Юлия Монакова

Шишли-мышли

НЕРАВНЫЙ БРАК, или ШИШЛИ-МЫШЛИ

— …Ты замужем? — спросила эта самая тётка. Даша вздохнула (не потому, что вопрос являлся для неё болезненным, просто ей было невыразимо скучно) и ответила, что нет.

— А парень есть? — доверительно подмигивала Даше навязчивая особа, всем своим видом демонстрируя, что уж кому-кому, а ей-то, такой душевной тётушке, можно и открыться. Пришлось признаться, что и парня у неё не имеется.

— Вот и у меня тоже личная судьба не сложилась… — навалившись грудью на стол и придвигая к себе салатницу, поделилась тётка. Положив на тарелку изрядную порцию селёдки под шубой, она принялась жевать, одновременно рассказывая Даше историю своей жизни. Она ежесекундно заглядывала Даше в глаза и периодически дёргала за рукав, призывая к вниманию, так что даже нельзя было отвернуться и пропустить весь этот бред мимо ушей.

— …А в молодости мы с подружками гадали на суженого-ряженого. Вот раз в Крещенский вечер пришли в хлев к овцам… А они от нас в разные стороны разбега-а-аются! Там темно, и надо овцу ухватить за шерсть, клочок выдернуть…

— Зачем? — с искренним недоумением спросила Даша, никогда не гадавшая на суженого и не видевшая за всю свою двадцатитрёхлетнюю жизнь вблизи ни одной овцы. Тётка, в свою очередь, с искренним недоумением выкатила на неё глаза.

— Как это — «зачем»? Какого цвета клок вырвешь — такой и муж у тебя будет. Ну, там — брюнет, блондин, рыжий… и вот представляешь — чё?

— Что? — вежливо поинтересовалась Даша, хотя ей это было глубоко безразлично.

— Ведь точно так и вышло! Знаешь, за чё я ухватилась? За овечьи сопли! — заключила тётка торжествующим тоном и утёрла майонезные губы пятернёй. — Считалочка такая в детстве была, «шишли-мышли, сопли вышли»… Не слыхала? Вот и фиг мне с маслом, а не жених.

Даша на всякий случай сделала сочувствующее лицо, но собеседница гордо отвергла соболезнования:

— А щас думаю — и слава богу… Всю жизнь одна прожила, зато сама себе хозяйка.

— Конечно, — поддержала Даша старую деву с иронией и процитировала знаменитую строчку из фильма «Девчата»:

— Одной ведь лучше, верно? Хочу — халву ем, хочу — пряники…

— Точно! — тётка не поняла юмора и подняла указательный палец вверх, явно намереваясь развить тему преимуществ одинокого образа жизни. Даша вдруг поняла, что смертельно устала и сил её больше нет слушать всю эту дребедень.

— Извините, мне нужно отлучиться… — пробормотала она, решительно вставая из-за стола, проклиная в сердцах и саму эту дурацкую свадьбу в целом, и её организацию в частности.

— Туалет прямо по коридору и налево! — услужливо-громогласно подсказала тётка. Как назло, именно в это мгновение стихла музыка, и толпа гостей, до того самозабвенно отплясывающая под Сердючку, как раз дружной вереницей потянулась к столам, чтобы подкрепиться. Так что слова тётушки прозвучали в полной тишине зала, и все приглашённые с интересом уставились на Дашу, заставив её смущенно покраснеть и выругаться про себя.

Однозначно, эта свадьба была идиотской затеей с самого начала. Даше вообще не стоило приходить сюда. Даже ради Олега, который восседал сейчас на месте жениха во главе стола и, судя по всему, сам маялся от неловкости за свою так явно беременную невесту в её жутком платье (с кринолином, рюшами, длиннющей фатой — в общем, полный комплект, в котором новобрачная напоминала свадебный торт) и за её таких до ужаса провинциальных родственников. Больше всего Дашу раздражал один не сильно юный парниша с барсеткой на длинном ремешке через пузо — настоящее быдло. Она специально наблюдала за ним с самого ЗАГСа. За эти часы он не сказал никому ни слова; в ресторане даже не танцевал, а сидел весь вечер, навалившись на стол, с тупым лицом, не улыбался, не смеялся, не слушал, что говорят гости и тамада, только жрал — хорошо хоть, не пил. А ещё фотографировал девушек на свой мобильный телефон. Вот просто молча сидел и фоткал каждую девушку без исключения. Даша даже подумала, что он, должно быть, немой, но в этот самый момент как раз принесли свадебный торт (тот самый, на который была похожа невеста) и, когда официанты раздавали всем по кусочку, парниша потянулся своей клешнёй к блюду и громко, хоть и без эмоций, сказал:

— Давай сюда, — причем «сюда» он произнес как «суда», и снова прочно замолчал, ни «спасибо», ни «пожалуйста». От этого «суда» Дашу прямо-таки передёрнуло.

«Что я здесь вообще делаю, ради чего страдаю? — разозлилась она. — Олегу, собственно, на меня плевать, и если я сейчас незаметно улизну, никто этого даже не заметит…»

Она выскочила в фойе, полная решимости убраться восвояси немедленно. Торопливо достала номерок, получила в гардеробе пальто. Мельком взглянула в зеркало, провела ладошкой по разлохматившейся рыжей шевелюре — расчёсываться или уж не стоит?..

Но уже у дверей её настиг знакомый голос:

— Дашка, ты куда это собралась?

Она заметалась, как вор, пойманный с поличным. Не успела, не успела!..

Жених собственной персоной — точнее, уже не жених, а вполне себе муж, будущий отец семейства — спускался к ней по лестнице и глядел укоризненно.

— Бросить меня хотела? — спросил он. — Не жалко?

— Я, это… подышать свежим воздухом, — струсив, соврала Даша. Олег посмеивался и недоверчиво качал головой. Он был слегка пьян, но как всегда неотразим. Даша отвела взгляд, чтобы не поддаться его беспощадному обаянию в очередной раз, потому что… потому что, чёрт возьми, это была его свадьба!

— Подышать, говоришь, хотела… — задумчиво повторил Олег. — Ну, пойдём вместе… подышим.

Поняв, что незаметно сбежать ей всё равно уже не удастся, Даша скорбно вздохнула и вышла в услужливо приотворённую перед нею дверь.

— Ну, и как тебе — всё это?.. — невесело усмехнувшись, поинтересовался Олег, привалившись спиной к стволу дерева и закуривая сигарету. — Весь этот балаган…

— Что ты спрашиваешь, — отозвалась Даша, решив быть с ним откровенной. — Ты же и сам всё прекрасно видишь. Не пойму только одного — зачем весь этот, как ты изволил выразиться, балаган, нужен тебе самому. Зачем вообще нужна эта глупая свадьба. Зачем нужно было приглашать меня, я здесь, по-моему, единственная гостья со стороны жениха, не считая свидетеля…

— Так сложились обстоятельства, — осторожно подбирая слова, сказал он.

— Да брось! — разозлилась Даша. — Какие обстоятельства! Ты вовсе не обязан был на ней жениться! Ну подумаешь, ну залетела девочка… с кем не бывает. Но вовсе не следовало непременно играть свадьбу! Это же самый настоящий мезальянс, Олежка, неужели ты не понимаешь?! Как порядочный человек, ты мог бы просто обеспечить своего ребёнка, но не связывать себя по рукам и ногам этим браком…

— Нет, — жёстко перебил Олег; глаза его стали колючими и злыми. — Именно как порядочный человек, я должен был это сделать. Я не хочу, чтобы ребёнок повторил мою судьбу. Не хочу, чтобы с самого рождения он знал, что бывают брошенки-матери и подлецы-отцы. Я хочу, чтобы у него была полноценная семья.

— Полноценная… — горько выдохнула Даша. — Ты уверен, что сможешь быть… этой особе хорошим мужем?

Олег прямо взглянул ей в глаза:

— Я постараюсь, Даш. Видит бог, я постараюсь. Лена — она ведь неплохая, в сущности. Ты просто её не знаешь…

Даша недоверчиво покачала головой.

— Неплохая… Дело не в этом. Просто она и все её близкие — люди не твоего круга.

— Не повторяй чужих пошлостей, — Олег скривился. — Твой круг, мой круг… Социальные сети, дикость какая-то. Ты не моего круга, и вообще рылом не вышел, дай-ка я тебя за это тресну по башке…

— Ты-то не треснешь, — с убеждением сказала Даша. — А вот кто-нибудь из родственников твоей жены — запросто. Это в их духе, — она вспомнила типа с барсеткой и его тупым «дай суда», и её снова передернуло.

— Ох уж этот твой столичный снобизм! — он покачал головой. — Не преувеличивай. Нормальные они люди. Где-то даже интеллигентные. Не все, но… Ленка, между прочим, сама в МГУ поступила.

— Ага, наверное, родня корову зарезала и презентовала заведующему кафедрой, — хмыкнула Даша.

— Ох, и злюка ты, Куприянова. Ты же ей и двух слов не сказала, что ты судишь по внешности? — Олег укоризненно покачал головой, бросая сигарету в урну и поёживаясь. — Чёрт, холодно… Пойдём внутрь, Даш. И, честное слово… Постарайся проще ко всему относиться. Расслабься и попробуй получить удовольствие от процесса. Всё-таки, на свадьбе моей гуляешь! — он дружески приобнял её за плечи и повел обратно в ресторан. Даша молчала, борясь с собой. Искушение прижаться плотнее к этому сильному, крепкому телу было слишком велико. Вдохнуть его запах… Уткнуться носом в шею… Зарыться пальцами в густые чёрные волосы… Нет, нельзя. Табу. Он теперь женатый. Да и раньше-то не посмела бы. Не поймёт. Она — Дашка, сорвиголова… Жилетка, в которую можно поплакаться. Друг, с которым можно выпить пивка и сходить на футбол. Даже обсудить своих подружек. Нет, не поймёт. А если признается — потеряет всё. Ей же хватит и крох — пусть хоть изредка видеть его, знать, что он есть, как бы банально это ни звучало…

— Ты иди, Олежек. Я сейчас, — она вынырнула из-под его плеча. — Мне в туалет надо.

Олег расхохотался.

— Вот за что я тебя обожаю, Даш — нет в тебе глупого бабского жеманства! В туалет — так в туалет, всегда называешь вещи своими именами, а не, к примеру, «попудрить носик».

— Ну да, я же «свой парень», — хмыкнула Даша невесело. Олег, похоже, даже сам не понял, насколько сомнителен его комплимент и как больно он может ранить…

Закончив все свои туалетные дела и попудрив-таки носик, Даша совсем было собралась возвращаться в зал, как вдруг услышала какую-то возню поблизости и странное поскуливание. Она удивилась, поскольку думала, что находится здесь совершенно одна. Впрочем, скулёж этот напоминал щенячий, а уж никак не человеческий. «Пёсик какой, что ли, забрёл в ресторан по ошибке, а его нечаянно в туалете заперли?» — посмеиваясь, подумала Даша и прислушалась внимательнее. Поскуливание повторилось — шло оно из кабинки слева. Уверившись в том, что обнаружит за дверью милую собачку, Даша решительно потянула за ручку двери, но та не поддалась, оказавшись запертой изнутри. Однако… Щенок, закрывшийся в туалете — это было уже чересчур даже для очень богатого воображения. Может, там плачет ребёнок? Нечаянно защёлкнул задвижку и теперь не может выйти? Даша не заметила на свадьбе детей, но мало ли… Она легонько стукнула в дверь.

— Эй, кто здесь?

Поскуливание на мгновение стихло, но вскоре вновь прорвалось наружу сдавленным писком. Уже не на шутку обеспокоенная, Даша посильнее тряхнула дверь:

— Откройте, может, помощь нужна?

После полуминутной заминки задвижка клацнула. Даша рванула дверь и уставилась на фигуру, сиротливо скрючившуюся на унитазе, не сразу признав в ней Лену — невесту, то есть уже жену, Олега. Собственно, узнать её было практически невозможно, ибо тушь потекла, лицо опухло, а помада была размазана, но белое пышное платье, загромоздившее собою всю не слишком просторную кабинку, не оставляло никаких сомнений.

В первую секунду Даша подумала, что свежеиспечённая жёнушка банально напилась, но тут же вспомнила, что та вроде как в положении, уже на восьмом месяце, ей нельзя.

— Что случилось, Лена? У вас всё в порядке? — спросила она, наклонившись к перекошенной несчастной физиономии. Мелькнула было жалкая трусливая мыслишка, что Лена каким-то образом подслушала их с Олегом разговор и теперь в курсе нелестного мнения Даши о своей персоне, но… так плакать из-за этого и вообще — убиваться? Бред, бред!..

Лена несколько раз прерывисто вздохнула, борясь с подступающим к горлу спазмом, но вдруг истерично разрыдалась, пряча лицо в кружевных оборках своего праздничного платья.

— Что с вами? Ну, чего ты? — сбиваясь с «вы» на «ты» и наоборот, залепетала Даша, потрясённая этой сценой.

— У меня… кровотечение… — прошептала Лена еле слышно, обращая к Даше залитое слезами лицо.

— Из носа? — самым глупейшим образом спросила та, но в то же мгновение прикусила язык, сообразив, какое именно кровотечение имеется в виду, а Лена разразилась новыми рыданиями.

— И давно оно у тебя? Сильное? Боли есть? — деловито спросила Даша, сама удивляясь своему нарочито спокойному тону, хотя на самом деле сердце её забилось о грудную клетку, как пойманный в капкан зверёк.

Лена, всхлипывая, приподняла подол платья — он весь был алого цвета. Напускное спокойствие слетело в момент — Даша инстинктивно охнула.

— Кровь только что пошла, минут двадцать как, а побаливало с самого утра… — призналась Лена.

— И ты никому ничего не сказала? Почему?

— Так ведь… свадьба же… приглашения, гости…

— Ну и ду-у-ура, — выдохнула Даша беззлобно. — О гостях подумала, а о ребёнке нет? Об Олеге, в конце концов?! Нужно бежать, срочно сообщить ему!

Лена так стиснула её руку, что Даша вскрикнула от боли.

— Не надо Олегу!.. Я не хочу, чтобы он знал… Я посижу немного… Может, оно само прекратится? — она устремила умоляющие глаза на Дашу, словно именно от неё зависел счастливый исход событий. — Уже не так сильно болит, честное слово…

— Дура, — ещё раз повторила Даша, — сейчас каждая секунда дорога, неужели ты не понимаешь?! Если это… — её голос невольно дрогнул, — если это преждевременные роды, то нужно успеть в больницу, пока ребёнок ещё жив.

— Роды? — Ленино лицо исказила гримаса панического ужаса. — Но ведь… Всего семь месяцев…

— Вот поэтому и надо поторопиться!

— А-а-а-а, — завыла Лена в голос, — если с ребёнком что-то случится, Олег меня убьёт… Он со мной тут же разведётся… А я так его люблю…

— Не ори, — осадила её Даша, окончательно взявшая себя в руки, — никто никого не будет убивать. Всё с малышом будет в порядке. Олег тебя тоже очень любит. Не делай резких движений. Нужно, наверное, «скорую» вызвать… Чёрт, телефон разрядился… Посиди пока. Я сейчас вернусь!

Она выскочила из туалета, плохо соображая, что сейчас делать, к кому бежать за помощью. К Олегу?.. А вдруг он тоже запаникует — всё-таки, это его жена и его неродившийся ещё ребенок, бог знает, жив он — или уже нет…

В дверях ресторана она буквально налетела на типа с барсеткой — он уткнулся в свой мобильный. Вероятно, рассматривал фотоколлекцию девушек, которых ему удалось за сегодня «отщёлкать». Выбирать не приходилось, и Даша кинулась к нему.

— Вы не могли бы позвонить в «скорую помощь»?

— Что случилось? — с тревожной готовностью отозвался он (кстати, голос у него был не такой уж и противный — или просто ей некогда было об этом задумываться от страха). Даша вкратце описала ситуацию. Тип на удивление быстро среагировал.

— Тогда уж лучше сразу — в больницу. Пока «скорая» доедет, пока разберутся… Я за рулём, и я не пил. Давайте, я отнесу Елену в машину — ей, наверное, лучше не делать лишних движений…

Впоследствии Даша вспоминала всё, как нарезку из кинокадров: тип с барсеткой, бережно выносящий из дверей туалета невесту в окровавленно-белоснежном платье; побледневший Олег, склонившийся над Леной в машине; суета гостей, шум в ушах — все звуки различались как сквозь вату. Даша в какой-то оцепенелой оторопи прислонилась к стене, чувствуя, что подгибаются колени, и неожиданно вспомнила про овцу, «шишли-мышли» и сопли. Неуместная улыбка против её воли разлилась по лицу. Она ещё успела заметить недоумённо-осуждающий взгляд кого-то из невестиных родственников… и сползла по стеночке на пол.

Эпилог

— Дашка! Нас выписывают завтра! — орал в трубку ошалевший от счастья Олег. — Ты бы видела, какая у меня дочь! Вот такая вот девчонка! Красавица! Вылитая Леночка!

— Поздравляю, папаша, — засмеялась Даша. — Значит, уже набрали положенный вес?

— Ровно два с половиной килограмма! — подтвердил гордый Олег. — Врач сказал, что всё идёт просто прекрасно, мы вполне можем забрать девочку домой и встречать Новый год.

— Молодцы, очень за вас всех рада… Как Лена себя чувствует?

— Тоже хорошо, передаёт тебе большой привет… Приглашает к нам тридцать первого. Приедешь?

— Ну что ты, Олежка, это же первая новогодняя ночь, когда вы соберётесь всей семьёй… Не хочу быть лишней на вашем торжестве, — благородно отказалась Даша, хотя ещё пару месяцев назад за одну возможность встречать Новый год вместе с Олегом прошла бы пешком через весь город даже при морозе градусов в сорок.

— Лишней?! Да как ты… Да ты что!!! — у Олега даже не нашлось подходящих слов для выражения эмоций. — Да ты нам теперь… самый родной человек!!! Ты же — будущая Настина крёстная!.. Если бы не ты и не Никита… Врач сказал, ещё каких-то полчаса — и мы бы опоздали. Ленку так вовремя в больницу привезли! Всё-таки, роды на этом сроке… — голос его дрогнул. Очевидно, припомнил тот кошмар. Часы одуряющей неизвестности… Паника… Тревожное сообщение, что девочка родилась, но состояние тяжёлое… Затем — кювез, страшные пять дней ожидания — пока миновал кризис, позже — инкубатор, почти два месяца в больнице…

— Я тут ни при чём, — открестилась Даша. — Это малышка умничка. Она такая сильная, она так хотела жить! Ну, и Никита…

— Какая удача, что он был на машине, — горячо подтвердил Олег. — Водителя-то мы отпустили до ночи. Никита как раз накануне приехал из Питера, то есть, провёл всю ночь за рулём и сам едва держался на ногах от усталости… Но пропустить свадьбу двоюродной сестрёнки он никак не мог.

— Да, всё так удачно сложилось, — улыбнулась Даша. — Просто чудесно… Даже несмотря на то, что я, как дура, упала в обморок от волнения и перепугала и без того паникующих гостей. Но… хорошо, что всё хорошо кончается. Точнее, у вас — только начинается. И я очень счастлива за вашу семью, Олеж.

— Нет, правда, Даш, приезжай к нам, а? — ещё раз попросил Олег.

— Спасибо, мой дорогой, но вынуждена отказаться. У меня уже есть другие планы на Новый год. Но я обязательно навещу вас позже.

— Непременно!.. Знай же, что ты — всегда желанная гостья в нашем доме, в любое время дня и ночи…

— Я знаю. Лену поцелуй. И малышку чмокни от меня в пяточку! Люблю вас всех.

Настроение и так было приподнятым, а после звонка Олега стало вообще превосходным. Отключив мобильный, Даша, забывшись, сделала глубокий вдох. Морозный воздух обжёг легкие — она даже задохнулась. Прокашлявшись, подняла повыше воротник шубки, натянула перчатки. Шапку, как всегда, не надела, и значит — на неё снова будут ворчать, с улыбкой подумала она…

Миг — и её вынесло стремительным людским потоком из подземного перехода прямиком на вокзал. Нужный поезд уже стоял у платформы. Даша быстро шла вдоль состава, пытаясь согреться ходьбой. Ничего, успокаивала она себя, в купе выпью горячего чая с лимоном…

Вот и её вагон. Она протянула билет проводнице, улыбнулась:

— С наступающим!..

В купе ещё не было попутчиков. Даша присела на полку, даже не сбросив шубу, снова достала мобильный и, от нетерпения периодически попадая пальцем мимо кнопок, позвонила.

— Никита?.. Я уже выехала, — произнесла она. — Да, на «Стреле». Завтра утром встречай.

ФОТОАЛЬБОМ

Рука пробежалась по массивным корешкам и, секунду помешкав, выудила из ряда альбомов один, в полысевшей бархатной обложке. Все мои школьные годы втиснулись в пару десятков страниц…

Первое групповое фото с пока ещё незнакомыми одноклассниками. Рассматриваю себя — смешную семилетнюю пигалицу с капроновыми бантами на куцых косичках, затем взгляд начинает перескакивать с одного лица на другое.

Вот тощий и ушастый Сашка Криволапов. Вспоминаю, как однажды на перемене он гипнотизировал глазами мой бутерброд с маслом и сыром. У меня кусок в горло не лез под его алчущим взором. Не выдержав, я отломила половину и протянула ему:

— Хочешь?

Тот вцепился зубами в хлеб, как дикий волчонок, даже не поблагодарив. Самое обидное, что видевшие сцену одноклассники потом целый год дразнили нас с Криволаповым «тили-тили-тесто». Позже я узнала, что он сын матери-одиночки, которая вкалывает уборщицей в больнице с утра до ночи, и у неё банально не хватает ни сил, ни времени досмотреть за чадом. На родительском собрании в пятом классе наша «классручка» — редкостная дрянь, между прочим, — упрекнула мамашу Криволапова в отсутствии законного супруга. Та психанула и поклялась, что в жизни больше не придет в школу. Кстати, слово своё сдержала — её не было даже на выпускном. А Криволапов так и остался в моей памяти вечно голодным. С каким трепетом он ждал дежурств в столовой! Школьные поварихи разрешали ему досыта наедаться казёнными котлетами, наполовину состоящими из хлеба, с водянистым гороховым пюре или тушёной капустой. Сейчас Криволапов работает шеф-поваром в крутой едальне на Рублевке. Надо полагать, он абсолютно счастлив…

А вот толстая Танька Тюрина. В школе никто с ней особо не сближался, лениво поддразнивая «жиртреской» больше для порядка, чем по причине реальной неприязни. Тюрина, кажется, даже не обижалась. Как же она поразила всех на школьном концерте в восьмом классе, когда, облачённая в наряд индийской баядеры, исполнила классический храмовый танец «бхаратанатьям»! Какая у неё оказалась пластика! А какая мимика!.. Вдруг выяснилось, что лишний вес может быть не помехой, а преимуществом. Она стала тогда настоящей звездой вечера…

Впрочем, наш класс в принципе был богат на «звёзд». Я перевожу взгляд на хорошенькое кукольное личико Лизы Дружининой. В одиннадцать лет она умудрилась засветиться в фоторекламе молочной продукции. Дружинину узнавали на улицах и подходили за автографами, журналисты брали у неё интервью, в магазинах висели рекламные щиты с улыбающейся Лизой, которая держала в руках бутылку кефира, или пакет ряженки, или стаканчик с йогуртом. Мальчишки дрались за право таскать её портфель. Я знала, что Лиза мечтает стать знаменитой актрисой. Однажды к нам в школу приехали киношники, устроили кастинг для съёмок в молодёжном фильме. Те счастливчики, которые прошли отбор, засветились в нескольких массовых сценах. Лиза же была отбракована режиссёром, рекламное прошлое не помогло. Она рыдала затем целую неделю. А потом успокоилась и стала говорить, что невелика заслуга — пройти кастинг на участие в бессловесном эпизоде. Что тех ребят, которые снялись в фильме, на улицах узнавать всё равно не будут, а вот её, Лизу, узнавали и узнают.

Кстати, Лизка и в самом деле стала актрисой. Провалившись на экзаменах во все театральные вузы, она, тем не менее, нашла свою нишу в отечественном телевидении. Дружинину постоянно можно видеть во всевозможных ток-шоу. Её героиня то изображает пресыщенную жизнью богатую дамочку, то перевоплощается в забитую овечку, над которой издеваются коллеги в офисе… Телезрители ей верят. И это самое главное.

А вот кто действительно стал супер-знаменитым, так это Витька Долгих. Его песни и клипы не сходят с эфиров. В школе, помнится, его любимым уроком была музыка. Я смотрю на испуганного круглоглазого мальчика, похожего на мышонка — кто бы мог подумать, что он превратится в статного красавца, и фанатки на его концертах будут падать в обморок от восторга, если Витька швырнёт свою майку прямо в разгорячённую толпу?..

Я продолжаю листать альбом, вглядываясь в слегка подзабытые лица из прошлого. Учителя… Они всегда казались мне взрослыми и даже старыми, но теперь я понимаю, что кому-то из них тогда было столько же, сколько мне сейчас.

Были среди них злые. Как, к примеру, «классручка» или трудовичка Анна Львовна, она же Груша, прозванная так за нестандартную фигуру. Из-за Груши я на всю жизнь возненавидела шить, даже вид швейной машинки до сих пор вызывает у меня нервные судороги. Стыдно признаться, но под Новый год (кажется, это был седьмой класс) я загадала страшное желание: «Хочу, чтобы Груша сдохла!» Каждый урок труда превращался для меня в пытку. Груша была не очень хорошей швеёй и совсем никудышным педагогом, зато мастерски умела унижать учеников, особенно девочек. Попадало за распущенные волосы, за золотые серёжки в ушах, за красивые глаза… Груша была одинока и несчастна. Я узнала это уже после окончания школы.

…Были смешные, даже нелепые. Вот учитель химии Николай Степаныч, он же Николя. Я рассматриваю его фото: взъерошенный седой чуб, большой грустный нос, на кончике которого угрожающе болтаются очки, весь вид какой-то чумной, словно он вот-вот сорвётся с места и побежит. Его здорово дразнили мальчишки, но он не замечал насмешек, будучи полностью погруженным в свою науку. Увы, не такое уж частое явление — преподаватель, искренне, но безответно влюблённый в свой предмет. Однажды во время лабораторной по химии Ромка Невзоров нарочно смешал какие-то реактивы, и в кабинете рванул взрыв. Пацаны ржали, а Николя сначала побледнел как мел, потом покраснел, а после, убедившись, что все целы, выдохнул: «Дурачьё…», сморщился, заплакал и вышел из класса. Все потрясённо молчали, и было уже не смешно, а стыдно… Через год химика парализовало, и мы всем классом ходили его навещать. Хмурая неприветливая жена учителя поила нас чаем, и видно было, как ей в тягость и наш визит, и грязная обувь, которой мы запачкали пол в прихожей, и молчащий Николя, который неподвижно лежал на диване и напоминал мумию.

Кстати, тот самый Невзоров, что устроил взрыв на уроке химии, стал профессиональным боксером и спустя семь лет после окончания школы трагически погиб во время матча…

…Математик был особенным. Я вглядываюсь в улыбчивое открытое лицо на фото, хотя могла бы нарисовать его по памяти даже с закрытыми глазами. Всё в нём казалось необычным и притягательным, даже его белорусское имя — Алесь. В него были влюблены все старшеклассницы. Я страдала по нему целых три года. На выпускном вечере, глотнув шампанского и выждав, пока Алесь перетанцует практически со всеми выпускницами, я подошла к нему и, цепенея от ужаса, выпалила торопливой скороговоркой:

— Алесь Юрьевич, я вас люблю!

Никогда не забуду его глаза в тот момент — беспомощные, растерянные… А потом я, плача навзрыд, бежала сломя голову по пустынным предрассветным улицам…

— Ты ещё не начала одеваться? — в комнату заглядывает обеспокоенный муж. — Что ты делаешь?

Я захлопываю альбом и виновато улыбаюсь.

— Да так… вспоминала школьные годы и немного увлеклась… Думала о своём выпускном.

— А-а-а, это когда ты напилась в стельку и приставала к симпатичным учителям с признаниями в любви? — шутливо поддевает меня он.

— Я не напивалась!!! Ты же знаешь, как всё было, — притворно возмущаюсь я.

— Знаю, — он усмехается. — Однако рискну тебе напомнить, что сегодня выпускной не у тебя, а у нашей дочери. Она расстроится, если мы опоздаем.

— Скоро буду готова, — обещаю я. — Не волнуйся, Алесь. Мы придём в школу вовремя!

АНГЕЛ ДЛЯ БЕДНОЙ ЛИЗЫ

…И вот, когда Борис принялся весело щебетать с румяной продавщицей глинтвейна (точнее, глювайна, как называли его в Германии), бисером рассыпая перед ней любезности и словесные реверансы, Лиза испугалась, что сейчас расплачется.

Терпение кончилось вот так, вдруг. Весь день она сдерживала себя, стараясь не выдать истинных эмоций. Они с Борисом уже добрых два часа бродили по рождественскому базару, раскинувшемуся вокруг Старого замка, и Лиза с обречённой покорностью делала вид, что ей ужасно весело.

Праздничная иллюминация озаряла эту грандиозную ярмарку миллионами огней, а симпатичные деревянные киоски зазывали пёстрым ассортиментом сувениров на любой вкус. Ёлочные украшения, куклы ручной работы, мягкие игрушки, волшебные шары с крошечными фигурками внутри, миниатюрные домики, саксонские кружева, свечи самых причудливых форм — глаза разбегались от этого изобилия!

Борис притормаживал возле каждого прилавка и приценивался ко всякой ерунде. Слушая, как он весело переговаривается с пожилым продавцом магнитиков с видами Штутгарта, Лиза зябко поёжилась и осмелилась высказаться:

— Какой неприятный и грубый язык!

В школе она учила английский, и все эти длиннющие немецкие слова с «шпр, «шт» и «ахт» действовали на неё, как удары молотка по темени.

— Что ты понимаешь! — Борис пренебрежительно махнул рукой. — Да немецкий — один из самых красивых языков в мире, если хочешь. Уж по крайней мере, приятнее на слух, чем жуткий картавый французский, которым почему-то принято восхищаться и называть его языком любви… Но ты послушай, послушай, какая в немецком романтика: их либе дих, майн херц Лизхен!

Лиза выдавила из себя в ответ слабую улыбку.

А жизнь вокруг них буквально била ключом. Отовсюду неслись звуки знаменитых рождественских хитов: «Oh Tannenbaum», «Kling, Glöckchen, Klingelingeling» и «Alle Jahre wieder»… На большом катке резвились ребятишки и их родители, выделывая замысловатые пируэты, чуть ли не балетные па, и заливались счастливым смехом. Малыши с радостным визгом нарезали бесконечные круги на карусели, оседлав блестящих разноцветных лошадок и оленей. Молодёжь вовсю флиртовала, угощая друг друга ароматным рубиновым глювайном и золотистым пуншем в расписных керамических кружках. А какое сумасшедшее благоухание разливалось в вечернем декабрьском воздухе от всевозможных колбасок и стейков на гриле, от тушёной капусты с жареной картошкой, от печёных яблок, каштанов, миндаля, фундука и арахиса, от имбирных и медовых пряников в форме сердечек или человечков, от свежих горячих вафель, политых сиропом!..

— Ты хоть понимаешь, — ликующе воскликнул Борис, стараясь перекричать музыку и гомон толпы, — что мы с тобой находимся на одной из старейших рождественских ярмарок во всей Европе?! Штуттгартер Вайннахстмаркт существует уже более трёхсот лет!

С этими словами он сунул ей в руки очередное лакомство — грушу на палочке в шоколаде. Готовилось это угощение, именуемое Schoko-Früchte, моментально: клиент выбирал понравившийся фрукт, и его тут же обмакивали в молочный, белый или чёрный шоколад. Лиза приняла сладкий гостинец из рук жениха, из последних сил сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

— Боря… — сказала она тихо. — Вообще-то, я не люблю глазированные фрукты. Я говорила тебе, что с удовольствием съела бы жареную сосиску.

— Да ладно тебе! — беззаботно отмахнулся Борис. — Все девушки обожают сладкое.

Лизе захотелось изо всей силы вогнать злосчастную шоколадную грушу ему в рот, чтобы только палочка торчала наружу.

— Ты посмотри, сколько народу! — Борис продолжал радоваться, как ребёнок. — Вот все говорят: кризис, кризис… А между тем, в городе прорва туристов! Рождественское настроение никто не отменял.

Лиза, наконец, решилась.

— Я ненадолго тебя оставлю… Мне нужно в туалет.

— Я провожу! — мигом подхватился Борис, но это окончательно вывело девушку из себя.

— Послушай, ну пописать-то я могу без сопровождения, или ты считаешь, что я настолько тупа, что и с этим не справлюсь? — язвительно осведомилась она. Борис растерялся.

— Да нет, я не в этом смысле… Ты же видела, какие очереди возле туалетов — с километр! А вдруг потеряешься?

— Давай встретимся возле главной ёлки, — Лиза устало вздохнула. — Жди меня там, договорились? Постараюсь побыстрее вернуться.

Она всучила слегка растерянному Борису свою грушу на палочке и через пару мгновений уже скрылась в толпе.

Каким же это оказалось кайфом — хоть ненадолго остаться совершенно одной! Посетители ярмарки не в счёт, Лизе не было до них дела. Зато никто теперь не бубнил над ухом, не поучал, не заставлял делать то, чего не хочется…

На самом деле, ей не нужен был туалет. Девушка просто проголодалась.

Не понимая надписей на немецком, Лиза интуитивно устремилась на запах — её влекло к жареным на гриле сосискам и колбаскам. Она так долго мечтала о них, что желудок в предвкушении вкусного предательски всхлипнул.

В киоске хозяйничал улыбчивый белозубый араб. При виде Лизы он радостно залопотал что-то по-немецки.

— Извините, я… — выдавила она, растерявшись. — Ай донт шпрехен зи дойч.

— Ноу проблем! — с готовностью закивал продавец. — Ю кен спикь инглищь, ай андерстэнд!

Лиза с удовольствием заказала себе баварскую колбаску с паприкой и сладкой горчицей и полезла за кошельком. Вдруг над её плечом простёрлась чужая рука и торопливо протянула арабу несколько евро. Краем глаза Лиза ухватила нечто белоснежное, как сугроб. Неизвестный сказал продавцу что-то по-немецки, тот радостно осклабился, принял деньги и подал Лизе вожделенную колбаску.

— Вот, возьмите, — она попыталась было всучить торговцу плату за товар, но тот отчаянно замотал головой, как флюгер.

— За вас уже заплатил этот мужчина!

Лиза округлила глаза и обернулась. За её спиной стоял молодой человек престранного вида. Вероятно, он был ряженым — во всяком случае, его карнавальный костюм явно обозначал ангела. Над головой незнакомца колыхался нимб, обклеенный золотистой фольгой и держащийся на тонкой проволочке, за спиной шелестели и трепетали два больших белых крыла из картона, а сам парень был одет в просторный длинный балахон, напоминающий ночную рубашку. Лицо «ангела» было открытым и симпатичным: ясные голубые глаза с длинными, как у девочки, загнутыми ресницами, трогательная ямочка на подбородке… А вот какой у него цвет волос, Лизе разглядеть не удалось: естественная шевелюра молодого человека была скрыта под париком из блестящего новогоднего дождика.

— Зачем вы это сделали? — сурово спросила Лиза по-английски. — У меня есть деньги. Немедленно возьмите! — она попыталась отдать ему свои евро, но тот, безмятежно улыбаясь, спрятал руки за спину.

— Ну что вы, право, доставьте мне такое удовольствие, — отозвался парень на чистейшем русском языке.

— А почему это я должна доставлять вам удовольствие? — возмутилась Лиза. — Не хочу быть никому обязанной…

— Вас это ни к чему и не обязывает, — он обезоруживающе развёл руками. — А тем временем, пока вы сердитесь и ворчите, ваша вкуснейшая колбаска может остыть… Вон там, кажется, был свободный столик!

И, не успела Лиза опомниться, как он уже легко взял её под локоток и подвёл к круглому пластиковому столу.

— Приятного аппетита! — пожелал он.

— Спасибо… — буркнула Лиза и, пересилив себя, послала ему слабую ответную улыбку. Она, конечно, не просила ни о чём, но ведь надо было элементарно поблагодарить человека за проявленную любезность.

О, что это была за колбаска! Нежная, поджаристая, душистая, брызжущая обжигающим соком и отдающая дымком! После первого же кусочка Лиза подобрела и оттаяла.

— Восхитительно, — промычала она с полным ртом, обращаясь к незнакомцу, который ещё не ушёл. — Спасибо вам, очень вкусно! Хотите, я угощу вас глювайном?

— Только если безалкогольным, — улыбнулся тот. — Видите ли, я не пью.

— Договорились!

Покончив с едой, Лиза вытерла руки и рот бумажной салфеткой, а затем кивнула молодому человеку:

— Ну что, пойдёмте?

Ей сделалось весело — так же, как в детстве, когда она торопила приближение Нового года и предвкушала множество подарков под ёлочкой. Ей даже на секунду показалось, что вот-вот произойдёт какое-нибудь чудо… Настоящее рождественское чудо. О том, что её ждёт Борис, Лиза старалась вовсе не думать. Подождёт, никуда не денется.

Через несколько минут они уже стояли с кружками безалкогольного детского глювайна и доверчиво улыбались друг другу.

— Вы здесь живёте? — грея руки о горячую кружку, поинтересовалась она.

— Нет, просто бываю время от времени… А вы? Это ваш первый визит в Германию, Лизонька?

Она округлила глаза.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Вы же сами говорили.

— Нет, не говорила! — возразила она.

— Говорили-говорили. Наверное, у вас это просто из головы вылетело.

— Ммм… ну ладно. А вас как зовут?

— Ну, можете звать меня Ангел.

Она прыснула от неожиданности прямо в свою кружку.

— Это что, шутка такая?

— Нет. Я правда Ангел, — невозмутимо отозвался он.

Лизе вспомнилось выражение из какой-то прочитанной книги: глаза у него были честные, как у лжесвидетеля. Но незнакомец и впрямь смотрел на неё прямо, без тени усмешки, и взгляд его был полон самой трогательной искренности.

— Вот только не надо мне сейчас изображать Артура Смольянинова в фильме «Мой парень — ангел», — фыркнула Лиза. — На меня эти штучки не действуют.

— А какие действуют? — серьёзно спросил он. — Подскажите.

Лиза растерялась.

— Да что вы хотите от меня? Только честно…

— Если честно, то хочу немного: чтобы молодая, умная и красивая девушка перестала жить чужой жизнью.

— Что вы имеете в виду? — опешила она, глядя на него во все глаза. Его губы дрогнули в едва уловимой усмешке:

— Вы знаете, что.

— Хорошо, — Лиза в сильнейшем волнении накручивала на палец свой длинный локон, — что вам известно обо мне? Вы экстрасенс?

— Если вам так удобнее, можете звать меня экстрасенсом. Что я вижу, глядя на вас? Могу рассказать, только, пожалуйста, не пугайтесь и не вздумайте вопить от шока.

Лиза послушно затихла.

— Итак, вы приехали в Штутгарт с женихом. Он — успешный бизнесмен, лет на десять старше вас, слегка лысоват, полноват, добр и весьма положителен — одним словом, вас от него трясёт.

— Вы, наверное, просто видели нас вместе?.. — неуверенно пробормотала она. — Боря, он… сын бывшей маминой одноклассницы. Это нас мамы сосватали. Они спят и видят, что мы поженимся. Мать Бори обеспокоена тем, что у сыночка в его возрасте ещё ни разу не было серьёзного романа. А она мечтает о внуках… Про мою маму и говорить нечего, она грезит о таком зяте — ещё бы, один из самых завидных холостяков Москвы…

— Вы его не любите, — подытожил Ангел решительно.

— Не люблю, — Лиза пожала плечами. — Но мама ужасно расстроится, если я в этом признаюсь. Да и с Борисом я не могу так поступить. Он всегда был очень добр ко мне, и вообще…

— И вообще, — перебил он, — вам привычна эта модель поведения, поскольку вы с самого детства идёте на поводу чужих желаний, подавляя свои собственные.

— Да… — она задумалась на мгновение, а потом решительно тряхнула головой. — Пожалуй, вы правы. Мама хотела, чтобы я занималась музыкой и определила меня в музыкалку на фортепиано, хотя я мечтала о художественной школе. Я собиралась поступать в институт культуры — мама уговорила идти в более престижный экономический вуз. На первом курсе я начала было встречаться с отличным парнем, но маме он не нравился — простой студент, к тому же ещё и не москвич… И она быстренько организовала мне перспективного Бориса.

— Который, как и ваша мама, продолжил решать всё за вас, — подхватил Ангел. — Признайтесь, вы же мечтали о встрече нового года в Гоа? А Борис предпочёл Германию. Вы хотели персидского котёнка, а жених купил вам лысого сфинкса, да ещё и отругал вас за мещанское пристрастие к пушистым котам. Он диктует вам каждый дальнейший шаг, планирует за вас все жизненные цели, подспудно внушая уверенность, что без него до заветного финиша вы просто не доберётесь.

— Вы правы, — горько подтвердила Лиза. — Чёрт возьми, как же вы правы!!! Ой, — смутилась она, — простите, что я чертыхаюсь.

Её собеседник громко, от души расхохотался:

— Да ничего, как-нибудь переживу.

Однако Лизе было не до смеха.

— Понимаете, доходит до того, что он диктует мне, что надеть, — призналась она в сильнейшем смущении. — Впрочем, зачем я вам это рассказываю… Судя по всему, вы и сами всё знаете. Ума не приложу, откуда вы свалились на мою голову.

Ангел осторожно накрыл её ладонь своей горячей рукой.

— Лизонька, послушайте. Важно не то, что и откуда я про вас знаю, а то, что вы и сами про себя всё это знаете. Не думайте о мелочах, сосредоточьтесь на главном. Нужно всё менять. Сделайте первый шаг и поймёте, как это легко!

— Первый шаг? То есть, — колеблясь, уточнила Лиза, — я должна бросить Бориса?

— Вот именно. Не лишайте ни его, ни себя шанса встретить свою реальную половинку. И чем раньше вы это сделаете, тем лучше. Можно даже просто сбежать — поверьте, чем экстравагантнее и неожиданнее будет ваш поступок, тем скорее пойдёт процесс излечения.

Лиза с силой сжала виски пальцами, словно решая сверхсложную задачу.

— Не тревожьтесь о Борисе. Не заботьтесь о том, что скажет мама. Хоть раз в жизни подумайте, прежде всего, о себе, — мягко, но настойчиво внушал ей этот странный человек.

— Хотите, скажу честно? — произнесла она с отчаянной решимостью. — На самом деле, я готова бросить его прямо сейчас. Правда готова.

— Но?..

— У меня просто нет денег. Ни на самый захудалый отель, ни на обратный билет, — покраснев от стыда, призналась она.

— А если бы деньги были?

— Да хоть сию минуту улетела бы, — она безнадёжно махнула рукой. — Надоело зависеть от него, позволять контролировать каждый свой шаг, подчиняться его правилам… чего смешного? — осеклась она, сообразив, что Ангел смотрит на неё и широко улыбается. «Может, он просто псих? — промелькнула у неё в голове запоздалая трусливая мыслишка. — А я-то тут откровенничаю, разливаюсь соловьём…»

— У меня для вас сюрприз. Только снова прошу — не удивляйтесь и не орите. Опа! — он сделал какое-то неуловимое движение, и в руке его материализовался продолговатый конверт.

— Что это? — спросила она в замешательстве.

— Билет до Москвы на ваше имя. Рейс через четыре часа. Но можно не торопиться — онлайн регистрация уже пройдена, вот ваш посадочный талон.

— Не может быть… — потрясённо отозвалась она и выхватила документы у него из рук. Они действительно были оформлены на неё по всем правилам.

— Кто ты? — Лиза уставилась на незнакомца округлившимися глазами, незаметно для самой себя переходя на «ты». — Зачем ты это делаешь?

Он легонько прикоснулся ладонью к её волнистым волосам, выбивающимся из-под вязаной шапочки.

— Иди и живи своим умом, Лиза. Только своим, запомни!

Её глаза наполнились слезами.

— Я… правда не знаю…

Он наклонился и прикоснулся к её щеке. Поцелуй был вовсе не бесплотным, ангельским, а вполне себе человеческим. Губы его оказались мягкими и тёплыми, и пахло от них мёдом, имбирём и вишней…

Подкравшись к Андрею со спины, Борис с озорной ухмылкой хлопнул друга по плечу. Тот вздрогнул и обернулся.

— Ну что? — весело осклабившись, поинтересовался Борис. — Птичка упорхнула?

— Надеюсь, что так. Я вызвал ей такси до аэропорта, — отозвался Андрей. Он устало потянулся, а затем решительно, с явным удовольствием стащил с головы блестящий парик и нимб, после чего парой движений избавился от долгополого белоснежного балахона с крыльями. Спустя несколько мгновений он уже перевоплотился в стильно одетого, симпатичного и респектабельного молодого мужчину — известного московского психотерапевта, клиентуру которого составляли знаменитые политики, бизнесмены и звёзды шоу-бизнеса.

— Спасибо тебе, Андрюха, — произнёс Борис с чувством. — Даже не знаю, что бы я без тебя делал! Аванс перевёл, как договорились, а остаток гонорара получишь завтра. Ну, понимаешь… когда я буду точно уверен, что Лиза в Москве.

— Не вопрос, — рассеянно кивнул Андрей, искусно подавив зевок.

— Ты уж извини, дружище, — покаялся Борис в некотором смущении, — что я тебя в этот Штутгарт выдернул.

— Да брось ты! Ну, подумаешь — обычный выезд на работу за рубеж. Я даже развлёкся. В России, согласись, Рождество празднуют не с таким великолепным размахом, как в Европе… У меня только один вопрос.

— Какой?

Андрей засмеялся и шутливо ткнул своего собеседника кулаком в плечо.

— А попроще ничего нельзя было придумать? Обязательно надо было тащить нас с Лизой в Германию, рядить меня в этот идиотский наряд, придумывать глупейшую историю с ангелом? Ну, просто записал бы её ко мне на приём…

Борис смутился, как мальчишка.

— Да ты понимаешь… В фейсбуке пару лет назад гулял рассказ про женщину, которую после смерти отказались принять на небе, потому что она прожила чужую жизнь. Мне понравилась эта идея, и я решил на ней сыграть. Показалось, что так будет эффектнее. Захотелось сказки!

Андрей изумлённо присвистнул.

— Да ты романтик, Борюся!

— Не смейся, — притворно потупился тот. — К тому же, ты в этом костюме ангела такой секси!

Они хором загоготали, а потом Борис вновь стал серьёзным.

— Мне просто было очень жалко Лизу, понимаешь? Она старалась быть для всех хорошей: для мамы, для меня, для учителей, и совсем разучилась радоваться и мечтать о чём-то для себя. Мне иной раз хотелось взять её за плечи и хорошенько потрясти: ну, разозлись ты на меня хоть раз! Выскажи прямо, что обо мне думаешь! Не терпи, сжав зубы! Будь собой!.. Я даже нарочно постоянно её провоцировал. Но ты сам видишь, — он виновато развёл руками, — без твоей помощи, как оказалось, нам не обойтись.

Андрей ободряюще похлопал его по спине.

— Ну, я рад, Борька, что смог быть полезен вам обоим. А сейчас… — он снова подавил непрошеный зевок. — Ты прости, но у меня рано утром самолёт. Хочу вернуться в гостиницу и хорошенько выспаться. Ко мне завтра на приём записался… — он понизил голос и назвал известную всему миру фамилию.

— Конечно-конечно, — он понятливо закивал. — Ещё раз огромное тебе спасибо! Леночке и детям привет.

Оставшись один, Борис купил медовый пунш и кулёк орешков. Рождественская ярмарка была в самом разгаре. То тут, то там раздавались взрывы беззаботного счастливого смеха. Из ближайшего торгового домика неслись звуки знаменитой песни.

Kling, Glöckchen, Klingelingeling!

Звони, колокольчик, динь-динь-динь!

Свечи ярко мерцают,

Откройте же ваши сердца…

Покосившись на часы, Борис улыбнулся своим мыслям, одним залпом осушил кружку с пуншем и достал мобильный телефон.

— Гюнтер, привет, — сказал он по-немецки. — Да, я свободен. Уже еду. До встречи, дорогой!

МИЛОЙ, ЛЮБИМОЙ, ЕДИНСТВЕННОЙ…

10

Я изнываю в ожидании гостей и подарков. Мама с бабушкой хлопочут у стола, добавляя последние штрихи — корзинку винограда, графин с вишнёвым компотом, салфетки… Наполеон вальяжно развалил на блюде округлые слоистые бока с масляными прожилками заварного крема.

Наконец, раздаётся трель дверного звонка.

Я ликую: мне подарили металлофон, здоровскую бумажную куклу с кучей одёжек и электронную игру «Ну, погоди!», которой я грезила целый год. Но самый лучший подарок — это комплект пластинок «Приключения Петрова и Васечкина» от подружки Маринки! Я влюблена в Егора Дружинина, и одна лишь Маринка верит в то, что я уеду в Москву и непременно выйду за него замуж.

Обожаю Маринку! Она помогает избежать неловкой ситуации, когда бабушка со слезой в голосе начинает читать стихи собственного сочинения, посвящённые моему рождению. Стихи ужасны, но все привычно делают вид, что хорошие. Меня же разбирает предательский смех. Я боюсь, что расхохочусь в голос и смертельно обижу бабулю, но Маринка вовремя даёт мне под столом пребольного тычка в коленку.

15

Предки поклялись свалить на весь вечер. У меня большие планы: я позвала Диму. На мне отпадное платье от Люси-челночницы и мамины бусы, губы впервые тронуты помадой, и я умираю от страха.

Приглашать Маринку я не стала. Решила, если спросит, буду ли отмечать — то позову. Слукавила сама перед собою, Маринка никогда не навязывается и тем более не явится нежданным гостем. Это мой первый день рождения без лучшей подруги. Стыдно до ужаса, но… я плоская как доска, с куцей косичкой, а у неё пышный бюст и золотые локоны. Дима должен смотреть лишь на меня!

Вечер проходит как-то скомканно. Перед тем, как попрощаться, Дима смущённо мнётся.

— Можно кое-что спросить?

Моё сердце делает радостный кульбит.

— Помнишь, на классное чаепитие ты приносила орешки со сгущёнкой? — говорит он с глупой улыбкой. Я молчу, не понимая.

— А чё сегодня их не испекла? Я, можно сказать, ради орешков и пришёл! — этот идиот смеётся собственной шутке.

Моё сердце разбито.

20

У меня настоящий, головокружительный, студенческий роман. Мы бродим по Москве до темноты, обжимаемся на скамейке в парке и на эскалаторе метро. Он нищ, как все иногородцы, и не может привести меня в общагу — уже поздно. Я живу у тёти, и она явно не обрадуется, если я притащу парня домой. Мы изнываем от неутолённой страсти и целуемся на прощание так, что опухают губы.

Меня распирают эмоции. Уношу телефон к себе в комнату, чтобы не разбудить тётю, и набираю номер Маринки. Она осталась в родном городке у моря, у неё муж и грудные двойняшки. Подруга отвечает испуганным голосом. Второй час ночи, но мне нужно выговориться! Я торопливо бубню в трубку, какой он классный и замечательный, какие у него глаза, а руки, и губы!.. Выслушивая мои восторги, она украдкой давит зевок.

— Ты что, спишь? — поражаюсь я.

— Извини, у малышей колики, я которую ночь без сна… — виновато бормочет она. Я сухо прощаюсь и кладу трубку, давая понять, что обижена. Разве подруги так поступают?

30

Муж собрал вещи и ушёл, бросив меня в пучине послеродовой депрессии. Офигенный подарок!

Пока я рыдаю с дочуркой на руках, в квартиру ураганом врывается Маринка.

— Встряхнись! — кричит она и бухает кастрюлю на плиту. Вода закипает, и в неё летит полпачки пельменей, а на сковородке начинают шкворчать котлеты. Пытаюсь сказать, что мне тошно при мысли о еде, хочу голодать и страдать, но от съедобных ароматов желудок алчно взрёвывает.

— Прекрати себя жалеть, — велит Маринка, выключает газ и пихает мне в рот огромный пельмень со сметаной. Я обжигаюсь, икаю и жую, а по щекам катятся слёзы.

— Вытри сопли! — продолжает командовать подруга. — Ты красавица и умница, к чёрту этого алкаша! Между прочим, у меня имеется для тебя работёнка.

Я таращу глаза в недоумении.

— Испечёшь торт к юбилею моей начальницы, — приказывает она, — ты же умеешь. У вас дома всегда были потрясающие торты. Кстати, с днём рождения! — она суёт мне в руки подарок — формы для выпечки.

Дочка накормлена смесью и сладко спит, закинув кулачки вверх. Я лезу на антресоли и нахожу бабушкину книгу рецептов. На голову Маринке сваливается мой детский горшок. Мы ржём, зажимая рты, чтобы не разбудить малютку.

40

Сегодня день рождения Маринки.

Мы сидим в моей кондитерской и смотрим в окно на яхты, на прогуливающихся по набережной людей… Маринка выглядит потерянной и осунувшейся. Месяц назад умер от рака её муж. Я пытаюсь взбодрить подругу, вернуть вкус к жизни. Напоминаю ей, что скоро вернутся мальчики — они сейчас служат в морфлоте.

— Поехали ко мне, — предлагает Маринка. — Хочу напиться. Не просто выпить по бокалу вина, а уйти в отрыв, как в юности.

В этот миг на эстраде появляется её любимый певец N. Глаза Маринки вылезают из орбит: он здесь?! Знала бы подруга, скольких трудов мне стоило заполучить его к себе в кафетерий! Благо, он как раз гастролировал по югу, хватило денег оплатить его приезд. N вручает Маринке букет роз и поёт трогательную песню о дружбе, а затем приглашает её танцевать. Душка! Отрабатывает гонорар, конечно, но очень галантно. Маринка прибалдела, похорошела и раскраснелась. Ей не сорок сейчас, а восемнадцать! Напоследок певец делает селфи с Маринкой на её же телефон.

— Спасибо… — шепчет любимая подруга благодарно, уткнувшись носом в моё плечо.

…Говорят, женской дружбы не существует. Просто у них никогда не было моей Маринки!

ИЗМЕНА

Больше всего меня убило, что это произошло у всех на глазах. Нагло, откровенно, беззастенчиво… жестоко.

Ещё вчера мы с ним были парой. Он с горящими глазами говорил о нашей будущей свадьбе, о детях, которые когда-нибудь появятся. Мы мечтали, что их у нас будет двое — мальчик и девочка, а ещё нужно обязательно завести собаку. Мы будем жить в маленьком уютном домике на берегу моря — долго и счастливо, как в сказке.

Он трогательно кормил меня шоколадом и яблоками с ладони, а я заливалась влюблённым смехом, краем глаза ловя взгляды подружек, полные лютой зависти…

Теперь же всё перевернулось с ног на голову. Завистливые взгляды сменились на злорадствующие, реже — сочувствующие, а сам он виновато отводил глаза. Когда я потребовала объяснений, его хватило лишь на то, чтобы смущённо промямлить:

— Ну что ты, сама не видишь, что ли? Я теперь с ней.

И ведь главное, с кем — «с ней»?! С этой дурой Наташкой, которая слово «корова» не может без ошибок написать! Подумаешь — красавица, золотые волосы. Самое невыносимое, что эта мерзавка смотрела на меня высокомерно, как какая-нибудь принцесса — на служанку, ещё и процедила сквозь зубы презрительно:

— Не надо за ним бегать, липучка, он не хочет тебя видеть!

Ну почему он так со мной поступил, почему-у-у?!!

Скрывшись от глаз любопытных свидетелей, я осталась в полном одиночестве и вдоволь наревелась, пока нос не распух и не покраснел, как у деда Мороза. Вот возьму и умру сейчас прямо здесь, мстительно подумала я. Тогда он у меня попляшет. Тогда он раскается в содеянном, но будет уже слишком поздно. Я буду лежать в гробу, такая красивая — в белом платье, как у невесты, с распущенными волосами, которые хоть и не золотистые, зато куда длиннее и гуще, чем у Наташки с её жидкой крысиной косичкой! Он будет рыдать, кидаться на гроб и может быть, даже застрелится от отчаяния, но даже после этого я его не прощу. Пусть идёт и целуется со своей златовлаской!..

Я так замечталась, что не сразу услышала голоса. Спохватившись, сообразила, что меня громко зовут по имени. Я подтянула колени к подбородку, съёжилась и оцепенела, мечтая остаться незамеченной, сгинуть навеки — настолько заманчивыми казались картинки, нарисованные моим воображением, и мне не хотелось прерывать эти горько-сладкие грёзы.

— Вот ты где! — воспитательница раздвинула ветки кустарника и посмотрела на меня сверху вниз. — А мы тебя обыскалась. Поднимайся скорей, за тобой пришли.

Я нехотя встала и отряхнула платье от налипших на него сухих травинок.

— Как дела? — спросила мама, наклоняясь и целуя меня в макушку. Я отвела взгляд. Ещё не хватало посвящать её в подробности своей личной жизни, я взрослый самостоятельный человек!

— Нормально…

— Ну, пойдём быстрее домой. Бабушка твоих любимых пирожков напекла.

— С вишней? — я подпрыгнула на месте и зажмурилась от восторга. — Ура!

Я взяла её за руку и, абсолютно счастливая, зашагала домой.

СЛУЧАЙНОСТЬ ПО СЦЕНАРИЮ

— Я всего лишь прошу помочь… в конце концов, друг ты мне или кто? — умоляюще произнёс Лёшка. Вадик поморщился, отчего очки на его носу смешно встали торчком.

— Друг, конечно. Но всё равно мне это как-то… поперёк горла. Может, просто подойдёшь к ней и познакомишься, как все нормальные люди?

Лёшка взглянул на него с мистическим ужасом.

— Обалдел? Вдруг она вообще откажется со мной разговаривать? Нельзя полагаться на «авось», мне надо, чтоб всё наверняка, с гарантией!

— И ты думаешь, она клюнет на твою банальщину? — скептически ухмыльнулся Вадик. — Уличный хулиган пристаёт к одинокой беззащитной девушке, вдруг откуда ни возьмись появляется прекрасный рыцарь, который спасает её… И она тут же благодарно падает к ногам своего спасителя, не забыв при этом втрескаться в него по уши. Это пошло и плоско, понимаешь! — он раздражённо махнул рукой. Вадик вообще остро чувствовал фальшь, поскольку учился во ВГИКе на режиссёрском факультете.

— Мы же не фильм снимаем, — Лёшка ободряюще похлопал его по плечу. — Относись к этому проще. Если дело выгорит, с меня коньяк. А оно выгорит, я чувствую… Короче, завтра в девять вечера в условленном месте.

— А она наверняка там пойдёт? — уточнил Вадим.

— Обижаешь, начальник. Я за ней уже полтора месяца слежу, весь маршрут выучил назубок — ночью разбуди, расскажу, где она бывает и во сколько.

— Ну что ж, договорились, — вздохнул Вадик. — С богом…

Следующим вечером Лёшка сидел на лавочке в сквере и гипнотизировал взглядом дорожку: вскоре на ней должна была появиться девушка, которая безумно нравилась ему вот уже второй месяц подряд. Похоже, он и в самом деле втюрился. Он нервничал, хотя всё было продумано до мелочей. Вадик не подкачает, он самый лучший друг. Он должен быть уже в засаде…

В конце аллеи застучали каблучки — кажется, он дождался своего звёздного часа. Лёшка весь подобрался, готовясь разыгрывать роль спасителя. Внезапно перед ним вырос, как из-под земли, здоровенный широкоплечий бугай, и некстати поинтересовался:

— Закурить не найдётся?

«Принесла тебя нелёгкая!» — выругался про себя Лёшка и нервно ответил:

— Не курю.

Однако вместо того, чтобы тут же исчезнуть, парень, явно расположенный к обстоятельному долгому разговору, недобро прищурился:

— А чего так невежливо?

Сделав максимально миролюбивое лицо, Лёшка отозвался:

— Послушай, брат… Я действительно не курю, извини. Жду одного человека, он вот-вот подойдёт.

В тот же миг на дорожке показалась долгожданная прекрасная незнакомка.

— Не этого человека, случайно? — хохотнул здоровяк, обернувшись и окидывая девушку взглядом знатока. Лёшка напрягся, а парень продолжал похабно улыбаться:

— Хорошенькая, вполне в моём вкусе…

В эту секунду из другой аллеи вырулил Вадик — девушке наперерез — и подступился к ней с каким-то вопросом, в соответствии с разработанным Лёшкой планом. Здоровяку это явно не понравилось.

— Эй, ты, недомерок, чего пристаёшь к даме? — крикнул он Вадиму. Всё рушилось буквально на глазах, рассчитанный до мелочей план летел к чертям собачьим. Вадик выглядел немного обескураженным, но тем не менее с достоинством отозвался:

— Я не пристаю, а общаюсь, а вы бы, милейший, не лезли не в своё дело.

Зря он это сказал. Здоровяк моментально подорвался с места и кинулся к нему со звериным рёвом:

— Чё вякнул, гад?! А ну, повтори!!!

Разумеется, Лёшка не мог допустить того, чтобы на его глазах лучшему другу набили морду. Он бросился вслед за парнем, пытаясь его удержать. Девушка, до сего момента оцепенело взирающая на происходящее, неожиданно замахнулась сумочкой и изо всех сил опустила её… почему-то на голову Вадика. Тот охнул, падая на землю и роняя очки; в тот же миг резким ударом Лёшки в нокаут был отправлен и здоровяк.

— Бежим! — пронзительно закричала девушка, хватая Лёшку за руку. Тот ошеломлённо последовал за ней, то и дело оборачиваясь на бегу, чтобы рассмотреть, что там с Вадимом.

Отдышались они уже посреди оживлённой светлой улицы, выскочив из сквера.

— Спасибо, что помог, — просто сказала девушка, откидывая прядь волос со лба. — Одна с двумя я бы не справилась. Ты очень вовремя оказался поблизости. Кстати, меня зовут Наташа.

Лёшка молчал, раздираемый нешуточными противоречиями. Он бросил Вадика наедине с этим бугаем… Это явно не по-дружески. А если ему сейчас нужна неотложная помощь?

— Как ты думаешь, с ними… э-э-э… всё будет в порядке? — спросил он Наташу.

— С этими двумя? Не сомневаюсь, — она улыбнулась. — Скоро очухаются и разойдутся по домам. Так ты не представился, как тебя зовут?

— Алексей, — он улыбнулся в ответ. — Можно проводить тебя до дома?

— …Друг, называется! — шутливо возмущался Вадик по телефону пару часов спустя, выслушивая миллион извинений от Лёшки. — А если бы меня убили?

— Твой подвиг достоин даже двух «Хенесси», прости, дружище, — покаянно произнёс Лёшка. — А ведь наш план был под угрозой срыва! И откуда только чёрт принес этого верзилу! Наташа такая чудесная, слава богу, что она не растерялась. Но лучше бы она его по башке шарахнула, чем тебя!

— Да ладно уж, до свадьбы заживёт, — усмехнулся Вадик великодушно. — Главное, цель достигнута: иллюзия случайной романтическо-героической встречи сохранена, и таинственная незнакомка готова отдать тебе руку и сердце.

— Ну, до руки и сердца ещё дело не дошло, рано об этом говорить, — захохотал счастливый Лёшка. — Но она и в самом деле потрясающая девчонка!

— …Спасибо тебе, Юра! — говорила тем временем Наташа в трубку. — Всё сделал, как надо. Ты настоящий друг! Вот только откуда ещё этот очкарик взялся, чуть всю задумку нам не испортил.

— Однако, ты его быстро ликвидировала сумкой по кумполу, — захохотал её собеседник. — Боевая ты девка, молодец! За это тебя и уважаю, ради кого другого сроду не стал бы напрягаться… Ну, а с тем-то парнем всё нормуль, как и планировалось?

— Да, я в нём не ошиблась, Лёша замечательный! — голос Наташи стал мечтательно-влюблённым. — Не зря он мне сразу понравился. Видишь — даже двоих не побоялся, сразу кинулся на помощь…

— …Молодец, Юрец, — похвалил его Вадик. — Мы с тобой неплохо сработали дуэтом.

— Как ты думаешь, они не догадались, что мы знакомы?

— Ещё чего! Все получилось как надо. Я гениально срежиссировал эту сцену. Им даже мысль о том, что мы с тобой общаемся за их спинами, ни за что в голову не придёт. Тем более, Лёшка никогда не признается Наташе, что подстроил эту встречу… Так же, как и она не признается ему в том же самом.

— Ну, самое главное, что у наших влюблённых чудиков всё хорошо. Ты действительно гений, Вадя! — с уважением произнёс Юра.

— Кстати, приезжай ко мне вечером, — вспомнил Вадим. — Тяпнем дорогого коньячку за успешно проведённое мероприятие! Заслужили.

ОДНОКЛАССНИКИ

Все имена, персонажи и события вымышлены; любое совпадение — просто случайность, за которую автор ответственности не несёт.

Так вышло, что за все эти годы они ни разу не собирались вместе.

С момента выпускного бала минуло аж двадцать лет, и вот, наконец, нашёлся среди них активист, который решил, что нужно устроить встречу бывших одноклассников. Да не просто решил, но, собственно, всё это дело и организовал.

Они встретились на набережной и расположились на летней террасе одного из многочисленных кафе, откуда открывался чудесный вид на Волгу.

Всеобщее замешательство и растерянность первых мгновений можно было замаскировать суетливой деловитостью — пока рассаживались за большим столом, обменивались дежурными репликами и, сосредоточенно хмурясь, листали меню.

Затем, наконец, пришло время смотреть в глаза и разговаривать. Но о чём? На встречу собрались совершенно чужие друг другу дяди и тёти «под сорок» — им было явно неловко, они смущались, хмыкали и украдкой втягивали увесистые животы. Что теперь — рассказывать по очереди свою биографию с момента окончания школы? Хвастаться, кто сколько раз летал в Азию, а кто — в Европу? Считать, у кого больше детей?

С детьми, впрочем, сразу была внесена ясность.

— У меня пятеро! — сияя, как начищенный самовар, гордо поведала Верка Багуцкая, и зарделась кротким румянцем счастливой многодетной матери. Все предсказуемо ахнули и начали задавать обычные в такой ситуации вопросы: как же она решилась, и хватает ли средств, чтобы содержать такую ораву, и не жаль ли загубленной карьеры.

— Что — карьера! — самодовольно махнула рукой Верка. — Я просто получаю кайф от материнства и от беременности. Когда ты чувствуешь пятки в своём животе… это хочется повторить снова и снова! Может быть, решимся и на шестого!

И, завладев на время всеобщим вниманием, она принялась рассказывать, что всех своих детей рожала дома, что недостатка в средствах нет — на даче под Самарой они с мужем устроили настоящую ферму, поэтому у них всегда есть свежие молоко, творог, яйца и козий сыр к завтраку; семья живёт натуральным хозяйством и даже умудряется продавать немножко «на сторону».

Виолетта Жучкова, которую, несмотря на красивое и редкое имя, все десять школьных лет дразнили только Жучкой, наклонилась к уху своей бывшей соседки по парте, Татьяне Громовой, и еле слышно прошептала:

— Верка совсем рехнулась! Куда столько рожать-то? О шестом, говорит, думаю… Ты глянь, как она разжирела!

— Ужасно, — поджав губки, кивнула Татьяна. — Вот бросит её муж, кому она со своим выводком будет нужна?

— Именно! — горячо подтвердила Жучка. — И постарела она заметно… Разве скажешь, что наша ровесница? Да ей спокойно можно полтос дать!

Обеим казалось, что они выглядят сильно моложе своих лет, поэтому наличие в компании распустившейся многодетной домохозяйки было, несомненно, крайне приятным и щекочущим самооценку бонусом — можно блистать на её фоне, не прилагая к этому особых усилий.

— Вы знаете, — громко сказала Татьяна, перетягивая внимание на себя, — со мной вчера такой забавный случай приключился! Зашла в магазин купить бутылку вина — так, представляете, у меня на кассе потребовали паспорт! — и Татьяна кокетливо захихикала, милостиво позволяя остальным согласиться с тем, что она выглядит юной нимфеткой.

— Да сейчас у всех паспорт спрашивают, это закон такой, — некстати брякнул Серёга Трофимов. — У моей тётки недавно тоже спросили…

Настроение у Татьяны испортилось прежде, чем Серёга понял свою оплошность и торопливо исправился:

— Ну, то есть конечно, Танюх, ты и в самом деле, как девочка!..

«Девочка» обиженно насупилась, отчего брыли на её лице стали заметнее.

— Не обращай внимания, — шепнула ей Жучка успокаивающим тоном. — Что ты, наш класс не знаешь? По-моему, за двадцать лет ничего не изменилось. Как были тупыми, так и остались, — и она окинула собравшуюся компанию презрительным взором, словно проводя между ними и собой невидимую черту, отделяющую быдло от приличных людей.

— А давайте все вместе сфотографируемся! — преувеличенно жизнерадостным тоном воскликнул Колян Иванов, доставая дорогую камеру. — Пока все не перепились в дрова, — и сам же засмеялся своей шутке.

Они попросили пробегающего мимо официанта сделать групповой снимок.

— Покажи, как получилось! — капризно потребовала у Коляна Альбина Румянцева, с первых минут встречи настаивающая на том, чтобы её звали исключительно Алей. Она работала на местном телевидении, вела не слишком популярную программу о красоте и моде, но при этом искренне мнила себя знаменитой теледивой, настоящей звездой. — Если я там некрасивая — удали, пожалуйста. Ну, или просто в интернет не выкладывай.

— Алечка! — хором заверили её мужчины. — Ты у нас всегда красивая, ты просто по определению не можешь выйти на снимке плохо.

Женская половина компании ревниво-пренебрежительно хмыкнула, тоже хором. Альбина же приосанилась, свысока поглядывая на бывших одноклассниц.

— Нет, ты это слышала? — снова зашушукались Жучка с Татьяной. — Нашли красотку, тоже мне. У неё же всё искусственное! Сиськи не свои, она в школе плоская как доска была! Губы тоже не свои, это сразу видно. И, по ходу, два нижних ребра удалила. Говорят, её папик все операции оплачивал.

— Отец?

— Да какой отец?! Любовничек, причём женатый. Бизнесмен какой-то. Он старше её раза в три, Альбина с него деньги тянет на свои прихоти, на тряпки да заграницы.

— Как она вообще может кому-то нравиться, не понимаю. Она же страшная. Видела её жуткие татуированные брови? Как будто трафарет наложили и фломастером раскрасили. А ботоксная рожа без единой мимической морщинки?

— Тс-с-с…

— Ш-ш-ш…

— Фр-р-р…

Тем временем подали первые заказанные блюда. Практически все, не сговариваясь, сразу схватились за мобильные телефоны — фотографировали еду и тут же публиковали фото в своих инстаграмах, фейсбуках, вконтакте или одноклассниках.

— Я тебе в фейсбуке запрос послала, — сказала Альбина Володе Каргину. — Прими, пожалуйста, а то не смогу тебя упомянуть в статусе.

Одна только Верка не стала ни чекиниться, ни выкладывать фото: она с самым подозрительным видом изучала тарелку с греческим салатом, даже поднесла её к носу и настороженно, по-кошачьи, принюхалась.

— Не доверяю я этим общепитовским харчам, — поделилась она своими опасениями с сидящей рядом Юлией Бизоновой. — Кто знает, соблюдают ли они условия хранения продуктов… Вот я такой же салатик сама делаю и могу быть на сто процентов уверена, что всё свежее: у нас ведь и зелень, и овощи со своего огорода, и сыр тоже собственного производства… Ты ела когда-нибудь козий сыр?

Юлия пожала плечами.

— Не припоминаю… Кажется, нет.

— Много потеряла! — Верка покачала головой. — Он готовится из парного молока — такой нежный, мягкий, малосольный… Я, кстати, делаю и на продажу, и на заказ. Всего восемьсот рублей за килограмм!

— А я пармезан люблю, — услышав краем уха кусочек их разговора, вмешалась Альбина. — Но сейчас просто беда: из-за санкций хорошего сыра в этой стране не достать, не говоря уж о хамоне! Приходится летать за ними в Европу, — и она вздохнула, давая понять, что лишь крайняя нужда заставляет её отправляться то в Испанию, то во Францию, то в Италию.

Заслышав слово «санкции», Женька Клюев, доселе не произнёсший ни слова, вдруг резко оживился.

— Да америкосы совсем оборзели! — воинственно махнув кулаком, крикнул он. — Всё рыпаются на нас, рыпаются, а сожрать никак не могут, вот и бесятся! Вся Европа под дудку этого чернож…ого Обамы пляшет!

— О-о-о, — насмешливо протянул Тимофей Бородин. — У нас тут, как я погляжу, патриотизм головного мозга?

Тимофей работал журналистом в газете с ярко выраженным оппозиционным уклоном, и сейчас тоже заметно оживился, предвкушая словесную схватку на любимую тему.

— А вас, либерастов, я даже слушать не хочу! — пренебрежительно махнул рукой Женька. — Продались этой поганой Америке и пишете статьи по её заказу…

— Америка, между прочим, демократичная и свободная страна, не то что наш кровавый Мордор, — наставительно и терпеливо, как малому ребёнку, принялся втолковывать Тимофей, решив не обижаться на «либераста». — Там люди живут спокойно, в отличие от нас, и не дрожат от того, что их могут посадить в тюрьму за пост в фейсбуке.

— Ну, — вмешался в их диалог Володя, — я бы не стал обобщать.

— В смысле? — прищурился Тимофей.

— Вообще-то, — несколько смущаясь, объяснил тот, — я работаю в американской компании и несколько месяцев в году провожу в США.

— И ты продался! — горестно ахнул Женька. — А ведь был таким отличным парнем!

— Да, американцы хорошо платят, — передёрнул плечами Володя. — Но то, что у них торжество демократии и свобода слова — ничто иное, как миф. Там гораздо больше запретов, которые вроде как служат развитию терпимости и толерантности, а на деле просто сковывают тебя по рукам и ногам — это не говори, то не думай, подобное не пиши, а в эту сторону даже и смотреть не смей.

— Да ла-а-адно! — недоверчиво протянул Тимофей. — Всё равно с нашим кремлёвским террором не сравнить. У нас тут настоящий тридцать седьмой год, как он есть…

— Слушай, — не выдержал Женька, — тебе самому-то не стыдно? В тридцать седьмом ты бы так спокойно не разговаривал. А сейчас жируешь, получаешь в редакции неплохие бабки за то, что исправно льёшь дерьмо на свою страну, но почему-то не сваливаешь за границу.

— Я нужен России, — с трогательным пафосом произнёс Тимофей, — только в таких, как мы — видящих правду — её настоящее спасение. А не в ура-патриотах типа тебя: «Спасибо деду за победу!» — он брезгливо поморщился.

— Ты память деда моего покойного не трожь! — моментально вызверился Женька и вскочил из-за стола, явно намереваясь засадить подлому либерасту в пятак. Тимофей инстинктивно отшатнулся.

— Прекратите, мальчики! — с досадой произнесла Татьяна, удерживая Женьку за рукав. — Мы что, за этим сегодня собрались, чтобы из-за политики переругаться?

— А у меня, между прочим, есть американский тост! — провозгласил Колян, разливая шампанское по бокалам. — Звучит он так: «Дауайте уыпьем!» — и снова первый засмеялся собственной шутке.

От шампанского отказались двое: Верка, по причине кормления грудью младшенького, и Нина Юдашкина.

— Мне нельзя, — спокойно объяснила Нина, отставив бокал в сторону. — Я на третьем месяце беременности.

Теперь уже Нина привлекла всеобщее внимание и стала героиней вечера — вернее, заполучила свою минуту славы. Бывшие одноклассники зашумели, удивлённо округляя глаза, и заохали:

— Ты вышла замуж?.. Мы не в курсе. Поздравляем, поздравляем!

— Нет, я не замужем, — таким же ровным голосом отозвалась Нина. — Просто решила родить ребёнка. Для себя. Имею право!

Лица присутствующих дам засияли восторгом — это было уже куда интереснее!

— Ох, так ты без мужа рожать будешь? — притворно сочувствуя, вздохнула Татьяна. — Одной, конечно, ребёнка поднимать тяжело…

— И вообще, — важно кивнула Жучка, — первая беременность в твоём возрасте… это довольно небезопасно. Много рисков.

— У нас с тобой один и тот же возраст, — улыбнулась Нина мягко. Жучка возмущённо тряхнула кудрями:

— Не, ну ты сравнила!.. Я своего первого в двадцать лет родила! А в тридцать восемь, милка моя, всё далеко не так легко и просто. Не то чтобы я хотела тебя пугать, но… в общем, жизнь матери-одиночки — не сахар. Суета, быт, рутина… и некому стакан воды подать в случае чего.

— Глупости! — с вызовом произнесла Юлия, старательно маскируя тоску в глазах. — Я вот, например, тоже не замужем — и премного этим довольна!

— А чо так? — не подумав, сочувственно ляпнул Серёга, который под шумок успел пропустить с Коляном пару рюмашек водки в то время, как остальные пили шампанское. — Желающих не нашлось, что ль?

— Это был мой личный выбор! — голос Юлии зазвенел от негодования. — Да, я живу одна — но мне зашибись! Как говорится, хочу халву ем, хочу — пряники… По миру путешествую, трачу время только на свои радости, читаю интересные книги, хожу в кино и театры…

— Я тоже одна, — неуверенно поддержала Татьяна, — правда, после развода.

Этот факт придавал ей больше очков в собственных глазах — у неё хотя бы когда-то был муж, в отличие от Юлии. Однако сейчас, на фоне холёной красавицы Альбины, пусть и искусственной от макушки до пят, Татьяна невольно комлексовала: в школьные годы она была безответно влюблена в Володю, но он не обращал на неё никакого внимания. Ей казалось, что теперь, когда она больше не неопытная глупая школьница, а интересная дама с прошлым (ей очень нравилось так о себе думать), Володя вполне может ею увлечься. Но он даже не смотрел в её сторону, то и дело посылая обворожительные улыбочки Альбине.

— Не умеете вы, бабы, беречь нас, мужиков! — махнул рукой Колян. — Не цените своего счастья…

— Да уж избавь бог от такого счастья, — пренебрежительно фыркнула Татьяна. — По девкам шастает, бухает, зарабатывает гроши, в доме гвоздя не забил ни разу… Лучше уж, и правда, одной! — она была реально раздражена на Володю, и фраза, возможно, прозвучала излишне эмоционально.

— Женщине мужик нужен для здоровья, — наставительно произнёс Женька, поднимая вверх палец. — Чтобы недомоганий всяких не было и нервов.

— Для здоровья можно вибратор купить, — зло сказала Юлия. Все поначалу опешили, а затем громко расхохотались.

Пригубив шампанское, Альбина с мечтательным видом отставила свой бокал в сторону и вздохнула, порхая ресницами:

— Жаль, что здесь нет Просекко… После него, знаете ли, не могу пить никакое другое вино — вкус не тот. Я вообще обожаю Италию, многие говорят, что во мне и внешне есть что-то итальянское…

С другой стороны стола был слышен бубнёж Верки, которая делилась с кем-то рецептом своего фирменного пирога:

— Реально готовится за пятнадцать минут! Для теста смешиваю стакан тёплого козьего йогурта и пахты, добавляю ложку растительного и ложку козьего маслица, три стакана муки… А козий сырок выдерживаю в рассоле пару дней, затем тру на тёрке, кладу масло и зелень…

Юлия показывала Серёге в телефоне фотографии своего кота, а Серёга в ответ демонстрировал ей фото младшего сына — ужасно некрасивого, как казалось Юлии, ребёнка с толстыми красными щеками, сопливым носом и болячкой на губе.

Офисный планктон в лице Женьки и Коляна обсуждал прыгающий курс рубля и подорожавший бензин.

— Рустам от рака умер в прошлом году, знаете? — вспомнила вдруг Жучка. Все притихли, и над столом пронеслась волна тревоги и смятения. Такой молодой, их ровесник — и уже в могиле… Думать об этом было страшно. Вернее — совсем не хотелось думать о таких вещах в тёплый июньский вечер. Чур нас, чур, это нас не касается, у нас вся жизнь впереди!

— А про Динку Алябину слышали? — разрядила обстановку Нина. — Она же актриса теперь, в московском театре служит, на одной сцене с Безруковым играет… Я как-то была в Москве в командировке, сходила на её спектакль, все ладони отбила.

— Ну прям знаменитость! — фыркнула Татьяна завистливо. — Что-то я пока ни разу не видела её на экране, даже в самом затрапезном сериале.

На сцене появилась молодая певица — кафе, оказывается, было с живой музыкой. Соблазнительно извиваясь, девушка затянула какую-то популярную песню. Подвыпивший Володя решительно отодвинул свой стул, подошёл к Альбине и пригласил её танцевать. Женская половина класса снова насупилась, а Татьяна окончательно осознала, что с первой школьной любовью ей самой точно ничего не светит.

Женька шумно рыгнул, облокотился на край стола и погладил свою покрасневшую потную лысину.

— Я бы ей не вдул, — лениво сказал он, наблюдая за танцующей парой.

— …запечатываю всё в пирожок и раскатываю по диаметру сковороды, — продолжал журчать с противоположного конца стола умиротворённый голос Верки, нашедшей себе новую жертву, — и обжариваю с двух сторон. Можно выпекать в духовке, но потом горячий пирог обязательно смазать маслицем. А для верхушки использую козьи сливки, зелень и чеснок.

— А как там наши учителя, кто-нибудь в курсе? — спохватилась вдруг Юлия. Всем стало неловко. Никто даже не додумался пригласить их на встречу или хотя бы просто разыскать, позвонить, узнать, как у них дела. Перебирая в памяти обрывки когда-то услышанных разговоров, выяснили, что их любимая англичанка умерла, русичка по-прежнему работает в школе, физрук спился и его уволили, а директриса вроде как спятила пару лет назад и угодила в психушку…

Разъезжались по домам далеко за полночь. Расцеловывались в обе щёки, обменивались номерами телефонов и аккаунтами в соцсетях, обещали друг другу, что «надо чаще встречаться», прекрасно понимая в глубине души, что никому из них не нужны дальнейшие встречи. Можно разбегаться на очередные десять, пятнадцать или даже двадцать лет.

— Ты на трамвай сейчас? — спросила Татьяна Жучку, испытывая к бывшей школьной подружке прилив нежности. В конце концов, десять лет сидели бок о бок…

— Нет, пешочком пройдусь — мне тут недалеко, я сегодня у мамы ночую. Младшего тоже у неё оставила.

— Ну… тогда до связи, — несколько разочарованно протянула Татьяна, стараясь не смотреть в сторону Володи.

А Володя тем временем набивался в провожатые Альбине, и та размышляла, стоит ли тратить время на этого незваного ухажёра. Вроде неплохой парень, и в Америке работает… Её Семён Кузьмич всё равно никогда не разведётся.

Верка прижала где-то в углу беременную Нину и чуть ли не насильно заставила её записать номер своего мобильника и адрес.

— Тебе сейчас много кальция нужно и вообще — свежих витаминов! — увещевала она. — Приезжай к нам на дачу, отдохнёшь, сыра нашего попробуешь, это же чистейший молочный белок, в составе только козье молоко и соль!..

В это время за Веркой явился на машине муж, и Нина была спасена.

Перед самым уходом произошла очередная небольшая стычка между Тимофеем и Женькой — но, к счастью, Колян с Серёгой быстро их разняли и не дали вспыхнуть настоящей драке. Затем захмелевшая Юлия попыталась сигануть в Волгу прямо в одежде, с перил — но одноклассницы успели её остановить и силой усадили в такси.

А напоследок кто-то выложил их общую фотку в инстаграм, подписав её:

«Наш любимый класс! Как будто и не было всех этих лет!»

И старательно выставил хэштеги:

#выпуск #одноклассники #встреча #дружбанавсегда

И ЖИЛА ОНА ДОЛГО И СЧАСТЛИВО…

Рождество уже отгремело, но большой универмаг на Пич-стрит был по-прежнему празднично украшен и радостно светился изнутри и снаружи, призывая покупателей на новогодний шопинг.

Пятилетняя Бетси с матерью замешкались возле стеклянных дверей, стряхивая снег с капюшонов. Канун Нового года выдался по-настоящему сказочным — у крыльца намело метровые сугробы, и работники магазина в весёлых синих жилетах резво работали лопатами. Но снег всё валил и валил, словно решил перевыполнить годовой план за одну ночь.

— Ух! Ну и погодка, — выдохнула мама Бетси, молодая привлекательная женщина тридцати пяти лет, и тут же достала зеркальце, чтобы проверить, не поплыл ли макияж. Найдя, что всё в полном порядке, а морозный румянец придал её свежему лицу ещё большее очарование, она довольно улыбнулась своему отражению и убрала пудреницу обратно в сумочку.

— Мы с тобой безумцы, Бет, что выбрались из дома в этакую пургу. Как бы не было заносов на дороге…

— Ну мы же должны купить подарок бабушке Олив, — напомнила малышка.

— Да… к сожалению, я и забыла про эту старую каргу, — вздохнула мама, но тут же прикусила язык. Негоже ребенку знать истинное отношение матери к родной тётке отца, тем более, что тётка эта волей-неволей с детства заменяла ему родителей после того, как они погибли в автокатастрофе. В девять часов вечера тётушка явится в компании других родственников на ужин. Ох, хоть бы она не смогла приехать из-за разыгравшейся метели — вот это было бы настоящим новогодним подарком!

— Ты не замёрзла, Бет? — меняя тему, спросила мама, прикидывая в уме, как бы побыстрее разделаться с подарком для старой девы. Какой-нибудь чайный сервиз?.. Нет, она и так дарит ей сервизы каждый год, нужно выбрать что-то оригинальное, хотя сама тётя Олив ежегодно, не балуя разнообразием, вручает всем членам их семьи собственноручно связанные свитера и шарфы жутких оттенков. Какая же это скучная обязанность — покупать подарки людям, которые тебе безразличны! Слава Богу, тётушка хотя бы не приезжала на Рождество и не испортила им два праздника подряд, как в прошлом году.

— Нет, мам, — Бетси от нетерпения подскакивала на одной ножке: она обожала выбирать подарки независимо от того, кому они предназначались.

— Не прыгай, а то вспотеешь и затем простудишься, — машинально заметила мать, окидывая взглядом отделы универмага и размышляя, с которого лучше начать. Надо ещё успеть вернуться домой и до прибытия гостей поставить в духовку картофельно-мясную запеканку, а также сладкий пирог…

— Мама, а можно купить для бабушки Олив котёнка?

— Не болтай ерунды, — рассеянно откликнулась мама, но тут же удивлённо уставилась на дочку.

— Что ты сказала? Котёнка? Да зачем он ей?

— Она же живет совсем-совсем одна. Ей, наверное, скучно и страшно по вечерам, — простодушно объяснила Бетси. — А котёнок будет мурлыкать и петь ей песенки, она станет о нём заботится, наливать ему в мисочку тёплое молоко…

— Хм… В любом случае, в этом магазине котята не продаются. Да и не считаю, что разумно навязывать тёте Олив живое существо, — мама подумала, что едва ли старуха похожа на человека, который искренне способен хоть о ком-то заботится. «Пожалуй, не сервиз, но фарфоровый сливочник… Да, на днях я видела симпатичный, кремового оттенка с розовыми цветочками — это будет неплохо», — решила она про себя и, удовлетворённая пришедшей в голову идеей, устремилась к посудному отделу, уповая на то, что сливочник ещё не купили. Хотя вообще-то в предпраздничные дни с прилавков сметалось буквально всё, так что…

— Мам! Ой, смотри, смотри!!! — завопила вдруг Бетси и дернула мать за рукав, тыча куда-то пальцем.

— Не кричи, — одёрнула женщина и перевела взгляд в указанном направлении, — в чём дело?

Возле одной из новогодних декораций на складном стульчике сидела аккуратная старушка в смешном берете, из-под которого задорно выбивались пепельные кудри, а вокруг неё толпились ребятишки. Старушка что-то увлечённо рассказывала и показывала детворе. С первого взгляда могло показаться, что по её коленям скачут миниатюрные зверюшки, но, присмотревшись, можно было понять — они не настоящие, а игрушечные. Цыплята, зайчики, белочки, мышки, медвежата, ещё какая-то пушистая мелюзга… Старушка ловко орудовала всей этой гвардией, пищала и разговаривала за всех одновременно, перемещала их по своей широкой длиннополой юбке, отчего дети заливались звонким хохотом.

Бетси прикипела взглядом к этому необычному представлению и, когда мама потянула её за собой, устремила вверх умоляющие голубые глазёнки:

— Ма-а-а… Пожалуйста, можно я ещё посмотрю?..

Матери жалко было терять время, но она видела, что дочка реально заворожена.

— Если хочешь, я схожу за подарком для бабушки Олив сама, — милостиво предложила она. — Но пообещай мне, что ты не сделаешь в сторону ни шага и будешь ждать меня на этом самом месте.

— Обещаю, обещаю! — горячо закивала Бетси, уже вплотную приближаясь к старушке, чтобы получше рассмотреть игрушечное выступление.

Когда мама вернулась, весьма довольная (фарфоровый сливочник — вот удача! — никто до неё не купил, а значит, одну заботу с плеч долой!), она обнаружила, что дочка полностью поглощена старушкой и её волшебным зверинцем. Детвора почти вся уже разбежалась, и только Бетси невозможно было оттащить от старушкиных коленей. Заинтересованная женщина подошла поближе и склонилась, чтобы лучше разглядеть игрушки. У неё невольно вырвался возглас восхищения:

— Ох, какая прелесть!

— Правда же, правда — прелесть, мама?! — Бетси захлопала в ладоши. — Бабушка их сама сделала!

— Что ты говоришь, — мать с ещё более возросшим интересом взглянула на старушку. — Ручная работа?

Старушка приветливо кивнула:

— Именно так. Всех своих зверей и кукол я вяжу и шью собственноручно.

«Наверное, это страшно дорого», — мелькнуло в голове у женщины, которая, увидев, как очарована дочь, уже собралась было приобрести для неё пару игрушек. Она знала, как высоко оцениваются авторские работы, да ещё и такие оригинальные — каждая игрушка словно жила самостоятельной жизнью, имела своё непередаваемое выражение мордочки, свой характер.

— И… сколько же они могут стоить? — как можно более равнодушным тоном спросила она, стараясь заранее не обнадёживать дочь. Однако старушка отрицательно покачала головой:

— Они не продаются…

Мать разочарованно вздохнула, а Бетси скривила губы горестной подковкой, но старушка продолжила:

— …Я их просто раздариваю всем желающим. Нравятся тебе мои куклы, детка? — ласково спросила она у девочки. Та закивала с сияющими глазами.

— Выбирай, какую бы ты хотела иметь?

— Ой, честно-честно? Вы не шутите? — Бетси не верила своему счастью.

— Нисколько, — улыбнулась та.

У Бетси взор заметался с одной игрушки на другую — настолько сложно было сделать выбор в пользу какой-нибудь одной. Затем она с тревогой взглянула на мать — позволит ли?..

— Бесплатно? — с недоверчивым подозрением протянула мама. Старушка кивнула:

— Конечно, бесплатно. Они сделаны мною с любовью… Разве можно брать деньги за любовь?

— Хм… — мама все ещё колебалась. Что-то тут было не то, но она всё же разрешила Бетси:

— Можешь выбрать себе одну игрушку.

— Я не знаю, какую! — жалобно воскликнула Бетси; в голосе её слышалось настоящее отчаяние.

— Позволь-ка мне помочь, — лукаво подмигнула старушка. — Тебе должно понравиться… Как насчёт вот этой? — она распахнула сумку и выудила из пёстрого вороха принцессу с золотыми волосами, в пышном шёлковом платье.

— Красивая! — обрадовалась Бетси — ей теперь казалось, что она всю жизнь мечтала именно о такой кукле. — Знаете, на кого она похожа?

— На кого же? — заинтересовалась старушка. Мать Бетси была уверена, что девочка скажет «на маму», она привыкла к дочкиному восхищению. Но, к её удивлению, кроха выпалила:

— На вас!

Старушка засмеялась:

— Ну, много-много лет назад, поговаривали, я была ничего себе… довольно хорошенькой. Но это время давно прошло… Забирай эту куклу, ей будет у тебя хорошо, я уверена. Я вижу, что в твоём доме она обретёт настоящую любовь.

Матери Бетси, однако, стало неловко, словно они надули пожилую женщину. Она замешкалась, не веря в то, что старушка действительно пришла в магазин лишь затем, чтобы просто так, даром, раздать свои игрушки.

— Но, может быть… хоть чем-нибудь… как-нибудь… отблагодарить? — нерешительно спросила она. Старушка удивительно грациозным и изящным жестом остановила её:

— Лучшая благодарность — счастье в глазах вашей дочери. А кукла… Я сделаю ещё, не волнуйтесь. Это мое хобби.

— У вас, должно быть, много своих внуков? — с признательностью предположила женщина.

— О да, у меня очень большая семья. И внуки, и правнуки…

— А я знаю, кто вы! — заявила вдруг Бетси, с обожанием глядя на старушку. — Вы — фея, добрая волшебница!

— Бетси, ну что ты такое говоришь, — одёрнула её мать и извинилась:

— Вы уж простите, она у меня такая выдумщица… Вечно воображает что-то.

— Так это же прекрасно! — старушка покачала седой головой. — Современные дети, к сожалению, совершенно разучились фантазировать, потому что не видят в этом необходимости. Их игры лишены души, — она сокрушённо вздохнула и повернулась к Бетси. — Нет, моя милая, я не фея. Но мне приходилось с феями встречаться… давным-давно.

— Вы жена Санта-Клауса? — продолжала строить догадки девочка.

— Нет, но мы добрые приятели, и он иногда захаживает ко мне в гости на чашечку горячего шоколада, — хитро прищурилась старушка.

— Пойдём, Бетси, нам пора домой, — вмешалась мать. Бабуся, похоже, с приветом, не хватало ещё ребенку забивать голову этими глупостями. — Снег так и валит, боюсь застрять где-нибудь по дороге…

В ту же секунду женщина поймала старушкин взгляд и вспыхнула — ей показалось, что та поняла всю подоплеку её высказывания. Однако странная кукольщица тепло улыбнулась обеим.

— Да, поспешите домой. Счастливого Нового года!

До самых дверей магазина Бетси всё оборачивалась и махала старушке ладошкой; другой рукой она бережно прижимала к груди драгоценную куклу.

Метель не утихала, грозя через пару часов перерасти в настоящую снежную бурю. Выйдя из магазина, старушка заспешила к автобусной остановке — сегодня она припозднилась, как бы успеть вернуться вовремя… Пусть предстоял неблизкий.

К счастью, автобус пришёл по расписанию.

— Сильные заносы на дорогах? — поинтересовалась старушка у водителя, добродушного малого с круглоглазым усатым лицом.

— Метёт, — отозвался он неопределённо, — но снегоуборочные машины знают своё дело… Эх, кому-то предстоит весёлая новогодняя ночка — разгребание сугробов!..

Он явно был расположен скоротать время в пути за дружеской болтовнёй с единственной пассажиркой. Но старушка проследовала в глубину салона, уселась там и, достав из кармана очки, развернула газету — на сегодня она уже пресытилась общением с незнакомцами.

«Странная бабуля, — подумал водитель, остановившись через полчаса на конечной и наблюдая, как старушка торопливо зашагала куда-то в сторону Загородного парка. — Время — одиннадцатый час вечера, кругом темнотища и снегопад, все магазины уже закрыты… Тут и жилых домов-то нет!»

Если бы у него было время понаблюдать за старушкой подольше, он удивился бы ещё больше. Но он, как и все в этот вечер, спешил домой, в тепло, предвкушая жарко натопленный камин, шлёпанцы, горячие колбаски и пиво. Его смена уже закончилась, и, выпустив пассажирку, водитель уже через пару минут навсегда забыл о ней. Он не видел, как из единственного припаркованного у ограды парка автомобиля, запорошенного снегом, выскочил человек в униформе и почтительно распахнул перед старушкой заднюю дверцу, а сам уселся за руль.

— Домой? — негромко спросил водитель. — Или ещё куда прикажете завернуть?

Старушка милостиво кивнула.

— Поезжай прямо домой, Томас. Поздно…

Автомобиль еле слышно зашуршал шинами по направлению к Королевскому дворцу.

— К чёрному ходу, пожалуйста, — уточнила старушка.

Дворец светился и был виден в ночи издали, как рождественская елка. Вовсю шла подготовка к традиционному новогоднему балу и последующему за ним праздничному ужину. Несмотря на то, что бал устраивался королевской семьёй лишь для самых близких друзей и родственников, гостей насчитывалось несколько сотен. Ну, если учесть, что только правнуков у Королевы имелось около пятидесяти — это было совсем неудивительно. Приглашённые слетались на бал со всех концов света.

В дверях швейцар с почтительным поклоном принял из рук старушки её простенькое пальтишко. Ни эмоции не отразилось на его вышколенном лице — он уже много лет знал о привычке Её Величества инкогнито раздавать детворе игрушки перед Новым годом. И, даже если он и находил это несколько странным, то предпочитал держать свое мнение при себе.

— Вернулась, мама?.. — по лестнице ей навстречу спускался обожаемый Эдди, он же — Король Эдвард. Так получилось, что он был её единственным сыном после четырёх старших дочек. — Ну, наконец-то. Я уже волновался…

— О чём, милый? — она ласково подала ему обе руки.

— Поздно уже, снегопад. Что это за прихоть, в самом деле… Каждый год ты уезжаешь раздавать своих кукол. Вполне можно было бы отправить корзину с посыльным, — ответил он, заботливо взглядываясь в её лицо. Она в который раз с грустью отметила, что он уже немолод. Её малыш, её ребенок, её некогда златокудрый мальчик с пухлыми щёчками и нежно-розовыми крошечными пяточками — сам уже практически старик, лицо в благородных морщинах, а волосы абсолютно седые. Кто бы знал, как это больно, господи, — видеть, как стареют твои собственные дети…

— Считай это вздорным старухиным капризом, милый. Хочется раздать свои поделки именно тем детишкам, которые действительно будут с ними играть и любить их. Наверное, я просто сама в своё время недополучила игрушек… Да у меня вообще не было детства, если подумать, — вздохнула она.

— Это я понимаю, но… Если тебя узнают?

— Вряд ли, — горько усмехнулась она. — Люди обращают внимание на мелочи, но невнимательны к главному, видят лишь то, что на поверхности. Поверь мне, я точно знаю, что говорю. Простая смена одежды — и уже никто не узнает тебя в лицо… Ладно, пойду к себе, переоденусь, — она сменила тему разговора. — Все уже в сборе?

— Да, все в большой зале. Я как раз туда направлялся.

— Я буду готова через пятнадцать минут.

Поднимаясь по лестнице, она привычно бросила взгляд на большой портрет в полный рост. Покойный Король, некогда Прекрасный Принц. Её муж. Отец Эдварда. Её единственная пронзительная любовь…

— Мама, — окликнул её Эдвард осторожно. — Я давно хотел тебя спросить…

— Да, дорогой? — она грациозно обернулась к нему, придерживаясь за перила. Он невольно залюбовался её благородной осанкой.

— Ты… так рано овдовела. Я почти не помню отца. Как ты не сломалась?

— У меня были вы, мои дети — просто и мгновенно ответила она, словно ждала этого вопроса. — Потом — внуки. Правнуки. К тому же, необходимо было управлять страной. Мне было, для чего и для кого жить. И я продолжала верить в чудеса…

— «Продолжала»? А они хоть раз случались в твоей жизни?

— Всего один раз. В тот вечер, когда я встретила твоего папу, — она улыбнулась. — Но воспоминаний и веры хватило на все оставшиеся годы. Разочарование я испытала только однажды, — голос её дрогнул. «Возраст, возраст, — подумала она в который раз за сегодня, — как быстро мною овладевают эмоции…»

— Какое же?

— Когда узнала, что сказки не всегда заканчиваются одинаково, — ответила она, запрокинув голову назад и пытаясь скрыть слёзы. — «…Они жили долго и счастливо» — всего лишь один из вариантов концовки. А их может быть великое множество…

Бетси лежала у себя в кроватке, заботливо укрытая тёплым одеялом, и то и дело косилась на игрушечный домик, стоявший на полу. Сквозь прорези окошек и дверей видны были крошечные комнаты, мебель, посуда и обитатели. Новая жительница — золотоволосая принцесса — уже заняла своё место возле окошечка в отведённой ей кукольной комнате. На губах девочки играла мечтательная улыбка.

— Мам, — спросила она, когда мать зашла поцеловать её перед сном и пожелать спокойной ночи, — это правда, что игрушки оживают, пока мы спим? И ходят друг к другу в гости, и пьют чай с печеньем, и разговаривают…

— С чего ты взяла, дорогая?

— Та бабушка, знакомая с Сантой, мне говорила…

— Не слушай выжившую из ума старуху.

Бетси помолчала, размышляя.

— Ты не любишь бабушек, мама?

— Кто тебе сказал? — растерялась молодая женщина.

— Никто. Я сама догадалась. Ты и бабушку Олив сегодня в магазине назвала «старой каргой», — напомнила Бетси. Мать смутилась. «А мне, пожалуй, надо следить за тем, что я болтаю… Ребенок ведь всё слышит и принимает близко к сердцу. А моё постоянное брюзжание… может, это собственные скрытые комплексы и подсознательная боязнь постареть?..»

— Ну что ты, Бет. Я очень-очень люблю всех бабушек на свете. Это я просто шучу. Спи, родная. Спокойной ночи.

— С Новым годом, мамочка, — уже сонно пробормотала девочка.

— И тебя с Новым годом, моё золотко.

Выйдя из комнаты Бетси, женщина задумалась о тёте Олив. Ей вдруг представился одинокий вечер — один из тысячи, тысячи одиноких вечеров и ночей — когда старушка сидит в своём кресле-качалке и вяжет родным и знакомым тёплые пушистые свитера, шарфики и шапочки, которые совсем не «кусают» кожу, а приятно её щекочут…

«Котёнок! — вспомнила она внезапно, спускаясь по ступеням в столовую, поскольку праздничный ужин был в самом разгаре. — Бет говорила, что тёте Олив надо подарить котёнка, о котором она будет заботиться и который скрасит её одиночество». Как раз на днях подруга звонила и спрашивала, не нужны ли кому сиамские котята, у неё окотилась кошка. Надо завтра же рано утром перезвонить ей и съездить вместе с тётей Олив выбрать питомца. Старуха будет счастлива.

«Что это со мной — становлюсь сентиментальной? — улыбнулась она сама себе. — Или это просто Новый год на меня так действует…»

У себя в спальне, уже переодевшись в праздничное платье (как нынче говорят — «эксклюзив», подарок от доброго друга, всемирно известного кутюрье), Её Величество Королева долго сидела перед большим зеркалом в золотой раме. Она внимательно рассматривала своё отражение взглядом как бы со стороны, глазами незнакомки, и покачивала головой. Да, она стала старухой. Уже путает имена правнуков, а уж лица их многочисленных «бойфрендз» и «гёрлфрендз» из всех этих заоблачных Гарвардов, Оксфордов, Сорбонн давно смешались в её памяти в одну молодую белозубую пёструю массу… Боже, как же не хочется сегодня — именно сегодня — идти на этот бал, улыбаться друзьям и родным. Ей бы остаться наедине со своими мыслями, повспоминать, поплакать… Однако идти надо. Много ли балов, в конце концов, осталось в её жизни? Кто знает, может и этот — последний?.. Она и так непростительно долго задержалась на этом свете. Она старалась прожить достойную и счастливую жизнь. Без мужа. И как грустно, что её самые ПЕРВЫЕ в жизни бальные туфли уже не налезают на старые больные ноги… Почему-то именно сейчас она пожалела об этом.

Королева встала, подошла к сейфу, щёлкнула замком и достала небольшой резной сундучок из старинного серебра. Откинула крышку, некоторое время любовалась крошечными хрустальными туфельками… Они выглядели как новые, ни трещинки, ни царапинки. Да и немудрено, в ту пору она была лёгкой и невесомой, как пёрышко… И обувала-то их всего пару раз. Муж просил беречь туфельки в память об их первой встрече. Она и берегла. Все эти годы…

Королева решительно вздохнула, убрала хрустальные туфельки обратно в сундук и тщательно заперла в сейф. Пора, пора, гости её уже заждались.

…Бетси крепко спала. Она улыбалась во сне, прижимая к себе куклу-принцессу с золотыми волосами, а метель за окном распевала первую в этом году снежную колыбельную песню.

НАЗАД В БУДУЩЕЕ — РАСЕЙСКАЯ ВЕРСИЯ

30 декабря в 19:00 по московскому времени Марина Одинцова, молодая женщина 34-х лет, блондинка, глаза серые, состоящая в браке и имеющая двоих детей (12-летнюю дочь и годовалого сына), вдруг поняла, что ей всё осточертело.

Не надоело, а именно так — О-СТО-ЧЕР-ТЕ-ЛО!

Марина парилась в предновогодней давке-очереди. Это же с ума можно сойти, что творится в магазинах перед праздником. В самую последнюю минуту вдруг понимаешь, что не хватает соли, или масла, или яиц, и несёшься сломя голову в ближайший продуктовый, где толпа таких же страждущих ломится за колбасой, майонезом и консервированным горошком для непременного «оливье».

Настроение у Марины было препаскуднейшее и отнюдь не праздничное. А чему радоваться?.. Ей предстояла куча готовки к завтрашнему столу, а ведь ещё и себя хотелось в порядок привести, покрасить голову, сделать маникюр, выгладить платье, не говоря уж о том, что дети и муж (тоже большой ребёнок!) требуют усиленной заботы… Ах, да — и собака. Колли. Её надо вывести погулять, накормить, а никто из этих двух лентяев (малыш-сын не в счёт), конечно, не удосужится предложить свою помощь…

Маринина щека нервно дёрнулась, когда она вспомнила сегодняшний безобразный скандал с дочерью. Ни с того ни с сего Алиса в ультимативной форме заявила, что хочет шубку из искусственного розового меха (этакая стильная гламурная гадость), как у Светки Перелыгиной из её класса, и хочет непременно сейчас, в качестве подарка к Новому году. Марина знала, что эта дрянная, но жутко модная шубка цвета взбесившегося лосося стоит ровно половину мужниной зарплаты; тем более, дочери к Новому году уже давно был обещан и заблаговременно куплен другой подарок — мобильный телефон.

— Лисёнок, — мягко сказала Марина дочери, — зачем тебе эта безвкусная шуба? У тебя очень тёплое и красивое пальто…

Алиса замотала головой и даже побледнела от досады:

— Я в этом пальто — как последняя лохушка!.. А шубка — просто класс, ты ничего не понимаешь в моде, потому что ты уже… пожилая!

Марина вытаращила глаза — вот это новость… Однако, приятно узнать, что тебя считают пожилой (спасибо, хоть не старой) — даже если это заявляет всего лишь двенадцатилетняя пигалица.

— Да, я старше тебя и опытнее, — спокойно сказала она нахохлившейся, как сердитый птенец, дочке, — и потому разбираюсь в некоторых вещах получше, чем ты. Шуба — не дешёвое удовольствие; ты уже достаточно взрослая девочка, чтобы это понимать. Тем более, она действительно ужасна, и я не хочу, чтобы моя дочь выглядела как фламинго.

— Ты хочешь, чтобы я выглядела, как замарашка! — скорбно воскликнула Алиса; губы у неё задрожали.

— Не преувеличивай. Мы с папой покупаем тебе хорошие вещи. Это пальто, между прочим, ты сама себе выбирала — забыла? — Марина обернулась к мужу, ища взглядом поддержки, но тот виновато отвёл глаза, предпочитая не вмешиваться в педагогические разборки. Марина почувствовала, что начинает закипать.

— Что ты молчишь? Всё играешь в «добренького папу» и «злюку-маму»? Скажи ей, наконец, что она неправа, и что шуба — просто отвратительная!

— Ну… вкусы у всех разные, — дипломатично ответил муж Саша. Марина разозлилась ещё больше:

— Да что ты дурака-то валяешь?! Ты скажи ей честно — такую дорогую шмотку мы себе сейчас позволить не можем!

— Понимаешь, Лисёнок, — крякнув, начал смущённый папа, — с деньгами в конце года всегда не очень, тем более, всем подарки нужны, праздник же… Может, попозже, а?.. Подкопим деньжат к твоему дню рождения…

— Так ведь лето будет!!! — закричала Алиса, топая ногами. — Мне шуба сейчас нужна!!!

Саша беспомощно оглянулся на жену, но Алиса уже поняла, что битва проиграна, и бросилась в детскую, откуда тотчас же донеслись отчаянные рыдания.

Тем временем младший ребёнок, Матвейка, приковылял в комнату и с любопытством уставился на родителей — мол, что за шум, а драки нет?.. Весь он, от макушки до пят, был перепачкан чем-то розово-бело-коричневым, даже светлый чубчик стоял торчком, слипшись из-за этой клейкой жирной субстанции.

— Торт!!! — ахнула Марина, рысью устремляясь на кухню.

Собственно, торта как такового уже не было. Остатки крема были живописно размазаны по столу и дверцам буфета, а собака Линда, жадно урча, доедала аппетитный румяный корж на полу. Вместе с кремовыми розами и цукатами.

— Матвей, паршивец!.. — застонала Марина сквозь зубы, хотя понимала, что виновата сама — отвлеклась на эмоциональный разговор с дочерью и оставила торт без присмотра на столе. Столько трудов, полдня возни — всё пошло прахом. Господи, успеет ли она приготовить новый торт?.. Теперь уж не до выкрутасов — купить готовые коржи, сварить сгущёнку, украсить кусочками фруктов — и на ночь в холодильник, чтоб пропитался… Но сначала, конечно, нужно было отмыть сына и кухню.

— Саша! — с надеждой обратилась Марина к мужу. — Искупай Мотьку, пока я тут всё драить буду. А то он всю мебель кремом извазюкает.

Муж скорчил недовольную гримасу и попытался было отвертеться от возложенной на него неприятной обязанности:

— Да я не умею… как с ним справляться…

— Не будь идиотом! — жёстко отрезала Марина. — Нет ничего сложного в том, чтобы искупать ребенка. Набери ему тёплой водички в ванну и посиди с ним, пока он плещется.

Она со вздохом принялась за мытьё кухни. Это заняло у неё добрых полчаса. Закончив, Марина направилась в ванную — проверить, как идут дела, однако ни сына, ни мужа там не оказалось. Она обнаружила их обоих в комнате — Матвейка, по-прежнему весь перепачканный кремом, теперь уже вперемешку с пылью, которая налипла на его сладкие щёки и руки, играл на ковре с папиным ботинком, а сам папа лежал на диване, прикипев взглядом к экрану телевизора — там шло какое-то весёлое предновогоднее шоу.

— Саша! — повысила голос Марина. — Что я просила тебя сделать?

— Сейчас, только досмотрю, тут самое интересное, — отозвался муж, не отрывая взгляда от экрана, где выступали Галкин с Ургантом.

Молча подхватив сына под мышку, Марина направилась в ванную и сама искупала ребёнка. Теперь нужно было бежать в магазин (в другой ситуации можно было бы послать Алису, но теперь куда там — разве её сейчас допросишься!) — дай Бог, там найдутся коржи и сгущёнка…

Уже одетая, Марина стояла на пороге, когда Линда подошла к ней и преданно заглянула в глаза.

— Я не гулять, — сказала ей Марина. — Только до магазина — и обратно.

— Гау, — ответила ей умница Линда… и её стошнило прямо на пол в прихожей. Упомянутыми выше коржами, кремовыми розами и цукатами.

«Боже, я сейчас умру, — подумала Марина. — Вот прямо сейчас, сию минуту…»

— Саша! — закричала она в комнату. — Я убегаю в магазин, а Линду вырвало в коридоре. Убери, пожалуйста, всё, что она натворила!..

— Угу… — неопределённо отозвался муж.

В магазине Марина тщетно пыталась успокоиться. Ничего не получалось…

— Не могу так больше, — негромко разговаривала она сама с собой, даже не замечая, что проиносит всё это вслух. — Я же не двужильная. Целыми днями такая нервотрепка и свистопляска, какой уж тут Новый год!!! Мне всё надоело. Я устала. Хочу нормально отдохнуть и выспаться. Хочу радоваться жизни, а не вкалывать, как ломовая лошадь!..

Стоявшая перед ней в очереди старушка вдруг обернулась и окинула Марину цепким проницательным взглядом. Марина смутилась, сообразив, что старушка могла слышать её излияния.

— Устала, дочка? — подтвердив её догадку, участливо спросила старушка. Голос у неё был добрый, а глаза — живые, умные, в сеточке уютных морщинок — блестели из-под повязанного на голове пухового платка. Марина честно призналась:

— Сил моих больше нет никаких…

— Так-таки и никаких? — лукаво переспросила старушка.

— Никаких, — подтвердила Марина.

Старушка ласково улыбнулась.

— Ну, ничего. Значит — отдохнёшь…

С этими словами она неожиданно вышла из очереди и смешалась с магазинной толпой. Марина покрутила головой — старушка исчезла, как провалилась!

— Бред какой-то, — сказала сама себе Марина. — Похоже, я и впрямь переутомилась. Этак и спятить недолго…

Купив коржи и сгущёнку (ура, схватила две последние банки!), она поспешила домой.

…В прихожей на полу по-прежнему красовался пёстрый блин Линдиного безобразия. Марина поняла, что сейчас случится взрыв.

— Да сколько можно!!! — заорала она с порога в полную силу. Испуганные муж, Алиса и даже Матвейка с Линдой выскочили на крик. Марина швырнула на пол свои покупки.

— Я вам не рабыня, чтобы пахать, как на плантациях! Меня всё достало! Всё, всё!

Сбросив с ног сапожки, она отправила вслед за магазинными пакетами пуховик и шапку и, перешагнув через груду шмотья на полу, торжественно объявила:

— Оставьте меня все в покое! Я иду спать!!!

Она прошествовала мимо ошеломлённых членов семьи в спальню и рухнула на кровать в чём была, не раздеваясь.

— Мариш… — попытался было сунуться в комнату муж, но Марина резко подняла голову с подушки и рявкнула:

— Я сказала — оставьте меня одну!..

И тут же провалилась в глубокий, словно обморок, сон.

…Прежде, чем открыть глаза, Марина уже почувствовала неладное. Что-то изменилось. Заворочавшись на мягкой постели, она вдруг ощутила, что матрас чересчур мягкий — словно это и не матрас вовсе, а пуховая перина; Марина прямо-таки утопала в ней. К тому же, странны и непривычны были звуки вокруг — чувствовалась какая-то их инородность. Издали, откуда-то со двора, донеслось надрывное «му-у-у!» — замычала корова. Корова?!! Марина рывком села на постели. Откуда коровы в городе?!

Вот тут-то она и обнаружила, что находится не в своей привычной спальне, а в незнакомой и до ужаса странной комнате. Тёмные деревянные стены, иконы на них, белый каменный бок старинной печи, массивный узорчатый сундук в углу, покрытый разноцветной тряпицей… Круглое зеркальце в красивой оправе с ручкой лежало на крышке сундука. Марина опрометью кинулась к нему — ей вдруг стало страшно, что из зеркала на неё глянет чужое, незнакомое лицо.

Отражение показало ей себя саму — немного бледную, растрепанную, с растерянными глазами, но всё же это была она, Марина, собственной персоной. От сердца немного отлегло, хотя ей не стало понятнее, как она здесь оказалась.

Она подошла к небольшому оконцу и с опаской посмотрела сквозь стекло наружу. Этаж, судя по всему, был второй-третий. Внизу, по притоптанному снегу во дворе, ходили бородатые мужики в тулупах, стояла запряжённая в сани лошадь, пробежала куда-то озабоченная толстая баба в платке и полушубке, с тарелкой в руках…

«Одно из трёх, — сказала себе Марина, изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие, — или я сошла с ума, или попала в деревню, или кто-то меня здорово разыгрывает». Ей очень хотелось поверить в третий вариант, хотя в глубине души она понимала, что осуществить такой масштабный зрелищный розыгрыш всего за одну ночь вряд ли кому под силу.

Обернувшись на свою кровать, Марина заметила, что возле неё стоит маленький деревянный стол. Она приблизилась и задумчиво стала созерцать предметы, обнаруженные на столике. Оплывшая свеча в подсвечнике… напёрсток… пара перстней — очевидно, драгоценных… колокольчик…

Марина взяла колокольчик и позвонила. Он отозвался мелодичным серебряным голоском. Она позвонила ещё и услышала, как где-то поблизости тяжело заскрипели половицы. Через минуту дверь, искусно скрытая за цветастой занавеской, распахнулась, и в комнату колобком вкатилась улыбающаяся старушка.

— Просну-у-улась, лапушка, — запела она сладким голоском, — и то, давно пора, солнышко-то уже вон как высоко!

Марина уставилась на неё во все глаза. Это была та самая бабуся из магазина! Та, которая ненароком подслушала её горестные мысли вслух.

— Это… вы всё устроили? — запинаясь, выговорила Марина. — Как вам это удалось?

Старушка внимательно посмотрела на неё знакомыми голубыми глазками в сеточке морщин и виновато улыбнулась:

— О чём толкуешь, голубушка? Что-то я не соображу…

— Ой, да бросьте притворяться! — вспылила Марина. — Это же вас я вчера видела в магазине, в очереди, вы мне сказали, что я отдохну, и исчезли… Что вы имели в виду? Как вы меня сюда затащили?

Старушка смущённо развела в стороны маленькие ладошки.

— В толк не возьму, что тебе надобно, ласточка моя. Ежели что не так, прости дуру старую, возраст у меня не тот стал, али ты шибко мудрёно говоришь, ничего не понимаю…

— Уф-ф-ф, — с досадой выдохнула Марина и тоже незаметно перешла на «ты», — а ну-ка, говори мне как на духу — кто ты такая?

Старушка торопливо ответила, видимо, радуясь, что вопрос оказался понятым и несложным:

— Знамо кто — баушка Авдотья, нянька твоя верная.

— Хорошо, — кивнула Марина, — а кто тогда я?

— Да кто ж ещё, как не княгиня Марина Васильевна Одинцова!..

— Так… — медленно протянула Марина. — Княгиня, говоришь… А это — что такое? — она обвела широким жестом окружающую обстановку. — Где я нахожусь?

«Баушка» не удивлялась вопросам — очевидно, решила, что ей устраивают экзамен и обстоятельно отвечала, стараясь не оплошать.

— В горнице у себя, вестимо, — рассудительно отозвалась она. — Почивать ты, милая, изволила, а ныне пробудилася, вот я и поспешала к тебе со всех ног — одеться и умыться дать, да можно завтракать с Богом…

— Год-то какой у нас нынче? — невольно подстраиваясь под её тон, спросила Марина как можно спокойнее.

— Одна тыща семисот второй от Рождества Христова, а завтра, первого генваря, значить, уж семисот третий будет, Новый год!

«Приехали!» — подумала Марина ошарашенно.

Поняв, что расспросы временно прекратились, бабушка Авдотья смиренно поинтересовалась:

— Одеваться и умываться-то нести?..

— Неси, — вздохнула Марина. — Хотя погоди! Мне бы в душ… То есть, в ванну… Короче, мне не просто умыться, а хорошо помыться надо, понимаешь?

— Понимаю, понимаю, — часто закивала старушка. — Нешто баньку велеть истопить?

— Нет, не надо! — испугалась Марина. Настоящую старинную русскую баньку её взволнованное сердце могло уже не вынести. — Ладно, неси просто… умыться, — она понятия не имела, как выглядят умывальные принадлежности восемнадцатого века.

Авдотья исчезла за дверью. «Это что же — новогодний подарок за прошлую жизнь? — с горькой иронией подумала Марина. — Княгиня… Небось, и слуги есть. И богатство… И ничего самой делать не надо — умыться подадут, поесть принесут, а ты только сиди да повелевай, да на балах пляши…» Додумать мысль она не успела. В горницу забежала крошечная жирная собачонка и принялась подобострастно прыгать перед Мариной, пытаясь встать на задние лапки, но маленькие конечности не могли удержать её массивное тельце.

— Чего ей от меня надо? — недоумённо спросила Марина у вернувшейся Авдотьи.

— Так ведь любимица твоя, матушка, вот и ластится — может, какой вкусный кусочек пожалуешь…

Любимица?.. Марина с сомнением взглянула на раскормленную псинку (нет уж, обойдется сегодня без кусочков) и вспомнила рыжие в крапинку глаза своей красавицы Линды… На душе помрачнело.

— Слушай, бабушка, — сказала Марина, пока та расставляла-раскладывала перед ней умывальные принадлежности (таз с горячей водой, баночку с мелом, чистую белую тряпочку, полотенце), — а семья-то у меня есть? Муж, дети?..

Авдотья с недоумением взглянула на неё: ей казалось, что хозяйка уже прекратила эту глупую игру в расспросы.

— Супругу-то как не быть, — осторожно ответила она, — князь Андрей Артемич, десять годков уже обвенчана ты с ним, душа моя, — она кивнула на стену, где красовался портрет грузного мужчины в годах, в парике и с седыми усами. — Не муж, а брульянт, надёжа тебе и опора — за им как за каменной стеной!.. А детишек Бог не дал, — она вздохнула и пожала плечами, — на все Его воля…

То, что её мужем является престарелый седоусый князь Андрей, не так потрясло и огорчило Марину, как факт, что у неё, оказывается, нет детей. Как — нет?.. Она прямо-таки задохнулась от горя, вспомнив свежие детские рожицы Алисы и Матвейки. И вот этих, самых дорогих её сердцу человечков — нет в её новой жизни?! Да разве она когда-нибудь мечтала об этом?! И в страшном сне представить не могла…

— Мел-то мне для какой надобности? — мрачно осведомилась она у старушки.

— Так зубы чистить! — отозвалась та охотно и разъяснила:

— Тряпицу макай туда — и в рот, и елозь по зубам-то!

Кое-как покончив с умыванием, грустная Марина без всякого удовольствия принялась за принесённый ей завтрак. Кислая капуста, солёные грузди, студень, пироги… Марина так завтракать не привыкла. Нехотя откусив кусок пирожка, она с недоумением заглянула внутрь и спросила:

— Это с чем?

— А с горохом, — отозвалась Авдотья. — Твои любимые…

Марина скривилась. Кое-как поев, она отошла к окну и снова выглянула наружу.

— А как же Новый год тут празднуют? — уныло спросила она.

— Известно, как царь Петр-батюшка указывал: веточками сосновыми ворота в дому украсить, а в большой зале цельную сосну поставить и нарядить; вечером потешные огни во дворе пускать будут, а ночью — бал, танцы, гости, вот радости-то!..

«Не хочу, — с тоской подумала Марина. — Не хочу…»

И вдруг вздрогнула: по двору промчалась простоволосая девчонка в одном сарафане и в лаптях, словно не чувствуя холода. Марина готова была поклясться, что это её дочь Алиса!

— Бабушка, кто это?! — закричала она, тыча в стекло пальцем. Авдотья степенно посмотрела в указанном направлении.

— Так Нюрка эта, стряпухина дочь. Ишь, заголилася, бесстыдница! Прутом бы ей да по заду!..

— Какая такая стряпухина дочь?! — не поверила Марина, взволнованная до крайности. — Что за ерунда! Приведи её ко мне, быстро!

Старушка крикнула в дверь, чтобы кого-нибудь послали за Нюркой. Вскоре та объявилась, шмыгая носом и бестолково тараща глаза. Марина обомлела — это была она, Алиса! Вне всякого сомнения! Однако девчонка смотрела на Марину почтительно, но молча.

— Да ты… узнаёшь ли меня? — дронувшим голосом спросила Марина. Девчонка испуганно покосилась на бабушку Авдотью, еле заметно пожала плечами и неожиданно кувыркнулась на пол — Марине в ноги.

— Как не узнать, Маринвасильна! Не прогневайся уж — не знаю, в чём провинилася… — заголосила она дурниной. Этого уже Марина снести не могла.

— Не хочу!!! — завизжала она так громко и пронзительно, что бабушка Авдотья в страхе перекрестилась. — Не хочу быть княгиней!!! Я ДОМОЙ ХОЧУ!!! В будущее!!! К Саше, к детям! А-А-А-А-А-А!!! Верните всё как было!..

…Продолжая отчаянно кричать, она не сразу сообразила, что кто-то легонько трясёт её за плечо, приговаривая: «Мариш, Мариш, проснись!»

Она открыла глаза и увидела, что рядом с нею сидит озабоченный муж Саша и с тревогой взглядывается в её лицо.

— Тебе сон плохой приснился? — спросил он ласково. — Ты вскрикивала и вертелась во сне, как веретено…

Марина ошалело огляделась по сторонам, обнаружила себя в знакомой спальне своей московской квартиры и с радостным воем кинулась Саше на шею. «Приснилось! Приснилось! — стучало у неё в висках. — Слава тебе, господи!!!»

— Шестнадцать часов подряд продрыхла — немудрено, что кошмар привиделся! — насмешливо поддел её Саша. Марина ахнула:

— Как шестнадцать?.. А вы что делали всё это время?.. А Матвей, боже мой, Матвей, он же голодный со вчерашнего дня!

— Обижаешь, — отозвался Саша. — Мы его с Лисёной совместными усилиями напоили-накормили, искупали и вовремя спать уложили… Сейчас вон мультики смотрит, новогодняя программа для детей.

Марина кинулась в зал, увидела смирно сидящего перед телевизором сына и крепко прижала к себе, покрывая поцелуями его румяные щечки.

— Ох, а у меня же ничего не готово… Новый год, торт!.. — вдруг вспомнила она с ужасом.

— Успокойся, — улыбнулся муж, — мы уже салаты настрогали и торт сделали, в Интернете все нужные рецепты нашли. Осталось только горячее…

Не поверив, Марина помчалась на кухню. В холодильнике действительно рядком выстроились пузатые кастрюльки и миски с салатами (ну и что, что порезанные чересчур крупно) — нежная бело-розовая груда «оливье», золотистая «мимоза», бордовый винегрет и другие, а на центральной полке красовался торт, украшенный кусочками киви и ананаса.

— Не верю глазам своим! — восхищённо всплеснула она руками. — Что это на вас нашло, ребята?

— Да понимаешь, — Саша виновато поёжился, — ты же действительно замоталась в последнее время… Поэтому мы решили, что ты с полным правом заслужила немного отдыха. Жаль, не успели запечь утку с яблоками, но впереди ещё целый день…

— А где Алиса? — спросила Марина; ей не терпелось задушить дочь в объятиях.

— С Линдой гуляет, скоро придёт. Ты знаешь, — муж таинственно понизил голос, — шуба-то ей теперь вовсе и не нужна. Она мне призналась, что хотела просто понравиться однокласснику Диме Сысоеву, привлечь его внимание. А он, представляешь, ей и так сегодня утром позвонил, с наступающим поздравил… она так счастлива! И без розовой шубы!

— Сашка, я тебя так люблю… — она с благодарностью уткнулась в грудь мужу, вдыхая его родной запах и радуясь, что неизвестный Андрей Артемич с седыми усами, стряпухина дочка Нюра и бабушка Авдотья оказались всего лишь дурацким глупым сном.

…По телевизору демонстрировалась какая-то новогодняя сказка. Если бы Марина взглянула в тот момент на экран, то несказанно удивилась бы: там, в лесной избушке, сидела кругленькая старушка, пряла пряжу и загадочно подмигивала зрителям.

— В гостях, знамо дело, хорошо! — сказала она весело. — Но дома-то лучше…

Голос у неё был добрый, а глаза — живые, умные, в сеточке уютных морщинок — блестели из-под повязанного на голове пухового платка…

31 декабря в 23:59 по московскому времени — за одну минуту до Нового года — Марина Одинцова, молодая женщина 34-х лет, блондинка, глаза серые, состоящая в браке и имеющая двоих детей (12-летнюю дочь и годовалого сына), осознала, что она самая-самая счастливая.

ХОЗЯЙКА КАФЕ

Океан вкрадчиво и мягко несёт свои волны, словно заманивая в качающуюся колыбель. Но первое впечатление обманчиво: достигнув берега, водяные гребни обрушиваются на него с таким грохотом, что становится ясно — с этой стихией лучше не шутить.

Впрочем, я пришла на пляж не купаться, а насладиться одиночеством. Городок ещё спит. Нет ни суетливых туристов, ни горластых навязчивых торговцев. После отлива на берегу полно конусообразных витых ракушек. В первые дни я жадно собирала эти сокровища в пакет, захлёбываясь восторгом. Затем наступило пресыщение…

«Наш край — резиденция Бога», серьёзно говорят местные.

Слышу за спиной движение. Можно не оборачиваться, я и так знаю — это Миникумари, хозяйка самого крайнего (совсем крошечного, в три столика) кафе. Она всегда открывает заведение с рассветом, чтобы по первому требованию подать горячий завтрак чудакам вроде меня. Всем известна её мечта: Миникумари хочет стать владелицей большого ресторана европейского типа, с белоснежными скатертями и вышколенными официантами. Однако моему сердцу милее убогое кафе у подножия скалы, где традиционные керальские блюда подаются на банановом листе: есть их следует при помощи куска лепёшки и сложенных в щепотку пальцев.

— Доброе утро, Мини! — машу я ей. Хозяйка расцветает жемчужной улыбкой и откликается, старательно выговаривая русское имя:

— Хэлло, Свит-ла-на! Что тебе приготовить? Аппамы с мёдом и орехами, как обычно?

Это её фирменное блюдо — ажурные блинчики из рисовой муки с нежной серединкой и хрустящими краями, обильно посыпанные кокосовой стружкой.

— Да погоди ты, — я понимающе киваю. — Дождись сначала своих.

Миникумари — внучка рыбака, дочь рыбака, жена рыбака, мать рыбака и тёща рыбака. Все мужчины её рода зарабатывают на жизнь рыбной ловлей. Каждую ночь они выходят в море, чтобы к утру вернуться с добычей: часть оставляют себе, часть отдают рыночным торговцам, излишки продают прямо тут же, на берегу.

Сколько раз провожала она их в ночи? Сколько раз вглядывалась в светлеющий горизонт, ожидая возвращения? Давно пора было привыкнуть, но в чёрных глазах пожилой красавицы, ещё более затенённых ресницами-стрелами, плещется тревога.

Я пытаюсь отвлечь её.

— Как отметили день рождения принца?

Миникумари вновь расплывается в улыбке: вчера её большая семья праздновала год младшего внука. Она начинает подробно рассказывать о вечеринке: сколько золота подарили малышу, как он забавно слизывал крем с торта, как испугался аниматора в костюме Чхота Бхима…

— А когда у тебя день рождения, Мини? — интересуюсь я. — Сколько тебе лет?

Миникумари застенчиво качает головой:

— Забыла.

Я поражена и смотрю на неё недоверчиво.

— Как это? Ты же не древняя неграмотная старуха.

— Так-то оно так, но у нас не принято отмечать дни рождения взрослых.

— А в паспорте что написано?

Она снова качает головой.

— У меня нет паспорта. Зачем? Я же не выезжаю за границу.

И в самом деле, в этой стране паспорт иметь необязательно. Но мне всё-таки трудно поверить, что женщина, которая умеет читать и писать не только на малаялам, но и по-английски, считающая в уме круче калькулятора, вдруг не помнит, когда у неё день рождения!

На границе воды и неба появляется несколько точек. Это возвращаются лодки. Миникумари светлеет лицом, словно кто-то губкой стёр с него выражение липкого беспокойства, оборачивается к кафе и зовёт подмогу. Из кухни поспешно выбегают невестка и дочери. Корзины и лёд уже наготове…

Муж Миникумари, гигант с породистым носом, седой гривой и роскошными усами, первым выпрыгивает из лодки и начинает тянуть её к берегу, послав в сторону жены короткую ласковую улыбку; ему помогают сын и зять — статные, как былинные богатыри. Из одежды на рыбаках лишь клетчатые лунги, подвёрнутые до колен. Обнажённые торсы только на первый взгляд худощавы — мускулы так и перекатываются под смуглой кожей. Чтобы тащить из глубин морских тяжёлый невод, требуется недюжинная сила.

Из пресных источников в скале сочится вода. Рыбаки торопливо смывают с себя соль, оживлённо переговариваясь: улов нынче особенно хорош. Помимо рыбы, в сеть попалось с десяток громадных лобстеров и небольшая акула — изысканнейший деликатес. Такую ерундовину, как королевские креветки, никто даже не считает, их можно ловить прямо руками. Девушки раскладывают дары океана по корзинам, радостно щебеча. Мелкую рыбёшку высыпают на песок и оставляют сушить: к вечеру она будет готова. Старшая внучка собирает съедобные раковины…

Миникумари величественно наблюдает за суетой на берегу, не принимая в ней участия. Кажется, что хозяйка кафе забыла о моём присутствии, но она вдруг говорит:

— Семьи рыбаков знают, как коварен океан. В любой момент его алчное нутро может обернуться братской могилой. Ты спрашивала меня о дне рождения… На самом деле, я праздную его ежедневно. Всякий раз, когда мои мальчики возвращаются домой, я рождаюсь вновь. Может ли что-нибудь в мире быть лучшим подарком? — смущённой улыбкой Миникумари как бы смягчает патетику своих слов и переводит взгляд на мужа. Супруги снова обмениваются коротенькими улыбками, но в них столько скрытой нежности и тепла, что это говорит об их отношениях куда больше, чем тысяча громких слов.

Солнце, словно лаская, легонько касается розовой кистью верхушек пальм. По кромке прибоя бочком движется вереница крабов. Над океаном царственно кружат орлы…

Если и есть на свете рай, то он находится здесь.

ВЛЮБЛЁНЫЙ ДЖИНН

Утром меня традиционно разбудил вопль «сабдживалы» — торговца овощами:

— Картошка, помидоры, лук — десять рупий кило-о-о!

Я вздрогнула и подскочила на кровати. Ровно семь! Подлец пунктуален, что вообще-то индийцам совершенно не свойственно… Доброе утро, страна.

— Имбирь, чеснок, горо-о-ох! — продолжал заливаться соловьём сабдживала, толкая перед собой тележку. Этот дядька ещё ничего, он хотя бы просто дерёт глотку, а его предшественник обходил дворы с мегафоном. Господи, и почему индийцы всегда так орут?

Я потёрла виски пальцами. Голова раскалывалась, я отвратительно спала ночью — допоздна выясняли отношения с мужем. Нормального разговора не получилось, мы накричали друг на друга и разошлись по разным комнатам. А разгорелся сыр-бор из-за того, что Макс сообщил: мы не сможем полететь в Россию, как планировали, поскольку он будет крайне занят на работе. Это означало, что я остаюсь без новогоднего праздника второй год подряд! Кто-то презирает банальные тазики оливье и селёдку под шубой (ох, а в Дели и селёдку-то достать можно только с боем), неизменную «Иронию судьбы» по телеку, бой кремлёвских курантов, а я тоскую по всему этому до зубовного скрежета. Мне не хватает предновогодней суеты, шопинга, атмосферы весёлого дурдома, но главное — снега! В Индии Новый год — это праздник даже не средней руки, а обычная календарная смена даты.

Макс — инженер-конструктор компании «Метрострой», которая выиграла тендер на строительство новых станций в Дели. Поначалу, узнав, что нам предстоит провести несколько лет в экзотической Индии, я пришла в дикий восторг. Мне, как художнику, нужны были новые темы для вдохновения, и первое время я действительно взахлёб рисовала все, что видела. Но постепенно ощущение новизны ушло, и я стала замечать за собой, что тоскую по Москве и всё чаще раздражаюсь на индийский менталитет и страну в целом. Мне не хватало русскоязычного общения, задушевных посиделок с подружками в столичных кофейнях или даже просто за кухонным столом у себя дома. Коллеги мужа не в счёт, мало кто из них привёз с собой в Индию семью. Их жёны и дети остались в России, удерживаемые детсадами, школами, работой… Это я — человек свободной творческой профессии. Однако уже полгода спустя после жизни в Дели я готова была взвыть от такой «свободы» — она была для меня пострашнее любой тюрьмы. Я напоминала себе верную жену-декабристку, которая отважно последовала за супругом в индийскую ссылку, но немного не рассчитала своих физических и душевных возможностей.

Когда я вышла на кухню, собираясь сварить кофе, в дверь загрохотали кулаком. Ещё одна милая индийская привычка… Визитёры чаще всего игнорируют звонок, зато сопровождают стук выкриками: «Открывай! Открывай!» — словно случился пожар. Макса дома уже не было — уехал в офис спозаранку, вероятно, и позавтракает там же. Продолжает играть в гордость. Пришлось мне плестись и открывать самой.

Я распахнула дверь и обнаружила за ней нашего престарелого соседа. О, дядюшка Притам был поистине легендарной личностью. Мы с ним приятельствовали; старик прекрасно владел английским, и я с удовольствием слушала его забавные рассказы о жизни. В прошлом он был и слоноводом, и даже заклинателем змей. Сейчас всё, что осталось у дяди Притама — это обезьяна, почти такая же старая, как он сам, которая умеет выполнять незамысловатые штуки — танцевать, кланяться, хлопать в ладоши. Изо дня в день Притам со своей питомицей бродит по городу и даёт представления для туристов, чтобы заработать на пропитание. Конечно, ходить с мартышкой по улицам не так выгодно, как работать вблизи исторических достопримечательностей, но туда ему вход закрыт. Нужно либо собрать кучу бумажек из разных инстанций, чтобы получить разрешение на выступления возле Красного форта или, допустим, у Ворот Индии, либо дать взятку. «Эту страну сгубили вовсе не англичане, а бюрократы и взяточники!» — частенько ругается старик.

Был в его жизни замечательный эпизод: однажды он выпустил в офисе некоего наглого чиновника пару десятков кобр. «В здании началась паника, — рассказывал он мне, хвастливо ухмыляясь. — Перепуганные работники и посетители выбегали на улицу, вылезали через окна, искали спасения на шкафах!» Дядюшку Притама посадили в тюрьму на неделю, но он стал настоящим героем в глазах общественности. О нём даже написала пресса. «С фотографией!» — всякий раз гордо добавляет он, демонстрируя потрёпанную газетную вырезку, в которой действительно напечатан его портрет.

Несмотря на то, что дядя Притам мне очень симпатичен, нынче я не настроена вести задушевные беседы.

— Что случилось? — хмуро спрашиваю я, даже не пригласив его войти.

— Беда, беда, — озабоченно бормочет он, — у Джая Чопры дочка пропала!

— Как пропала? — ахаю я. Семейство Чопра — тоже наши соседи, они обитают этажом ниже. Я прекрасно знаю их дочь Сонию, миловидную стройную девушку-студентку. Ей не больше девятнадцати лет.

— Уехала вчера в колледж, как обычно, и не вернулась, — голос дяди Притама мрачен. — Родные всю ночь её прождали, отец с братьями полгорода на скутерах объездили, не нашли. Сегодня отнесли заявление в полицию. Ты её нигде не встречала?

— Нет, — пожимаю плечами я, — несколько дней Сонию не видела. Куда же она могла подеваться, разве что загуляла? Дело молодое…

— Это на неё не похоже, — сурово перебивает меня старик. — Сония порядочная и воспитанная девушка, родители ей уже и жениха подходящего подыскали… Так что если пропала — что-то серьёзное стряслось. Жалко девчонку!

— Может, ещё найдется? — с робкой надеждой предполагаю я. Дядя Притам обречённо машет рукой и собирается уходить.

— Ты сама меньше шатайся по вечерам одна, — строго наставляет он меня напоследок. — Будь осторожна, вон в новостях неделю назад про убийство в нашем районе передавали… А ты иностранка, тебе вдвойне опасно разгуливать в одиночку.

Я возвращаюсь на кухню в расстроенных чувствах, думая о Сонии. Не успеваю я сварить себе кофе, как снова раздаётся стук в дверь. На пороге стоит посыльный с роскошным букетом.

— Миссис Морозоф? — спрашивает он меня. — Это вам, распишитесь.

— Морозова, — машинально поправляю я. — От кого цветы?

— Там есть карточка, — указывает он. «Неужели от Макса?» — думаю я, расписываюсь, забираю букет, захлопываю дверь и наконец достаю записку. Хм…

«Самой прекрасной женщине, которую я когда-либо встречал».

Без подписи. Почерк не мужа, но, возможно, он кого-нибудь попросил помочь. Я практически уверена, что букет прислал Макс. Верить в тайного поклонника как-то глупо, тем более, я здесь ни с кем особо и не общаюсь…

В дверь опять стучат. Нет, похоже, выпить кофе мне сегодня не судьба!

Это явилась служанка Наргиз. Она ежедневно моет полы, стирает и гладит у нас дома. На необходимости прислуги настоял муж. «Ты должна быть полностью свободна от мелочей быта, — заявил он мне. — Художнику некогда возиться с кастрюлями и тряпками». Макс очень трепетно относится к моей деятельности, искренне считает меня гением и пророчит скорую мировую славу. Он вообще меня очень любит, и я его тоже, чего уж там, но… Два раза пропустить Новый год — это выше моих сил! И я ему этого не прощу!..

Наргиз — тоже уникальная личность с непростой судьбой. Собственно, она-то считает свою историю вполне типичной, но для меня всё это удивительно и странно. Она очень набожная мусульманка. Ей около двадцати четырёх лет, точную цифру она не знает, ну да в Индии это обычное дело, потому что бедняки не отмечают дней рождения и не имеют паспортов. У Наргиз уже пятеро детей, посколько её очень рано выдали замуж — в четырнадцать лет. Муж её алкоголик (среди бедных слоёв населения Индии это довольно часто встречается), нигде не работает, поэтому забота о нём, его стариках-родителях и детях полностью легла на хрупкие плечи индианки. Супруг, будучи в подпитии, частенько поколачивает её и отбирает все заработанные деньги себе на выпивку — тогда она может несколько дней не приходить к нам, а потом явиться с изукрашенной синяками физиономией, стыдливо кутаясь в свою накидку-дупатту. Я всякий раз киплю от возмущения и предлагаю Наргиз заявить на негодяя в полицию, но она испуганно отказывается:

— А вдруг его там будут бить!

Жалеет его, дурёха, а о себе не думает… С ней вообще постоянно случаются нелепые и досадные происшествия. Например, однажды Наргиз купила детям манго, но когда пришла к нам, постеснялась и оставила узелок за порогом. Она вообще патологически застенчива и маниакально блюдёт дистанцию между мной — «белой госпожой» — и собой, прислугой. Когда я предлагаю ей стул или кресло, она отнекивается чуть ли не в слезах. Так и в этот раз — для неё немыслимо было положить фрукты на хозяйский стол, и она предпочла оставить их за дверью. В итоге все сочные плоды растащили обезьяны, страшно охочие до этого лакомства…

Мы с Максом помогаем бедняжке помимо того, что платим за работу — вещами, одеждой, продуктами. К слову, общаемся мы с Наргиз на дикой смеси русского, английского, хинди и жестов. И, между прочим, прекрасно понимаем друг друга!

Наргиз уже в курсе происшествия с Сонией; ей не терпится обсудить это со мной.

— Как ты считаешь, на неё напал… маньяк? — внутренне содрогаясь, предполагаю я.

— Я думаю, джинн в неё влюбился и похитил! — серьёзно отвечает она.

— Джинн из лампы? — улыбаюсь я. Наргиз обижается:

— Я правду говорю! Джинны существуют! Бывают злые, бывают добрые… Муж рассказывал, что однажды проснулся среди ночи и увидел сидящую на кровати женщину с горящими красными глазами. Он испугался и толкнул её, она зашипела как змея, сползла на пол и исчезла! — глаза Наргиз откругляются от ужаса.

— А что ей понадобилось от твоего мужа? — интересуюсь я.

— Он ей понравился! Может, хотела в его тело вселиться…

Я склоняюсь к мысли, что у мужа Наргиз просто началась белая горячка, но предпочитаю не произносить этого вслух. Она продолжает увлечённо болтать о джиннах, при этом ловко стирая, полоская и отжимая бельё; на тонких смуглых руках мелодично позвякивают браслеты.

— Сония джинна своими распущенными волосами завлекла. Девушка должна носить косы, а не распускать лохмы, это неприлично… — авторитетно изрекает она.

После ухода Наргиз я, наконец-то, делаю себе кофе и открываю ноутбук, чтобы просмотреть почту. Одно новое сообщение во «входящих». Отправитель мне незнаком.

«Надеюсь, вам понравился мой скромный букет?»

Без подписи. Внимательно смотрю на электронный адрес: dzhin. Я схожу с ума, или это чей-то глупый розыгрыш? А может, Макс так развлекается?

«Шутка затянулась!» — сердито отправляю я этому весельчаку. Ответ прилетает мгновенно:

«Простите, не хотел вас обидеть».

«Кто вы?»

«Ваш преданный поклонник».

«Откуда вы меня знаете?»

«Видел несколько раз на улице…» — он перечисляет те места, где я действительно бываю.

«Как вас зовут?»

«Моё имя вам ничего не скажет, но если вам угодно — Канхайя».

Я обрушиваю на него град вопросов: «Как вы узнали адрес моей электронный почты? А домашний адрес? Откуда вы знаете мою фамилию?»

«Думаю, на сегодня достаточно информации. Я напишу вам завтра. До связи!»

«Завтра можете мне вообще ничего не писать!» — сердито отправляю я ему вдогонку и в сердцах захлопываю ноутбук.

Вечером Макс приходит с работы и кидает любопытный взгляд на цветы.

— По какому они поводу? — блефую я, хотя уже догадываюсь, что муж тут не при чём. Он пожимает плечами:

— Хотел тебя спросить то же самое.

— Понятия не имею! Я думала, это все твои прикольчики, — раздражённо отзываюсь я.

— Нет, не мои, — сухо бросает он и уходит в свою комнату.

На следующее утро меня снова будит вопль сабдживалы. Я подскакиваю на постели, как ошпаренная, и первым делом хватаю ноутбук. Одно входящее сообщение! От Канхайи! Без текста, но с прикреплённым файлом внутри!..

Я с замиранием сердца открываю фото и вижу смуглого красавца с белозубой улыбкой. На вид ему не более тридцати. Лицо кажется мне знакомым — у меня вообще цепкая зрительная память, я же художник. Помедлив, пишу ему сообщение: «Мне кажется, что мы с вами где-то встречались. Может такое быть?»

И тут же — ответ:

«Конечно, мы встречались. Просто не знакомились. Не ожидал, что вы тоже запомните меня. Приятно…»

«Насколько я понимаю, вы индиец. Откуда вы так хорошо знаете русский?» — любопытствую я.

«Учился и жил в России около десяти лет».

«Канхайя, а вам известно, что у меня есть муж?»

«Да, я в курсе».

«А откуда вы знаете мой мейл, адрес и всё остальное?»

«Не могу вам этого сказать, простите. Мне пора. До связи!»

Несмотря на недосказанность, повисшую между нами, я пребываю в прекрасном расположении духа и весь день порхаю, как ласточка. Чего скрывать — приятно, когда в тебя влюблён такой потрясающе красивый парень, ну просто звезда Болливуда!

После обеда ко мне снова заглянул дядюшка Притам. На руках он, как младенца, держал свою престарелую мартышку Лейлу — очевидно, собирался совершить очередную вылазку в город, на заработки. Притам расстроенно сообщил мне, что Сонию пока не нашли, несмотря на то, что подключилась полиция. Чтобы разрядить обстановку, я пригласила его в гостиную, предложила чашку чая и со смехом рассказала, что дурёха Наргиз болтала накануне о джиннах. Однако дядя Притам не смеялся.

— Всякое может быть, — пробормотал он, теребя седую бороду.

— Дядя Притам, ты что, тоже веришь в джиннов, привидения и все эти сказки?! — потрясённо переспросила я. Он глубоко вздохнул:

— Послушай-ка, что я тебе расскажу. Я ведь родом из Агры, всё своё детство там провёл. Есть там одно местечко — гробница древнего индийского императора Акбара. Мальчишкой я проводил там почти всё время — здорово было играть с приятелями в огромном саду вокруг гробницы, пугать обитающих там антилоп и павлинов… в общем, обычные пацанские забавы. Конечно, официально это было запрещено, вход по билетам, но где мальчишки не пролезут!

Заинтересованная рассказом, я поудобнее устроилась в кресле и приготовилась слушать дальше.

— …В районе гробницы сохранилось много старинных катакомб, — продолжал старик, машинально поглаживая обезьянку, которая, похоже, пребывала в буддийском спокойствии и никак не напоминала своих юрких и шустрых сородичей с улицы. — Этакие потайные ходы, расшифровку которых из ныне живущих уже никто, разумеется, не знает. И дёрнул же нас чёрт начать играть в прятки именно в этих катакомбах! В общем, полазили по подземельям часок-другой — и заблудились. Страшно, аж жуть! Ори-не ори, никто тебя не услышит, слишком уж мы далеко забрались вглубь от входа. И темно — хоть глаз выколи, дневной свет не проникает. Летучие мыши летают и пищат… короче, кровь в жилах стынет!

Я поёжилась, представив этот ужас.

— Ну, мы, конечно — в рёв. Хоть и маленькие, а догадались уже, во что вляпались. Плакали, звали подмогу, пытались сами найти выход — безрезультатно. Да и кто нас искать будет, если ни одна живая душа не в курсе, что мы здесь?! — дядя Притам на мгновение прикрыл глаза, вновь воскрешая в памяти ту историю.

— …Вдруг из какого-то отдалённого туннеля выходит пожилой мужчина в белом длинном одеянии со свечой. Кивает нам — мол, следуйте за мной — и начинает идти. Мы за ним, утирая слёзы и сопли. Пытаемся с ним заговорить, а он молчит, знай себе вперёд идет. Так и довёл нас до выхода, ни слова не говоря. Показывает рукой — идите, мол. Мы ему — спасибо, а он так же молча разворачивается и скрывается во мраке…

— Так кто же, кто же это был? — я заёрзала на месте от неизвестности. Старик посмотрел на меня странным долгим взглядом и ответил:

— Да полагаю, что никто иной, как призрак самого императора Акбара.

Я хотела недоверчиво рассмеяться, но не смогла, ощутив, как по спине забегали мурашки.

— И… и что вы сделали? — спросила я тихо.

— Что-что. Все хором как заорём, да как выскочим на свет божий!.. Так и спаслись. А этого мужчину в белом я до сих пор вспоминаю с благодарностью и ужасом одновременно… Так что всё бывает в жизни, — строго заключил старик. — И дай-то Бог, чтобы малютка Сония нашлась живой и невредимой.

Мне стало не по себе от этого рассказа, и я предпочла сменить тему.

— Дядя Притам, а сколько ты зарабатываешь с Лейлой за день?

В России, конечно, подобные вопросы относятся к разряду бестактных, но в Индии всё иначе.

— Да когда как повезёт! — неопределённо развёл руками он. — Иной иностранец может и несколько сотен рупий дать, а индийцы — те всё больше десятками, двадцатками расплачиваются…

— Ты же талантливый дрессировщик, — вздохнула я. — У тебя и помощники раньше были. Почему же теперь ты… — я замялась, не в силах сразу подобрать нужную фразу, чтобы не обидеть старика. — Мне казалось, что у вас в стране очень развиты родственные связи и преемственность поколений. Как же так вышло, что ты — совсем один?

— Братья во Францию переехали, выступают в тамошнем цирке. А я вот здесь остался… Хотя меня звал сам директор цирка месье Пьер Дессанж.

— Но почему, почему?! — вскричала я. — Неужели то, что у тебя есть сейчас, дороже того, что ты мог бы при желании иметь в цивилизованном европейском государстве?! Ох уж этот пресловутый индийский патриотизм…

— Наш хвалёный патриотизм тут ни при чём, — печально улыбнулся он мне. — Я просто любил девушку, и сама мысль о том, что придется её оставить, была невыносимой… Семья, к слову, тоже не поняла и не приняла мой выбор. Именно поэтому я не общаюсь с родственниками. С тех самых пор…

Я ошалело захлопала глазами, переваривая полученную информацию. Странно, о чём мы с дядей Притамом только не болтали за эти два года соседства, а вот его личную жизнь никогда не затрагивали. Я знала только то, что он никогда не был женат. Однако, «сколько нам открытий чудных…»

— А она тебя любила? — спросила я.

— Говорила, что да.

— И что с ней стало? Почему вы не поженились?

— Родители подыскали ей более подходящую пару. Ну, кто такой я — уличный артист без роду, без племени…

— А она что? Как же её «любовь», почему она так легко тебя забыла?! — возмутилась я. Дядя Притам отвёл взгляд.

— Ты же сама знаешь, что в Индии до сих пор абсолютное большинство браков заключается не по любви, а по договорённости родителей молодых. Её просто выдали замуж, и всё.

— Как это «выдали»? — в сильнейшем волнении я вскочила и забегала взад-вперёд по гостиной. — Она что — вещь, неодушевленный предмет?

— Тебе не понять наш менталитет. А индийцы живут так из поколения в поколение… Любовь ко многим приходит уже после свадьбы. Моя любимая… она, в конце концов, обрела свое семейное счастье. Я могу только порадоваться за неё.

После его ухода мне ещё долго было не по себе. Правда, открыв почту, я обнаружила очередное письмо от Канхайи — он прислал мне красивую индийскую песню. Это несколько развеселило меня.

Со следующего дня мы с Канхайей перешли на «ты» — кажется, это даже предложила я сама, о ужас… Канхайя заваливал меня песнями, комплиментами и стихами. Я цвела и пахла, как роза. Стала проводить много времени перед шкафом со своими нарядами и ещё больше — перед зеркалом, собираясь выйти из дома даже на пять минут. Во время прогулок я то и дело зыркала по сторонам, пытаясь разглядеть Канхайю среди прохожих. А он… он словно читал мои мысли.

«Не ищи меня в толпе. Я иду след в след за тобой, превратившись в невидимку!»

Конечно, он так шутил. И даже ставил «смайлики» в конце подобных сообщений. Но меня расстраивало, что он практически ничего не рассказывает о себе, всякий раз сворачивая разговор, когда мои расспросы становились излишне настойчивыми. Канхайя категорически отказывался выходить в скайп или хотя бы говорить по телефону. Он даже ни разу не предложил встретиться! Я чувствовала, что это заходит слишком далеко, но не могла остановиться и отказаться от общения с ним. Мужу, разумеется, я ничего не рассказывала. Стыдно, но за эти несколько дней я вообще перестала думать о Максе и о наших с ним отношениях. Муж так много времени проводил на работе, что я с чистой совестью о нём не вспоминала. Тем более, что я все ещё была сердита на него из-за Нового года. Впрочем, положа руку на сердце, я уже не была уверена, что хотела бы лететь в Россию…

«А где и когда ты увидел меня в первый раз?» — полюбопытствовала я однажды у Канхайи.

«Это было в сентябре. Ты сидела на ступенях Пятничной Мечети и торопливо рисовала что-то в блокнотике. Я проходил мимо… и остановился, поражённый твоей красотой и нежностью. Тебе, наверное, часто говорят, как ты красива?»

«Вовсе нет… Хотя, конечно, как иностранке, внимания от местного населения мне достаётся довольно много, — я вспомнила дядюшку Притама и улыбнулась. — Кстати, сосед постоянно напоминает мне, чтобы я не разгуливала одна, аппелируя к моему неиндийскому происхождению. Он переживает за меня, как за родную дочь…»

«Возможно, он взволнован пропажей твоей соседки — Сонии Чопра…»

Я перечитала эту фразу, не веря своим глазам. Сам факт, что он в курсе событий, меня буквально потряс.

«Ты что, знаешь Сонию?!» — написала я ему.

«Скажем так, мы шапочно знакомы».

Понятия не имею, что на меня вдруг нашло, но только следующий вопрос был таким:

«Ты имеешь отношение к её исчезновению?»

«С чего тебе в голову пришла такая чушь? Конечно, нет!»

Ответ был резким и непохожим на тон, которым Канхайя всегда со мной разговаривал. Мне стало неуютно, и я попрощалась с ним, заявив, что мне пора уходить.

Боже мой, я ведь совершенно не знаю этого человека. А он непостижимым образом знает обо мне если не всё, то очень многое. Почему меня это ни разу не насторожило? А может… может, он вообще маньяк?.. Что я делаю, зачем я с ним общаюсь?

В этот вечер я впервые осознала, что сама виновата перед мужем. В конце концов, у него просто загруженный рабочий график. Макс ведь тоже скучает по традицинной встрече Нового года, по ёлкам, по снегу… А я веду себя как избалованная истеричка, хотя этих новогодних ночей в моей жизни будет ещё ой-ой-ой сколько!..

Когда Макс вернулся с работы домой, я накормила его вкусным ужином и впервые за несколько дней с искренним интересом расспросила, как дела. Он был удивлён и тронут моим неожиданным вниманием.

— Завтра я вернусь поздно, малыш, — сказал он мне, закончив ужин. — У нас корпоративная вечеринка в честь Рождества. Я знаю, что ты терпеть не можешь подобные вечеринки, но всё-таки, может, составишь мне компанию?

— Нет уж, избавь меня от такого удовольствия, — хмыкнула я. — Тусоваться среди компании мужчин, преимущественно индийцев, которые только и говорят, что о кино, политике да крикете…

— А ты не будешь скучать?

— Конечно, буду! Поэтому ты всё же постарайся вернуться побыстрее…

— Может, тебе стоит съездить куда-нибудь в центр, погулять по моллам, развеяться?.. Кое-где уже установили искусственные ёлки, и они даже почти похожи на настоящие, — он робко и в то же время виновато улыбнулся мне, как всегда улыбаются, когда ищут примирения после ссоры.

— Подумаю, — пообещала я, — хотя дядюшка Притам рекомендовал мне не гулять по вечерам одной…

Я хотела весело улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Макс взглянул на меня с тревогой.

— В чём дело? Тебя что-то беспокоит? Боишься чего-то?

— Да так, ерунда всякая лезет в голову, — я отмахнулась. — Не обращай внимания.

Весь следующий день Канхайя не выходил на связь, словно чувствовал мою возникшую настороженность. Я слонялась по комнатам и не могла заставить себя взяться на работу, хотя на этюднике меня давно ждала незавершённая картина.

Постепенно стемнело. В Дели зимой вообще рано темнеет — так же, как и в России, только снега нет. Мне стало беспокойно без Макса. Я уже жалела, что отказалась ехать с ним. Поскорее бы он вернулся со своего корпоратива! Я заварила себе крепкого чаю с гарам-масалой и уселась на диване, устроив ноутбук на коленях.

Открыв почту, я обнаружила послание от Канхайи — явился, не запылился…

«Что ты делаешь?»

«Пью чай», — честно ответила я.

«Минуточку… Ага, я тебя вижу!»

Несколько секунд я тупо перечитывала эти слова, пытаясь постичь их смысл.

«Что ты сейчас написал? Повтори».

«Я — тебя — вижу».

Мне сделалось страшно.

«В каком смысле?»

Прошло не более минуты, прежде чем прилетел ответ, но она показалась мне вечностью.

«В прямом. Ты сидишь в голубой пижаме. Перед тобой на журнальном столике красная чашка с белыми горошинами. Думаю, ты привезла её из России, потому что в Индии пить чай из таких больших чашек не принято…»

Меня подбросило с дивана. Я вскочила и принялась дико озираться по сторонам. Разве это возможно? Как он может меня видеть сейчас? Где он?! Плохо соображая, что делаю, я подбежала к окну и выглянула наружу. Разумеется, никого там не было. Затем я в панике закрыла балконную дверь на задвижку и помчалась в прихожую — проверить, крепко ли заперты все замки. По пути я всюду включала свет. Меня колотило крупной дрожью от ужаса. Сомнений быть не могло — я дома совершенно одна, но он же меня ВИДИТ!!! Схватив мобильный телефон, я лихорадочно набрала номер мужа. Один гудок… два… три… десять… Макс не отвечал. Возможно, просто не слышал звонков, у них же вечеринка. Как назло — именно сейчас, когда мне так необходимо было услышать его голос!

В почте появилось новое входящее сообщение от Канхайи. Мне было страшно его открывать.

«Ну что ты суетишься, глупышка? Ты меня всё равно не увидишь. Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого…»

Дальнейшее я помню весьма отрывочно и смутно. В панической спешке переодевшись, я выскочила из дома с одной-единственной мыслью — поскорее добраться до мужа. Я бывала в его офисе пару раз и помнила дорогу. Мы даже обедали с Максом в том самом ресторане, где сейчас должна была проходить корпоративная вечеринка. На счастье, мне сразу же удалось поймать рикшу, и через двадцать минут я была на месте.

Швейцар у входа в ресторан вежливо притормозил меня:

— Вы к кому, мэм? Здесь корпоративная вечеринка для работников фирмы…

— Я в курсе, мой муж работает тут, его зовут мистер Максим Морозов, — стараясь, чтобы голос не слишком дрожал, объяснила я. — Мне срочно нужно его увидеть…

Меня пропустили внутрь. Только я сделала несколько неуверенных шагов, пытаясь сориентироваться и обнаружить Макса, как вдруг увидела такое, что заставило меня вскрикнуть. Прямо передо мной дефилировал официант с подносом, заставленным напитками, и в этом молодом человеке я узнала… Канхайю собственной персоной!

Не помня себя от ярости, я кинулась к нему, схватила за рукав и закричала:

— Кто ты?! Отвечай немедленно! Ты маньяк или просто сумасшедший? Чего тебе от меня надо, в конце концов? Как ты мог видеть меня, когда я находилась одна в квартире?! Зачем ты меня преследуешь!!!

Канхайя таращился на меня и беззвучно разевал рот, пытаясь что-то сказать, одновременно оберегая свой поднос, чтобы не уронить его на пол, но я не могла остановиться.

— Оставь меня в покое, ясно?! — кричала я. Вокруг нас уже стал собираться народ, индийцы вообще охочи до зрелищ, особенно до публичных скандалов.

— Извините, мэм, — наконец выговорил Канхайя по-английски, запинаясь. — Я… я не понимаю того языка, на котором вы говорите. Я могу вам чем-то помочь? Что у вас стряслось?

— Как не понимаешь? — ахнула я. — Да что ты врешь, негодяй, ты же десять лет провел в России, ты прекрасно знаешь русский!

— Анюта, — я услышала рядом родной голос мужа и бросилась ему на шею.

— Макс! — меня прорвало бурными рыданиями. — Этот тип… Он меня преследует! Я боюсь его!.. Он ехал сюда за мной от самого дома! А сейчас он притворяется, что не знает меня и не понимает русский! Он вообще такой… странный!

— Позволь, я все объясню… — начал муж. — Это наш официант, его зовут Аман. Он действительно не говорит по-русски, и он никогда в жизни не выезжал за пределы Индии.

— Аман? — переспросила я, беспомощно переводя взгляд с Макса на лже-Канхайю. — Но как же тогда… Он писал мне письма… И я видела его фотографию!

— Это не он, — вздохнул Макс. — Прости меня, малыш, но… Всё это делал я.

…Ночью мне не удалось заснуть. Я ворочалась с боку на бок, пытаясь осмыслить и переварить информацию. Я чувствовала себя полнейшей дурой. Никакого Канхайи не существовало в природе. Макс просто подсунул мне фотографию смазливенького парнишки, и я повелась на это! А ведь я действительно помнила этого самого официанта — он обслуживал нас, когда мы обедали у мужа на работе в прошлом году. Макс признался мне, что чувствовал охлаждение в наших отношениях, вот и решил немного оживить их придуманным поклонником. «Согласен, это была идиотская затея с самого начала, но… мне так хотелось узнать, что у тебя на сердце, как можно до тебя достучаться!» Загадочный мейл «dzhin», который я восприняла едва ли не доказательством того, что со мной общается некто потусторонний, объяснялся очень просто — Джиной звали нашу с Максом кошку, которую мы, уезжая в Индию, оставили друзьям, но по которой очень скучали. Так же легко объяснялась и «прозорливость» Канхайи: уж кому-кому, а Максу были известны все мои привычки, из какой чашки я пью чай, какую одежду ношу дома, где обычно гуляю…

Все логично разъяснилось, но я чувствовала не облегчение, а жгучую обиду на Макса за то, что он обманул меня и поставил в такое неловкое положение. Особенно стыдно было вспоминать мой позор перед коллегами мужа в ресторане, да и перед самим ни в чём не повинным официантом Аманом…

На следующий день я проснулась поздно и обнаружила, что Макса нет дома, несмотря на то, что был выходной. Пока Наргиз занималась уборкой квартиры, я лениво перебрасывалась с ней фразами о том, о сём, думая при этом о посторонних вещах. Неожиданно заявился улыбающийся дядя Притам с тарелочкой в руках. На тарелке лежал изрядный кусок ананасового торта.

— Это вам, девочки! — сказал он, обращаясь ко мне и Наргиз одновременно.

— А что за повод? — отозвалась я.

— Ну как же, Рождество!

В самом деле, было двадцать пятое декабря. Я не стала разъяснять старику, что отмечаю этот праздник в другой день. Думаю, он вообще был не в курсе, что есть ещё и «православные» христиане, помимо привычных ему католиков, а уж от разницы дат празднования Рождества он бы вообще свихнулся. Но на душе у меня неожиданно сделалось уютно и тепло. Подумать только — в Индии нас, православную христианку и мусульманку Наргиз, угощает на католическо-протестантское Рождество тортиком мужчина-хинду! Разве не причудливый жизненный завиток?..

Расчувствовавшись, я вдруг решила, что на Новый год подарю дяде Притаму его портрет — одну из лучших моих работ, которую раньше планировала продать в Москве знакомому, страстному поклоннику Индии. А Наргиз я презентую, так уж и быть, своё самое нарядное и дорогое сари — всё равно за это время я так и не научилась его правильно носить…

— Кстати, новость слыхали? — обернулся дядя Притам уже в дверях. — Сония-то нашлась!

— Нашлась? — ахнули мы с Наргиз хором. — Как она, что с ней?

— Жива-здорова, — засмеялся он. — Негодяйка сбежала со своим возлюбленным и тайно вышла замуж, а сегодня парочка молодожёнов явилась с повинной. Сония говорит, что не хотела становиться женой того парня, которого ей выбрали родные. Боялась признаться, что влюблена в другого. Ну а теперь… дело сделано, брак заключен, так что отцу осталось только смириться. Он были счастлив уже от самого факта, что любимая дочка вернулась!

— Ну вот, — подмигнула я ему, — а кто-то мне недавно промывал мозги на тему того, что в Индии возможны только организованные браки, никакой любви… И на тебе!

— У Сонии просто очень понимающая и мудрая мать, — подмигнул мне в ответ и дядя Притам. — Она, как выяснилось, была в курсе событий и даже помогла молодым бежать. Удивительная женщина… — его голос сделался нежным и мечтательным.

— Дядя Притам!.. — воскликнула я, боясь озвучить вслух свою догадку. Он засмеялся и кивнул.

— Ты права. Мать Сонии — та самая особа, которую я любил когда-то… И из-за которой остался в Индии. Но больше — тс-с-с! — ни слова об этом.

На сердце у меня было светло и празднично. Даже вопящий, как резаный, сабдживала не испортил моего рождественского настроения. В конце концов, каждый зарабатывает себе на хлеб насущный так, как умеет… Я даже решила махнуть рукой на свою гордыню и помириться с Максом, когда он вернётся. Подумаешь — разыграл неудачно! Сколько можно дуться и портить себе жизнь. Ведь самое главное — мы любим друг друга, мы нужны друг другу, у нас семья… А тридцать первого декабря можно нарядить пальму и устроить индийский Новый год с оливье (пусть даже без колбасы), винегретом и болливудскими хитами по всем телеканалам!..

Открыв почту, я увидела во входящих новое сообщение от знакомого отправителя с мейлом «dzhin». Канхайя?.. То есть, Макс?.. Что всё это значит, неужели глупые шутки не закончились?

«Хочу загладить свою вину, малыш, — было в письме. — Думаю, ты обрадуешься. Я только что забронировал билеты на двадцать девятое. Прости, раньше не получилось… и у нас будет всего пять дней. Но самое главное — на Новый год мы с тобой летим в Москву! Любящий и преданный — ДЖИНН».

ВСЁ О МОЕЙ МАТЕРИ (НЕ ТАКАЯ, КАК ВСЕ)

Наконец-то весна!.. Я обожаю это время, потому что у нас в Гуджарате[1] самые длинные, самые счастливые школьные каникулы начинаются как раз в конце марта. Целых два месяца свободы, без этих нудных ежедневных: «Да, мэм!.. Нет, мэм!.. Слушаю, мэм!.. Простите, мэм!..» Не надевать противную школьную форму, осточертевшую за годы учёбы, не видеть напыщенную физиономию директрисы мадам Гупты, её выпученные, как у хамелеона, глаза за толстенными линзами очков, её бесцветные губы, всегда собранные в презрительно-брезгливую ниточку… Ах, забыть о школе, забыть — впереди только развлечения и праздники!

А вот моя мама весну просто ненавидит. Она до сих пор плохо переносит здешний климат, хотя прожила в Индии почти шестнадцать лет. В апреле и мае температура воздуха поднимается до плюс пятидесяти в тени, и мама говорит, что это её «убивает и морально, и физически». Мне не нравится, когда она так говорит — даже в шутку. Я вообще не люблю думать о смерти. Сильную жару я тоже недолюбливаю, но помирать из-за неё не собираюсь. Холод я ненавижу куда больше. А маму в эти весенние месяцы даже на улицу не вытащишь до захода солнца. Лежит целыми днями на диване с книжкой, обдуваемая кондиционером, пьёт воду большими стаканами, и только к ночи выходит в сад или на крышу — глотнуть свежего воздуха. Кстати, ни разу не видела, чтобы матери моих подружек и одноклассников когда-нибудь брали книгу в руки. А моя мама читает много, каждый день — ещё одна «странность», которую ей не то чтобы не могут простить, но по поводу которой до сих пор недоумевают и тихонько крутят пальцем у виска.

Да, моя мама странная, по мнению соседей. Все называют её «ангрези»[2], хотя вообще-то она из России. Вечная чужестранка и незнакомка. Но я знаю, что она у меня самая лучшая на свете, я её так сильно люблю!..

А вот дади и дада[3] — бабушка с дедушкой, — её не переваривают. Мама прекрасно знает это и говорит, что они её «просто терпят». Дади, надо сказать, более терпеливая — наверное, примирилась с судьбой за эти годы. Неприязнь к маме она тщательно скрывает за формальным соблюдением приличий. А дада порой очень сурово разговаривает с мамой, глаза метают громы и молнии — ну просто Амитабх Баччан в фильме «Месть и закон». Ему в ней всё не нравится. Он часто сокрушается вслух, что не о такой жене мечтал для своего единственного сына.

Мой папа учился в России на доктора, там же познакомился с мамой, влюбился, сделал предложение, и после учёбы они приехали в Индию, чтобы пожениться. У родственников отца был шок! Папе уже присмотрели здесь хорошую невесту с приданым; дело было почти слажено, родители девушки обещали подарить на свадьбу машину и пятнадцать лакхов рупий[4]. И вдруг — скандал, брак по любви с бесприданницей, ангрези, распущенной иностранкой! Распущенной — потому что, по мнению большинства моих соотечественников, порядочными жёнами могут бытьтолько индианки, а у иностранок нет в жизни никаких моральных принципов. Я, конечно, знаю, что моя мама тоже порядочная — даже получше некоторых местных. Но папе до сих пор, вот уже больше пятнадцати лет, жужжат в уши всякие «доброжелатели»:

— Вот увидишь — скоро она бросит тебя с дочерью и сбежит в Россию с каким-нибудь пилотом!

Папа не любит вспоминать, как тяжело он добивался от дедушки с бабушкой согласия на этот брак. Но мама мне всё давным-давно рассказала, поэтому я в курсе событий. По нашим обычаям, муж приводит жену в дом родителей. Но дада не хотел ничего об этом и слышать. Он сказал, что ноги этой подлой ангрези не будет в его доме, и уж коли сын решил на ней жениться, то окончательно опозорить семью ему никто не позволит. И дада решительно отказался помочь папе в открытии собственной клиники, о чём сам так мечтал раньше.

Папе пришлось уйти из дома, снять крошечную квартирку и устроиться в одной из больниц на низкооплачиваемую ассистентскую работу. С мамой они расписались в суде, официально, пригласив в свидетели старых друзей отца. Религиозного обряда в храме они так и не совершили[5], и потому дада продолжал кричать на каждом перекрёстке, что единственный сын позорит его седины — живёт с иностранкой «во грехе».

Через год после свадьбы родилась я. Да, кстати, забыла представиться. Меня зовут Майя. Мне четырнадцать лет, у меня зелёные, как у мамы, глаза и чёрные волосы. Жаль, что цвет волос у меня папин, и кожа смуглая, как у него — а я хотела быбыть такой же белокожей и светловолосой, как мама… Она вообще самая-самая красивая. Это признают все, даже завистливые соседки-сплетницы. Мамеуже исполнилось тридцать семь лет, но выглядит она, как юная девушка — тоненькая, гибкая, подвижная… Все её индийские ровесницы — толстые неповоротливые тётки с одышкой и кучей других болячек. Меня пугает, что я могу стать такой же. Хотя, конечно, ещё рано об этом думать. Может, у меня мамина наследственность?.. Сама она уверяет, что дело тут не в наследственности, а в образе жизни. Ни одна из всех моих знакомых индийских женщин и абсолютное большинство мужчин не умеют плавать, а мы с мамой регулярно ходим в бассейн, и ещё совершаем по вечерам пробежки в парке.

Ну, так вот. Когда я родилась, дада и дади решили пойти на мировую. Они заявились на съёмную квартиру моих родителей со сладостями и другими подарками. Но с первых минут их визита вспыхнула ссора. Дади не понравилось, что мама одета в джинсы и майку. После родов обтягивать своё тело — какой позор! Ей следовало бы облачиться в целомудренный шальвар-камиз[6], который скрывает грудь, талию, плечи и ноги! А дада обиделся, что мама, приветствуя свёкров, не прикоснулась в знак уважения к их стопам, и не захотел дать ей благословения. Но больше всего их возмутило, что в квартире они не обнаружили алтаря — значит, ни мама, ни папа не делают пуджу[7]! Мама ответила на это, что она христианка, и веру свою менять не собирается, а папа ходит молиться в мандир[8], и это их обоих устраивает. Но дада начал обвинять папу в том, что он должен был заставить жену принять индуизм, иначе в нашей семье никогда не будет счастья. В общем, все перессорились, и прошло два года, пока родственные отношения мало-помалу возобновились. Разумеется, ни о какой особой близости речи не шло — просто поддерживалась видимость семейных связей. Мама всегда злится, когда говорит об этом — её раздражают соблюдения приличий для виду, «как бы люди чего плохого не подумали». Она считает, что честнее вообще не общаться.

— Мы делаем это только из любви к внучке, этому несчастному ребенку! — любит повторять дади.

Не знаю, что она имеет в виду — лично я себя несчастной совсем не чувствую. Мне хорошо. Я люблю бабушку с дедушкой, но маму с папой я всё-таки люблю намного больше. А если честно, маму я люблю даже чуть-чуть больше, чем папу. С ней всегда так интересно, так здорово!.. Я могу с ней говорить о чём угодно, и мне никогда не бывает скучно, потому что мама знает практически всё!

Кстати, разговариваем мы с мамой только по-русски. Хотя я была в России всего четыре раза, мама всё-таки считает, что мне нужно хорошо знать этот язык. Она говорит, что ни на каком другом языке не смогла бы дать своему ребёнку столько, сколько на русском. При этом у неё самой совершенный английский, а также отличный хинди и сносный гуджарати. По этому поводу тоже были крупные ссоры с папиной родней. Когда дада и дади услышали в первый раз, что мама разговаривает со мной по-русски, они начали кричать, что «ребенок свихнётся», что нельзя загружать мозг малышей таким «ненужным мусором», как иностранный язык. Мама ответила, что для неё русский язык — не иностранный, а родной. Она рассказывала мне, что, едва научившись связно говорить, я частенько смешивала в речи английские, индийские и русские слова. Бабушка с дедушкой скорбно воздевали руки, взывая к небесам:

— Мы же предупреждали! Ай, Рам[9], дай хоть каплю ума этой бестолковой ангрези! Она загубит нашу внучку, сделает её сумасшедшей!

Но постепенно в моём сознании всё встало на свои места, и я сообразила, с кем и как мне нужно общаться. С мамой — на русском, с папой и его родней — на хинди, с учителями — на английском. Гуджарати мне так и не дался, но это не беда, потому что все друзья нашего дома отлично знают хинди.

Больше в мамины методы воспитания дада и дади не вмешивались. Самоустранились. Иногда, когда я гощу у них во время каникул, и что-то в моём поведении им не нравится, дади в сердцах может воскликнуть:

— О, боги, какая же невоспитанная эта девчонка, мне стыдно за неё! Совершенно отсутствуют хорошие манеры!

А дада недовольно бурчит:

— Ну, так есть в кого…

Понятно, кого он имеет в виду. Я предпочитаю помалкивать, хотя, на самом деле, что касается хороших манер — той же дади не мешало бы самой поучиться. Я, например, считаю совершенно неприличным громко отрыгивать после еды, тем более женщинам! Мама говориламне, что воспитанные люди так себя не ведут. А ещё некрасиво чавкать и разговаривать с набитым ртом. Но я не делаю дади замечаний, уважая её старость.

Вообще-то, если честно, с мамой ссорятся не только родственники отца. На папу тоже иногда находит. Уф-ф-ф, я ненавижу, когда мои родители ругаются! Особенно если причина какая-нибудь пустяковая. Мама говорит, что они оба слишком эмоциональные, и им бывает трудно сдержаться и не наговорить друг другу кучу обидных слов.

Но больше всего я не люблю, когда мама плачет. Ах, как же я это не люблю!!! Мое сердце сжимается в комочек и мне хочется визжать, колотить стёкла, швырять предметы — только бы не видеть её слез. Наверное, я тоже эмоциональная…

Хуже всего, когда родители стараются скрыть от меня свои скандалы. Они запирают дверь в спальню, и я слышу оттуда их злой шёпот. А потом мама выходит с красными глазами и натянуто улыбается мне напряжёнными губами. Вот эту её фальшивую насквозь улыбку я терпеть не могу. Папа в такие дни уходит из дома и пропадает до поздней ночи у дяди Битту, своего лучшего друга. Они играют там в шахматы и пьют чай, бесконечно разговаривая о политике. А мама долго не ложится спать, ждет возвращения отца.

— Волнуешься? — спрашиваю я её. — Не беспокойся, он скоро придет. Ты же его знаешь, подуется-подуется и сам первый прибежит мириться и просить прощения!

Мама притворно сердится на меня, хотя ей совсем не хочется:

— Ой, не рассуждай с умным видом о том, в чём не разбираешься, а?! И вообще, с чего ты взяла, что мы поссорились?..

— Ой, не считай меня совсем уж маленькой несмышлёной идиоткой, а?! — отвечаю я ей практически с такими же интонациями.

Она не выдерживает и начинает смеяться. Этого-то я и добивалась!.. У меня вообще хорошо получается изображать других людей. Я хочу, когда вырасту, поехать в Болливуд и стать актрисой. По большому секрету — я влюблена в Шахида Капура, и мечтаю сыграть с ним в одном фильме. Ну и что, что он намного старше меня? Шахрукху Кхану, например, уже сорок пять, а с ним в фильмах до сих пор снимаются девятнадцатилетние девушки! Мою тайну про Шахида не знает никто, даже мама. Но идею с Болливудом она поддерживает и вообще говорит, что у меня всё получится. Папа, конечно, будет возражать. А дада, наверное, вообще взбесится — для него будет немыслимым позором, если внучка появится на экране, да ещё станет изображать любовь с каким-нибудь актером! «Порядочные девушки никогда не пойдут ни в модели, ни в актрисы», — часто повторяет он, и по этой причине совсем не любит современных фильмов. Постоянно пересматривает на DVD всякое старьё с Дилипом Кумаром и Саирой Бану[10].

Поздно ночью, лежа в постели в своей комнате, я слышу внизу осторожный звонок в дверь. До меня долетают тихие голоса, но, сколько я ни напрягаю слух — смысл слов разобрать невозможно. Наконец, доносится негромкое хихиканье… Смеются. Значит, всё хорошо! Я вздыхаю с облегчением и моментально засыпаю.

Раньше у папы было два лучших друга, Битту-чача[11] и Рахул-чача. Теперь остался только дядя Битту. С Рахулом папа поссорился из-за мамы. Мне тогда было лет семь, я многого не понимала, кое-что уже подзабылось. Помню, Рахул-чача часто приходил к нам домой, пока папа был на работе у себя в клинике (к тому времени он уже открыл собственную больницу и стал одним из лучших хирургов в городе). Хоть маму и удивляло, что папин друг приходит в его отсутствие, поначалу она встречала Рахула-чачу приветливо, угощала чаем, вежливо расспрашивала о делах, о семье и детях. Он всегда говорил, что просто проезжал мимо и решил заскочить. Но с каждым новым его визитом на мамином лице стало проступать выражение смутного беспокойства. Она уже не была так доброжелательно настроена, отвечала сухо и односложно. Однажды я играла в саду и услышала в доме какой-то непонятный шум. Заглянув через застеклённую дверь веранды на кухню, я увидела, как мама что-то сердито выговаривает дяде Рахулу, а он стоит перед ней злой, с пылающим лицом, и прижимает ладонь к щеке. Что они говорили, мне было не расслышать, но я видела, как мама категорично взмахнула рукой, делая жест, который можно было истолковать только как «Убирайся отсюда!» и никак иначе. Рахул-чача сказал что-то резкое и быстро вышел из кухни. Оставшись одна, мама обхватила голову руками и сползла по стене на пол. Я понимала, что она чем-то страшно расстроена и взволнована, но интуиция подсказывала мне — я не должна сейчас подходитьи спрашивать, что случилось, это не моё дело.

Вечером с работы вернулся папа. Он был очень зол, я сразу поняла это по его лицу. Сначала я думала, что он злится на Рахула-чачу за то, что он обидел маму. Но, оказалось, отец был почему-то недоволен маминым поведением. Меня отослали в детскую; я боялась ослушаться и выйти, но и через плотно закрытую дверь до меня долетали обрывки их ссоры на первом этаже. На этот раз они даже не старались понизить голос.

— …Мой лучший друг!.. как брат!.. с детства!.. нет оснований не верить!.. — слышала я отрывистые выкрики отца, на что мама отвечала:

— …Доверять собственной жене!.. унизительно доказывать!.. мне нечего стыдиться!..

Как же мне было страшно! Я не соображала, что происходит, только сидела и дрожала в своей комнате. Мне казалось, что папа сошел с ума и может убить маму. Теперь-то я понимаю, что, скорее всего, дядя Рахул, влюблённый в маму и не добившийся взаимности, оклеветал её в глазах отца, чтобы обезопасить себя. Может, он сказал, что мама сама признавалась ему в любви — чего ещё можно ожидать от этих развратных ангрези — ну, что-то в этом роде. Индийские мужчины вообще мастера сочинять.

Эта ужасная ссора длилась около часа. Затем они сбавили тон. Я старалась разобраться в происходящем и прикладывала ухо к двери, но отворить её совсем и открыто подслушивать всё-таки не решилась. То, что я услышала, не укладывалось в голове. Папа плакал!.. Плакал и просил прощения, а мама успокаивала его. Я опять улавливала лишь короткие обрывки фраз:

— …Ради тебя всё оставила… — говорила мама. — Ради любви… И ты ещё можешь в этой любви сомневаться?

Папа отвечал:

— Всегда боюсь, что ты несчастна… очень люблю… что я тебе дал?.. была профессия в России… стала домохозяйкой… в четырёх стенах…

— Я счастлива здесь, с тобой…

В конце концов, уже во втором часу ночи сон сморил меня, и я уснула прямо на полу перед дверью, прижимаясь ухом к щели под ней. Позже родители обнаружили меня и осторожно перенесли в кровать. На следующий день никто не спросил, почему я заснула таким странным образом. Слава Богу, родители выглядели абсолютно довольными и помирившимися. А дядя Рахул больше никогда не появлялся в нашем доме. По-моему, он вообще переехал из города в другое место; во всяком случае, я ничего о нём не слышала и не знаю до сих пор. Да мне это и неинтересно.

Кстати, насчет «домохозяйки». Мама говорит, что ей не нравится это слово, и что сама она себя домохозяйкой не считает. Прежде всего она «хранительница семейного очага». Мне не совсем ясен смысл этой фразы, но, в отличие от всех матерей моих друзей, которые тоже нигде не работают, мамин образ жизни совершенно иной, непонятный многим местным женщинам — чтение, спорт, танцы, компьютер, фотография… Мама говорит, что нельзя допускать, чтобы тебе было нечем заняться. Она уверяет, что ей не бывает скучно никогда, даже если она находится совершенно одна — потому что она самодостаточный человек.

Между тем хозяйка она тоже хорошая. Вообще-то у нас есть служанка Прия — она ежедневно приходит и делает уборку в доме, а также иногда помогает с готовкой, особенно если мы ждём гостей к ужину. Но на кухне мама чаще предпочитает возиться сама. Она прекрасно готовит индийские, русские и европейские блюда, только роти[12] не делает. Не потому, что слишком сложно — как раз наоборот, мама считает роти самым примитивным и потому безвкусным индийским блюдом.

— Ничто ни с чем и ни о чём, — говорит она презрительно. — Как будто сено жуешь. Уж лучше простого хлеба купить.

Я с ней солидарна, тоже никогда не ем роти. Предпочитаю паратхи, нааны, ширмал и пури[13]. Я вообще люблю хорошо поесть. На праздники мама всегда печёт свой фирменный торт с киви, бананами, шоколадом и варёной сгущенкой. Все мои друзья от него в восторге, и поэтому каждый год с нетерпением ждут моего дня рождения.

Кстати, дада и дади никогда не едят в нашем доме, подчёркнуто вежливо отклоняя все приглашения на ужин — даже на день рождения не приходят. Они оба очень религиозны, и не едят ни мясо, ни курицу, ни рыбу, ни даже яйца. А папа ест. «Он испортился в России!» — сердито говорит о нём дада. На самом-то деле, я знаю — папа мне рассказывал — что он всегда, с самого детства мечтал есть мясо, но не смел ослушаться родителей. В школе он дико завидовал тем одноклассникам, которые приносили с собой сэндвичи с омлетом или даже настоящие гамбургеры. Россия тут ни при чём, просто, став самостоятельным, папа осуществил свою давнюю мечту. Он не ест только говядину, потому что корова считается у индуистов священным животным. Мама из уважения к его чувствам никогда не готовит дома говядину, хотя ей религия этого и не запрещает.

Да, о религии… Родители не давят на меня в этом вопросе, предпочитая, чтобы я сама сделала осознанный выбор, когда захочу. Хотя я знаю — и дада, и дади, и папа мечтают, чтобы я стала индуисткой — хинду, ежедневно делала пуджу и ходила в мандир. А я не уверена, что мне это надо… Я знаю — Бог есть, я верю в него, но зачем обязательно давать своей вере какое-то название и следовать определенным религиозным канонам?.. По-моему, это глупо, и самому Богу совершенно не нужно. Главное, чтобы Бог был внутри, в сердце… Правда, мне нравятся индуистские праздники вроде Дивали и Холи[14], но я и Рождество тоже очень люблю, и Пасху, и Новый год… А вот этой межрелигиозной вражды вообще не понимаю. Христиане-то ещё ничего, но папа и бабушка с дедушкой совершенно не выносят мусульман, хотя ни один мусульманин не сделал им ничего плохого. У меня есть одноклассник-мусульманин — Салим. Он классный парень, с ним всегда есть, о чем поговорить, не то, что с другими мальчишками, которые только и знают, что обсуждать крикетные матчи и как накачал мускулы Салман Кхан[15] для нового фильма. У Салима милая семья и очень приветливая мама, она всегда угощает меня традиционной мусульманской пищей — бириани и кебабами[16]. Папа недоволен нашей дружбой, но маме тоже нравится Салим, и она никогда не запрещает мне приглашать его в гости и самой ходить к нему. Эх, если бы я уже не была влюблена в Шахида Капура, то, пожалуй, могла бы выйти замуж за Салима. Он хороший. Да только папа никогда не позволит мне связать свою судьбу с мусульманином…

Так о чём это я?.. Ах, да — весна, каникулы. Но на этот раз моя радость от свободы неожиданно омрачилась. Я только что узнала, что мама улетает в Россию на целый месяц.

— Сил моих больше нет выносить эту жарищу, я скоро превращусь в варёного рака! — жалуется она мне, укладывая вещи. — Нужно развеяться, освежить мозги, вдохнуть родного питерского воздуха, прогуляться по Дворцовой площади, постоять над Невой… Иначе я просто деградирую, стану ленивой тупой толстой бабой! Ты хочешь, Майка, чтобы твоя мама стала тупой? — спрашивает она со вздохом.

Нет, я не хочу, чтобы мама стала тупой. И я не хочу, чтобы ей было плохо. Но я также не хочу, чтобы она на целых четыре недели оставила нас с папой одних…

— Почему ты не берёшь меня с собой? — тихо спрашиваю я, протягивая ей тёплый свитер, который она бросает на дно чемодана.

— Здрасьте, пожалуйста! — мама всплёскивает руками и смотрит на меня в непритворном изумлении. — А кто ныл, что больше никогда в жизни не поедет в Россию, пока там лежит снег?.. Ты же ненавидишь мороз, слякоть и ветер… А в марте в Питере ещё ой-ей-ей как холодно.

Это правда. Зимой я была в России всего один раз, но мне хватило, чтобы понять — отныне приезжаю туда только летом! Не в первый раз мама летит на родину одна, даже не знаю, почему я так расстроилась… Тем более, она всегда привозит из России такие классные подарки!

…На следующий день мы с папой отвозим её в аэропорт. Папа молчалив и мрачен. Он всегда такой, когда мама улетает на родину. А мама, наоборот, радостно возбуждена, мысленно она уже не с нами, её глаза горят лихорадочным блеском предвкушения питерских встреч и развлечений, она даже не пытается скрыть своего нетерпения. Если честно, я не очень люблю её в этот момент.

— Ну, пока, карапузики! — целует она нас с папой по очереди. — Не скучайте. До встречи…

Мы стоим и молча смотрим ей вслед.

— Как ты думаешь, она… вернётся? — спрашивает вдруг папа жалобно дрогнувшим голосом. Сильный, уверенный в себе мужчина выглядит сейчас как испуганный мальчик, который боится остаться один.

— Ну конечно, глупый! — отвечаю я нарочито беззаботным тоном и сама слышу фальшь в своём голосе. — Мама без нас жить не может!

— Без тебя — да… А вот без меня… — он не договаривает, сообразив, что такие разговоры — не моего ума дело.

И тут я вдруг вспоминаю, как несколько дней назад, лёжа на диване в гостиной, папа нечаянно заснул прямо перед телевизором. Мама подошла к нему, присела на краешек дивана и долго-долго вглядывалась в спящее лицо. Затем принесла плед, осторожно укрыла папу, отвела прядку волос с его лица и с невыразимой нежностью тихонько поцеловала в лоб.

— Не переживай. Она к нам вернётся. Обязательно вернётся, — уверенно говорю я и крепко пожимаю его руку.

ЧЕННАЙСКИЙ ЭКСПРЕСС

Наш поезд уходил из Аллеппи в четыре часа дня. Мы едва не опоздали на станцию — а все из-за Катюхи, которая некстати принялась торговаться в придорожной лавчонке за килограмм халвы.

— Нашла время! — буркнул я для порядка, когда мы, запыхавшись, влетели в вагон «Chennai Express» за пару секунд до отправления и плюхнулись на свои места.

— Ты ничего не понимаешь! — она любовно огладила промасленный свёрток, из которого поблескивал тугим бочком брусок инжирно-ананасовой вкуснятины. — Завтра утром мы будем уже в другом штате… А уехать отсюда, не прикупив напоследок знаменитой местной халвы — это преступление!

Я усмехнулся про себя. У неё всё было «преступлением» — будучи в Аллепи, не прокатиться по тамошним каналам на хаусботе (плавучем доме); покидая Варкалу, не заехать на слоновью ферму, чтобы покормить трогательных ушастиков бананами; гуляя по Кочину, не посетить представление национального театра катхакали; добравшись до Муннара, не закупиться впрок чаем, собранным на местных горных плантациях… Катюха пила жизнь жадно, захлёбываясь, не отказываясь ни от одного предложенного удовольствия. Я потакал этим её милым слабостям, следуя справедливому принципу «чем бы дитя ни тешилось». К тому же, находясь с ней рядом, я и сам становился как-то наивнее и восторженнее, словно весь налёт московского цинизма смывало бурными потоками непосредственной радости, которую она изливала на окружающих. В общем, я был влюблён как ненормальный…

Наш вагон именовался третьим классом, но был оснащён кондиционерами. Здесь обычно путешествовали индийцы среднего достатка. Население попроще покупало билеты в сидячие вагоны или в так называемые «слиперы». Мы с Катюхой, конечно, являлись в некотором роде экстремалами, но не до такой же степени — естественной вентиляцией в слиперах служили окна без стёкол, что в условиях сорокапятиградусной жары не очень-то помогало. А наш третий класс, право, был совсем неплох. Он напоминал российский плацкарт, вот только, помимо привычных верхних и нижних, здесь имелись ещё и средние полки. Мы урвали лучшие места в конце вагона, и напротив нас не было никаких попутчиков, только голая стена. Этакая уютная трёхместная комнатка без дверей… ну, а если третий пассажир не подсядет, путешествие вообще можно будет считать идеальным.

Изящным движением ноги Катюха задвинула свой рюкзак под полку и сладко потянулась, после чего последовало откровение:

— Я бы сейчас выпила чаю с халвой.

Подруга принадлежала к той категории пассажиров, которые начинают есть в поезде сразу же после отправления. Она постоянно что-то жевала, хомячила, смаковала, лопала… и при этом сохраняла идеальную фигуру — предмет зависти всех её подружек и моей гордости перед друзьями.

Словно в ответ на пожелание, дверь тамбура распахнулась, и на входе возник щуплый усатый индиец в униформе «Ченнайского экспресса». Он набрал в лёгкие побольше воздуха и пронзительно заголосил на весь вагон:

— Чаий-чаий-чаааииий, гарам-гарам чааааааааиииииий!!!!

Вообще, судя по тому, сколько всего предлагают пассажирам в индийских поездах, то в пути совершенно нечего делать, кроме как жрать. Не считая традиционных завтрака-обеда-ужина, работники кухни постоянно разносят сэндвичи или самосы, уговаривают испить чая, кофе или супа (да-да-да, именно так и говорят: «Супа томатного попить не желаете?»). Это не считая того, что на каждой новой станции в вагоны вваливаются ещё и местные торговцы с разнообразными предложениями: от свежей гуавы — до чипсов и мороженого. Катюха всегда с удовольствием пробует всё, что дают. За время нашего почти полугодового путешествия у неё даже ни разу не заболел живот, остаётся только подивиться такому пищеварению.

— Два чая, пожалуйста, — попросила она по-английски. Это подразумевалось по умолчанию — если она хочет чай, то я тоже хочу чай, моего мнения никто не спрашивал. Я и не спорил, а с удовольствием подчинялся её милым приказам.

Чайвала нацедил подслащенного кипяточка в пластмассовые стаканчики, положил туда чайные пакетики и плеснул молока. Сейчас уже и не разберёшь, то ли британцы привнесли в Индию традицию пить чай исключительно с молоком, то ли индийцы, напротив, научили своих колонизаторов этой премудрости. Пойло, которое предлагают в поездах, вряд ли может по праву считаться чаем, но вообще этот напиток с молоком, корицей, кардамоном и имбирём бывает очень и очень неплох…

Разносчик забрал деньги и двинулся дальше по узкому проходу между полками, продолжая выкрикивать «чай-чай-чай», а мы с Катюхой обнаружили, что в дверях тамбура стоит невысокая молодая индианка в цветастом сари. Встретившись с нами взглядом, она несколько смущённо улыбнулась и кивнула в сторону нижней полки:

— Не позволите пока присесть здесь? Моё место — на самом верху…

Английский её был грамотным и почти без того жуткого акцента, который присущ всему местному населению.

— О, так вот кто наша соседка, — протянула Катюха и с готовностью подвинулась. — Конечно-конечно, садитесь!

Индианка опустилась на сиденье, продолжая мило улыбаться.

— Вы куда едете? Тоже до Ченная? — подступилась моя спутница с расспросами.

Девушка кивнула.

— Да, на свадьбу своей кузины…

— Меня зовут Катя, — представилась тем временем подруга. — Его — Саша, — последовал лёгкий кивок в мою сторону.

— Мадхумалати, — отозвалась та и, подумав, добавила для полноты картины:

— Мадхумалати Нампутири.

Мы с Катюхой переглянулись, едва сдерживаясь, чтобы не заржать.

— Можете звать меня просто Мадху, — заметив нашу реакцию, поспешно предложила девушка.

— Не имя, а просто песня! — восхитился я вслух. — У южан вообще такие… эээ… длинные имена! То ли дело центральная Индия, там все просто — Радха, Гита, Прия…

— Ну, так у нас и сам язык не похож на хинди, — заметила она. — Мы говорим исключительно на малаялам.

— Ага, я обратила внимание, что когда керальцы разговаривают, — вмешалась Катюха, — у них как будто горсть мелких камешков перекатывается во рту. Все время забываю, как называется столица штата Керала?

— Тируванантапурам, — кротко улыбнулась Мадху. Мы с Катюхой всё-таки не выдержали и расхохотались.

— Как это вообще можно выговорить с первого раза без запинки? Это какая-то скороговорка… — заметил я. — Хотя, наверное, русский язык тоже невыразимо труден и ужасен для слуха индийцев.

— Вы русские? — Мадху понимающе кивнула и перекинула через плечо длиннющую косу в руку толщиной. — С каждым годом в Керале всё больше и больше ваших соотечественников. Нравится Индия?

— О, да! — выдохнули мы хором с Катюхой. — Удивительная страна!

— А где вы уже успели побывать?

— Везде, — усмехнулся я. — За полгода исколесили всё с севера до юга, от Кашмира до Каньякумари…

Это прозвучало практически как строчка из популярного индийского хита, и мы все втроём весело рассмеялись. Мадху была определённо симпатичной и жизнерадостной девушкой, так что ни я, ни Катюха уже не испытывали досады от того, что с нами едет третий попутчик. Она и внешне была красавица: не чёрная, как большинство жительниц юга, а вполне светлокожая, с прекрасной белозубой улыбкой и лучистыми карими глазами. Ну просто звезда Болливуда!

Мы весело и непринуждённо болтали друг с другом около часа — ровно до тех пор, пока поезд не остановился на станции Эрнакулам. Наша соседка моментально напряглась и со странным выражением лица уставилась на дверь тамбура.

— Ты кого-то ждёшь, Мадху? — поинтересовалась Катюха. Индианка ничего не ответила, продолжая смотреть на вход застывшим взглядом и покусывая губы от волнения. Наконец, дверь распахнулась, и в вагон ввалилась группа индуистских священнослужителей. Все они были практически голыми, если не считать пёстрых лунги на бедрах. Вагон моментально наполнился смешанным запахом благовоний и местной противокомариной мази. Помнится, когда мы с Катюхой впервые унюхали этот жуткой смрад, то едва не спятили: было полное ощущение того, что рядом с тобой расположился бомж, не мывшийся и не менявший бельё как минимум полгода.

— Эта мазь-убийца не только комаров отпугивает, но и всех людей в радиусе километра, — обратился я по-русски к Катюхе, а затем повернулся к нашей индийской спутнице, чтобы перевести ту же шутку на английский. Однако то, что я увидел, заставило меня прикусить язык: Мадху была бледна, как смерть; она вжалась спиной в стену и краем сари пыталась закрыть своё лицо.

— Что ты… — начал было я, но она только махнула на меня рукой, призывая к молчанию. Я удивился, но послушно заткнулся. Тем временем группа брахманов прошла вглубь вагона и принялась шумно устраиваться на своих местах. Мадху немного расслабилась и шумно выдохнула, а затем перевела на нас с Катюхой виноватый взгляд.

— Я вас напугала, простите… Просто в той компании находится один человек, с которым я не хотела бы встречаться, — неохотно пояснила она. — Если бы он меня увидел, то… Впрочем, неважно, — она отмахнулась и устало откинула со лба прядь выбившихся волос.

— Кто он? — тут же оживилась Катюха, страсть как любившая всевозможные интриги и прочую Санта-Барбару. — Вы с ним знакомы?

— Знакомы, — Мадху недобро усмехнулась. — Я бы всё на свете отдала, чтобы наше с ним знакомство никогда не состоялось… О, это страшный человек, хоть и прикрывается маской святоши. Настоящий ракшас!

Катюха осторожно выглянула из нашего отсека и обернулась в ту сторону, куда проследовала группа священнослужителей.

— Который из них? — спросила она вполголоса.

— Самый высокий, бритый наголо, с ниткой чёрно-белых бус на шее, — пояснила Мадху и умоляюще добавила:

— Только, пожалуйста, осторожнее… Не надо привлекать его внимание. Не дай Бог, он меня увидит…

— А ты как будто ждала его появления, — заметил я. Она кивнула:

— Я не была уверена, но предполагала… Завтра в Ченнае будет проходить один важный религиозный фестиваль, а местные брамины ездят на него ежегодно.

Катюха тем временем нашла нужный объект и с пристрастием изучила его.

— Неприятная рожа, — заявила она наконец в качестве вердикта. — Не на священнослужителя похож, а, скорее, на боксёра. А зовут его как? — повернулась она к Мадху. — Наверняка и имя дурацкое…

— Бадрипрасад Сомаяджи, — ответила индианка. В другой ситуации я не преминул бы захохотать над очередным сложносочинённым керальским именем, но в голосе Мадху было столько еле сдерживаемой глубокой ненависти, что я предпочёл не шутить по этому поводу.

— И всё-таки, что он такого ужасного сделал? — спросил я. Мадху помедлила с ответом, но все же через силу выговорила:

— Он мне жизнь сломал…

Большего от неё нам добиться не удалось, и я отстал со своими неуместными расспросами. Видно было, что разговоры об этом типе доставляют девушке настоящие моральные страдания. Катюха, доброй души человек, постаралась отвлечь все мысли Мадху от столь неприятного ей пассажира и, кажется, у неё это получилось. Вскоре Мадху разулыбалась, на её щёки снова вернулся нежный румянец, она принялась смеяться шуткам моей подруги и, как и раньше, оживлённо с ней болтать. Однако, когда по вагону засновали разносчики с комплексным ужином, упакованным в коробки, девушка отказалась от еды и отправилась к себе на верхнюю полку — укладываться спать.

— Завтра вставать рано, — объяснила она нам, — хочу хорошенько выспаться…

Мы не стали навязываться со своим общением и поужинали с Катюхой вдвоём. Подруга периодически оглядывалась на другой конец вагона и с пристрастием выискивала глазами того самого бла-бла-бла-бла-джи, но он вёл себя спокойно и ничем не выделялся из компании духовных собратьев. Поужинав, брахманы монотонным многоголосьем нараспев затянули какую-то мантру, но, в общем-то, от них больше не было никаких неудобств.

— Как ты думаешь, чем этот мужик насолил Мадху? — спросила меня Катюха вполголоса. Я пожал плечами.

— Да кто ж их разберёт… Может, она была в него влюблена и хотела замуж, а он посвятил свою жизнь богослужению?

— Саш, ну ты как будто «Поющих в терновнике» начитался, — фыркнула она. — Посмотри сначала на неё, а потом на него внимательно… Разве такая куколка, как Мадху, способна полюбить этакую гориллу?

Впрочем, гадать можно было сколько угодно, а узнать правду всё равно было не у кого. К девяти часам вечера большая половина вагона отправилась на боковую, и мы с Катюхой решили, что нам тоже пора ложиться — подъём и впрямь предстоял ранний, поскольку в Ченнай поезд прибывал без четверти семь.

Спал я скверно: то и дело просыпался, ощущая какое-то неприятное волнение. Дело, наверное, было в том, что пассажиры в вагоне, как на подбор, являлись источниками всевозможных беспокойств. Прямо через стенку от меня расположился столетний дед, во сне беспрерывно храпящий и оглушительно пукающий. Через проход на верхней полке спал нервный молодой человек, внезапно громогласно заоравший в ночи:

— Вот дерьмо! Моя одежда упала вниз!..

Во втором часу ночи сосед того парня, с нижней полки, вдруг всполошился, что ему пора выходить. Он зажег верхний свет за полчаса до выхода, перебудив всех близлежащих, и вопил при этом на весь вагон:

— Это станция Салем?! Нет?! А когда же Салем?!!!

«Дурдом какой-то», — подумал я устало, закрывая уши жиденькой подушкой. Беспричинное беспокойство всё усиливалось. Порывшись в походной аптечке, я достал оттуда капсулу «тагары» — индийской валерьянки, и торопливо проглотил, запив водой из бутылки. «Может, хоть ненадолго получится уснуть…» Что самое обидное — Катюху весь этот шум вокруг нисколько не беспокоил, она дрыхла, как младенец, подложив ладошку под щеку. Судя по тому, что с верхней полки не доносилось ни звука — Мадху тоже крепко и безмятежно спала.

…Мне казалось, что я вовсю бодрствую, однако очнулся от того, что меня с силой трясут за плечо. Выплывая из странного полубреда-полусна, я увидел перед собой встревоженную физиономию Катюхи.

— Что случилось? — испугался я. Она пожала плечами.

— А я знаю? Все бегают, орут, суетятся… Я ничего не понимаю, а ты дрыхнешь, как слон! Мне страшно…

И в самом деле, я услышал взволнованные голоса в вагоне. Я приподнялся, опираясь на локоть, и осмотрелся. Судя по черноте за окном, ещё не рассвело. Поезд стоял. Я достал мобильник и вгзлянул на время — почти пять часов утра.

Мимо нас по проходу пробежало двое взбудораженных браминов, а затем, с той же скоростью — в обратном направлении, только уже в сопровождении полицейского. Похоже, дело запахло жареным…

— Что происходит, брат? — окликнул я по-английски молодого индийца, который ночью уронил свою одежду с верхней полки и ругался при этом.

— О, вы не в курсе? У нас человек выбросился из поезда! — пояснил он охотно, радуясь тому, что нашлись свежие уши. — Сразу насмерть…

— Кто же это? — ахнула Катюха. Парень махнул рукой в противоположный конец вагона:

— Один из тех брахманов. Ну, может помните — такой высокий, лысый…

Он ещё не успел договорить имени этого самоубийцы, как мы с Катюхой переглянулись, моментальным внутренним чутьём догадавшись, о ком идёт речь.

— …Бадрипрасад Сомаяджи! — выпалил индиец. Не сговариваясь, мы с Катюхой одновременно подняли глаза к верхней полке, на которой спала Мадху — она была пуста.

— Только один человек выбросился? — быстро спросила подруга. Собеседник вытаращил на неё глаза.

— А что, вам мало?

— Да нет, это я так… — она махнула рукой и стрельнула в меня выразительным взглядом.

— Вы не видели, случаем, куда подевалась наша соседка сверху? — осторожно спросил я парнишу.

— Ну вот ещё, откуда? — отозвался тот. — Я спал, а потом поезд остановился, все завопили и засуетились — не до того было, чтобы отслеживать количество пассажиров. Тут такие дела страшные творятся…

— А откуда сведения, что этот брахман выбросился из поезда сам, а не… — Катюха осторожно подбирала слова., — а не кто-то столкнул его?

— Так свидетели были, — охотно пояснил он. — Двое мужчин задержались возле умывальника в тамбуре, разговаривали. И тут вдруг из вагона вылетает этот самый Сомаяджи, бледнющий, абсолютно неадекватный, подбегает к двери и сигает вниз на полном ходу. Ну, эти ребята и дёрнули сразу же стоп-кран… Да только поздно уже было.

Из-за суматохи с полицией и самоубийством поезд отправился только полтора часа спустя. Мы с Катюхой всерьез обеспокоились тем, что можем опоздать: в десять часов утра из Ченная отходил наш паром до Андаманских островов. К тому же, Мадху так и не появилась, что усиливало наше беспокойство. Ей ведь тоже надо было ехать до Ченная, так почему же она сошла раньше?

— Как ты думаешь… — осторожно подбирая слова, спросила меня Катюха, — она его… убила? Ну, не в прямом смысле, конечно, но… это она каким-то образом довела его до самоубийства?

— Да ну, ерунда, — ответил я бодро, хотя вовсе не ощущал такой уж уверенности. Ужасно хотелось спать, но из-за нервного перенапряжения мы даже не пытались прилечь, а только пили крепкий чай и кофе — разносчики горячих напитков, несмотря на случившуюся трагедию, исправно таскались по вагонам и привычно завывали мерзкими голосами: «Чаий, гарам-гарам чаииий, кофи-кофи, коффиии!..»

— Послушай! — ахнула вдруг Катюха. — А ты обратил внимание, что на полке Мадху нет постельного белья?

Я, видимо, слегка отупел от недосыпа, и поэтому только переспросил:

— И что всё это значит? Что она — вагонная воровка, промышляющая простынями да наволочками сомнительной свежести?

— Да нет же, — подруга махнула рукой, — белья на её полке не было ИЗНАЧАЛЬНО. Даже когда она легла спать. И есть она не стала, даже не взглянула на разносчика еды, когда он появился… Я только сейчас вспомнила, меня уже тогда что-то смутило, но я не сообразила, что именно… А теперь поняла! — торжествующе выговорила она.

— А я пока ни черта не понимаю, — признался я в смущении. — Что, Мадху — йогиня, посвятившая свою жизнь аскезе?

У Катюхи горели глаза и щёки от волнения цвели ярким румянцем.

— Я пока сама не уверена… Чтобы убедиться, мне нужно кое-что погуглить!

Она с жаром схватилась за свой айфон, чтобы выйти в интернет.

— Что ты собираешься искать? — заинтересовался я.

— Имя Мадху. Полное имя… Мадхумалати… Блин, какая же у неё фамилия, ты не помнишь?

— Спроси, чего полегче, — усмехнулся я.

— Ладно… — бормотала Катюха, тыкая пальцем в кнопки. — Мы пойдем другим путём… Вводим такое сочетание: MADHUMALATI TRAIN CHENNAI EXPRESS… Ага, ага… так, это не то… Ага, есть! Мадхумалати Нампутири, я нашла!!! — завопила она торжествующе. Я глянул через её плечо на экран айфона и увидел кучу ссылок с заголовками на английском: «Жуткое изнасилование в Ченнайском экспрессе», «Трагедия в поезде», «Молодую девушку зверски изнасиловали в туалете экспресса» и прочая.

— У меня сейчас мозг взорвётся, пощади! — взмолился я. — Что там написано?

Катюха читала одну из статей по ссылке, и даже шевелила губами от напряжения, мысленно переводя текст с английского на русский.

— Вот, слушай! — объявила она наконец. — В прошлом году, в этом самом поезде, в это самое время из Аллеппи в Мадрас ехала девушка по имени Мадхумалати Нампутири. Она направлялась на свадьбу кузины. Однако на торжество бедняжка не попала. Неизвестный жестоко изнасиловал её ночью в одном из туалетов и вышвырнул из поезда. Наутро её, полуживую, нашли жители одной из местных деревушек, и доставили в больницу. Ты понимаешь теперь? — она взглянула мне в глаза. — Понимаешь, что всё это значит, и кто был тем загадочным насильником?!

— Ты хочешь сказать… Бадрипрасад? Именно это Мадху имела в виду, когда говорила, что он сломал ей жизнь?

— Вот именно, — Катюха многозначительно кивнула.

— Но погоди… Ты говоришь, это случилось в прошлом году… Но в этот раз Мадху тоже ехала на свадьбу кузины! Сколько же у неё двоюродных сестёр в Мадрасе?

— Сашок, бедненький, ты просто не выспался, — Катюха с сожалением покачала головой. — Неужели ты не понял, что поездка к кузине на этот раз была просто прикрытием, легендой? Мадху села в этот поезд не ради свадьбы, а исключительно ради того, чтобы дождаться появления своего насильника. Она знала, что в Мадрасе проходит религиозный фестиваль, и знала, что Бадрипрасад наверняка тоже туда поедет. Она хотела отомстить!

— Всё-таки не понимаю, — я помотал головой. — К чему такие сложности? Если она знала, кто он, знала его имя, то почему бы ей просто не заявить в полицию и помочь следствию?

— А вот тут и кроется вся соль… — Катюха помедлила. — Пожалуйста, не пугайся, когда я прочитаю тебе ещё кое-что.

— Да куда уж больше пугаться, — выдохнул я, приготовившись, однако, к самому худшему.

— Везде написано, что Мадху скончалась в больнице от полученных травм. То есть, год назад этой девушки не стало.

Я открыл рот.

— Мадхумалати Нампутири умерла, — жёстко повторила Катюха. — И, по-моему, в этом вагоне её никто и не видел, кроме нас с тобой… да того самого брахмана. Неизвестно, каким способом она заставила его выпрыгнуть на полном ходу из поезда. Может быть, просто показалась ему на глаза, и он дико испугался. Этого мы теперь, наверное, никогда не узнаем. Но это и не важно, по большому счету… Главное — то, что Мадху осуществила задуманное.

…Экспресс медленно подходил к станции Ченнай Сентрал. Было около девяти утра. Мы вполне успевали на паром до Андаманских островов.

Пандиты в противоположном конце вагона опять распевали какие-то мантры. Вероятно, молились за своего погибшего товарища…

ПРИМЕЧАНИЯ

Аллеппи, Варкала, Кочин, Муннар — города южно-индийского штата Керала.

Ченнай (устаревшее название — Мадрас) — столица южно-индийского штата Тамил Надукатхакали — традиционное мужское танцевально-драматическое искусство штата Керала, возникшее в XVII векегарам чай (garam chai) — буквально «горячий чай», хиндичайвала — разносчик чаясамосы — треугольные пирожки с овощной начинкой, жареные в масле.

«От Кашмира до Каньякумари» — отсылка к песне Kashmir Main Tu Kanyakumari (буквально «Я — Кашмир, ты — Каньякумари») из фильма «Ченнайский экспресс» (Chennai Express) 2013 года.

Кашмир — штат на севере Индии, граничащий с Пакистаном и Афганистаном.

Каньякумари — город в индийском штате Тамил Наду, самая южная точка полуострова Индостан и место слияния Аравийского моря, Бенгальского залива и Индийского океана.

Эрнакулам — часть города Кочин, штат Кералалунги — кусок разноцетной (часто полосатой или клетчатой) ткани, обматываемый вокруг бедер; традиционная мужская одежда индийского югабрахманы (брамины) — члены высшей варны (сословия) индуистского общества, чаще всего посвящающие жизнь богослужениюракшас — демон-людоед, злой дух в индуизме.

Салем — город в штате Тамил Наду.

Важно: двери в индийских поездах обычно не запираются

ИЗБРАННИЦА ДВОРЦА

О, как она танцевала!..

Её руки извивались, подобно паре змей, стройный стан был гибок, как лиана, а маленькие ступни самозабвенно отбивали ритм под стук барабанов.

Как она пела!

Даже колокольчики гунгру, рядами обвитые вокруг соблазнительных тонких щиколоток, своим серебряным звоном не могли соперничать с нежностью её голоса.

Луноликой Салихе не было равных при дворе. Юная обольстительница знала, насколько она красива, и пользовалась этим вовсю. Она игриво взмахивала ресницами — чёрными стрелами, а на её пухлых розовых губах расцветала самодовольная улыбка. Один только взгляд был способен воспламенить даже потухшую свечу — что уж говорить о бедных мужских сердцах, обращённых в пепел!.. Однако сердечко самой танцовщицы было отдано тому, кто, ласково улыбаясь, наблюдал сейчас за её пленительным танцем.

Закончив выступление, Салиха почтительно склонилась перед своим единственным зрителем — великим императором. Он махнул рукой музыкантам, и те бесшумно выскользнули из залы, оставив властелина и танцовщицу наедине.

— Когда я смотрю на тебя, милое дитя, то забываю обо всех невзгодах, — молвил он, ободряюще кивнув ей. — Твой танец завораживает, как все природные стихии. Ты и огонь, и вода, и ветер одновременно… Чем же тебя отблагодарить? — император подкрутил кончики усов.

— О владыка мира, ваша похвала мне дороже любых сокровищ, — смиренно потупив взор, отозвалась Салиха, хотя душа её беззвучно кричала: «Только позови! Дай один-единственный знак, что ты желаешь меня, и я буду самой благодарной твоей рабыней, самой нежной и страстной возлюбленной, я буду принадлежать тебе до конца своих дней!»

Иператор снял с мизинца золотой перстень с изумрудом и протянул танцовщице.

— Эта безделушка не идёт ни в какое сравнение с твоим дивным даром, но надеюсь, тебе она придётся по вкусу. Ступай, и да хранит тебя Аллах!

Пытаясь скрыть разочарование, Салиха бросилась вон.

Другие танцовщицы встретили её заливистым смехом.

— Ну что, на этот раз тебе удалось пленить сердце императора? — наперебой спрашивали подруги, подталкивая друг дружку локтями. — Наверное, он сгорает от любви?

— Шипите себе, кобры, ваш яд на меня не действует, — Салиха отмахнулась с притворным равнодушием. — Клянусь, он будет моим рано или поздно! Вот сейчас наговорил мне множество чудесных слов о моём таланте… И даже вручил драгоценный перстень, — она показала подарок. Подруги ошеломлённо переглянулись, но смолчали. Вдохновлённая их явной завистью, Салиха продолжила:

— Смешно отрицать, что император выделяет меня среди всех вас. Овладеть душой танца дано лишь тем, кто в полной мере осознает своё женское начало. Глупышки, думаете, что он наслаждается только моими танцами? Я привлекаю его ещё и как соблазнительная женщина.

— Ну, полно нести вздор, — рассердилась тётка Шехназ, которая обучала девушек муджре — придворному танцевальному искусству. — Салиха, у тебя не только язык без костей, но и голова пустая. Попомни слова опытной куртизанки, сердцем императора тебе не завладеть, ибо он души не чает в своей жене!

— Ты не опытная, а просто старая! — разъярилась танцовщица. — Что ты можешь знать о любви, если сама уже много лет не способна заставить кого-либо воспылать к тебе страстью? А жена… что — жена? Ни один в мире мужчина не устоит перед искушением отведать сладкого запретного плода, особенно если тот сам падает с дерева прямо ему в руки.

— Но император и в самом деле безумно любит свою супругу, — поддержали пожилую наставницу ученицы.

— Что там осталось от любви? — Салиха презрительно фыркнула. — Столько лет в браке, она для него — давно разгаданная тайна. К тому же, она постоянно беременна… Мужчины любят грацию антилопы, а не неуклюжесть слонихи.

— Не боишься, что твои скверные слова дойдут до ушей императора? — недобро прищурилась Шехназ. — Ох, несладко тебе тогда придется!

— Да кто поверит тебе? — Салиха рассмеялась ей прямо в лицо. — Властелин благоволит ко мне, и я скажу, что это всё — подлые наветы злобной завистливой старухи…

— Если ты не замолчишь, дерзкая девчонка, я отхлещу тебя по губам! — разгневавшись, закричала Шехназ. — Только потому и терплю твои выходки, что танцуешь неплохо. Придержи-ка свой поганый язык!..

Салихе удалось подстеречь императора, когда он в полном одиночестве возвращался из тронной залы в опочивальню. Бесшумной тенью она скользнула в его сторону и вытянулась перед ним, как струна, чувствуя, что стук сердца способен посоперничать сейчас даже с барабанами, под которые она танцует.

— О, Аллах, как ты напугала меня, — смеясь, сказал император. — Что ты делаешь здесь в столь поздний час, дитя моё, да ещё и совсем одна?

Салиха с трудом сдерживала злые непрощающие слёзы.

— Скажите мне, владыка мира, — задыхаясь, выговорила она, — ну чем я нехороша?

— Ты прекрасна, как роза, а благоухаешь ароматнее лотоса. Кто сказал тебе, что ты нехороша — тот просто слепец и глупец!

— Тогда почему вы равнодушны ко мне? — решительно вопросила Салиха.

Император не ответил.

— Мне пятнадцать лет. А вашей супруге уже тридцать семь! — выкрикнула она безжалостно, так как, сказав самое главное, уже нечего было терять. — Я красивее, чем она… Стройнее… Моя кожа гладкая и упругая, как спелое яблоко!

— Остановись, дитя, — умоляюще предостерег её император. Салиха моментально сникла и лишь беспомощно выдохнула:

— Но почему?

— Потому что, несмотря на гладкость и упругость яблока, неказистый инжир наполняет рот поистине медовой сладостью.

Ни слова больше не говоря, он скрылся в своих покоях.

Весть о кончине любимой жены императора как громом поразила придворных. Все искренне оплакивали эту смерть, но большинство беспокоилось за рассудок самого императора: мёртвым не больно, но как вынести страдание и разлуку оставшимся в живых?..

Дворец погрузился в глубокий траур, все танцы и другие придворные развлечения были отменены.

— Наш бедный повелитель совсем повредился рассудком, — рыдая, рассказывала старая Шехназ девушкам. — Ночи напролет бродит по дворцу, как привидение, и кличет жену по имени… А ещё бормочет, что построит в её честь дворец из белого мрамора, украшенный самоцветными камнями, равных которому ещё не было на свете… Салиха! Эй, Салиха! — окликнула она девушку совсем иным тоном, чем обычно с ней разговаривала. — Может, хоть ты сможешь утешить нашего императора? Ему сейчас нужно забыться всеми силами, отвлечься… а твоя красота способна заглушить даже эту сильную боль.

— Не пойду, — Салиха вызывающе вздёрнула подбородок. — Не люблю объедки с господского стола.

— Бесстыжая! — шикнула на неё наставница. — И породил же Аллах такую бессердечную негодяйку…

Танцовщица смолчала. Она знала, почему не посмеет показаться императору на глаза — уж если не удалось справиться с живой соперницей, то против воспоминаний о ней Салиха тем более бессильна…

После смерти любимой супруги великий могольский император Шах Джехан — что означает «владыка мира» — воздвиг в память о ней беломраморный мавзолей, прекраснейший из всех, что существовали доселе в подлунном мире. Долгих двадцать лет и два года ушло на строительство этого чуда, которое безутешный император назвал в честь своей жены, «избранницы дворца» Мумтаз Махал, известной также под именем «венец дворца» — ТАДЖ-И-МАХАЛ…

ДОМ

Они говорят, им нельзя рисковать,

Потому что у них есть дом.

В доме горит свет.

И я не знаю точно, кто из нас прав.

Меня ждёт на улице дождь.

Их ждёт дома обед.

Закрой за мной дверь,

Я ухожу…

(Виктор Цой)

* * *

— Какой классный! — девочка гипнотизировала взглядом витрину, любуясь выставленным там кукольным домиком.

— Милая, у тебя в детской ступить некуда от игрушек, — мать покачала головой. — К тому же, мне не нравится этот магазин. Уверена, там продаётся только какая-нибудь китайщина.

Женщина нервничала: они уже сорок минут торчали в пробке в узком московском переулке. Губы её капризно подёргивались, а красивое ухоженное лицо было искажено недовольной гримасой. Впрочем, досада её была вызвана не столько трафиком, сколько своими невесёлыми думами.

— Ой, смотри, какой смешной дедушка! — девочка ткнула пальцем в старика, который как раз пытался перейти дорогу, неуклюже лавируя между машинами.

— Не вздумай открывать окно, — поспешно сказала мать. — Это какой-нибудь нищий. Сейчас ещё пристанет.

Как в воду глядела!.. Старик приблизился к машине, остановился и уставился на них через стекло полубезумным взором. Мать нахмурилась, чувствуя неловкость.

— Не высовывайся, дорогая, — сказала она одними губами. — Может быть, у него вши… и вообще, он наверняка воняет.

Порывшись в кошельке, она быстро опустила стекло и брезгливо протянула старику сторублёвую купюру. Он кротко принял подаяние в заскорузлую сухонькую ладонь и пошёл своей дорогой. Женщина с облегчением перевела дух. На счастье, тут и пробка стала рассасываться — можно было, наконец, ехать домой.

* * *

Напрасно она торопилась — муж всё равно собирался уходить. Спешил на встречу с любовницей.

Жена прекрасно знала, куда он направляется, но сделала вид, что не в курсе — этого требовали приличия, негласно установленные в их доме и во внешнем мире. Она молча наблюдала за ним, сидя на диване в роскошно обставленной гостиной, и только лихорадочность, с которой молодая женщина накручивала на палец каштановый локон, выдавала её волнение.

— Когда вернёшься? — дежурным тоном спросила она.

— Какая тебе разница? — он пожал плечами, удивившись вопросу: они давно уже стали чужими друг другу. — Если тебе скучно, позови подруг или поезжай по магазинам.

— Просто… Леся тебя почти не видит.

Муж поморщился. Впрочем, к его надменному аристократическому лицу даже шла досада.

— Я же возил её на каникулах в Диснейленд. Что ещё?

Он вышел из комнаты. Жена заплакала, по-детски уткнувшись лицом в ладони. Стены огромного дома, казалось, сжимались вокруг неё плотным удавьим кольцом. Было холодно и страшно. Почему-то отчаянно захотелось к маме — к её пирожкам с капустой, в любимый старый двор с пыльными тополями, избеганный вдоль и поперёк… Тогда она была девчонкой со сбитыми коленками и даже не представляла, как круто изменится её жизнь через несколько лет, после победы в конкурсе «Мисс Рязань», когда на неё обратил внимние один из спонсоров конкурса и влюбился без оглядки…

* * *

Старик почти ничего не помнил. Иногда во сне являлись смутные картины — выцветшие глаза в сети морщин; тёплые мягкие руки, от которых пахло мятой и душицей; седые волосы, уложенные под опрятную косынку… Кто-то где-то любит и ждёт его, или это просто игра старческого воображения? Такое часто случается — люди теряются сами и теряют память. Ему ещё повезло, разъяснил знакомый бомж Вася. Мог бы загреметь в полицию или дурдом.

Старик осторожно спустился в пахнущий кошками и отсыревшим картофелем подвал.

Чёрный щенок бросился ему под ноги, подобострастно извиваясь всем телом и молотя хвостом — приветствовал хозяина. Старик поделился с ним булкой и котлетой, которые успел купить на сто рублей, поданные ему той молодой красивой дамой из дорогой машины.

Затем он привычно устроил себе ночлег в коробке из-под холодильника. Если подоткнуть со всех сторон собранные с помойки тряпки, выходит вполне тепло и уютно…

Щенок прикорнул у него в ногах. Он отрабатывал свой хлеб и теперь честно приподнимал то одно, то другое ухо. Охранял Хозяина и Дом.

ОСЕННЕЕ СУМАСШЕСТВИЕ

Идею этого расказа любезно предложил мне Дима Билан, поэтому с удовольствием посвящаю «Осеннее сумасшествие» ему, а также всем странным, сумасбродным и необычным людям, которые не боятся быть самими собой.

Сентябрь не задался с самого начала. Небо сопливилось и сморкалось, солнце гостевало где-то в жаркой-жаркой Африке, совершенно забыв о пасмурной Москве, зато холодный ветер и липкая грязь властвовали повсюду безраздельно.

— Вот тебе и бабье лето, — пробормотал я разочарованно, выбегая из подъезда под моросящий дождь и на ходу раскрывая зонтик. — Вот тебе и прогулки по осеннему лесу, шуршащий золотой ковёр под ногами, маленькие пахучие опята и закрытие сезона пикников! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… впрочем, нет, это уже из другой оперы.

Какая-то бабка, поравнявшись со мной, тут же шарахнулась в сторону, очевидно, приняв меня за ненормального. В самом деле, скверная привычка — вполголоса беседовать самому с собой, но это у меня с детства. Возможно, потому, что я никогда не имел настоящих друзей, с которыми можно было бы поговорить по душам.

На дорогу до офиса уходило пять минут быстрым шагом, но я всегда опаздывал, к великому неудовольствию шефа. Я здорово раздражал его; впрочем, это было взаимно. Мы терпели друг друга только потому, что наши отношения были обоюдовыгодны. Я считался толковым работником, а шеф платил мне недурственную зарплату. В общем, грех было жаловаться… и между тем, вязкая тоска всякий раз хватала меня за горло, когда я приходил на работу и усаживался за свой компьютер.

Я влился в утреннюю толпу пешеходов, цепляющихся мокрыми зонтиками друг за друга и бурчащих на ходу сквозь зубы что-то вроде «звинить», и людское течение поволокло меня по улице. Всё шло своим чередом, как и полагалось.

Перед самым входом в нашу контору, уже готовый по инерции бодро взлететь по ступенькам крыльца и распахнуть дверь правой рукою, одновременно показывая левой пропуск позёвывающему охраннику, я резко притормозил. Моё внимание привлёк странный старичок, околачивающийся рядом с офисом. Собственно, я не знаю, почему слово СТРАННЫЙ сразу пришло мне в голову. В старичке не было ничего особенного, что отличало бы его от миллиона других пенсионеров. Разве что отсутствие зонтика под сентябрьским дождём вызывало легкое недоумение. Ну да мало ли — забыл зонт дома, с кем не случается… Вообще непохоже было, что нехватка столь необходимого аксессуара беспокоила дедулю. Он неторопливо мерил шагами тротуар, словно прогуливался, с доброжелательным любопытством осматривался вокруг, разворачивался и шёл назад, чтобы через минуту вновь повернуть в обратную сторону. Повторюсь — если бы не холодный дождь, старичок произвел бы на меня впечатление благопристойного джентльмена, совершающего моцион перед завтраком. Однако что-то тут было не так…

Вместо того, чтобы спокойно зайти в офис и начать рабочий день, я почему-то остановился и обратился к этому старичку:

— Не мокро вам без зонта, папаша?

Тот приветливо и как-то по-детски открыто взглянул на меня:

— Благодарю за беспокойство, молодой человек, но оно напрасно — я привык гулять под дождём, мне это нравится!

Я почему-то устыдился своего нарочито развязного тона и фамильярного обращения «папаша».

— Однако вы очень выделяетесь в толпе, — смущённо пробормотал я вполголоса, чувствуя себя совершенным идиотом. Дёрнул же чёрт вступать в разговор с этим стариканом, мне вообще нет до него никакого дела!

— Так это же прекрасно, — старичок заразительно рассмеялся. — На мой скромный взгляд, нет ничего хуже, чем сливаться с безликой толпой.

Возразить по этому поводу мне было абсолютно нечего, и беседу продолжать тоже явно не имела смысла. Однако я почему-то тянул время, продолжая стоять и рассматривать своего необычного собеседника.

— Боже мой, вы видите это? Сущий кошмар! Трагедия! — воскликнул вдруг старичок, устремляя взгляд куда-то мне за спину. Я испуганно повернулся в ту же сторону, ожидая увидеть как минимум дорожно-транспортное происшествие, однако ничего ужасного не обнаружил. Напротив нашего офиса через дорогу, как обычно, величественно и невозмутимо возвышалось здание ЗАГСа. Во время работы я частенько наблюдаю из окна свадебные кортежи, и поверьте, этого достаточно, чтобы до конца жизни возненавидеть все бракосочетания в принципе. Во всяком случае, я ещё не женат, несмотря на свои двадцать восемь, и всякие серьёзные отношения меня пугают. Нынешним утром столпотворения перед ЗАГСом не наблюдалось. Впрочем, это легко можно было объяснить — редко кто женится в девять утра в понедельник.

— Ай-ай-ай, — приговаривал между тем старичок, покачивая головой, и глаза его были полны вселенской скорби. — Что она делает, глупышка!

Я снова воззрился в том направлении, куда смотрел загадочный старик. Возле лестницы ЗАГСа стояла одинокая женская фигура, наполовину скрытая сиреневым зонтом. Впрочем, судя по телосложению и длинным волосам, это была не женщина, а совсем молодая девушка. Я перевёл взгляд на старичка — сомнений больше не было, он говорил именно о ней.

— Прошу прощения, э-э-э… А что с ней не так? — поинтересовался я, чувствуя себя ещё большим идиотом, чем пару минут назад.

— Всё не так! — дедуля схватился за голову. — Она же сейчас жизнь себе сломает, разве вы не видите?

Я ровным счётом ничего не видел и поэтому лишь неопределённо развёл руками. Старичок же никак не мог успокоиться, он умоляюще взглянул на меня и вскричал:

— Мы должны её остановить, слышите? Она сама не понимает, что творит!

С этими словами он вцепился в рукав моего пиджака с неожиданной для его возраста силой и поволок через дорогу, прежде чем я успел что-либо возразить. Положа руку на сердце, не шибко-то я и сопротивлялся. Мне до такой степени не хотелось идти на работу, что я был рад любой заминке и отсрочке.

— Милая моя девочка! — заговорил старичок, без обиняков приближаясь к фигуре под зонтом. Мне даже показалось, что они знакомы, однако через секунду я понял, что ошибся: девушка смотрела на старика с тем же недоумением, с которым взирал на него я сам несколько мгновений назад. — Дорогая моя, чудесная девочка, зачем ты выходишь за него замуж? Ведь ты же совсем его не любишь, ни капельки!

— С чего вы взяли? — вспыхнула она. Румянец стыда очень ей шёл — к слову, она вообще была прехорошенькой.

— Да это же видно невооружённым глазом! Ты стоишь тут, у дверей, ждёшь, когда твой жених подъедет — очевидно, вы подаёте заявление. Но в твоём лице столько тоски и безысходности! Ты делаешь огромную ошибку, и платить за неё придется всю оставшуюся жизнь, — горячо внушал ей старик. Я готов был провалиться сквозь землю; к счастью, девушка не обращала на меня никакого внимания. Она таращилась на старичка с благоговейным ужасом.

— Откуда вы всё знаете про нас? — в смятении спросила она его. Тот невесело рассмеялся:

— Опыт, дитя моё, опыт прожитых лет позволяет мне разбираться в людях с первого взгляда. У тебя же на лице написано, что ты не хочешь выходить за него!

Девушка болезненно сжала худенькие плечи и опустила голову, однако через минуту уже смело подняла глаза на старичка.

— Вы правы, чёрт побери! — решительно произнесла она. — Я и сама знаю, что делаю глупость. Зачем, для чего?.. Мама мне все уши прожужжала о том, что Саша — хороший человек, и что мне уже пора обзаводиться семьёй, и все мои подружки уже замужем, но…

— Но ведь замуж выходят для себя, а не для мамы, подружки или соседки тёти Глаши, верно? — с мягким укором докончил старичок.

— Всё верно… — выдохнула девушка. — Боже, какая я дура. Ведь если мы поженимся, я никогда не прощу этого ни себе, ни ему… но и развестись с ним мне не позволит совесть.

— Ну так не допусти этой свадьбы, пока ещё не поздно, — старичок ободряюще улыбнулся. — Поверь, детка, ты ещё встретишь своего единственного и будешь с ним очень счастлива.

— Спасибо! — от души поблагодарила девушка, и глаза её сияли так, словно она выиграла миллион долларов, а не собиралась дать отставку своему жениху. — Вот, кстати, и Саша… — она, прищурившись, смотрела на только что припарковавшуюся у тротуара машину.

— Мы пойдём, — старичок тактично кашлянул, — не будем вам мешать. Но я верю, что ты справишься.

— Не беспокойтесь, — девушка улыбнулась нам обоим какой-то очень светлой и легкой улыбкой, — я всё сделаю так, как надо.

К девушке приближался высокий широкоплечий парень в дорогом костюме, бережно держа над собой стильный черный зонт и осторожно обходя лужи. Несмотря на всю нелепость сцены, только что разыгравшейся у меня на глазах, я сгорал от любопытства, как девушка будет сейчас объясняться. И, хотя подслушивать и подсматривать было невежливо, я не утерпел и пару раз оглянулся. Девушка уже что-то эмоционально объясняла своему спутнику, а на его лице читалось брезгливое недоумение.

Мы со старичком вернулись к крыльцу моего офиса. Я снова не удержался и посмотрел, что происходит через дорогу возле ЗАГСа. Слов было не разобрать, но я видел, как отчаянно и вместе с тем решительно девушка жестикулирует, и как явно психует её несостоявшийся супруг.

— М-да, — неопределённо пробормотал я, обращаясь по привычке скорее к себе самому, чем к старичку. — Натворили делов…

— Мы с вами только что сделали доброе дело, — уверенно заявил тот, приняв мои слова на свой счёт. — Одной несчастливой семьёй в мире будет меньше!

— Вы убеждены, что они непременно были бы несчастны? Ведь иногда бывает так, что «стерпится-слюбится»… — предположил я, хотя сам не верил в то, что говорю. Старичок покачал головой:

— Я, понимаете ли, несколько старомоден. Родители учили меня, что самые счастливые браки получаются только по любви. И дети должны рождаться в счастливых браках… вы со мной согласны?

— Ммм… Теоретически — да. Но на практике, увы, судить не берусь, ибо совершенно холост, — я виновато развёл руками. Старичок добродушно рассмеялся:

— Всему своё время, молодой человек, дайте срок! Однако помяните мои слова — всё в этой жизни нужно делать только тогда, когда этого действительно хочется. Все слова, все поступки должны диктоваться страстным, искренним, чистосердечным желанием. Никогда не идите против собственной воли, не ломайте себя.

— Спорный вопрос, — возразил я. — А если мне, например, очень сильно захочется грабить или убивать, тоже надо будет потакать своему желанию?

— Грабители и убийцы — люди несчастные, — отозвался старичок. — Счастливый человек никогда не захочет ничего подобного. А чтобы стать счастливым, нужно всегда следовать только велению сердца.

— Как у вас все просто получается, — не удержался я от язвительности. — Но, видите ли, в этом мире есть не только понятие «хочу», существуют ещё некие обязанности, ответственность, чувство долга…

— Ах, оставьте, — перебил меня старичок с досадой. — Никто никому ничего не должен, мы сами себе придумываем все эти обязательства.

— Отчего же? Вот мне, к примеру, сейчас надо идти на работу, — вспомнил я о главном. — Это моя обязанность. Иначе меня попросту уволят за прогулы…

— А вы расстроитесь? — серьёзно спросил старичок. Я честно задумался.

— Ну… не так, чтобы очень, но… Без работы сидеть тоже как-то не хочется.

Старичок взглянул на меня с большим интересом:

— А есть что-то, чего вам хочется больше всего на свете? Какое-то заветное желание?

— Хочу поехать в Венецию! — выпалил я и сам удивился своей горячности. Очевидно, эта мысль крепко засела у меня в подсознании, если я не задумался над ответом даже на секунду. Это и в самом деле было моей давней мечтой — неспешно бродить по венецианским улицам с фотоаппаратом, кататься на гондолах, слушать пение гондольеров, кормить голубей на Пьяцца Сан-Марко… Но что-то всегда мешало мне осуществить своё желание, чаще всего — загруженность на работе и отсутствие нормального отпуска.

— Что, не хватает денег? — осведомился старичок. Я фыркнул. Денег как раз было предостаточно. Старичок посмотрел на меня с недоумением.

— Тогда в чём же проблема, молодой человек? Покупайте билет, получайте визу и летите в свою Италию…

— Так с работы не отпустят! — я уже начинал сердиться, что мой спутник не понимает таких элементарно-очевидных вещей. Однако старичок, по-видимому, считал, что это как раз я ничего не понимаю.

— Так увольняйтесь! — вскричал он. Я не на шутку разозлился.

— Ага, а что будет потом, когда я вернусь? Думаете, легко найти такую работу, какая есть у меня сейчас?

— Господи, какое вам дело до того, что будет потом, — он укоризненно покачал головой. — Живите сегодняшним днём и получайте удовольствие от жизни! А вы и сейчас не живёте, и завтра не будете, потому что всё время чего-то боитесь.

— Послушайте, — нервно начал я, но, бросив взгляд на часы, понял, что опоздал уже порядочно. Как бы меня и впрямь не уволили…

— Впрочем, это всё неважно! — я махнул рукой. — Мне пора бежать. Приятно было поговорить и счастливо оставаться.

Старичок смотрел на меня с откровенной усмешкой.

— Всего вам доброго, молодой человек.

Я, запыхавшись, влетел в офис, заранее взвинченный предстоящим объяснением с начальством. Неизвестно почему, но я был довольно сильно раздражён и раздосадован. Мне даже хотелось сейчас сорвать свое дурное настроение на шефе. Однако ему повезло — его не оказалось на месте, и моё опоздание на этот раз сошло мне с рук, оставшись незамеченным.

Оказавшись в кабинете за рабочим столом, я включил компьютер, но мне не сиделось. Не утерпев, я встал, приблизился к окну, распахнул раму и осторожно выглянул вниз, на тротуар. Отсюда было прекрасно видно, как странноватый старичок продолжает невозмутимо прогуливаться под моросящим дождем, будто здесь ему курорт, а не московский сентябрь. Словно почувствовав мой взгляд, старичок поднял глаза и уставился прямо мне в лицо. Я смутился и едва удержался от того, чтобы отскочить от окна, как заяц, застигнутый во время кражи морковки с огорода. Старичок широко улыбнулся и помахал мне рукой, как старому знакому.

— Хотите кофе? — крикнул я ему с высоты второго этажа и сам обрадовался этой внезапно пришедшей мысли — в самом деле, почему мне раньше в голову не пришло предложить ему кофе? Он наверняка замерз без зонта, а наша секретарша Танечка готовит чудесный кофе.

— Благодарю вас, но врачи запрещают мне кофе — сердце слабое, — виновато отозвался старик. Я растерялся, но лишь на мгновение.

— А чай? Чай вам можно?

— С большим удовольствием, но только если вас это не затруднит, — явно смущаясь, откликнулся он. А ведь старик, должно быть, голоден, осенило вдруг меня. Не знаю, почему я так решил, ведь он не выглядел нищим и вообще был опрятно и прилично одет. Однако я не сомневался в том, что он хочет есть.

— Танечка! — крикнул я секретарше, — сделай два черных чая с сахаром и лимоном, пожалуйста. И положи в вазочку печенья побольше.

Через пять минут мы со старичком уже стояли под навесом крыльца (он наотрез отказался заходить в офис) и пили чай из обжигающих пальцы чашек, закусывая овсяным печеньем, поставив поднос прямо на перила. Мне было невероятно вкусно и весело. Старичок тоже с большим аппетитом хрустел печеньками и прихлёбывал свой чай.

«Надо накормить его обедом, — пронеслось у меня в голове, — но только сделать это так, чтобы он не обиделся…»

— Что вы делаете сегодня в час дня? — спросил я как бы между прочим. Старичок добросовестно задумался, а потом растерянно покачал головой:

— Честно говоря, понятия не имею. Я живу настоящим и никогда не знаю, что ждёт меня через мгновение.

— Хотел предложить вам составить мне компанию за ланчем, — как можно небрежнее произнес я. — Видите ли, терпеть не могу обедать в одиночестве. Если вы случайно будете поблизости, то не изволите ли присоединиться…

— Я понял вас, молодой человек, — старичок закивал головой, — однако боюсь, что нынче я не слишком платежеспособен…

— Ах, бросьте ерунду молоть! — прервал я его шутливым тоном. — Я вас приглашаю, я оплачу обед, мне это практически ничего не стоит, поверьте.

— Премного благодарен, — церемонно откликнулся старик. — Если в это время я буду рядом, то с удовольствие к вам присоединюсь.

Слава Богу, он, кажется, не оскорбился на моё такое явное желание облагодетельствовать его.

Оставшееся до обеденного перерыва время я работал кое-как. Меня то и дело срывало со стула и кидало к окну — я проверял, на месте ли старичок, словно боялся, что он исчезнет бесследно, как призрак. Однако я напрасно беспокоился: старик торчал под окнами нашего офиса; более того, он продолжал свою активную деятельность по внедрению в массы идеи «живи сегодняшним днём и делай то, чего действительно хочешь». Мне оставалось только догадываться о том, что именно он говорил прохожим, но плоды его деятельности были налицо: парочка влюблённых, до этого яростно и открыто ссорившаяся на автобусной остановке, вдруг принялась не менее страстно целоваться прямо под дождём; какой-то молодой парнишка с гитарой заголосил серенаду под окном любимой девушки; супруги преклонных лет внезапно начали танцевать зажигательное танго посреди тротуара, вызывая завистливо-восхищённые взгляды прохожих… Там, за окном, кипела ЖИЗНЬ, проходя мимо моего офиса, оставляя меня за бортом корабля, где люди дышат полной грудью, веселятся и ловят каждый миг…

— Скажите мне, кто вы такой? — недоумённо спросил я старичка, когда в обеденный перерыв мы с ним сидели за бизнес-ланчем в уютном ресторанчике недалеко от офиса. — Нет, я, конечно, уже не мальчик и не верю в Дедов Морозов, но вы… точнее, то, что вы делаете…

— Я не Дед Мороз, заявляю вам это со всей ответственностью! — перебил он меня смеясь, с аппетитом поглощая грибной суп.

— Да я не это имел в виду… Вот вы помогаете людям, — попытался я разъяснить свою мысль. — А зачем? Какая лично вам от этого выгода?

— Получается, никакой, — старичок виновато заморгал. — Мне просто приятно, когда люди перестают бояться быть самими собой и гонят прочь все условности.

— Впервые встречаю такого человека, как вы, — я покачал головой, не зная, что тут ещё можно сказать. Вот уже несколько часов подряд я буквально не выходил из состояния легкого шока. Свою бурную деятельность старичок успел развить даже в ресторане, пока мы обедали. Случайно услышав беседу двух подруг, где одна жаловалась другой, что хочет сделать короткую стрижку, но боится, что муж будет ругаться, он тактично вмешался в разговор и сказал, что стрижка ей безумно пойдёт, и она сама это знает, а если мужа что-то не устраивает — так это его проблемы, а не её. Затем он уговорил маму маленькой девочки подарить ей котенка, потому что ребенок мечтал об этом уже целый год. В общем, старичок не знал ни минуты покоя — он постоянно кидался в бой с шашкой наголо, убеждая людей, чтобы они не УПУСТИЛИ свою жизнь…

— И всё-таки, откуда вы такой взялись? Где вы живёте? — спросил я, потому что этот вопрос тоже беспокоил меня не на шутку. Несмотря на благопристойный вид, я уже не был уверен в том, что у старика есть свой дом, есть горячая пища каждый день… Но в конце концов, должен же он был хоть где-то ночевать?

— Я понял, что вы имеете в виду, — старичок, казалось, читал мои мысли. — Вас беспокоит, есть ли у меня крыша над головой. Уверяю вас, я не бомж, мне есть куда возвращаться, не переживайте. На моей кровати всегда свежее постельное бельё, и я ежедневно имею недурные харчи… хоть и не такие, как тут, вынужден признать, — он улыбнулся и принялся доедать суп. Я понял, что больше мне ничего не удастся вытянуть из него даже клещами. Поразительно — он с лёгкостью вступал в разговоры с незнакомыми людьми, и они выворачивали перед ним души наизнанку, но сам при этом держался отстранённо, словно не хотел ничего о себе рассказывать.

До конца рабочего дня оставалось не так много. К вечеру в офисе нарисовался шеф и сразу же пристал ко мне с каким-то идиотским заданием. Я погрузился в компьютер и на время забылся, а когда пришёл в себя, то осознал, что уже с чистой совестью можно идти домой. Выглянув в окно, чтобы окончательно закрыть его перед уходом, я обнаружил, что старичка на тротуаре больше не было. Это не сильно обеспокоило меня — наверняка околачивается где-то поблизости, но тем не менее, я поспешил распрощаться со всеми и торопливо рванул вниз по лестнице.

Улица была пуста. Вернее, она не была пуста в привычном понимании этого слова: по дороге по-прежнему ехали машины, по тротуару бежали люди под зонтиками, плавным ручейком втекая в метро… Но чувство ПУСТОТЫ незримо витало над всем, что меня окружало. Старичка нигде не было видно.

Несколько минут я бестолково топтался возле входа в офис, кидая растерянные взгляды то в одну, то в другую сторону. Я всё ещё надеялся, что старик вот-вот появится откуда-нибудь из-за угла, беседуя с очередным прохожим о смысле жизни.

Он не появлялся.

Я запаниковал. Где он может быть? Пожилой человек один, вечером, в большом недружелюбном городе? Собственно, было глупо переживать — уж кто-кто, а я прекрасно знал, как легко старик сходится с людьми, и вряд ли ему угрожает какая-то серьёзная опасность, ну кто покусится на жалкого неимущего пенсионера? Однако у меня всё равно противно сосало под ложечкой, и я принялся метаться взад-вперёд по тротуару, натыкаясь на прохожих и попадая ботинками в лужи. Я заглядывал за угол каждого дома, приоткрывал двери магазинов, всматривался в лица людей на остановке… Многие, вероятно, принимали меня за ненормального. Но мне было всё равно. Я хотел только одного — разыскать пропавшего старика.

Через час беплодных поисков я от безысходности решил обратиться за помощью к другим людям. Напротив нашего офиса стоял газетный киоск, и я с надеждой утопающего, хватающегося за соломинку, сунулся в квадратное окошечко. Внутри киоска восседала грузная дама неопределённых лет и подозрительно изучала мою взбудораженную физиономию.

— Простите, пожалуйста… — выпалил я, слегка задыхаясь от волнения, — не видели ли вы поблизости одинокого пожилого мужчину? Такого… немного не от мира сего, знаете, и взгляд такой наивный…

— Скажешь тоже — «не от мира сего»! — хохотнула киоскерша. — Сумасшедший твой старик, так бы и говорил прямо. Забрали его, уже часа два как забрали.

— Ку… куда это забрали? — уточнил я. Тётка фыркнула, ей всё происходящее казалось дико забавным.

— Куда, куда… Куда и положено — в психушку!

— Что вы такое несёте! — оскорбился я. — Вы думайте хоть немного головой-то! Какую ещё психушку?

— Ну, в психбольницу, в дурдом — так понятнее? — тётку откровенно веселил этот диалог.

— Постойте, с чего вы взяли?

— Да вся улица видела! Ты что, парень, не понял, с кем имеешь дело? Он же сумасшедший, этот твой старикан, больной человек! Говорят, осенью у шизофреников как раз обострения начинаются, — с видом знатока продолжала вещать тётка. — Ну, дедуля этот аккурат вчера ночью из психушки своей и сбежал. Его целая бригада искала по городу. И вот, наконец, нашли. Так что увезли твоего хрыча куда следует, обратно в родную палату номер шесть, — она захохотала, явно гордясь своим чувством юмора. Никогда в жизни я ещё не был так близок к тому, чтобы ударить женщину.

Ночью мне не удалось заснуть ни на секунду. Я ворочался с боку на бок, вставал, пил воду из-под крана, курил, несколько раз выскакивал и всматривался с высоты десятого этажа в тёмный двор. Что я пытался разглядеть там, в ночи? Вернее — кого? Несчастного душевнобольного старика, которого посчитал едва ли не ангелом небесным, посланцем свыше, и который в итоге оказался банальным шизофреником?.. Я даже не знал, как его зовут и в какой именно больнице он находится. Это означало лишь одно — я потерял старичка навсегда.

На следующее утро я явился на работу минута в минуту и прямиком проследовал в кабинет шефа.

— Вы что-то хотели мне сказать? — удивлённо вопросил он, поднимая взгляд от вороха бумаг на своем столе. Видно было, что шеф обескуражен — нечасто я удостаивал своим посещением его кабинет без персонального распоряжения.

— Да, хотел. Вот, — я положил на стопку его документов ещё один печатный лист.

— Ммм… Что это? — он смотрел на меня поверх сползших на кончик мясистого носа очков и был похож на глупого филина.

— Заявление об уходе по собственному желанию.

Брови шефа взлетели вверх. Он уставился на меня с искренним недоумением.

— Но почему?

— По личным обстоятельствам, — коротко отозвался я. Шеф некоторое время задумчиво изучал моё лицо, а затем наконец выдавил:

— Может быть, вы просто устали и вам нужно отдохнуть? Хотите в отпуск?

— Хочу, — согласился я, — но уволиться всё равно тоже хочу, несмотря ни на что. Сначала уволюсь, а уж потом отдохну!

— Вы, вероятно, подыскали себе другое место? — шеф изо всех сил скрипел извилинами, пытаясь найти логическое объяснение моему поступку.

— Нет, не подыскал, — честно признался я.

— В таком случае, вы делаете большую глупость, и мне вас искренне жаль, — криво усмехнулся шеф. Я не обиделся.

— А мне — вас.

Выйдя из офиса, я глубоко вздохнул. Впереди была вся жизнь, и только от меня зависело, какой она для меня станет.

— Извините… — раздался рядом со мной тонкий голосок. Я повернулся и увидел девушку под сиреневым зонтиком, в которой тут же признал вчерашнюю несостоявшуюся невесту. Именно её мой старичок отговорил от замужества с неким Сашей.

— Я так боялась, что не встречу вас, — девушка взволнованно улыбалась. — Я ведь так толком и не поблагодарила вашего дедушку, ведь вы его внук, верно?

— Ну… в некотором роде, — отозвался я растерянно.

— Скажите, как я могу с ним повидаться?

— Боюсь, это невозможно. Он, э-э-э… уехал вчера вечером. Насовсем.

— Какая досада! — девушка тряхнула своими длинными волосами цвета гречишного мёда. — Этот человек перевернул всю мою жизнь, и я так хотела выразить ему свою признательность… Я впервые чувствую себя такой лёгкой и свободной, понимаете? И всё благодаря ему…

Ещё бы я не понимал.

— Скажите мне, кто он? Как он умудряется так тонко чувствовать людей, их проблемы? Кем он работает, или может быть, работал раньше — ведь он сейчас на пенсии? — продолжала между тем допытываться девушка. Но я скорее бы умер, чем сказал ей правду.

— Понимаете, мой дед, он, это самое… он психолог. Работает с людьми, помогает им разобраться в себе, — вдохновенно соврал я. Её лицо осветилось счастьем.

— Я так и подумала! Иначе и быть не могло. Он в самом деле помог мне понять, кто я такая и чего хочу от жизни!

Я рассматривал её прелестное личико, любовался зелёными глазами и длиннющими ресницами, и неожиданно для самого себя спросил:

— Как вас зовут?

— Лиля, — с готовностью отозвалась она, — а вас?

— А меня Антон. Лиля, не хотите… — я осёкся и с ходу перестроился на «ты». — Не хочешь ли ты поехать со мной в Венецию?

МАМА

— Ну, пока, — сказала Оля и дежурно прикоснулась губами к морщинистой щеке. Почему-то в аэропорту было особенно заметно, как мать постарела. Возможно, потому, что Оля наблюдала за ней словно со стороны, чужими глазами.

— Павлик, родненький… — мать всхлипнула, расцеловывая внука в обе щеки. — Не забывай бабушку, хорошо? Прилетайте следующим летом ко мне.

— Мама! — Оля с трудом сдержала раздражение, смешанное со смутной тревогой по поводу предстоящего полёта; она всегда дико боялась летать. — Сколько раз тебе повторять, что он не Павлик, а Пол! У него американское гражданство и имя тоже американское. Не надо тут этих сюси-пуси, Павликов и Пашечек, o`key?

Мать снова подавленно замолчала. Мальчик помахал ей рукой:

— Пока, ба! Не плачь, мы еще приедем!

— Нам пора, check-in time. Ты можешь ехать домой, — кивнула Оля матери. — И не устраивай сцен, ради Бога! Люди кругом.

«К счастью, этот ужасный месяц позади, — думала Оля, стоя с сыном в очереди на регистрацию. — Больше я сюда ни ногой! Хватит, прокатилась. Никаких нервов не хватит. Нью-Йорк — мой единственный дом, и точка!»

Она прилетела в гости к матери впервые за семь лет, чтобы показать внука, которого та не видела ни разу в жизни. Сама мать в Штаты приехать не могла, ей упорно отказывали в визе. Одинокая пожилая женщина, в России её ничто не держит, а ну как решит нелегально остаться в благословенной Богом Америке? В конце концов не выдержал даже Олин муж. «Я всё понимаю, детка, вы с ней давно чужие люди, но ведь нехорошо — она твоя мама, ей хочется понянчиться с Полом… Сделай ей приятное!» И она сдалась.

Все четыре недели на родине Оля только и делала, что злилась. Она осознала, что совершенно отвыкла от этой страны и ЭТОГО народа. «Бедные люди, они даже не понимают, как убого живут! — думала Оля. — Слаще морковки ничего не ели!» Полу, кажется, нравилось в России, он с удовольствием знакомился с соседскими мальчишками, ездил с бабушкой на дачу, где купался в озере, рыбачил и собирал клубнику. Однако Оля наотрез отказалась встречаться с бывшими друзьями. Они априори казались ей скучными и совершенно чужими. Мать тоже была чужой, смешной и жалкой, все эти кудахтанья: «Творожок, Павлуша? С вареньем или сметанкой?» — только бесили и вызывали желание заткнуть уши. Оля то и дело одёргивала мать, чтобы та не сюсюкала. Это было невыносимо…

— Олюшка, иди сюда, наша очередь, — подозвала женщина девочку лет пяти, резво бегающую между тележками с багажом пассажиров. Оля вздрогнула от этого обращения, как будто её толкнули. «Олюшка»! Именно так, с ударением на второй слог — на «ю» — звала её в детстве мама.

«Олюшка, просыпайся… С Новым годом! Посмотри-ка, что оставил тебе под ёлочкой Дед Мороз?»

Воспоминания из-за случайно услышанного имени хлынули потоком. Они проносились перед глазами, словно Оля перелистывала альбом со старыми фотографиями, на которых были запечатлены подзабытые, но такие важные и трогательные мгновения её жизни.

Вот мама шьёт ей костюм Красной Шапочки на утренник в саду — и Оля оказывается там самая красивая!..

Мама целует и обнимает её, поздравляя с первой пятёркой…

А теперь у Оли ангина, она не ходит в школу, и мама днями и ночами сидит у её постели и читает вслух «Питера Пэна»…

И вот ещё: «Олюшка, познакомься, это дядя Витя…» Олины щёки обожгло; она вспомнила, какой скандал устроила тогда матери: «Прогони этого дядю Витю! Пусть он больше никогда не приходит! Нам никто не нужен, мамочка, нам с тобой хорошо только вдвоём!»

А ведь мама так и не вышла больше замуж, хотя ей предлагали не раз. Женщина она была интересная, стройная и ухоженная… Это сейчас её не узнать. Вернее, не сейчас, а с тех самых пор, как Оля уехала в США учиться, да в итоге так и осталась там навсегда, выйдя замуж за американца. Она даже ни разу не подумала о том, что бросила мать одну-одинешеньку — при чём тут это, когда Оле нужно было устраивать свою судьбу? В конце концов, мать уже старая, ей пятьдесят, а у Оли всё впереди… Боже мой, как стыдно, но именно так Оля и рассуждала тогда.

Она прорыдала весь полёт до Нью-Йорка. Пол испуганно тормошил её, заглядывал в глаза: «Мамочка, что случилось, тебе плохо?» Стюардессы приносили валерьянку и какое-то другое успокоительное. У Оли была самая настоящая истерика.

— Мамуленька, прости меня… — повторяла она сквозь рыдания, кусая салфетку, которой тщетно пыталась утереть слёзы. — Дорогая, любимая, родная моя, прости…

Когда самолёт уже шёл на посадку, она взяла себя в руки и приняла решение. «Скажу Кевину, что нужно забрать маму к себе. Пусть живёт с нами. В конце концов, она моя мать, у неё больше никого нет, кроме меня и Пола. Хочет Кевин или нет, а придётся ему зашевелиться и быстренько уладить все формальности. Я всё сделаю для того, чтобы мама вскоре оказалась в Нью-Йорке!» Оля уже предвкушала, как сразу по прилёту наберёт мамин номер и сообщит ей эту грандиозную новость…

— Привет, дорогая! — сказал Кевин, целуя жену и подхватывая радостно визжавшего Пола на руки. — Хей, супермен! Как ты вырос! Ну, как Россия?

Оля, счастливая от того, что многочасовой полёт и дурацкий отпуск остались в прошлом, снисходительно улыбнулась.

— Ужасно. Варварская страна. Я не жалею, что съездила, но это совершенно точно было в последний раз!

Они, весело болтая, зашагали к машине.

…Позвонить матери Оля забыла.

Я НАШЁЛ ВЕЧНОСТЬ

Лекс отправил в твиттер сообщение: «Еду в Сочи. Приходите на концерт, друзья!», присовокупил фото стакана с чаем и с отвращением отложил айфон. Он ненавидел эти новомодные гаджеты и соцсети, но продюсер был категоричен: певец должен вести микроблог и регулярно публиковать фото в инстаграме.

— Это надо и поклонникам, и журналистам! — втолковывал он. — Постоянная подпитка интереса к твоей персоне, информация из первых рук!

— Да кому, на фиг, сдались фотки моего обеда в ресторане или гостиничного номера в Усть-Пердюйске? — бесился Лекс. — Какое отношение это имеет к творчеству? Может, мне и после похода в туалет радостно сообщать: «Друзья, у меня получилось по-маленькому»?

— Я знаю, что говорю, — настаивал продюсер. — Просто доверься мне.

Лекс раздражённо отхлебнул коньяка из походной фляги. На самом деле, он психовал сейчас не только из-за твиттера. В его душе давно уже творился разлад: расстался с подругой, был измотан многочисленными телесъёмками и репетициями, теперь вот тур по югу… Многие знакомые, узнав, куда он едет на гастроли, завидовали: дескать, бархатный сезон, накупаешься, загоришь! А он все курортные города видел только из окна автомобиля или отеля. Представив, как фанатки припрутся на вокзал с цветами и глупыми подарками вроде плюшевых мишек-пылесборников или самовязанных шарфов (летом, ага), он поморщился. Так надоело постоянно быть на виду, натянуто улыбаться, быть непременно милым… И нигде нет покоя, даже в СВ-вагоне. В купе уже дважды стучали за автографом, а проводница тайком фотографировала его на мобильный, думая, что он ничего не замечает. Господи, как же он устал… Но бросить этот изнурительный марафон невозможно.

В бессмыссленной и беспощадной гонке под названием «шоу-бизнес» главным было одно — не сойти с дистанции, иначе затопчут насмерть. Оставаться на плаву во что бы то ни стало — вот главная цель, и, видит Бог, Лекс бултыхался изо всех сил. Правда, в последнее время всё чаще возникало предательское желание расслабиться, отдаться течению и утонуть.

Психолог уверял, что дело в банальном кризисе среднего возраста, в переоценке ценностей и осознании своего места. Лекс понимал, что бесконечно так продолжаться не может — в последние годы он жил на автопилоте, делая то, что НАДО, а не то, что ХОЧЕТСЯ. От него всем что-то было нужно. Мама ныла, что никак не дождётся внуков. Подруга хотела, чтобы он осыпал её шубами, бриллиантами и автомобилями. Папарацци вылавливали его в самые неподходящие моменты и без зазрения совести публиковали эти фото. Фанатки жаждали общения, выпрашивали телефончик или, разжившись заветным номером, названивали с утра до ночи и страстно дышали в трубку, а также караулили у подъезда. Продюсер заставлял записывать идиотские песни с примитивным текстом и незатейливой мелодией, в то время как Лекс мечтал о том, что сам будет сочинять музыку…

Он также отдавал себе отчёт в том, что самый пик его популярности — давно в прошлом. Все нынешние его поклонницы — «старая гвардия», повзрослевшие школьницы. Лет пятнадцать назад они были юными, влюблёнными в него девочками. Он и сам был молод и прекрасен, и казалось — жизнь только начинается. И что теперь? Ему уже сорок. Вчерашние девочки стали женщинами, у многих появились свои семьи, дети, новые заботы, им уже не до концертов и автографов… Для кого он поёт свои глупые песенки о сопливо-розовой любви? Да, есть ещё преданные поклонницы, их довольно много — хватает на то, чтобы собирать полные залы. Они по-прежнему не пропускают ни одного его выступления и даже ездят за ним на гастроли. Но в их возрасте это уже выглядит нелепо и смешно. А современные девчонки творчеством певца второй свежести Александра Сулицкого не увлекаются — у них другие кумиры.

…Концерт закончился поздно, затем пришлось фотографироваться с поклонницами и расписываться на новом диске, так что в гостинице Лекс очутился за полночь. Да и там он был вынужден преодолевать кордон из особо активных фанаток, выследивших место его проживания.

Несмотря на адскую усталость, у него не получилось заснуть — проклятая бессонница и невесёлые думы… Он тупо просидел в номере всю ночь, потягивая коньяк, а когда сквозь шторы стал просачиваться нежный утренний свет, вышел на балкон, чтобы хоть оттуда полюбоваться морем.

Оно в этот рассветный час казалось спящим — не волновалось, а как будто тихонько дышало. Это гигантское зеркало не было обезображено ни одной морщиной. Горизонт уже порозовел, и вскоре на самом берегу неба, в месте слияния с морем, показался оранжевый диск. Солнце ещё долю секунды помедлило, а затем, словно собравшись с духом, буквально выпрыгнуло наверх, озарив собою небо и одновременно отражаясь в водной глади…

По гальке, смеясь, брели молодая женщина и ребенок. Лекс догадался, что они специально пришли на пляж так рано — им хотелось насладиться морем без посторонних, чтобы в этот час все побережье принадлежало только им двоим. Мальчику, судя по всему, было чуть больше года, и он ещё довольно неуверенно ковылял на подгибающихся пухлых ножках. Мать крепко стискивала крохотную ладошку сына и, продолжая улыбаться, что-то тихонько втолковывала ему. Оба были босые, счастливые и такие прекрасные, что у Лекса защипало в носу. Вспомнился фильм «Полное затмение» и слова Артюра Рембо: «Вечность — это солнце, слившееся с морем…»

Рука потянулась к айфону. Не потому, что так требовал продюсер, а потому, что ему искренне захотелось поделиться с миром своей радостью.

Он отправил в инстаграм фотографию двух маленьких фигурок на морском берегу и подписал её: «Я нашёл вечность…»

ТВАРЬ

29 июля.

Я точно знаю, когда всё это началось — два месяца назад. Помню тот самый день до мельчайших подробностей. Именно с тех пор с Леной стало твориться странное…

В конце мая мы поехали с компанией за Волгу — открывать шашлычный сезон. Сашок с женой, Борька с парой каких-то друзей, ну и мы с Леной. Всё было как обычно: много вкусного мяса, море «Жигулёвского», песни под гитару — короче, натуральная идиллия!.. Разгорячившись, некоторые смельчаки полезли купаться. Я тоже попробовал, но тут же выскочил на берег, как ошпаренный — водичка была холодной. А Лена, напротив, долго и весело плескалась, радостно повизгивая.

— Ну, вылезай уже, — позвал я, наблюдая её дальние заплывы и пережёвывая сочный кусок шашлыка. — Простудишься. Губы вон посинели.

— Ага, сейчас иду… — отозвалась она, взяв курс на берег. Вдруг лицо её исказилось, словно от дикой боли, и она закричала. Какие-то доли секунды я ещё видел её распахнутый рот, а затем Лена с головой ушла под воду. Возможно, это плоды моего воспалённого воображения: я был насмерть перепуган и растерян, но и сейчас готов поклясться, что жена не просто тонула. Её стремительно затянуло под воду нечто, скрывающееся на дне. Я, не помня себя, одним гигантским прыжком сиганул с берега в Волгу. Меня буквально на миг опередил Борька — мастер спорта, ещё бы… Через пару секунд мы вдвоём уже выволакивали Лену на песок. Я боялся самого страшного… хотя что страшное может случиться за считанные мгновения? На всё про всё ушло не больше минуты. Лена откашливалась и отплёвывалась, а взгляд её был полон ужаса.

— Меня кто-то укусил за ногу! — выпалила она. — Очень больно…

— Скорее всего, судорогой свело, — покачал головой Борис и пояснил с видом знатока:

— Это бывает, особенно когда перекупаешься в ледяной воде.

Я посмотрел на Ленину ногу и ахнул: лодыжка обильно кровоточила.

— Судорога? Не думаю, — я указал Борису на ранение. — Тут, скорее, какая-нибудь подводная коряга…

— Да нет же! — продолжала наставивать жена. — Это был именно укус!

— Сенсация: в Волге завелись пираньи! — захохотал Боря, смехом сбрасывая напряжение. Все поддержали его дружным расслабленным ржачем:

— Акулы!..

— Аллигаторы!..

Лена не смеялась, а лишь затравленно озиралась по сторонам — по-моему, она ещё не отошла от шока. Все остальные уже потеряли к нам интерес и вновь потянулись к мангалу за свежей порцией мяса. Я принёс влажные салфетки и принялся вытирать кровь с её изящной лодыжки. Но то, что я увидел, невольно заставило меня ахнуть и отшатнуться: на коже отчетливо проступал отпечаток зубов. Округлый. Очень похожий на ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ. Мы с Леной испуганно переглянулись.

— Что это, Кирюш? — спросила она меня тихо, указывая глазами на след от укуса. — Я боюсь…

— Наверное… какая-то рыба с оригинальной формой челюстей, — сказал я, сам не веря тому, что говорю, но изо всех сил заставляя себя поверить, чтобы не сойти с ума. — Я где-то читал, что около девяноста процентов обитателей Волги — страшные мутанты. Загрязнение, глобальное потепление… — с преувеличенным оживлением болтал я. — Под Саратовом, говорят, иногда крабов вылавливают. Так что тебе ещё повезло, легко отделалась.

Поскольку все парни порядком перебрали «Жигулёвского», решено было вечером в город не возвращаться. Благо, выходной, да и необходимый для ночлега инвентарь у нас всегда с собой в багажнике — все мы походные души, любители Грушинского фестиваля… Наскоро разбили импровизированный лагерь и завалились спать по палаткам.

Ночью я внезапно проснулся, словно меня толкнули. Помню, что снился какой-то мерзкий и страшный сон, и я вынырнул из него, как из преисподней. Потянулся за телефоном, чтобы взглянуть, который час. Экран мобильника тускло осветил палатку, и меня прошиб холодный пот — Лены рядом не оказалось! Это было словно продолжение дурного сна… Я подскочил и на всякий случай обшарил руками все углы, словно жена могла спрятаться в этом маленьком пространстве. Сомнений не было — я находился в палатке совершенно один.

Некоторое время я продолжал тупо сидеть и соображать, что делать дальше. Бежать на поиски? Будить остальных?.. Но в это момент в палатку, как ни в чём ни бывало, на четвереньках вползла Лена.

— Ты где была?! — выкрикнул я заполошно. — Ночью, одна…

— В туалет захотела, — спокойно отозвалась жена и удивлённо переспросила:

— А чего ты орёшь? Что, собственно, происходит?

Я почувствовал себя полнейшим идиотом и буркнул, укладываясь на своё место:

— Испугался…

Жена пристроилась рядом, и вдруг на меня повеяло холодом. Нет, даже не так… Это был не холод, а ощущение чего-то потустороннего, жуткого. Так боялся в последний раз я только в детстве, когда родители оставляли меня одного спать в тёмной комнате. И — запах… Такой слабый, но явственный запашок СЫРОГО МЯСА…

— Чем это пахнет? — спросил я настороженно. — Ты что-то ела?

Лена сделала вид, что уже засыпает, хотя я готов был поклясться, что она притворяется.

— Спи… — нарочито сонным голосом пробормотала она, отодвинувшись от меня и перекатившись на другой бок. — Вот ещё глупости выдумываешь…

На следующее утро мы вернулись в город. Можно было задержаться и до обеда, но выяснилось, что истаяли последние запасы маринованного мяса.

— Странно, — удивлялся Сашок, — неужели мы вчера так перепились, что забыли, когда слопали остатки шашлыка?

Я косился на Лену, однако лицо её оставалось совершенно невозмутимым. Впрочем, жена всегда была артистической натурой и запросто могла сыграть равнодушие, чтобы скрыть свои реальные эмоции… Реальные? А что я наделся прочитать в её лице? Какой ответ, и главное — на какой свой вопрос?! Ведь не считал же я, в самом деле, что ночью моя Лена, это хрупкое нежное создание, тайком съела… нет, мне даже додумать эту мысль было противно.

Лифт не работал, и пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж, нагрузившись при этом тюками — посудой, которую нужно было отмыть, и одеялами, которые необходимо было постирать после вылазки на природу. На лестнице нам встретилась соседка Клавдия Ивановна, которую тащил за собой на туго натянутом поводке её бестолковый доберман-подросток. При виде нас этот добродушный пёс внезапно сошёл с ума. От остановился, ощерился, и из его пасти донесся угрожающий рык.

— Фу, Маврик, ты чего? — затеребила его Клавдия. — Спятил? Кирюшу с Леночкой не узнал?

Пёс вдруг трусливо поджал хвост и разразился визгливым лаем, а затем рванул назад — вверх по лестнице, к хозяйской квартире. Соседка едва удержала поводок.

— Что это с ним? — удивлённо проговорила она. — Вы уж извините, сама не пойму, что такое на Мавра нашло.

— Да всё в порядке, Клавдиванна, — беззаботно отозвалась Лена, внимательно глядя на беснующегося пса. — Он, наверное, на мои новые духи так среагировал. Я и сама ещё к ним не привыкла.

Я смотрел на жену во все глаза. У неё не было новых духов. Более того — она вообще не брала с собой в эту поездку никакие духи.

…А на следующее утро из нашего аквариума бесследно исчезли все рыбки.

Вернее, Лена сказала мне, что они не исчезли, а внезапно разом издохли, и она слила их в унитаз. Мне пришлось довольствоваться этим объяснением.

Но с тех самых пор я стал замечать, что в доме стремительно пропадает мясо, которым я, съездив на рынок, набивал морозильник раз в две недели.

— Куда девается мясо? — спросил я как-то жену. Она лишь пожала плечами:

— Мы его съедаем.

— Но оно исчезает просто с космической скоростью! Не припомню, чтобы в последнее время ты готовила так уж много мясных блюд.

— Это всё твои глупые домыслы, — покачала головой она.

Ещё я обратил внимание, что Лена практически совсем перестала есть дома, вместе со мной. Да, она ежедневно готовила для меня и кормила ужином, но сама при этом уверяла, что не голодна — якобы перекусила днём.

Почему, почему, зачем она это делает?.. Что за всем этим стоит?..

1 сентября.

Клавдия Ивановна убивается — пропал её любимый Маврик. Глупый доберман сбежал от хозяйки во время вечерней прогулки. Несчастная тётка облазила окрестные дворы и обшарила все кусты, отчаянно призывая блудного пса вернуться, но безрезультатно. С утра она обвешала объявлениями наш район, суля нашедшему неплохое вознаграждение — Маврик был единственной отрадой в её одинокой жизни.

Собственно, мне было бы почти всё равно (хотя Клавдию Ивановну, безусловно, жалко), если бы не одно обстоятельство… От Лены вчера вечером отчётливо попахивало псиной, несмотря даже на то, что до этого она целый час провела в ванной комнате.

3 сентября.

Ночью проснулся, чтобы попить воды, и, выйдя на кухню, застал Лену перед холодильником. Она… Нет, я все-таки должен это написать, иначе сам себе не поверю… Она. Откусывала. Крыло. Замороженной куриной тушке. Мелкие косточки так и трещали на Лениных зубах. Заметив меня, жена тут же засунула курицу обратно в морозилку. Я почему-то ничего ей не сказал и вообще сделал вид, что ничего не увидел. Почему?! Чёрт его знает. Но мне кажется, затаиться — это самый лучший выход для меня сейчас. Нельзя показывать, что я подозреваю её в чём-то. Я сам ещё не понял, в чём. Может, банально — ей не хватает каких-то витаминов? Гемоглобин упал? Что это за стремление к сырому мясу?..

10 сентября.

Сегодня у меня состоялся ужасный разговор с соседским мальчишкой. Пашка из неблагополучной семьи, мать спивается, отец их давно бросил, за пацаном никто не смотрит. Он вечно ошивается по двору и стреляет сигареты. Подозреваю, что подворовывает иногда в магазинах и на рынке.

Когда я выходил из подъезда утром, Пашка резво кинулся ко мне — вероятно, специально поджидал.

— Дядя Кирилл, — произнёс он заговорщическим тоном, — мне нужно вам кое-что рассказать…

— Ну давай, рассказывай, — слегка удившись и одновременно покосившись на часы — не опаздываю ли на работу, отозвался я. Пашка боязливо устремил взор на окна нашей квартиры и жестом поманил меня, чтобы я отошёл подальше от подъезда.

— Что там у тебя за великая тайна? — спросил я, когда мы удалились на порядочное расстояние.

— Это тётя Лена украла Маврика, — выпалил он. Я почему-то совсем не удивился. Однако вслух строго спросил:

— Что это взбрело тебе в голову?

— Я видел, как вчера ночью она выносила на помойку большой пакет. Я иногда проверяю, что там бывает… — он покраснел и поспешно добавил:

— Я не жратву ищу, честное слово! Просто люди часто совсем хорошие вещи выкидывают, одежду, например… Ну, я и разворошил этот пакет, когда она ушла. Нашел там в куче тряпья ошейник Мавра. Он же у него именной, не спутаешь. А ещё… — он замялся.

— Что? — торопливо спросил я.

— Ещё там были кости. Много-много костей. И мелких, и крупных. И собачий череп… — почти шёпотом докончил Пашка и содрогнулся, вновь воссоздавая в памяти ту страшную картину.

— Ты всё врёшь, — жалко и беспомощно выговорил я, понимая с тоской, что это чистейшая правда.

— Зачем мне врать? — Пашка, как взрослый, передёрнул своими хилыми плечами.

— А почему ты не пошёл с этой новостью прямо к Клавдии Ивановне? — сглотнув ком в горле, поинтересовался я.

— На кой ляд мне к ней идти? Мавра уже не вернёшь… А от вас хоть что-то поиметь можно.

— В каком смы… А, ну да, — спохватился я. Вот шельмец! Мне стало понятно, к чему он клонит — я должен был заплатить ему за молчание.

— Далеко пойдёшь, — буркнул я, отсчитав ему триста рублей. Пашка прищурился:

— Маловато будет.

Я добавил ещё сотню:

— Только не трепись пока… Это не то, что ты думаешь. Я потом объясню. Никому ни слова.

— Само собой, — хмыкнул он и сплюнул на землю.

На работу я поехал в совершенном оцепенении. Так значит, Лена убила собаку и… что сделала? Неужели съела? Ну а что ещё? За это время труп Мавра не успел бы превратиться в скелет. Пашка же уверяет, что это были чистые, хм… обглоданные?.. кости.

Итак, просто сырого мяса с рынка ей уже явно недостаточно. Ей нужны жертвы. Ей нужна кровь.

Кто будет следующим?..

11 сентября.

Со вчерашнего дня перестал спать с Леной в одной комнате. Придумал какую-то глупую отговорку про головные боли, дескать, врач рекомендовал мне полную тишину и покой. Она восприняла это известие весьма равнодушно.

На ночь трусливо запер дверь своей комнаты изнутри на задвижку.

15 сентября.

Пашка пропал. Во дворе почти никто не удивляется этому исчезновению — трудный ребёнок, проблемы в семье… Наверняка ударился в бега, или чего похуже. Кое-кто из соседей предсказывает, что к первым заморозкам Пашка сам вернётся домой, но многие пророчат пацану место в колонии для несовершеннолетних. Мать Пашки, протрезвев и сообразив, что сын уже третьи сутки не появляется дома, накатала заявление в милицию.

Неужели Лена?.. Ну а что, справиться с тщедушным двенадцатилетним мальчишкой вполне ей по силам… Нет, не хочу даже думать об этом.

17 сентября.

Сегодня ночью проснулся от того, что её рука осторожно водила по моему горлу. Лена сидела на постели, пристально глядя на меня. В темноте её глаза горели, как лампочки, отсвечивая каким-то красноватым светом. Словно разыскивая местечко, в которое удобнее впиться зубами, она медленно исследовала пальцами мою шею.

— Что ты делаешь? — затравленно вскрикнул я, отбрасывая её руку и вскакивая на постели. (Как она вошла?! Как открыла запертую комнату?!)

Она молча вспорхнула и тут же исчезла у себя в комнате — той самой, которая ещё недавно была нашей общей спальней… Я повалился обратно на кровать в каком-то шоке и моментально отключился, провалившись в полуобморок-полусон.

Очнулся от своего забытья на рассвете. Так и не пойму, что это было. Ночной кошмар? Может, Лена мне просто приснилась? Задвижка на двери цела и невредима, и даже заперта изнутри. Когда это я успел закрыть дверь?..

18 сентября.

— Ты не хочешь сходить к врачу? — осторожно поинтересовался я утром, сидя за кухонным столом, пока Лена готовила для меня завтрак. Она невозмутимо разбивала яйца над сковородкой, намазывала масло на хлеб, хотя — я знал — сама даже не притронется к еде.

— Зачем? Я здорова, — спокойно отозвалась она.

— Но твое отсутствие аппетита… Ты совсем ничего не ешь. Доведешь себя до истощения.

— Я в отличной форме, — отозвалась она. — Мне не нужен врач. Я прекрасно себя чувствую. А вот тебе доктор явно не помешал бы. Ты стал каким-то психованным в последнее время…

Я вспомнил шашлык на природе, рыбок в аквариуме, замороженную курицу, Маврика, Пашку… Меня замутило.

— Не буду завтракать, — буркнул я, выскакивая из-за стола.

20 сентября.

Вернулся с работы. Думал, что Лены нет дома… Зашел в ванную помыть руки и чуть не умер от ужаса.

Она лежала в наполненной ванне, причем голова её находилась под водой. Поначалу я решил было, что Лена захлебнулась и утонула. Но она вдруг открыла глаза и уставилась прямо на меня. ИЗ ВОДЫ. Её взгляд спокойно изучал моё растерянное выражение лица сквозь водяную толщу. Меня словно парализовало. Так мы и смотрели несколько минут друг на друга — я сверху, она снизу. Как она дышала в это время?! Как она вообще смогла это всё проделать?

Через некоторое время она спокойно села и попросила подать ей полотенце.

Господи, я, кажется, схожу с ума…

30 сентября.

Мне страшно. Я всё чаще ловлю на себе её жадные взгляды. В них явственно читается голод. Неужели она хочет сожрать меня? Кем она стала — ведьмой, вампиршей, вурдалаком? Что за тварь укусила её тогда в Волге, передав какой-то ужасный вирус?..

Лена социально опасна. Нужно изолировать её от общества. Хватит мне прятать голову в песок, подобно страусу. Если не остановить её, она может такого натворить… Я заметил, что из нашего двора исчезли все кошки. Я, кажется, знаю, куда они подевались… Боюсь за детей в колясках. Матери, не оставляйте их без присмотра даже на минуточку! Боюсь за малышей, играющих в дворовой песочнице. Боюсь за всех, но самое главное — эгоистично и трусливо опасаюсь за собственную шкуру…

1 октября.

Голод и пламя в её глазах полыхают уже неприкрыто. Она откровенно пожирает меня взглядом. Бежать, бежать… Скрыться от неё. Или уничтожить ведьму. Убить. Как убить? Осиновый кол в сердце — это несерьёзно и как-то по-книжному. Идиотизм. Сжечь, сжечь ведьму… сжечь. СЖЕЧЬ…

* * *

— Елена Дмитриевна, чтобы составить полную картину заболевания, я нуждаюсь в вашей помощи, — доктор откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на свою собеседницу. — Вспомните, когда вы впервые заметили странности в поведении вашего мужа?

— Пожалуй, сначала я расскажу вам предысторию, — миловидная хрупкая девушка, сидевшая напротив психиатра, немного натянуто улыбнулась. — Я вышла замуж за Кирилла три года назад, хотя была влюблена в его лучшего друга Борю. Боря, как мне казалось, не испытывал ко мне ничего, кроме дружеской симпатии, и от отчаяния и безысходности — можно сказать, назло — я вышла замуж за Кирилла, который давно за мной ухаживал.

— Муж догадывался о ваших чувствах к другому?

— Не знаю… Думаю, нет. Я была ему хорошей и верной женой до тех пор, пока… В общем, несколько месяцев назад — кажется, это было в конце мая — мы отправились на шашлыки за Волгу. В нашей компании был и Боря. Я полезла в воду, и по собственной глупости чуть не утонула, не подрассчитала силы. Боря вытащил меня из реки… Ну и, видимо, на почве нервного перенапряжения со мной случилась истерика, я вцепилась в Борю, рыдала у него на груди и кричала, что люблю его. Да, знаю, я подлая, я гадкая, но… сердцу ведь не прикажешь. Да и виновата я не в том, что любила Борю, а в том, что вышла замуж за Кирилла. Представляю, каково ему было наблюдать эту сцену. Да ещё и при друзьях… с нами была одна семейная пара и ещё двое ребят…

— Как он отреагировал? — поинтересовался доктор.

— Сразу же полез драться с Борей, хотя тот был абсолютно ни в чём не виноват. Кирилл начал выяснять отношения, качать права… Но драки не получилось, понимаете, Боря спортсмен, он не даст себя в обиду. В общем, скандал как-то замяли, и все легли спать. А ночью Борис вызвал меня из палатки на откровенный разговор… Оказалось, что я тоже давно ему небезразлична, но он не хотел разрушать нашу семью, понятия не имея о моих чувствах к нему… — Лена виновато улыбнулась.

— Что было дальше?

— Борис предложил переехать к нему и жить вместе. Я собиралась уйти от Кирилла, но он и слышать ничего не хотел о разводе. Он вообще был… как бы вам сказать… слегка пришиблен новостью, что ли. Ему было так явно плохо, что я пожалела его и решила подождать, пока он немного оклемается, привыкнет к этой мысли, прежде чем снова поднимать с ним тему развода.

— В его поведении уже тогда появились странности?

Лена кивнула.

— Странности — это ещё мягко сказано… Им овладело настоящее безумие. Он постоянно бормотал что-то себе под нос, дико озирался, принюхивался…

— Ему слышались голоса?

— Да, и не только слышались — он видел что-то такое, чего мне постичь было не под силу. Он нёс какую-то околесицу насчёт крови, мяса, ведьм… в общем, полный ужас, — её хорошенькое личико передернула гримаса.

— Хм, продуктивная симптоматика, — доктор что-то черканул у себя в блокнотике и, наткнувшись на недоумевающий взгляд Лены, пояснил:

— Видите ли, бред и галлюцинации — один из признаков шизофрении… Так что было дальше?

— Дальше стало хуже. Кирилл сделался совершенно беспомощным, как ребёнок. По-моему, он вообще не отдавал себе отчёта, где он находится и что с ним происходит. Борис торопил меня, но… я боялась объявить мужу о своём уходе. Хотя он знал, конечно, что я всё равно с ним не останусь. Мы даже стали спать в разных комнатах. Когда я разбирала вещи после пожара, наткнулась на обгоревший тетрадный лист, исписанный почерком Кирилла. Наверное, это был его дневник, но… — в глазах её плескался ужас. — Если бы вы знали, что за страшные вещи там были написаны!

— Тот листок сохранился? — взгляд психиатра вспыхнул жадным интересом. Лена виновато опустила голову.

— К сожалению, нет… Я выбросила… Не думала, что это будет для вас важным, да и… неприятно было читать все эти жуткие слова о себе самой.

— Досадно… Что ж, тогда расскажите про тот… пожар. Если вам, конечно, не очень больно об этом вспоминать.

Лицо Лены окаменело, но она все же пересилила себя.

— Он забаррикадировал меня в комнате, — тихо произнесла она, — облил дверь бензином и поджег. Кричал: «Ведьма, тебе конец!» И хохотал как безумный…

Она помолчала, справляясь с эмоциями, и продолжила рассказ.

— Я выпрыгнула в окно. Вообще-то у нас четвёртый этаж, но мне повезло — упала на козырек над подъездом на уровне второго этажа. Вывихнула плечо, но в целом серьёзно не пострадала. Соседи вызвали пожарных. А когда… когда Кирилл увидел, что я жива… Господи, я никогда этого не забуду. Он ревел, как раненый зверь. За всю свою жизнь не слышала ничего ужаснее… — она закрыла лицо руками.

— Успокойтесь. — доктор похлопал её по плечу. — Мы сделаем всё возможное, чтобы помочь вашему му… кхм, Кириллу Анатольевичу. А вам желаем счастья, и… не вините себя, стройте дальше свою личную жизнь с любимым человеком.

— Я смогу навещать Кирилла?

— Это не очень хорошая затея. Во всяком случае, пока. Едва ли он будет рад вас видеть, не хотелось бы обострять ситуацию, он легковозбудим и панически боится вас.

Лена опустила голову, а доктор продолжил:

— Если потребуется ваша помощь, мы сами с вами свяжемся. Можете идти. Всего хорошего.

Лена вышла из кабинета, чувствуя, как подрагивают у неё колени. Разговор дался ей нелегко… Спустившись на первый этаж, она подошла к раздевалке. Пожилая гардеробщица, занятая вязанием малышовых пинеток (очевидно, для внука или внучки), милостиво кивнула ей, разрешая забрать плащ самой.

Вдруг кошка, мирно спящая до этого на коленях у старушки, резко подняла голову и зашипела. Шерсть её встала дыбом, хвост распушился.

— Что с тобой, Фрося? — удивлённо спросила гардеробщица. — Ты чего это вдруг взбаламутилась?

Кошка взвыла, спрыгнула с колен и пулей вылетела в распахнутую дверь.

— Атмосфера в больнице нездоровая, психи кругом, — извиняющимся тоном произнесла гардеробщица. — Животные это лучше людей чуют, вот и бесятся…

— Понимаю, — улыбнулась Лена. — Всего вам доброго.

Девушка скрылась за дверью. Старушка, поморщившись, отложила своё вязанье. Пора прекращать, вон уже глаза болят и слезятся. И померещится же такое, прости господи!.. Почудилось на миг, что у девушки глаза красного цвета.

Примечания

1

Гуджарат — штат Индии

2

Ангрези — буквально, «англичанка» (хинди). В Индии термин «ангрези» («ангреза», «ангрез») употребляется местным населением по отношению ко всем белокожим иностранцам

3

Дада, дади — дедушка и бабушка по отцовской линии

4

15 лакхов рупий — 150 тысяч рублей, сумма равняется примерно 25 тысячам долларов США

5

Все жители Индии — независимо от вероисповедания, индуисты ли они, сикхи ли, христиане или мусульмане — придают огромное значение религиозному обряду бракосочетания. Гражданский обряд для них не очень важен, главное — засвидетельствовать свои отношения перед Богом, как бы они его не называли (Кришна, Ганеша, Хануман, Аллах, Гуру Нанак, Иисус и так далее).

6

Шальвар-камиз — один из видов национальной женской одежды в Индии, состоит из просторных штанин-шароваров, рубашки-платья и накидки на плечи и грудь.

7

Пуджа — традиционная молитва индуистов с зажиганием светильника перед образом божества

8

Мандир — индуистский храм

9

Рам — восклицание, обращение индуиста к Богу

10

Шахид Капур, Шахрукх Кхан, Дилип Кумар, Саира Бану — имена популярных индийских актеров разных лет

11

Чача — буквально, дядя по отцовской линии, а также вежливое обращение детей ко всем друзьям отца, необязательно его братьям

12

Роти — вид пресных лепешек, неотъемлемое блюдо индийской кухни. Подается к каждому приёму пищи, заменяет индийцам хлеб. Гтовтся без всякого масла, состоит лишь из муки, воды и соли

13

Паратха, наан, ширмал, пури — различные виды лепёшек в индийской кухне

14

Дивали — фестиваль огней, индийский праздник, славящийся тем, что всюду зажиают свечи, гирлянды, пускают фейерверки, взрывают петарды и т. д. — чем-то напоминает празднование Нвго года в России; Холи — праздник красок, символизирует приход весны, в этот день молодёжь в шутку забрасывает друг друга сухой краской или обливает цветной водой, танцует и поет

15

Салман Кхан — знаменитый индийский актер, прославившийся своими ролями в боевиках

16

Бириани — острый индйский плов, как правило, с козлятиной или курицей, готовится в основном в мусульманских семьях; кебабы — традиционные мусульмнские котлеты из фарша с прянстями, обжаренные в масле

Content

Юлия Монакова
Шишли-мышли

НЕРАВНЫЙ БРАК, или ШИШЛИ-МЫШЛИ

ФОТОАЛЬБОМ

АНГЕЛ ДЛЯ БЕДНОЙ ЛИЗЫ

МИЛОЙ, ЛЮБИМОЙ, ЕДИНСТВЕННОЙ…

ИЗМЕНА

СЛУЧАЙНОСТЬ ПО СЦЕНАРИЮ

ОДНОКЛАССНИКИ

И ЖИЛА ОНА ДОЛГО И СЧАСТЛИВО…

НАЗАД В БУДУЩЕЕ — РАСЕЙСКАЯ ВЕРСИЯ

ХОЗЯЙКА КАФЕ

ВЛЮБЛЁНЫЙ ДЖИНН

ВСЁ О МОЕЙ МАТЕРИ (НЕ ТАКАЯ, КАК ВСЕ)

ЧЕННАЙСКИЙ ЭКСПРЕСС

ИЗБРАННИЦА ДВОРЦА

ДОМ

ОСЕННЕЕ СУМАСШЕСТВИЕ

МАМА

Я НАШЁЛ ВЕЧНОСТЬ

ТВАРЬ

Примечания