. У меня никого не осталось.

— И у меня ник… — начала говорить Ана, но остановила себя.

Предполагалось, что уговор будет временным. В конце концов, Ане было всего тринадцать. Кармен считала безответственным оставлять ее одну в доме на неопределенный срок. Сама Кармен жила там лишь часть времени. Но теперь она увезла все свои вещи обратно в Корал-Гейблз и не обмолвилась и словом о возвращении. Месяцы перетекали в другие месяцы. Кармен помогла Ане записаться в местную школу, куда ходила и Джанетт. Но Ана не искала спасителя и не хотела становиться спасителем для кого-то еще; за время, проведенное в Мексике, она усвоила, как запросто человек, имеющий над тобой определенное влияние, может придумать себе такую историю. Она завысила свой возраст и устроилась в ресторан посудомойкой. Школа, работа, пять часов сна каждую ночь. И так день за днем. Она предлагала Кармен платить за аренду, но Кармен не брала денег.

На самом деле Ана видела ее не так уж часто, но время от времени Кармен ее навещала. Ана не понимала, как относиться к ней, к этой женщине, которая никогда не знала ее жизни. И даже подвергала опасности. Она списывала ее отсутствие на воспоминания: возможно, Ана олицетворяла то, что Кармен хотела забыть?

Но на пятнадцатилетие Аны Кармен подарила ей старинную книгу. Первое издание «Отверженных» на испанском языке. Кармен рассказала, что после смерти ее матери племянница Кармен с Кубы через курьера передала эту книгу для Джанетт. Это было за несколько месяцев до смерти ее дочери. Кармен не хотела отдавать ей книгу, потому что боялась, что после рецидива Джанетт может продать ее. Кармен рассказала, что ее племянница с Кубы помнила то, как Джанетт приглянулась эта книга во время ее последнего визита на остров, помнила то, как она листала ее ветхие страницы.

На полях одной из страниц Кармен показала ей заметку, сделанную Джанетт чуть пониже другой записи выцветшими чернилами. Обе они, казалось, повторяли одни и те же слова: «Мы — сила». А дальше Джанетт добавляла уже от себя: «Мы — больше, чем кажемся себе».

И хотя Ана понятия не имела, почему Джанетт написала эти слова, она решила верить в то, что эта фраза, эти каракули были криком сквозь время. Женщины? Те самые женщины? Мы больше, чем кажемся себе. Мы всегда были больше. Она не имела ни малейшего представления, что еще затребует от нее жизнь, на что вынудит пойти, но прямо сейчас у нее был торт со свечами и этот подарок. Она подумала, что, наверное, тоже когда-нибудь передаст эту книгу, только пока понятия не имела, кому. Возможно, кому-то, кто напомнит ей ее саму. Кому-то, кого тоже будут привлекать истории. Она сказала спасибо и отложила книгу в сторону.

Благодарность

Спасибо, Меган Линч, за безоговорочную поддержку, за то, что сделала эту книгу лучше, за то, что благодаря твоей дальнозоркости и с твоей легкой руки эта книга увидела свет в наши странные времена. Спасибо, Пи-Джей Марк и Мария Спенс, за то, что стали моей командой мечты и иконами стиля. Спасибо вам за ваше рвение, вашу преданность и ваши мысли.

Спасибо, Майкл Тэкенс, за твое усердие, твою доброту и твое долготерпение, спасибо за вложенные силы и энергию в публикацию этой книги.

Спасибо Лорен Биттрич, Амелии Позанца, Кэтрин Турро, Нэнси Трипук, Надсьели Ньето и издательствам «Flatiron» и «Macmillan». Спасибо Натали Эдвардс, Яну Бонапарту и всей команде агентства «Janklow & Nesbit». Спасибо Кэти Ласелл и «Broadside PR».

Спасибо, Роксан Гей, за непоколебимую веру в эту книгу и во все, что я писала на протяжении многих лет. Твое наставничество и ценные советы сформировали меня как в большом, так и в малом смысле. Я никогда не буду прежней.

Спасибо, Шерон Солвиц, за твой острый взгляд и кристальную честность, а также за то, что ты всегда верила в мою способность написать лучшую версию этой книги

Спасибо, Брайан Льюнг, за искру исторической прозы, которую ты заронил в мою сомнительную задумку, а также за то, что увидел мой потенциал.

Спасибо магистерской программе Университета Пердью, и в частности Марианне Боруш, Дону Платту, Каве Акбару и Терезе Мари Мейлхот.

Спасибо Адриан Матейка и Дана Розер за то, что вы первые назвали меня поэтессой. Спасибо, Аль Лопес, за то, что взял меня под свое крыло. Спасибо Джеффу Амосу, Лоре Ли, Роберту Пауэрсу, Саманте Аткинс, Ханне Рахими, Джулиане Гудман, Диане Кларк, Джону Миласу, Кэри Комптон, Меган Дентон Рэй, Митчеллу Джейкобсу, Алексу Стинтону, Ноа Балдино, Чарльзу Пеку, Калебу Милну и Ханне Деллабелла.

Спасибо Фонду Роны Джаффе, Центру по изучению Стейнбека Марты Хизли Кокс в Университете штата Калифорния в Сан-Хосе, Комиссии искусств штата Индиана, Писательской конференции в Бред-Лофс, Сообществу писателей в Скво-Вэлли, организации «Lighthouse Works» и редакции «Sarabande Books» за конструктивную критику, которая сделала возможным написание этой книги.

Спасибо всем организаторам, с которыми я пересекалась в годы, сформировавшие мой творческий стиль. В частности, моим коллегам в «Ultraviolet» и «Presente». Спасибо последним за то, что продолжаете работать с #DignidadLiteraria. Всем семьям, с которыми я встречалась, работая в защите от депортации, и все женщинам Карнса, спасибо за вашу борьбу.

Спасибо Дому-музею Виктора Гюго в Гаване, Ассоциации Франция — Куба и Университету Майами за предоставленную коллекцию архивов кубинского наследия.

Спасибо всем, кто читал ранние версии романа и предоставил бесценные отзывы, в частности Диего Иньигес-Лопесу, Ярели Урбине, Кристине Винс, Роберту Пауэрсу, Джейку Цукеру, Хесусу Иньигесу, Ираиде Х. Лопес, Александру Чи, Кармен Марии Мачадо и Оскару Вильялону.

Mi gente de Cuba: este libro no hubiera sido posible sin ustedes. Tío Jorge, gracias por creer sempre en mí y por el gran regalo de un segundo hogar lleno de tanto amor, carińo, y jodienda. Te adoro. Gracias tío Pablito y Ramses. Gracias a Sara, Lina, Madelín, Ariel, Neisy, Robney y todas mis amista — des cubanas. Yolanda, Yolita, Rosa y Yoan, siempre los llevo en mi corazon.

Gracias a toda mi familia de Mexíco, en especial mi abuela Raquel, mi hermana Geraldine, y mis sobrinos Tońito, Valen — tina, y Fer. Gracias a Brenda, Conchis, Carlos, Pope, Andrea, Carlitos, Popito, Alejandra y todo el resto de mi familia. Tía Susia, abuelo Porfirio, y Chuchito, los extrańo cada día[99].

Спасибо Янерису и Зойле. Спасибо, Доминго, Аа-шикаа, Лала, Меган, Фрэнк и Келвин. Спасибо, Джейк, за то, что оставался постоянным источником поддержки на каждом этапе этого путешествия.

Спасибо, Аманда, Тиа, Элли, Диего, Офе, Тоти и Лилия. Спасибо, папа, Ан и Майя. Спасибо, Фрида. Gracias Abuelita por todo[100]. СПАСИБО, Mami, спасибо тебе за все.

Спасибо всей моей семье в Мексике, особенно моей бабушке Ракель, моей сестре Херальдине и моим племянникам Тоньито, Валентине и Фер. Спасибо Бренде, Кончису, Карлосу, Поупу, Андреа, Карлитосу, Попито, Алехандре и всем остальным членам моей семьи. Тете Сусии, дедушке Порфирио и Чучито — я скучаю по ним каждый день.

Об авторе

Габриэла Гарсиа — лауреат Премии писателей Фонда Роны Джаффе и стипендии Стейнбека в Университете штата Калифорния в Сан-Хосе. Проза и стихи Габриэлы Гарсиа публиковались в «Best American Poetry», «Tin House», «Zyzzyva», «Iowa Review» и в других изданиях. Получила магистерскую степень в области художественной литературы в Университете Пердью. Проживает в Сан-Франциско. «О женщинах и соли» — дебютный роман писательницы.

Примечания

1

Посвящается моей бабушке Ираиде Розе Лопес (исп.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

EPCOT (Experimental Prototype Community of Tomorrow — Экспериментальный прототип сообщества будущего) — тематический парк «Всемирного центра отдыха Уолта Диснея», расположенный в городе Орландо, штат Флорида, и посвященный мировой культуре и новейшим технологиям. Одна из зон парка носит название «Витрина мира» и представляет собой историко-культурную реконструкцию 11 стран мира.

3

Бохио — традиционные для стран Карибского бассейна тростниковые хижины круглой формы без окон.

4

Со мной все хорошо (исп.).

5

Гамак (исп.).

6

Кастрюля (исп.).

7

Цитата из романа В. Гюго «Отверженные» в пер. Н. А. Коган.

8

Нуэстра-Сеньора-де-ла-Каридад — Богоматерь милосердия, Пресвятая Дева Мария.

9

Табачная фабрика (исп.).

10

Мулатки (исп.).

11

Усовершенствовать расу (исп.).

12

Лучше (исп.).

13

Выбеливаться (исп.).

14

Гуахиро — общее название, которое получили крестьяне, живущие в провинциях Кубы и возделывающие землю; восходит к названию племени южноамериканских индейцев, которых ввезли на Кубу испанцы в качестве бесплатной рабочей силы.

15

Мамбисы — партизаны, боровшиеся за независимость Кубы от Испании в ходе Десятилетней, Малой, Войны за независимость и Испано-американской войны, своим названием обязанные офицеру Эутимио Мамби, который в 1846 году дезертировал из испанской армии и вступил в ряды солдат Доминиканской республики.

16

Кубинское наименование для сигар, произведенных на Кубе и из местного сырья, от исп. puro — чистый.

17

Виктор более пятнадцати лет провел в изгнании, когда после прихода к власти Наполеона III объявил нового императора изменником родины; тогда ему пришлось бежать в Бельгию, откуда был изгнан на Нормандские острова, где жил вплоть до своего возвращения во Францию в 1870 году.

18

Сатурнино Мартинес — кубинский поэт, журналист, основатель «Ла Ауроры» и идейный вдохновитель просветительских чтений для рабочих кубинских фабрик.

19

Ахиако — традиционный на Кубе креольский густой суп из картофеля.

20

Святым (исп.).

21

Свобода (исп.).

22

ICE (Immigration and Customs Enforcement) — Иммиграционная и таможенная служба США.

23

ДСР (Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам) — стандартная номенклатура психических расстройств и диагностических критериев, широко используемая американскими специалистами по психическому здоровью.

24

Семейное содержание под стражей — метод иммиграционного контроля, получивший широкое распространение в США после 2014 года, когда приток в страну нелегальных иммигрантов с детьми резко возрос. Детей нелегальных мигрантов фактически сажали в тюрьму вместе с родителями, что вызвало волну резкой критики у общественности, и к 2018 году Штаты решили отказаться от повсеместного использования этой политики, хотя в меньших масштабах она применяется и по сей день.

25

Arroz con leche (дословно с исп. «рис с молоком») — традиционный в испанских и латиноамериканских странах сладкий рисовый пудинг.

26

Малекон — набережная с эспланадой и дамбой, протянувшаяся на 8 км вдоль берегов Гаваны.

27

АН — Анонимные наркоманы.

28

«Тайный мир птиц» (исп.).

29

Здесь: Не унывай (исп.).

30

Добровольная депортация (англ.).

31

Удобрение (исп.).

32

Кукурузные поля (исп.).

33

«Go, get your freak on… And if you want me… then come on, get me now» — строчка из песни «Get Ur Freak On» Мисси Эллиотт.

34

«Волшебный глаз», «Магический глаз» — расхожее название картинок-стереограмм, ушедшее в народ на волне популярности серии книг-сборников таких картинок.

35

«I don’t think you’re ready for this jelly» — строчка из песни «Bootylicious» группы «Destiny’s Child».

36

Мамочек и девушек (исп.).

37

Член банды (исп.).

38

Имеется в виду международная преступная группировка MS-13 («Mara Salvatrucha», что в пер. с исп. означает «банда сальвадорских муравьев»), активно действующая на территории стран Латинской Америки (Мексика, Сальвадор, Гватемала) и США; члены банды занимаются самыми разными видами преступной деятельности, в т. ч. торговлей оружием, наркотиками, людьми, рэкетом, сутенерством, заказными убийствами и пр.

39

Банда с 18-й улицы, также известная как Mara-18 — еще одна международная преступная группировка, основанная в Лос-Анджелесе эмигрантами из Латинской Америки, но позже получившая распространение во многих южных регионах США и странах Латинской Америки.

40

Папочка (исп.).

41

Тетя (исп.).

42

Марта Стюарт (род. 1941) — американская телеведущая и предприниматель, получившая популярность в 1980-х годах, когда она выпустила ряд популярных книг, посвященных домашнему хозяйству и кулинарии; Ница Вильяполь (1923–1998) — «кубинская Джулия Чайлд», шеф-повар, автор поваренных книг, ставших культовыми на Кубе, и ведущая кулинарного шоу, которое продержалось в эфире кубинского телевидения с 1948 по 1997 год.

43

Жареной свинины (исп.).

44

Конгри — национальное кубинское блюдо из риса и черной фасоли.

45

Флоридская пума — самый редкий подвид пумы, вымирающий вид; в дикой природе на сегодняшний день насчитывается всего 120–130 особей.

46

Привилегия (исп.).

47

Chele, güero — обращение к иностранцам со светлым цветом кожи в Сальвадоре и Мексике соответственно.

48

Guineo, plátano — аналогично, название банана в Сальвадоре и Мексике.

49

Чужаки (дословно: «люди извне», пер. с исп.)

50

Оскорбление в адрес выходца из Центральной Америки.

51

Девочка (исп.).

52

Пригороды (исп.).

53

Рынок (исп.).

54

Уипиль — традиционная женская одежда у коренных народов Мексики и Центральной Америки, представляет собой тунику, пестро украшенную ткаными узорами, лентами и вышивками.

55

Ремесленники (исп.).

56

«Кристалита» («Cristalita») — магазин клубничной продукции, одна из главных достопримечательностей Ирапуато.

57

Хозяйка (исп.).

58

El Aleman — немец (исп.).

59

Кубинский кофе, разновидность эспрессо.

60

Несмотря на то, что Юма — это город в Аризоне, на кубинском жаргоне так называют США в целом и выходцев из США соответственно.

61

Перебои с электричеством (исп.).

62

Бодега — специальный продуктовый магазин, в котором кубинцы могут по низким ценам покупать продуктовые пайки.

63

Сленговое обозначение для неиспаноязычных иностранцев в странах Латинской Америки.

64

«Buena Vista Social Club» — музыкальный проект, собравший под своим крылом большое количество кубинских музыкантов и ставящий своей целью сохранение музыкальной культуры Кубы.

65

Сантерия — распространенная на Кубе синкретическая религия, представляет собой смешение верований народа йоруба с элементами католицизма и религии вуду.

66

Хинетера — исторически, так действительно называли кубинских проституток, но на сегодняшний день хинетера и хинетеро считается любой человек, который зарабатывает деньги на туристах, не всегда легальными способами, но и не обязательно проституцией.

67

Сэндвич с окороком (исп.).

68

Вот черт, ну и дерьмо! (исп.)

69

Вьетнамки (исп.).

70

Какой же кусок дерьма этот старик (исп.).

71

Двухвалютная система используется на Кубе с 1994 года.

72

У черта на куличках (исп.).

73

Плайя — один из муниципалитетов Гаваны.

74

Сельская местность (исп.).

75

Период острого экономического кризиса на Кубе, начавшегося вследствие распада СССР в 1991 году, когда Куба потеряла источник внешнего финансирования, и длившегося до 2000 года.

76

В 1991-м, но обострение ситуации на Кубе действительно началось еще в 1989 году.

77

«Клуб Буэна Виста» («Buena Vista Social Club») — документальный фильм 1999 года режиссера Вима Вендерса, в 2000 году выдвигался на соискание премии «Оскар».

78

Индюки (кубинский исп.).

79

Плодовое дерево семейства бурачниковых, произрастающее на Кубе, также известно в Америке под названием «клейкая вишня», отличается плодами ярко-красного цвета.

80

Фрикасе с курицей (исп.).

81

Кофейник (исп.).

82

Тростник (исп.).

83

«Radio Rebelde» (от исп. rebelde — «мятежный») — кубинская радиостанция, до сих пор действующая.

84

Сьерра-Маэстра — горный массив на юго-востоке Кубы. Как в ходе Войны за независимость 1895–1898, так и в ходе кубинской революции 1853–1859 и последующей партизанской войны 1859–1966, в этих горах прятались и вели боевые действия кубинские повстанцы.

85

Арахисовое мороженое в рожках (исп.).

86

Бенни Море, Бола де Ньеве (в букв. переводе «снежок») — кубинские певцы и авторы песен.

87

Товарищ (исп.).

88

Дорогая (исп.).

89

Красавица моя (исп.).

90

«Боль и прощение», песня Бенни Море.

91

Я не мог понять твоей любви, жизнь моя, милая моя (исп.).

92

Круглые кубинские сэндвичи-гриль с начинкой, названные так за внешнее сходство с «летающими тарелками» (от исп. disco — диск, и volador — летающий).

93

Она же — 8-я Юго-Западная улица, улица в районе «Маленькая Гавана» в Майами.

94

Ресторан кубинской кухни в «Маленькой Гаване».

95

«Tamal en cazuela» («тамале в кастрюле») — традиционное кубинское блюдо из протертой кукурузы с мясом и овощами, в отличие от традиционных тамале в виде пирожков в кукурузных листьях.

96

Кортадо (кортадито) — кофейный напиток на основе эспрессо и горячего молока.

97

Мамский язык, киче — языки, принадлежащие к майяской языковой системе, распространенные в районе Гватемальского нагорья.

98

Традиционные толстые лепешки из кукурузной или рисовой муки, признанные главным национальным блюдом Сальвадора.

99

Мои кубинцы! Эта книга была бы невозможна без вас. Дядя Хорхе, спасибо за то, что всегда верил в меня, и за прекрасный подарок — второй дом, полный такой любви, тепла и страсти. Я тебя обожаю. Спасибо дяде Паблито и Рамзесу. Спасибо Саре, Лине, Маделин, Ариэль, Нейзи, Робни и всем моим кубинским друзьям. Иоланда, Иолита, Роза и Йоан, навсегда в моем сердце.

100

Спасибо, бабушка, за все (исп.).

Content

Габриэла Гарсиа
О женщинах и соли

1. Не танцуйте за горой далекой

2. Все, что тебя держит

3. Энциклопедия птиц

4. Крутая

5. Дорогу ищите сами

6. Жертва

7. Privilegio

8. Они любят грязь

9. Такие люди

10. Дождем прольются бомбы

11. Другая девушка

12. Больше, чем кажемся

Благодарность

Об авторе

Примечания