Пеунов Вадим Константинович

Последний шанс

Вадим Пеунов

Последний шанс

Роман

Чужая потеря не приносит счастья

За окнами — весна. Даже в эту предвечернюю пору термометр, прикрепленный к раме с наружной стороны, показывает плюс 16°С. Широкая, еще предвоенных времен форточка в кабинете зам. начальника областного управления полковника Строкуна настежь. Из нее валит дым, будто в помещении смалят кабана.

Курцов двое: Строкун и Орач. Тема беседы приятная: замначу уголовного розыска Ивану Ивановичу присваивают очередное звание. Приказ уже прибыл, он лежит в сейфе начальника отдела кадров. И хотя содержимое сейфов областного управления милиции — строжайшая служебная тайна, но полковник Строкун «случайно» видел приказ собственными глазами.

Теперь начальство ждет случая. Завтра, 30 апреля, накануне Первомая, состоится торжественное собрание и генерал зачитает приказ.

— Иван Иванович, уж мне-то ты поверь, — поучал Строкун своего друга, — хочешь стать подполковником — гладь майорские погоны вдоль просвета. Верная примета, на себе испытал.

— А каким утюгом? — в тон ему спросил Орач.

— Горячим, Иван Иванович, горячим, но... чтобы не запахло паленым.

На душе у Орача спокойно: месяц заканчивался без особых ЧП. Если что-то и было, то будничное, в пределах среднестатистических данных. Правда, впереди еще два дня... Но думать о неприятностях, из которых в общем-то и состоит жизнь работника милиции, в торжественный для Орача момент не хотелось. Да и причин пока не было. Конечно, в тихом омуте порою водятся не только караси. Но это, как говорят на Донбассе, дело третье, всего заранее не предусмотришь.

— Ну и начадили! — проворчал Строкун, вроде был к этому совершенно не причастен.

Пошарил глазами по кабинету в поисках выхода из создавшейся ситуации. На столе, на самом красном месте, жила пепельница — хохочущий Мефистофель, опиравшийся на копыто и хвост. Работа искусника из исправительно-трудовой колонии. Подарил Евгению Павловичу эту безделицу за помощь в одном «бузотерном» деле начальник Управления исправительно-трудовых учреждений Виталий Афанасьевич Тонконог.

Строкун сгреб пепельницу в кулак и принялся колотить ею по шпингалетам, прикипевшим за зиму к своему месту. Поскрипев на несправедливость судьбы, шпингалеты подались, Строкун рванул раму, и в кабинет, вороша бумаги на широком полированном столе, влетел озорной весенний ветерок.

— Теперь я понимаю, почему Петр Первый прорубил в Европу окно, высадив раму в дымной таверне, — брошу курить, — благодушно бубнил Строкун, возвращаясь к столу. — Как говорят зэки, завяжу. Вот закончу последнюю пачку и...

— Зачем же благое дело откладывать в долгий ящик? — сказал с усмешкой Орач. Подошел к столу, сгреб в ладонь красно-багровую пачку сигарет, смял ее и на глазах у опешившего Строкуна выбросил в окно.

Строкун подхватился с места:

— Да ты что?!

— Считай, что мы с тобой закончили. У мужчин так: или — или. — Вслед за красной пачкой полетела и синеватая: это Орач выбросил свои сигареты.

Замигала белая клавиша настольного коммутатора. «Дежурный по управлению».

Звонок внутреннего телефона всегда таит в себе какую-то угрозу. Пусть не явную, лишь возможную. Это — отделы, это — службы всей области. Донбасс — огромный, своеобразный регион. Вот уже сто лет сюда со всей Руси великой стекается люд, едут самые бойкие, сноровистые, и уж среди них непременно найдутся бузотеристые, шалые. Здесь оседает немало тех, кто отбыл срок наказания и хочет начать жизнь заново — всем работа находится. Словом, пять миллионов городского населения, которое разномастно по своему социальному и национальному составу, по характерам, наклонностям.

Донбасс — это тысячи судеб, а для работника милиция это еще и тысячи магазинов, сберкасс, квартир...

При первых же словах дежурного Строкун переключил телефон на динамик и кивнул Орачу: «Слушай!»

— Товарищ полковник, — докладывал дежурный, — по сообщению участкового инспектора старшего лейтенанта Дробова в восемнадцать ноль две трое или четверо неизвестных забрали выручку в мебельном магазине «Акация», что на углу Октябрьской и академика Овнатаняна.

Строкун посмотрел на овальные часы, стоявшие на столе: 18.13. Иван Иванович перехватил его взгляд. Уходит драгоценное время! Ему, исполняющему обязанности начальника уголовного розыска, следовало бы срочно мчаться на место происшествия, но вначале надо выслушать сообщение дежурного. Тот выдавал первичную информацию:

— Один из них стоял у входных дверей с автоматом, второй, угрожая пистолетом кассиру Гудерман Фриде Львовне, потребовал, чтобы она опустила в подставленную спортивную сумку дневную выручку — шестьдесят семь тысяч рублей, приготовленные для инкассатора. Кассир выполнила требование. Третий в это время обрезал в кабинете директорши Нонны Вениаминовны Матронян телефон и заткнул ей рот перчатками. Сказал: «Если выплюнешь сосочку раньше, чем через десять минут, приглашу на «Кровавую Мери».

«Юмористы, — привычно оценивал Иван Иванович первичную информацию. — Это от опыта и уверенности в себе, Тот, который у директорши в кабинете кляп из перчаток назвал «сосочкой» и запретил ее «выплевывать» (а проще и обычнее было бы сказать: «Не вынимать»), пообещал пригласить на примитивный коктейль: водка с томатным соком. Зато какое впечатляющее название: «Кровавая Мери». Пси-хо-олог!» — заключил Орач. Он был уверен, после такой «обработки» Матронян не выплевывала кляп ровно десять минут. А за десять минут, вернее, уже прошло четырнадцать минут, — Иван Иванович не спускал глаз с секундной стрелки, — по хорошо знакомой дороге можно проскочить полгорода.

— Подожди, — предупредил полковник дежурного и, прикрыв трубку ладонью, спросил Орача: — Иван, что у нас было по автомату? Какая-то ориентировка...

— Полгода тому на Кубани сняли с поста тетю из вневедомственной охраны. Она дежурила с ППШ...

— Надо будет запросить Краснодар. Что у них прописалось по автомату за это время.

Орач нетерпеливо топтался на месте.

— Что-нибудь по машине есть? — требовал от дежурного Строкун.

— Напротив магазина видели «жигуленок» бежевого цвета с открытым багажником. «Жигуленок» тут же умчался.

— Номера! — приказывал полковник, понимавший, что машина — важная ниточка к поиску, и чем скорее ее нащупаешь, тем ближе и безболезненнее путь к конечному результату поиска.

— У «жигуленка» бежевого цвета задний номерной знак был заляпан грязью. Серию не видно. По номеру — путаница: 15—18 или 13—18, то ли наоборот: 18—13. Не исключено, что 18—15.

— Оперативная группа? — торопил события Строкун.

— Выезжает, товарищ полковник.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

Последние слова были данью привычке, конечно же, дежурный будет докладывать заместителю начальника областного управления обо всем, что ему сообщат.

Бросив трубку в гнездо настольного коммутатора, Строкун не без удовольствия заметил:

— А разворотлив этот участковый, старлей Дробов. — И снова посмотрел на часы: — Давай, Иван! — кивнул Строкун замначу уголовного розыска. — Вот и будет проверочка твоим новым погонам. А я пока тут поработаю по «жигуленку» бежевого цвета. Если что-то пропишется — сообщу. — И выругался: — Где-то же, сволочи, достали автомат. — И отдал распоряжение ввести в действие систему перекрытия всех дорог из города.

Направляясь к двери, Иван Иванович обратил внимание на то, что Строкун шарит глазами по столу — ищет сигареты. Заядлый курильщик, в напряженное время он не выпускал изо рта сигарету, заканчивалась одна, прикуривал от нее следующую. «На спичках экономлю», — шутил он, когда его укоряли: мол, слишком много курите, товарищ полковник.

Иван Иванович кивнул на раскрытое окно:

— Уговор дороже форсу — завязали!

— Зарок отменяется, — пробурчал Строкун. — Вот возьмем... — он имел в виду грабителей, — тогда и...

— А если наоборот? Когда возьмем, тогда и закурим. Дополнительный стимул.

— Если они вывернутся, начальство набросает нам в торбу столько «стимулов» — успевай только выгребать, — чертыхнулся Строкун. — И что за дурацкая манера у торговцев: дезинформируют покупателя. «Ягодка», «Одуванчик», «Светлана», «Марица»... Попробуй определить специфику магазина... Нет чтобы написать солидно: «Промтоварный магазин № 28» или «Овощной». А то пишут: «Акация», а продают в нем мебель. Написали бы просто: «Мебельный». Так нет же, изощряются, кто заковыристее придумает.

В такие моменты нервного напряжения Иван Иванович забывал о прожитых годах, становился легким на ногу и подвижным, как в молодости.

В машине он продолжал думать о «жигуленке» бежевого цвета, который стоял перед магазином с открытым багажником: водитель явно делал вид, что собирается положить туда какую-то покупку, а умчался, не успев его захлопнуть. «А ведь с поднятой крышкой багажника далеко не ускачешь, сразу же остановит орудовец, а водитель встречной машины невольно обратит внимание на номера».

Этот факт вселял уверенность, что по бежевому «жигуленку» в ближайшее же время обнаружится что-нибудь более конкретное.

Задний номер — забрызган, — анализировал данные Иван Иванович. — Не исключено, что это сделано с умыслом. Грязную машину остановило бы ГАИ. А «чуть-чуть» сзади могут и не заметить. Как воспринимает человек приближающуюся машину? Номер вроде бы есть, да не разглядел. Когда она удаляется, видно, что номер забрызган грязью, но остановить ее уже нельзя. Умчалась. Да и водитель не виновен: съехал на обочину, вот и забрызгало. Он мог этого просто не заметить...

Однако в городе сухо. Если номер у машины забрызган случайно, то где могла она побывать? Район магазина «Акация» — из новых. Он теснит один из старых одноэтажных рабочих поселков с кривыми улочками, проезжая часть которых последние сто лет засыпалась «жужелкой» — шлаком перегоревшего в печурках угля. Надежное покрытие, и в мокропогодье можно ходить по нему, не опасаясь, что утонешь в раскисшем черноземе. Впрочем, всегда найдется колдобина или старая яма, оставленная ремонтниками какой-нибудь службы огромного города, выросшего на отработанных шахтами пластах.

В 18.20 Иван Иванович сел в машину и через шестнадцать минут уже подъезжал к злополучному магазину. Городские дороги, особенно на въезде в Пролетарский район, один из самых густопромышленных районов города, были перегружены. Если это задерживало даже его «Волгу», несмотря на то, что то и дело дул в микрофон, предупреждая водителей: «Освободите дорогу оперативной машине», то уж «жигуленок» бежевого цвета должен был увязнуть в этой сутолоке.

По крайней мере, так думалось Ивану Ивановичу.

Оперативная группа управления была уже на месте — опрашивала свидетелей. Прибыли и из райотдела, а вот горотдел что-то замешкался.

Начиналась обычная в таких случаях работа.

— Что по участникам? — поинтересовался Иван Иванович у руководителя оперативной группы.

— Трое или четверо, пока не разобрались, но все бородатые и одеты одинаково.

«Матерые! — невольно отметил Иван Иванович. — Высокий уровень подготовки». Это заставляло его внутренне собраться, сосредоточиться. Но самым главным звеном в цепи фактов все-таки была машина.

Еще на подъезде к магазину он связался с ГАИ в надежде, что там уже работают по указанию Строкуна. Так и есть. Виктор Васильевич Смородин с веселинкой в голосе отозвался:

— Иван Иванович, наша система гарантирует: «Жигули» бежевого цвета, СЛГ 18—17.

«Видать, известный номерок, коль врезался в память начальнику областного управления ГАИ», — мелькнула мысль у Орача.

— И кто же владелец этой знаменитости?

— Екатерина Ильинична Генералова. Слыхали о такой?

«Жена академика Генералова!»

Вот это да! Академик Генералов — заведующий кафедрой геологии в политехническом институте, любимый, если не сказать больше, учитель Саньки — великовозрастного сына Ивана Ивановича.

Блестяще закончив десятилетку, Санька попытался было поступить в политехнический, но его не приняли: у парня еще не было паспорта. И если бы не заведующий кафедрой (в ту пору профессор, доктор) Генералов, не видать бы юному Александру Орачу института как своих ушей. Побеседовал Викентий Титович с необычным абитуриентом, удивился его знаниям по геологии и, взяв документы, понес их в приемную комиссию.

— На каком основании вы отказались принять заявление у этого юноши? Молод? Зелен? Но молодость — такой недостаток, который, увы, проходит слишком быстро. В кои-то веки к нам пришел способный человек, а мы ему — от ворот поворот!

Приняли. А затем еще одна ядовитая стрела в самолюбивого паренька. При институте — военная кафедра, а Александр Орач по возрасту невоеннообязанный. И затаил Санька обиду на несправедливо устроенный мир. Три года молчал, а едва начались занятия на четвертом курсе — Санька явился к военкому:

— В соответствии с Конституцией СССР призовите меня в армию!

— Но у вас в политехническом есть военная кафедра. Она готовит командиров...

— Я туда не попал.

— По состоянию здоровья?

— Нет, по возрасту. А теперь мне пошел девятнадцатый, и я требую...

С таким требованием к военкому обращались, по-видимому, не так уж часто.

— У вас нелады с успеваемостью? — поинтересовался он.

— Повышенная стипендия.

— Может, тогда... на амурном фронте? Так сказать, надо вовремя скрыться? — доискивался до причины военком.

— Я должен отслужить армию! — стоял на своем Санька, сердясь, что подполковник не может понять такой простой истины. — Мой отец прошел две войны: с гитлеровской Германией и самурайской Японией. И я не могу прятаться за спины других.

— Похвально, — сказал тогда военком. — Учтем ваше пожелание.

В доме, когда узнали об этом поступке «недоучившегося студента», возник скандал. Аннушка (жена Ивана Ивановича) — в слезы:

— Это он назло мне. Не признает во мне своей матери.

(Санька — приемный сын Ивана Ивановича с Аннушкой, с семи лет. А воспитала Саньку сестра Аннушки — Марина, души не чаявшая в своевольном мальчишке.)

Марина на стенания Аннушки ответила:

— Не мешайте ему колобродить. Парень себя ищет.

У Марины — судьба лихая. Девчушкой угнали ее в фашистскую неволю, натерпелась там унижений. А вернулась — долго не могла прижиться, затавровали: «Была в услужении у фашистов». Да не услужение, а неволя. Свои — не приласкали, не поверили, а тот, кто пригрел, оказался чужаком в нашей жизни. Пробовала восстать — покалечили. Отсидела срок. И вот стал колючий мальчонка ей другом. Странная это была дружба...

В тон Марине высказался по поводу своевольства студента Орача и академик Генералов:

— Почувствовать себя мужчиной — для талантливого человека очень важно. За ним не пропадет. У него в запасе как раз два года...

После армии Санька решил, что еще недостаточно набрался ума-разума, не накопил необходимого жизненного опыта, и ушел с геологической партией изучать любимый академиком Генераловым Байкальский разлом. Два года кормил собою гнуса и комаров, мерз в зимовьях, сох в лабораториях. Вернулся в Донецк. Близкие были убеждены: «Ну, теперь перебесился». А он еще раз всех удивил: поступил на шахту «Три-Новая». Вначале проходчиком, затем горным мастером. На все укоры близких отшучивался:

— Солдата делает полководцем не маршальский жезл, который лежит в ранце в промасленной тряпочке, а бои и походы.

Доставалось ему, как бедняку на сорочинской ярмарке. Попал он на проходку учеником. А ученику — всякая неблагодарная работа. В то время Санина бригада «протыкала лаву», то есть пробивала в могучем пласте первый проход, с которого потом и начнется жизнь угольной лавы. Вот где напашешься с непривычки, «намантулишься», как говорят горняки. Парень был самолюбивый, а опыта горняцкого — никакого, всякую работу старался «взять на пупок», ломил как медведь даже там, где надо было бы гнуть. Придет с шахты — ключ не может вставить в замочную скважину, рука от усталости дрожит. Постучит ногой, мол, откройте. Аннушка — к дверям. Ахи-охи, дескать, угробит тебя шахта. А он лишь посмеивается:

— Из неумехи человека выкует.

Первое время: пришел, поел (миску борща, миску — второго, кружку компота. А то еще и сто граммов примет). Лег — и до следующей смены, как топтыгин в берлоге на зимней спячке. Через десять часов будит его Аннушка:

— Сань, на шахту пора...

И все причитала, мол, добром это не кончится. А он улыбается:

— Мама Аня, вам не понять того удовольствия, которое я испытываю от ломоты в костях.

— Балахманный, — скажет она.

Года три, поди, длился у Саньки «шахтный загибон». А потом — как отрезало. Вручили ему на День шахтера знак «Шахтерской славы» третьей степени. Это, конечно, не орден и даже не медаль, всего лишь министерский знак, но звучит-то как! Шахтерская слава! И по форме — иному ордену на зависть. Принес Санька домой награду, прицепил к лацкану пиджака и сказал:

— Все. Секретов у шахты от меня нет, можно возвращаться в институт.

Закончил с отличием. Викентий Титович Генералов оставил его на своей кафедре...

А вот с женой академика Екатериной Ильиничной связана другая история. Кандидат медицинских наук, не очень-то любившая медицину. Преподавала на курсах повышения квалификации.

Занимался этими курсами ОБХСС: взятки, продажа дипломов об окончании курсов. К этой неприглядной истории была причастна и Екатерина Ильинична, не так чтобы очень, но все же. Флакончик духов... Коробка фирменных конфет...

Оперуполномоченному ОБХСС она заявила с вызовом:

— Духи от мужчины — это, молодой человек, всего лишь знак внимания. Или, по-вашему, я как женщина уже вышла в тираж и никого не могу заинтересовать?

В самом деле, подарки она принимала, причем весьма охотно, только от мужчин.

Ее, как говорят в таком случае, «вывели из дела». Главной причиной послужило, конечно, не то, что «по части знаков внимания» она игнорировала женщин-курсисток, видимо, не хотели осложнять психологический климат вокруг такого уважаемого человека, каким был академик Генералов, к тому же на фоне других причастных к неблаговидной истории роль Екатерины Ильиничны была весьма незначительной. Словом, она прошла по делу свидетелем обвинения.

Лично у Ивана Ивановича сложилось не самое благоприятное мнение о Генераловой: «Размытые границы порядочности... И чем умнее человек, тем это опаснее для общества». Но улик против Екатерины Ильиничны не было, а заступников у жены академика на всех уровнях более чем достаточно. И самым яростным оказался... Санька. Пришел к отцу и сказал:

— Ты можешь что-нибудь сделать для Екатерины Ильиничны?

— В каком плане? — насторожился Иван Иванович.

Санька прекрасно знал отношение отца к тем, кто пытается смягчить вину преступивших закон. «Помогать человеку надо пока он еще в ладах с Уголовным кодексом».

— Облегчить ее участь, — с вызовом ответил Санька на вопрос отца.

Иван Иванович был убежден, что понимает искренний порыв сына: ведь речь идет о жене его учителя, которого Санька буквально боготворил.

Но, оказывается, причина была иная:

— Я люблю эту женщину, — признался Санька.

Вот это номер! Жена академика Генералова действительно была женщиной броской, импозантной, самобытной по характеру.

Но — семнадцать лет разницы в возрасте...

Иван Иванович тогда сказал сыну другое:

— Она — жена твоего учителя.

— А разве я сказал, что она моя любовница? — вспыхнул Санька.

И Иван Иванович почувствовал вину перед сыном.

Позже во искупление этой невольной вины (такое подумать о Саньке, усомниться в его мужской порядочности!) Иван Иванович придет к своему другу, заместителю начальника областного управления по оперативной работе полковнику Строкуну, и расскажет о Санькиной тревоге: «Жена его учителя...»

Строкун все поймет. Санька — его крестник, в судьбу которого Евгений Павлович верил: «Мужик умный, быть ему светилом науки».

Екатерина Ильинична после той пикантной истории выкинула фортель в своем характере: рассталась с медициной и устроилась... начальником отдела кадров на шахте «Три-Новая», которая в ту пору гремела на всю страну: там ставили один мировой рекорд за другим.

Что это: вызов обществу? Дескать, обидели подозрением — так получи́те!

Впрочем, у женщин — своя логика, постигнуть которую мужчинам не дано.

Вот какую историю напомнило Ивану Ивановичу имя академика Генералова и его взбалмошной жены.

Ивана Ивановича удивил номерной знак:

— СЛГ — седая древность.

Он имел в виду серию. СЛГ — этакий атавизм, напоминание о том, что Донецкая область некогда называлась Сталинской. Но когда началась борьба с последствиями культа личности Сталина, область переименовали.

— Генералова — женщина своеобразная, — растолковал начальник областного управления ГАИ. — Познакомитесь с ней, Иван Иванович, и сами в этом убедитесь. Свой номерной знак она считает талисманом и расставаться с ним не желает, хотя машины меняет довольно регулярно — раз в два-три года. Автолюбитель она со стажем, были у нее «Москвичи», «Победа», «Волга», а теперь имеет «Жигули» бежевого цвета. Генералова ставит машину на колодки в начале октября и не выезжает из гаража до середины мая. Но если машина с номерным знаком СЛГ 18—17 появилась в городе — об этом сразу узнают все инспектора: Екатерина Ильинична ездить со скоростью менее ста километров просто не умеет.

— Так надо проверить: машина на колодках или вышла из гаража. Погода — отменная.

Начальник областного управления ГАИ улыбнулся в трубку:

— Строкун распорядился: послать к Генераловой пощупать колодки под машиной толкового инспектора, красивого брюнета, ростом не ниже ста восьмидесяти пяти сантиметров. Жду его доклада по рации.

Факт, о котором сообщил начальник областного управления ГАИ, был примечателен и неприятен для Ивана Ивановича. Он напомнил ему о прошлом, а в этом прошлом жило... заявление взрослого сына: «Я люблю жену своего учителя». Эти слова как бы отдалили сына от отца, которые на каком-то этапе жизни перестали понимать друг друга. Та мужская дружба, которой так гордился Иван Иванович, потускнела.

С тех пор пошел уже пятый год. О признании сына они ни разу не вспоминали. Если бы у Саньки за это время появилась зазноба или бы он женился, Иван Иванович имел бы право подумать: «Блажь миновала». Влечение к женщине старшего возраста не такое уж редкое явление среди молодых. Иван Иванович мог на фактах доказать, что возрастные границы брака за послевоенный период сместились. Муж моложе жены и на пять, и на семь лет, — обычное дело, особенно в рабочих поселках. Но молчаливый, можно даже сказать замкнутый Саня не вписывался и в эту схему. Он сказал однажды: «Люблю». А вдруг это чувство живет в нем и по сию пору?

И вот первый крик отчаянного протеста в душе: «Да какое отношение может иметь Екатерина Ильинична Генералова, жена академика, кандидат медицинских наук на должности начальника отдела кадров одной из шахт, к ограблению мебельного магазина? Это же абсурд! Если, конечно, кто-то не воспользовался ее машиной. Но машина до середины мая всегда стояла на колодках в гараже».

Конечно, всякий факт подлежит проверке. Если версия родилась, значит, была на то причина.

Святая святых всякого сыска: накопление фактов, их анализ, проверка, сопоставление и поиски новых фактов, опровергающих или подтверждающих первые...

— Что еще? — спросил Иван Иванович начальника областного управления ГАИ, имея в виду Генералову.

Но Смородин понял его вопрос иначе и начал рассказывать о том, что беспокоило его самого:

— Подняли вертолеты. Взяли под контроль все дороги, ведущие из Донецка. Особое внимание обращено на таганрогское направление: через Старобешево — короче, через Мариуполь — более благоустроенная и накатанная. Строкун сказал, что грабители были с автоматом, у нас по автомату давняя ориентировка из Краснодара. Проследим за всеми лихачами, которые увлекаются скоростью.

— Предпочтение «Жигулям» бежевого цвета, — уточнил Иван Иванович.

— Не исключено, что от «Акации» отъехали на одной машине, а потом пересели на другую. Словом, все внимание на дороги из Донбасса.

Новые сведения по машине добыл участковый инспектор Дробов.

Старший лейтенант — из тех увальней, которые никогда не спешат и никуда не опаздывают, они умеют всегда быть там, где всего нужнее. В милицейской практике это чутье на вызревающую опасность особенно ценно.

Дробову — за тридцать. Коренастый. Такие плотно стоят на земле (в прямом и переносном смысле). Походка неторопливая, вразвалочку, ноги ставит широко. Успел отрастить «руководящий» животик. (Не отсюда ли и степенность в поведении?) Рост — средний (под сто семьдесят). Глаза зеленые, «кошачьи», с прищуром. Но главной, обращающей на себя внимание приметой старлея Дробова были, пожалуй, длинные «шевченковские» усы с рыжеватой подпалинкой на кончиках.

Произнося нараспев слова, участковый неторопливо рассказывал:

— О «жигуле», который умчался с открытым багажником... Удалось установить, что в багажнике находились запаска, железное ведро и квадратненькая сума из тяжелого брезента.

— Что такое квадратненькая сума? — переспросил Иван Иванович. — Сумка, что ли?

— Кассирша сказала: «Сума́», да еще уточнила: «квадратненькая». Не квадратная, а квадратненькая. Какой брезент считать «тяжелым», я тоже не знаю. Вот так она определила. А женщина, надо сказать, героическая, рассказала мне обо всем и тут же упала в обморок. А до того первая подняла тревогу. Грабители ей: «Сиди и не рыпайся, коли жить хочешь». А она следом за ними. Кричит: «Ограбили! Милиция!» Хотела позвонить по служебному телефону, но дверь в кабинет директора оказалась запертой и на стук никто не отзывался. Тогда она побежала к телефону-автомату. Но там была раскурочена трубка. И кассирша ко мне на участок. Это неподалеку, через два дома. Она считает, что водитель специально поднял крышку багажника, чтобы не увидели его лица, и умчался в сторону дома номер девяносто один.

«Очень важные детали», — отметил про себя Иван Иванович. Марка и цвет машины, в багажнике запасное колесо, новое железное ведро и какая-то особая «квадратненькая» сума из «тяжелого брезента».

Ограбление завершено в 18.02, а в 18.13 дежурный по УВД уже докладывал Строкуну о происшествии; за такую оперативность надо благодарить кассиршу.

— Что вы, старший лейтенант, можете сказать об участниках ограбления?

— Думаю, их было трое. Все близнецы. Это сбивает свидетелей с толку. Они путаются и в количестве грабителей, и в их возрасте. Так, директорша однажды сказала: «лет тридцати», а потом изменила свои показания: «лет сорока пяти — пятидесяти. Борода — современная. Говорит сладко — хочется слушать». А какой он: рыжий, брюнет, блондин, шатен — вспомнить не может. Мол, веселый, разговорчивый. Он целился, как считает, на импортный гарнитур и «угостил ее бутылочкой армянского».

«На внешность можно было бы обратить и чисто женское внимание», — подумал Иван Иванович. «Говорит сладко — слушать хочется» — такая «музыкальная» примета, хоть кантату сочиняй в мажорном ключе.

Впрочем, расплывчатость впечатлений, может быть, не столько вина директора магазина, сколько заслуга бородатого... Заставил женщину обратить внимание на второстепенные, несущественные детали.

— Сколько лет директорше?

— Тридцать восемь. Цветущая женщина, шесть лет как в разводе. Сыну — девятнадцать, учится в институте в Ереване. Матронян по характеру общительная, из напитков предпочитает коньяк три звездочки армянского разлива, считает, что в марочных коньяках слишком много дубильных веществ, способствующих появлению стенокардии и склероза.

— Как говорится, о вкусах не спорят, — прокомментировал Иван Иванович.

— Зашел к ней клиент — улыбается. Спустил «собачку» на английском замке, — продолжал Дробов. — Потом спрашивает: «Нонна Вениаминовна, вы знаете, что такое «гоп-стоп»?» — «Нет», — отвечает она. «О, это такая игра для взрослых». Достал нож-выкидушку, обрезал шнур вместе с трубкой. Затем подставил нож к ее подбородку и потребовал: «Валюту...» Чеки Внешторга. Она обомлела. «Так порядочные мужчины с женщинами не обращаются». А он рассмеялся, чиркнул кончиком ножика по подбородку. Капнула кровь. Позже директорша уверяла меня, что этот «гоп-стопник» хотел перерезать ей горло. И тогда она «согласилась на все» — открыла сейф. Забирая чеки, он заметил три бутылки коньяку. Одну из них он принес ей в «презент» накануне. Взял ее в руки, повертел и сказал: «Бесценная». И еще: «Я бы не трогал ее, не в моем характере забирать у женщины подарки, но не люблю оставлять следы...»

— Юморист, — заметил Иван Иванович.

— И я так считаю, — согласился участковый. — Нахальная работа. Забрал чеки, вытряхнул на стол содержимое женской сумочки, взял перчатки и заткнул ими рот директорше. «Пососите эту сосочку, Нонна Вениаминовна, минут десять... Выплюнете минутой раньше — приглашу вас на тур «Кровавой Мери». Связал ей проводом от телефонной трубки руки за спиной, забрал ключи и вышел, прихлопнув дверь. На все это у него ушло менее одной минуты.

— Чувствуется класс, — Иван Иванович имел в виду «артистизм» всей операции.

Давненько он не встречался с такими виртуозами. Сразу после войны случалось. Как ни парадоксально, некоторым из них дала «квалификацию» война — разрушительница нравов. Но постепенно они вымерли, как ихтиозавры, у которых изменилась среда обитания. Ан, выходит, не все...

— Познакомимся с директоршей, — решил Иван Иванович.

— Она в больнице, — объяснил участковый.

— Бородатый подрезал?

— Нет, нервное потрясение.

«Не слишком ли много нервных потрясений?»

Иван Иванович обошел магазин. Его интересовало все: как вошли участники преступления, кто где стоял, что говорили. Оперативные группы занимались своим делом, а его сопровождал участковый.

Все это время его не покидала мысль о «Жигулях» с номерным знаком СЛГ 18—17.

В магазине телефон был обрезан. Иван Иванович вернулся к своей машине: там рация.

Он еще не закрыл за собою и дверки, как услышал: Строкуну доложили, что служба поиска приведена в действие. Это означало: дороги перекрываются, посты ГАИ и райотделы готовы к действию, им нужны лишь конкретные указания.

— Обратите особое внимание на «Жигули» бежевого цвета, — простуженно хрипел по рации голос Строкуна. («Мается без курева», — догадался Иван Иванович). — Серия неизвестная. Номера ориентировочно: 15—18, 13—18, 18—15, 18—13. В багажнике запаска, новое железное ведро и что-то квадратное из тяжелого брезента. Задерживать с особыми предосторожностями, пассажиры вооружены автоматом, пистолетом и холодным оружием.

«Всем постам ГАИ, работникам милиции по боевой тревоге занять места согласно расписанию».

Иван Иванович отметил про себя, что опытный Строкун пока не придал значения сообщению ГАИ о «Жигулях» бежевого цвета с номерным знаком СЛГ 18—17. Он по-прежнему ориентировал службы на поиски неизвестной машины с неизвестным номером.

Но Иван Иванович хотел в этом вопросе большей ясности. Он связался с начальником управления ОБХСС полковником Лазаревым:

— Игорь Сергеевич, лет пять тому вы вели дело о взяточничестве в системе повышения квалификации врачей. Там фигурировала Екатерина Ильинична Генералова.

— За недостатком улик ее из дела вывели, — пояснил начальник ОБХСС.

— Это я помню. А ваше личное впечатление о ней как о человеке?

— При встрече на улице вы ее узнаете сразу, даже если лично не знакомы. Второй такой оригиналки в Донецке нет. И вам, даже не знакомому, захочется с нею поздороваться, — начал Лазарев. — В свои сорок с гаком любит повторять знакомым мужчинам: «Мне уже не тридцать». Но выглядит вполне: теннис — три раза в неделю, бег по утрам, соответствующая диета делают ее по-девичьи стройной и, я бы сказал, привлекательной. Ее хобби — быстрая езда. По этой причине у нее вечные недоразумения с ГАИ. Позвоните им...

— Со Смородиным я уже разговаривал, сейчас меня интересуют ваши личные впечатления. Как относится к деньгам?

— Ее сакраментальное выражение: «Деньги ничего не стоят, если они у человека есть». И еще из ее же фольклора: «Ничто не дается нам так дорого и не ценится нами так дешево, как наша зарплата». Словом, о деньгах поговорить любит, но сказать, что она из породы падких на деньги, не могу. Совместная зарплата супругов Генераловых в эту пору — 810 рублей. Нынешних доходов не знаю, но у академика нередки заграничные командировки, в том числе в капстраны, где печатались его труды. Детей нет. Дом — полная чаша. Екатерина Ильинична патологически боится воров и грабителей. По этой причине на каждой двери по два-три замка, ключи к которым, как свидетельствует реклама, не подбираются. На наружных дверях — амбарные задвижки. По моему совету Екатерина Ильинична передала под контроль отделу охраны и квартиру, и гараж.

— Интересная характеристика! — согласился Иван Иванович. — А главное, убедительная.

— Екатерина Ильинична — личность, — с веселинкой пояснил начальник ОБХСС. — Случись вы на моем месте пять лет тому назад, и у вас был бы полный кузовок всяких сведений о Генераловой. Но с какой стороны она вас сейчас заинтересовала?

— Она является владельцем «Жигулей» бежевого цвета. Похожая машина, по всей вероятности, увезла тех, кто забрал выручку мебельного магазина «Акация».

— Хорошо, поручу своим ребятам поворошить старое дело: вдруг потребуется какая-то фамилия или адрес, — заверил начальник управления ОБХСС. — Но предположить, что Генералова имеет какое-то отношение к вашему мебельному...

— Пока что магазин нам не сдали по акту, — отшутился Иван Иванович. — Он числится за фирмой «Мебель».

Этот в общем деловой разговор чем-то его не устраивал. Недопустимо игривый тон. Он не думал, что женщина, в которую влюблен (или же был влюблен) его сын, должна быть вне подозрений, но какое-то чувство уважения к Генераловой в нем жило. А тут вольно или невольно ее имя снова выплыло в связи с ограблением магазина.

«Ерунда на касторовом масле».

В устах Ивана Ивановича это выражение означало «верх нелепости». Его любимое ругательство. Оно перешло к нему от матери. В голодном 1933-м мать готовила семилетнему сыну такое лакомство: деруны на касторовом масле. Если касторку хорошо прожарить, не будет пагубных последствий. А поспешишь — пеняй на себя... Словом, голод — не тетка и нужда — не теща: научат щи лаптем хлебать.

Подъехал Строкун, распахнул дверцу и обругал Орача:

— Чертов Иван! Выбросил курево, а там было полпачки. Во рту — горчица с полынью и голова — базарным арбузом. На-ка, попробуй на спелость, — он зажал свою голову руками, будто это и в самом деле был арбуз. — Убежден: не реквизируй ты сигареты, «мебельный» не ограбили бы. Я же без курева ни черта не соображаю.

Строкун вышел из машины.

— Что у нас тут прописывается?

Иван Иванович доложил о ловких бородачах, которые действовали нахально и самоуверенно.

Строкун, выслушав сообщение, спросил:

— Что бы сделал ты, Иван Иванович, «одолжив» у ротозеев шестьдесят семь тысяч рублей?

— Я бы постарался как можно быстрее смыться. Забиться не знаю куда, надежно упрятав то, что досталось.

— Считай, что уже сороковую минуту они следуют твоему совету. Правил уличного движения не нарушают, не дай бог привлечь к себе внимание работников ГАИ. Какая у нас средняя скорость движения транспорта по центральным улицам города в часы пик? Во-сем-над-цать! — ответил Строкун на свой же вопрос. — Значит, бежевый «жигуленок» с квадратненькой сумой-корзинкой из «тяжелого» брезента уже покинул пределы Донецка.

Строкун вдруг рассердился и шикнул на своего водителя:

— Да разживись ты где-нибудь приличными сигаретами!

Водитель открыл маленький багажничек, который называют «бардачком», и извлек из его глубины бордовую пачку сигарет «Мальборо».

— И молчал! — обрадовался Строкун.

— А вы же не спрашивали. Ругали Ивана Ивановича — было, а у меня не спрашивали.

Закурив, Строкун сразу подобрел:

— Другое дело... Теперь-то уже непременно...

— А по машине СЛГ 18—17 ничего не прописалось? — осторожно спросил Иван Иванович, не называя фамилии Екатерины Ильиничны.

— Послал Смородин какого-то олуха! — чертыхнулся Строкун. — Предупреждал же: симпатичного, умного... А этот явился к Генераловой: «Откройте багажник вашей машины, надо проверить его содержимое». Ну она его и послала... куда подальше. Предъявите, говорит, ордер на обыск. На дороге вы имеете право проверить, что у меня в багажнике, а в гараже — нужен ордер.

Они помолчали. Выкурив одну сигарету, Строкун тут же прикурил от нее вторую: он истосковался по куреву.

— Вот что, Иван Иванович, поезжай-ка ты к Генераловой сам, — решил замнач областного управления. — Машина! Сейчас все дело в машине. А здесь, — кивнул он на здание магазина, — пока обойдутся без тебя. Я присмотрю. — И с досадой воскликнул: — За пятьдесят семь секунд управились! А магазин-то на бойком месте. Наверняка примерялись несколько дней: подъезд, место стоянки машины — основное, запасное; график работы магазина, время инкассации... Всё учли. Словом, крутились вокруг да около, не невидимки же! Кто-то их видел. Допустим, бороды у них липовые. А каковы они в натуре? Очень уж хочется увидеть их бритыми. Я займусь магазином, а на твоей совести, Иван, машина Генераловой. Не мне тебя предупреждать о деликатности.

Фунт любви и лиха

По рации басил голос начальника ГАИ Смородина:

— Вертолеты проверили короткую дорогу на Таганрог до самого Старобешево. Ничего подозрительного. По Мариупольскому шоссе есть пара машин на примете: ближняя к нам — километрах в восемнадцати-двадцати, самая дальняя километрах в шестидесяти: проехала волновахский пост ГАИ. Дежурного на посту предупредить не успели, и он не обратил внимания на машину, тем более, в районе поста она прошла в пределах дозволенного: сорок километров. «Жигули» светло-серого цвета, за рулем — женщина.

«Женщина...» — подумал Иван Иванович, оценивая новые факты. Ни в материалах, накопленных розыском, ни в докладах участкового Дробова сведений о женщинах, причастных к ограблению «Акации», не значилось.

Видимо, то же самое подумал и Строкун, отозвавшийся на призыв начальника управления ГАИ.

— Женщина... Миновала волновахский пост... За сорок пять минут — шестьдесят километров по трассе... Да если учесть, что от магазина до шоссе не менее пятнадцати. В часы пик... А твой гаишник случайно бородатых в машине не приметил?

— Ничего не говорил об этом. Женщина за рулем. И — всё. Ехала нормально. Возможно, за постом увеличила скорость. Других сообщений пока нет.

— И все-таки пусть под Мариуполем ее встретят: серия, номер и по части бородатых спутников в спортивных костюмах. Впрочем, не исключено, что в дороге они побрились. Действовать со всеми предосторожностями!

— Встретим на городской развилке, — пообещал полковник Смородин, — я уже распорядился.

— А не поздновато на развилке? — усомнился Строкун. — Не вильнула бы куда в сторону.

— Хорошо, сработаем с опережением, встретим на въезде в город. Только вы, Евгений Павлович, сами же усомнились: вряд ли это наша желанная.

— Судя по всему, на нашу не похожа... Или же она чемпион авторалли. Но на всякий случай, чтобы потом не корить себя за ротозейство.

— Выставим пост на въезде в город, — заверил полковник Смородин. — Других «скоростников» перехватим на волновахском посту.

— Только со всеми мерами предосторожности, — напомнил Строкун. — Не забывайте об автомате и пистолете.

— Примем меры. Усилим пост, срочно подошлем автоматчика в жилете. На въезде в Мариуполь тоже не помешает выставить вооруженный пост.

— Действуйте, — дал добро Строкун.

— А вот по машине Генераловой, — виновато заговорил полковник Смородин, — компот с пирогами из старых ботинок прописывается. Сняла Екатерина Ильинична машину с колодок и, как мне стало только что известно, двадцать шестого апреля начала обкатку... в компании с давним другом. На вопрос моего гаишника, который остановил ее за превышение скорости, что побудило Генералову так рано открыть сезон, ответила: «Хорошая погода».

— Погода — вполне, — согласился Строкун. — Двадцать девятое апреля, а на дворе уже раннее лето. Я бы на ее месте тоже не стал дожидаться середины мая. Но вот что, Виктор Васильевич, этот друг дома в былые времена не садился за руль бежевого «жигуленка» с номерным знаком СЛГ 18—17?

— Как не садился, у него доверенность на управление этой машиной! Доцент генераловской кафедры Тюльпанов. Только ездит-то он, не в пример Екатерине Ильиничне, строго по правилам. Образцово-показательный водитель. На булавочку бы такого, в формалин и в кунсткамеру!

— Что это вы, Виктор Васильевич, катите бочку на молодого ученого? — удивился Строкун. — Образцово-показательный водитель, а вы его — на булавочку да в кунсткамеру?

— Академиков уважаю, — пробурчал полковник Смородин.

— На свидание к Екатерине Ильиничне отправился Орач, — сообщил Строкун. — Где-то уже на подъезде.

— Не завидую. Мой гаишник успел задать ей несколько... неудачных вопросов. Взбеленилась.

Рация щелкнула, разговор прекратился.

«Жигули» бежевого цвета СЛГ 18—17. Пока это был всего лишь факт, требующий уточнения. Версия нуждается в проверке, а факт — лишь в уточнении. Достаточно побеседовать с хозяйкой на тему: как вы провели сегодня этот чудесный весенний день, хороши ли дороги?.. За зиму наплодилось колдобин и ям... Не зима, а сплошное наказание: то морозец прихватит, то теплынь верх возьмет. Дождь — снег, снег — дождь. Порвало асфальт. Ремонтировали наспех весною, по мокропогодью, вот и пошло все прахом. Словом, не выезжала ли, уважаемая Екатерина Ильинична, сегодня ваша машина? Кто сидел за рулем? А где вы были в это время? Потом, как бы невзначай, заглянуть в багажник. Заглянуть во что бы то ни стало, даже если уважаемой Екатерине Ильиничне эта процедура покажется неприятной, оскорбляющей ее самолюбие: «Обыск? У меня? А где санкция прокурора? Не по-зво-лю!!! Я буду жаловаться! Не имеете права!»

Все верно, Екатерина Ильинична, без санкции прокурора делать обыск никто не имеет права. Но разве это обыск? Так небольшой досмотр с вашего согласия. Желание убедиться, что в вашем багажнике не было, нет и не может быть ни квадратненькой сумки-корзинки из тяжелого брезента, ни железного ведра... А если «вещдоков» нет ни в багажнике, ни в вашем гараже, то это значит, что ни вы, ни ваш «жигуленок» не имеют отношения к данному «дорожно-транспортному происшествию» (назовем так условно ограбление мебельного магазина, зачем вас волновать, давать повод для праздных разговоров с друзьями и соседями, мол, знаете, ко мне приезжали из милиции...).

Иван Иванович по дороге к Генераловой заехал к себе в отдел. Для работника УГРО — уголовно-розыскной службы — повседневная форма одежды — гражданская. А он, готовясь к торжественному случаю — услышать приказ о присвоении очередного звания, — облачился в парадный мундир; надо было перед визитом к Екатерине Ильиничне переодеться в гражданское.

Его кабинетик тесноват. Сидят здесь двое: Орач и старший инспектор уголовного розыска майор Крутояров Олег Савельевич. Человек завистливый, как думал о нем Иван Иванович. По крайней мере, Крутояров был убежден, что замначем должен быть тот, кто раньше получил очередное звание, то есть он, Крутояров. Но Олег Савельевич был аккуратным исполнителем, и это мирило с ним Орача.

— С очередным званием, товарищ подполковник, — с кислинкой в голосе поздравил Крутояров Орача.

Что-то было холодное, неприятное в этих словах подчиненного. Зная, что Крутояров получил задание от Строкуна проверить версию по автомату, Иван Иванович скороговоркой поблагодарил его за поздравление и поспешил перевести разговор в деловое русло.

— С Краснодаром удалось связаться?

— Дозвонился, — доложил Крутояров, оживляясь. — Два года тому, в октябре, сняли охранницу, которая стояла на мосту через Кубань. Женщина, видимо, задремала. Была глуховата на левое ухо. Как все произошло, рассказать не смогла. Очнулась в больнице: ударом тяжелого предмета проломили череп в области левого виска. Теперь инвалид, на пенсии. В том же году в том же районе убили участкового, забрали пистолет. Оба преступления остались нераскрытыми.

Крутояров расстелил на столе приготовленную заранее карту Краснодарского края и, ткнув пальцем в голубую извилистую линию, с вдохновением проговорил:

— Автомат взяли на Кропоткинском мосту.

— А участковый откуда?

— Станица Кущевская. Тело сбросили в речушку Ею. Это было весной. Летом Ея местами пересыхает, а по весне буйствует.

Иван Иванович долго всматривался в карту, прикидывал на глазок расстояние от моста, где случилось одно ЧП, до речушки Еи, где погиб нерасторопный участковый.

— Километров сто пятьдесят...

— Один оперативный район, — согласился майор Крутояров.

— Где-то здесь у них было лежбище! На мост вышли — знали обстановку до мельчайших подробностей, даже то, что охранница глуховата на левое ухо: зашли с левой стороны и долбанули по левому виску.

Предположения острого на язык, любителя подначек и розыгрышей Крутоярова были интересны. Но по давней привычке затевать с автором версии спор, чтобы обкатать идею, выявить ее слабые и сильные стороны, Иван Иванович возразил:

— Просто она сидела в своей будочке так, что ближайший берег у нее был слева. Оттуда и подошли.

— Возможно, — согласился с Орачем Крутояров. — Но обстановку изучали досконально. Вот и с участковым...

— А что с участковым? — спросил Иван Иванович, думая, что дотошный розыскник, майор Крутояров, знает и детали гибели милиционера.

Нет, деталей тот не знал. Пожал сухонькими, почти мальчишескими плечами:

— Труп обнаружили, когда Ея начала мелеть. В степи... Подкараулили участкового... Я бы на месте краснодарцев присмотрелся к району, где такая сложная оперативная обстановка.

— Номера пропавшего оружия известны? — поинтересовался Иван Иванович.

— Автомата — по позапрошлогодней шифровке, а о пистолете вот свеженькие сведения... — Он протянул листок, на котором были записаны результаты его разговора с работниками Краснодарского розыска. — Но вряд ли эти номера сохранились на оружии. Спилили... Разве что экспертиза определит, что к чему.

— Вначале надо выйти на этих «оруженосцев».

Иван Иванович поймал себя на том, что крайне проблематичную версию по автомату (теперь еще и пистолет, который забрали у участкового) он воспринимает как нечто реальное. Может быть, в нем говорит внутренний голос розыскника? Этакая интуиция. Впрочем, идея по части автомата пришла в голову Евгению Павловичу.

— Доложите Строкуну о ваших успехах, — посоветовал Иван Иванович честолюбивому майору.

Улица Нижняя, 17. Генераловы... Пожалуй, это было одно из самых райских мест крупного промышленного города, — не улица, а уголок ботанического сада. Трассы, пересекавшие город с юга на север, от знаменитого завода, породившего Донецк, к железнодорожному вокзалу, к аэропорту, громыхавшие трамваями, троллейбусами и рычащими машинами, проходили выше. А на Нижней — тишь и благодать. Четверть века тому, нет, пожалуй, даже раньше, кто-то выхватил у поймы, расстелившейся вдоль балки, по которой сбегали талые и дождевые воды, пополняя каскад прудов, широкий участок и начал его осваивать.

— Здесь будет улица Нижняя, — сказал тот, ныне неизвестный.

И на свой страх и риск возвел первый дом. Вернее, это был не дом в обычном понимании, а двухэтажный коттедж с мансардой под четырехскатной крышей. Ныне такими коттеджами красны пригороды Львова. А пришла к нам эта архитектура, отражающая материальный достаток, с Запада.

И хотя в те далекие времена Нижняя улица существовала только в перспективных планах развития города, дальновидные люди, в основном из тех, у кого была возможность построить за пятилетку особнячок «в современном стиле», стали брать землю под застройку именно здесь. Улица росла быстро, как старательские домики на золотоносных приисках в старом Клондайке. Улицу украсили пирамидальными тополями, а за внушительными каменными заборами поднимались сады. Все здесь возводилось, сажалось и выращивалось со вкусом, со знанием дела, масштабно, с прицелом на будущее.

Генераловы в первопроходцах Нижней улицы не числились. Они купили половину недостроенного дома вместе с частью сада. (Всего шесть соток). Хозяин недостроенного коттеджа (и земельного участка) жил у своей жены в государственной квартире. Ему хотелось иметь на ближней окраине города нечто вроде дачи. Но поняв, что строительство двухэтажного особняка дело хлопотное и разорительное, он в конце концов уступил Генераловым и вторую половину своего владения. Генераловы построили там гараж.

Иван Иванович остановился возле ворот с каменными столбами. Что делалось по ту сторону зеленого, из тесовых досок забора, даже ему (рост метр восемьдесят) не было видно. Нажал кнопку звонка. И почти сразу же мягкий женский голос ответил (оказывается, в калитку был вделан репродуктор):

— Входите, не заперто.

Иван Иванович вспомнил (со слов Сани), что в доме есть Матрена Ивановна, домоправительница в самом хорошем смысле этого слова. Она прожила у Генераловых более четверти века, попав в эту семью случайно, сразу после войны. Ее, полуобмороженную, больную, потерявшую сознание, сняли зимой с платформы поезда. В тот голодный, можно сказать, моровой для Донбасса год она ездила во Львовскую область менять то, что осталось от войны, на картошку, а если удается, то и на крупу. Ее приняли за мертвую и отвезли в морг, где несчастную увидела студентка-первокурсница мединститута Катя Генералова. Выходила полумертвую женщину, и та, потерявшая в годы войны близких — мужа и двоих сыновей, осталась в семье у профессора.

Все хозяйство, в том числе и превосходный сад, были в полном владении этой энергичной женщины, которой в ту пору шел уже шестьдесят шестой год.

За калиткой, открывшейся бесшумно, почти как в сказке по требованию: «Сезам, откройся», начиналась неширокая дорожка, засыпанная утрамбованным ракушечником, рядом вело к гаражу широкое, метра в три, асфальтированное полотно. На массивных воротах — никаких замков. Гараж запирался изнутри и имел внутренний проход в дом. (Это Иван Иванович знал из рассказов сына, пропадавшего в свое время в доме академика на правах любимого ученика.)

Иван Иванович взбежал по ступенькам на крыльцо. Еще одна большая белая кнопка звонка. Едва он прикоснулся к ней, за дверями раздался малиновый перезвон — модная новинка тех лет.

От того перезвона Ивану Ивановичу стало грустно на сердце, тронула тревога. Ее породила неизвестность, таившаяся за этой плотной, обшитой светло-коричневым дерматином дверью. Три импортных замка поблескивали хромированными глазищами, словно циклопы, преградившие Синдбаду-мореходу путь к сокровищам.

«Патологически боится воров и грабителей», — вспомнил Иван Иванович слова начальника ОБХСС. Он знал, что в доме у Генераловых живет пятнистый дог по кличке Кир (Екатерина Ильинична ласково зовет его Кирюшей).

Естественно, что в ответ на песенные переливы модного звонка Иван Иванович готовился услышать истошный собачий лай, и потому появление на пороге скуластой женщины с узкими, прищуренными глазами было для него неожиданностью. Он поздоровался:

— Здравствуйте, Матрена Ивановна. Я отец Сани Орача. Иван Иванович. Мне нужна Екатерина Ильинична.

Женщина заулыбалась, закивала: проходите.

— Катю-юша! — зычно крикнула она. — К тебе...

— Кто там? — отозвался со второго этажа звонкий, певучий голос.

— Сюрприз! — не без лукавства пояснила Матрена Ивановна. — А Саня-то — вылитый папа. Особенно глаза. Только чернобров, да губы вроде бы посочнее.

Иван Иванович не стал разочаровывать приветливую женщину. Саня был приемным сыном. Но если человек хочет видеть сходство там, где причины для этого нет...

Матрена Ивановна провела гостя в одну из комнат. По всей вероятности, это была гостиная. Паркетный пол начищен до блеска. Широкие окна прикрыты полупрозрачными светло-голубыми шторами из шелка. Под стать шторам — обои. Потолок оклеен обоями того же рисунка, только чуть посветлее. Это как бы приподнимало и без того высокие потолки. Одна из стен была украшена огромным видом горы Фудзияма — национальным символом Японии. Цветные фотографии производили солидное впечатление. Под фотопанно лежала зеленая дорожка, символизирующая, по всей вероятности, поляну. На ней — несколько сухих веточек прошлогоднего бессмертника и ставшего уже редкостью седого шелковистого ковыля. Два журнальных столика. На одном — инкрустированная деревом шахматная доска. На каждом — по хрустальной вазе и рядом по два удобных мягких кресла. В углу цветной телевизор. Академик Генералов привез его в подарок жене из какой-то заграничной командировки.

— Здравствуйте, Иван Иванович. Рада вас видеть.

Орач обернулся на голос.

Ему навстречу шла моложавая женщина. «Водолазка» в крупных лиловых цветах плотно прикрывала ее шею. Яркая кофта гармонировала с белыми брюками, плотно облегающими высокие сильные ноги. Поджарая девичья фигура. Движения, пожалуй, несколько резковаты. Густые, цвета льна волосы — локонами. Иван Иванович готов был поклясться, что волосы у Екатерины Ильиничны натурального цвета. Если не вглядываться в детали лица (некоторую вялость тонких губ пытался скрыть густой слой багрянцевой помады), можно было бы сказать, что Генералова весьма милая женщина лет... Возраст Екатерины Ильиничны определить сейчас было трудновато. Под сорок? Нет, пожалуй, за тридцать пять. Синие крупные глаза с озорнинкой... Даже, пожалуй, с упряминкой, свойственной человеку волевому, знающему себе цену.

— Екатерина Ильинична, заранее приношу извинение за вынужденный визит.

— Ну что вы, Иван Иванович, зачем же так официально! — напевно возразила Генералова, протягивая ему узкую в ладони руку.

Может, надо было ее поцеловать? (От ухоженной кожи пахло так приятно!) Но он лишь пожал протянутую руку.

— Присядем, — Генералова указала на кресла за шахматным столиком и опустилась в ближайшее. — Какова все же судьба! Заочно мы с вами давно знакомы! Приводит однажды Викентий Титович мальчишечку, держит за руку, будто только что сцапал и побаивается, как бы тот не вырвался и не смылся. От порога говорит: «Котенок (это он так величает меня), познакомься: будущий талант. По части знания теоретических основ геологии он даст фору любому из моих аспирантов. А его не допускают к вступительным экзаменам! Видишь ли, у Александра Ивановича Орача еще нет паспорта! Спрашиваю секретаря приемной комиссии: «У вас-то паспорт есть?» А она: «Конечно!» «А знаний нужных нет. А у него наоборот: есть знания, но нет паспорта. Так как же нам быть?» — Екатерина Ильинична рассмеялась. И получилось это у нее озорно. От переполнивших ее чувств она даже махнула рукой, дескать, не смешите меня, хотя гость к ее смеху не имел отношения.

Екатерина Ильинична очаровала Ивана Ивановича своей беззаботностью и искренностью.

— И вот с тех пор началось: «Папа сказал...», «Папа сделал...», «Папа поехал...», «Папа вернулся», «Папа — истребитель танков, участник двух войн: с фашистской Германией и самурайской Японией...». Так что, Иван Иванович, я о вас знаю все, что знает о вас Саня. — И вновь рассмеялась сочно, с удовольствием. — И обо мне Саня вам немало рассказывал... Сам признался.

Какому же отцу не будет приятно услышать такую оценку сыну! Иван Иванович, что называется, таял от удовольствия и невольно оттягивал начало неприятного для обоих разговора. Время шло. Время бежало, необходимо было, не откладывая дела в долгий ящик, немедленно решить главное: заглянуть в багажник автомобиля. Но приветливость хозяйки убаюкивала сотрудника милиции.

— Я ваша должница, Иван Иванович... Ваше участие в моей судьбе... В такие критические моменты и узнаешь, кто настоящий друг, а кто всего лишь попутчик.

Напоминание о том, какую роль по милости Сани сыграл Иван Иванович в судьбе Генераловой, было неприятным. Он невольно посуровел, сосредоточился. Екатерина Ильинична уловила перемену в его настроении и поняла причину.

— Я знаю, Иван Иванович, что привело вас ко мне. Был тут один... красавчик из ГАИ, влюбленный в себя, как дворовой петух, и убежденный, что все женщины — все без исключения! — подчеркнула она, — впадают при виде его в любовный экстаз. А меня от этой стандартной челюсти и масляных глаз в озноб кинуло: началась аллергия. Заходит в дом этаким барином. Ног не вытер, прется через все комнаты, А Ивановна ходи и подтирай следы от его сапожищ! Ну, наша Ивановна и взяла молодца в оборот.

Генералова вновь от души рассмеялась (у нее было хорошее настроение) и сразу словно помолодела: сеточка мелких морщинок под глазами разгладилась, будто их и не было, а глаза еще больше просветлели, налились синевой. Екатерина Ильинична поднялась с кресла и продемонстрировала, как все происходило.

— Сунула Ивановна ему швабру в руки: «А ну, вытри сапожищи! И следы за собою ликвидируй!» Он начал было артачиться, мол, как вы со мною разговариваете, я при исполнении служебных обязанностей. А Ивановна ему: «Ты, сынок, при исполнении своих, а я при исполнении своих. Мои обязанности — чистота и порядок в доме. Я тебя не заставляю снимать сапоги у порога, а вытереть их ты обязан. Или тебя в детстве не учили уважать труд других людей?» И что бы вы думали! — потешалась Генералова. — Сдался наш красаве́ц — взял в руки швабру... Но, по всему, взыграло в нем самолюбие и во время разговора со мною «по делу» он пошел в атаку: «По нашим ведениям, машина с номерным знаком СЛГ 18—17 имеет отношение к дорожно-транспортному происшествию. Прошу предоставить машину к осмотру». Пыжится мой красавец, как улюлюкающий индюк, пытаясь выглядеть большим и солидным, и невдомек ему, что он смешон и жалок. Ну, а я ему в ответ: «Прошу предоставить труп к осмотру и опознанию». А он своими нахальненькими карими глазами хлоп-хлоп! Никак не может взять в толк. Поясняю: «Дорожно-транспортное происшествие — это, надо полагать, наезд на пешехода. А наезд при тех скоростях, которые я уважаю, — это труп. Ну, а во всех фильмах «вещдоки» предоставляют для того, чтобы преступник тут же раскололся. Вот вы мне и подайте труп. Увижу — раскаюсь, признаюсь». Тогда он понял, что подзарвался. Оказывается, может быть вполне нормальным человеком даже при исполнении служебных обязанностей. «Екатерина Ильинична, извините... Неизвестные ограбили мебельный магазин «Акация». Есть предположение, что их с места происшествия увезла машина вашего цвета». Тут меня такая ярость охватила, понимаю, что говорю глупость, а унять себя не могу. «Моего цвета? — спрашиваю. — Цвета моего лица? Цвета моих волос? Спины? Ног? Я же — многоцветная, как и любая женщина».

Что-то в пересказе Генераловой было неприятное для Орача. Неуважение к службе правопорядка?.. Конечно, гаишник вел себя не лучшим образом, без учета специфики обстановки, в которой ему довелось работать. Но и Генералова хороша! Укоряет гаишника в самовлюбленности, а за собою этого порока не замечает. Чувствуя свое социальное превосходство над милиционером (жена академика, хозяйка дома), она тонко издевалась над его нерасторопностью. Работник ГАИ должен был выполнить задание — навести нужные справки. Конечно же, нагловатому, как все недалекие красивые мужчины, парню следовало действовать в рамках закона. А какие обвинения он мог предъявить жене академика? Никаких! Лишь подозрения. А гражданского долга со стороны Генераловой не чувствовалось. Почему?

Иван Иванович с горечью поглядывал на Екатерину Ильиничну. Ему хотелось увидеть в ней то человеческое, что в свое время взволновало и привлекло двадцатитрехлетнего Саню. Красива? Но в таком возрасте женщина очаровывает нас не первозданной утренней свежестью, а внутренним обаянием, привлекательностью, сердечностью.

Как бы оскорбилась Екатерина Ильинична, если бы могла прочитать мысли своего гостя! Упоминание о возрасте женщины она считает непростительной бестактностью. «Женщине столько, на сколько она выглядит», — заявляла она. Генералова могла бы показаться обаятельной, если бы не это желание унизить человека. Умна ли она? Да уж глупой не назовешь. Цену себе знает. К тому же умеет себя подать. Она старалась быть откровенной с Иваном Ивановичем и была откровенной, но, как ему показалось, в определенных рамках, на заданную и выверенную глубину.

И тут Иван Иванович поймал себя на мысли, что он излишне придирается к Генераловой. Нельзя при первой же встрече требовать от знающей себе цену женщины абсолютной раскованности. Визит майора Орача не мог быть приятным для жены академика, особенно после того, как здесь уже побывал нерасторопный гаишник. Ведь Иван Иванович явился продолжить дело, начатое лейтенантом. Выходит, он заодно с ним.

Что Иван Иванович знал о Генераловой? Самое общее, то, что ему порой рассказывал сдержанный в чувствах Саня. А после того, как сын сказал отцу: «Я люблю эту женщину», его сдержанность утроилась.

Генералова об Иване Ивановиче, вне сомнения, знала гораздо больше, чем он о ней.

Словом, не было у Ивана Ивановича Орача оснований требовать от Екатерины Ильиничны быть с ним искренней.

И все-таки Генералова, пожалуй, была сейчас в беседе щедрее майора Орача.

Генералова продолжала свой рассказ.

— Мой милый «красаве́ц» в тоне прокурора спрашивает: «Почему вы сняли свою машину с колодок раньше обычного времени?» Чем я могла оправдаться? На дворе — весна, теплынь и все прочее... Вот и отвечаю: «Чтобы ограбить мебельный магазин. Вначале хотела взять «фирмовый» — «Все для новосела». Выручка там приличная. Но, прикинув, поняла, что такая махина мне не по зубам: из одного конца магазина не видно другого. И пока будешь брать кассу, в другом конце вызовут милицию. А «Акация» — вполне. Мне для полного счастья не хватает ста тысяч. Наличными. Вот я и ликвидировала дефицит в личном бюджете». После такого собеседования, как понимаете, свою машину для опознания работнику ГАИ я не предоставила, сославшись на то, что у него на это нет соответствующих документов, Лейтенант пообещал мне найти документы, как только я выеду за пределы гаража. На этом мы и расстались. — Она разволновалась, разгорячилась. — Иван Иванович, само подозрение в том, что Генералова грабит магазин, не правда ли, весьма обогатило бы мою биографию? Сделать из жены всемирно известного человека взяточницу не удалось. Теперь шьют ограбление! С какими сногсшибательными подробностями я буду рассказывать своим приятельницам об этом «гоп-стопе»! Кажется, так называется на воровском жаргоне ограбление? — В ее дребезжащем от возбуждения голосе звучал сарказм. — Уж я-то пропишу детали! — злорадно пообещала Екатерина Ильинична. — Представляю, какой это произведет эффект, мои подружки умрут от зависти, что не видели меня с пистолетом в черной маске Зорро! Причастность к тайне всегда волнует сытых людей. Нам так приятно щекочет нервы ужас, пережитый другими. Мы же воспитаны на детективах. Кстати, Иван Иванович, как вы относитесь к детективам?

Это ее манера — то и дело менять тему разговора. Она сбивала с мысли собеседника и держала его в постоянном внутреннем напряжении. С такой не соскучишься!

— К детективам?! — переспросил Орач, чтобы выиграть время и собраться с мыслями. — Наверное, как каждый профессионал к дилетанту, воображающему себя специалистом... Скорее всего — никак. Разве что они способствуют пропаганде основ правопорядка среди населения,— смягчил Орач свой приговор.— Да и то лишь в том случае, если автор разбирается в том, о чем пишет. А то ведь в погоне за так называемой «достоверностью» начинают раскрывать специфику работы милиции, обучают начинающих преступников тонкостям ремесла. В этом отношении особенно опасно кино. Помню, в каком-то зарубежном фильме была искусно показана драка: герой вооружается увесистой бутылкой из-под шампанского. После этого фильма прокатилась волна преступлений среди подростков: в дело были пущены бутылки; их разбивали, оставляя в руке горлышко с острыми краями.

— Я об этом тоже слышала, когда еще работала в мединституте, на курсах повышения квалификации.

— Кстати, если не секрет, почему вы расстались с медициной?

Генералова, сидевшая в кресле, напряглась. Глаза — в прищур.

— У меня от вас нет секретов. Не было их и от Сани... А он так любит вас, у него такая вера в отца... Короче, мой уход из медицины был социальным протестом.

Иван Иванович от неожиданности даже крякнул, словно рубанул с плеча топором по сучкастой колоде, чуточку наискосок, чтобы острое лезвие не застряло в смолистой вязкости.

Екатерина Ильинична вновь повеселела.

— Надоело приспосабливаться. Для меня врач — это человек, самоотверженно преданный своему делу. А в мединститут набирали порой всякую бездарь: деточек-перекормышей. Такого и близко к врачеванию нельзя допускать. Учится едва-едва, а мы его тащим... Как же: у него — папа! Так пусть папа или дядя и поступают в институт вместо своего оболтуса. Я таким беспощадно ставила двойки. Ну и конфликтовала с деканом. Пыталась объясниться с ректором и секретарем парткома, но.... все ограничилось красивыми фразами. Видимо, чтобы избавиться от «неудобной» сотрудницы, мне предложили читать на курсах повышения квалификации. Согласилась. Думала: доведется иметь дело со взрослыми людьми, которые уже имеют представление об ответственности врача. Увы, и там равнодушных бездарей оказалось предостаточно. Но я ни разу не пошла против своей совести.

— А другие? — поинтересовался Иван Иванович, вспоминая, что по тому делу несколько человек были осуждены за систематическое вымогательство взяток, как было записано в обвинительном заключении.

Генералова пожала узкими плечами:

— Это определил суд...

— А вы хотя бы однажды воспротивились?

— Вас интересует, почему я не стала донкихотом в юбке? Не люблю быть посмешищем. Я на личном опыте убедилась, что систему всеобщего подкупа и задабривания, взаимных уступок и услуг мне не одолеть. И чтобы не стать белой вороной, приспособилась к местности. Есть такое явление в природе: мимикрия...

— И не хочется иногда после такой «мимикрии» отмыться? — спросил Иван Иванович.

Генералова одарила его грустным взглядом:

— С волками жить — по-волчьи выть.

— А восстать бы однажды. Не пробовали? Все — к черту! Вы же Ге-не-ра-лова! Жена академика!

— И что бы это дало? Стать во враждебную позу ко всему коллективу, с которым работаешь? Приходить в институт, словно лазутчик, проникший в осажденную крепость неприятеля?.. Ловить на себе подозрительные взгляды?.. Натыкаться повсюду на многозначительное молчание, вызванное твоим появлением? Иван Иванович, в такой обстановке можно не только взвыть, но и повеситься.

— А результат? — с укором спросил он.

— А-а... Вот вы о чем. — Она поняла его упрек по-своему. — Нет, Иван Иванович, не брала я взяток даже от интересных мужчин. Только следователю ничего не стала объяснять. Он же сразу зачислил меня в преступники. Ни о какой презумпции невиновности и речи не могло быть: «Подарки от таких-то и таких-то получали?» — «Получала. Только в моем понимании — это знак внимания влюбленного мужчины». А следователь: «Какая же вы любвеобильная!» И тычет список. Ничего не скажешь, постарался. Только все это ложь. Дарил мне кто-то из курсантов, к примеру, французские духи. Пятьдесят рублей флакончик. Я принимала, но при первом же удобном случае делала ответный подарок на такую же сумму. Но это следователя не интересовало.

— Он мог этого просто не знать, вы же отмолчались!

— А кто ему мешал узнать? Другие факты он собирал. Уложил, пронумеровал. И мне под нос тыкал: вот, мол, не отвертитесь, признавайтесь, пока не поздно, кайтесь в грехах.

Да, эти факты были на поверхности. Приходит Екатерина Ильинична на работу, сотрудницы ахают:

«Какие чудесные духи! А запах...»

«Подарок».

«Ах, Екатерина Ильинична, мужчины от вас без ума».

А вот ответный презент, конечно же, не афишировался. Это было тайной жены академика. Те же, кому она делала подарки, при встрече со следователем молчали. Казалось бы, женщина попала в беду. Твоя вина — косвенная. Так будь рыцарем! Нет же...

Мещанин прикрывает свою никчемность. А у Генераловой видимых причин для сплетен вокруг ее имени видимо-невидимо. Ходит в брюках — раз. (И это в сорок пять лет!) Гоняет сломя голову машину — два. Друг дома чуть ли не в домовую книгу вписан — три... Есть еще и «четыре», «пять», «десять»... Но самая главная «улика» — мужу за семьдесят, а она-то еще баба в соку...

Если тебя постоянно в чем-то подозревают и каждому ханже хочется заглянуть через замочную скважину в твою спальню, тут уж невольно озлобишься против мещанина.

Как бы там ни было, но те, кто получил презент от Генераловой, на беседе у следователя дружно отмалчивались. Почему? А потому, что подарок от такой женщины всегда причина для подозрения. «Чего это вдруг такая краля расщедрилась? Говоришь, ответный подарок? Знаем мы этих молодящихся матрон! Если так все бескорыстно, то почему ты сразу не сказал? А теперь, когда все вылезло наружу...»

Нет, пусть уж Генералова выкручивается сама. И на вопрос следователя отвечали:

«По части подарка? Было дело — флакон французских духов. Просил друга, привез из Москвы».

Об остальном — молчок. Не спрашивают, чего же высовываться?

А следователю хотелось на имени жены академика Генералова сделать себе карьеру. Не обязательно дело доводить до суда. Главное, чтобы о твоем служебном рвении стало известно начальству.

Может быть, в случае с Генераловой было и не так, просто молодому следователю не хватило опыта, умения проникнуть в суть факта. Но Генералова, в представлении Ивана Ивановича, выигрывала в этой истории. «Женщина с чувством собственного достоинства». Как она сказала? Уход из медицины — это форма протеста? Но кому адресован этот протест? Следователю, пытавшемуся сделать карьеру на громком деле? Тем, кто занимался махинациями на курсах повышения квалификации? Так Фемида уже рассудила праведных и грешных.

«Эх, Екатерина Ильинична! Вы же неглупая женщина... Должно же быть развито у вас чувство реальности!»

На душе Орача стало легче, исчез укор совести, который напоминал о себе с тех пор, как он, отозвавшись на просьбу сына, ходатайствовал за Генералову перед Строкуном.

«А Санька-то у меня все-таки молодцом!» — порадовался Иван Иванович.

И с этого момента напряженность между ним и Генераловой прошла.

— Иван Иванович, а вы знаете, как называлась моя кандидатская диссертация? — вдруг спросила Екатерина Ильинична.

— Понятия не имею.

— «Предродовая патология плода в случае материнской эклампсии».

— А что это такое: «эклампсия»? — поинтересовался Иван Иванович.

Он никак не мог представить себе эту резковатую в движениях изящную женщину оперирующим хирургом — в бахилах, в рыжеватом от дезинфекции халате, с плотной маской на лице...

— Тяжелый токсикоз при беременности, — пояснила Генералова. — Когда отказывают почки, теряется память, начинаются судороги. Чаще всего при этом плод гибнет. У меня описано тридцать девять случаев. Если хотите, это подвиг диссертанта. Случаи заболевания я собирала с первого курса. Весь Донбасс исколесила. Даже в Ворошиловградской области имела своих уведомителей. Звонят — и я мчусь. Вот тогда-то я и пристрастилась к быстрой езде. Понимаете: тут порою все решают мгновения. Надо успеть сделать патологоанатомическое исследование плода. А это почти всегда связано с нервно-психическим потрясением матери.

«Копаться в плоде неродившегося младенца...» — подумал Иван Иванович. Впрочем, и в его работе не однажды доводилось иметь дело с трупами, и с рассеченными, и с разложившимися.

— А какое-то практическое значение ваша кандидатская имела?

— Конечно! Вначале я ставила перед собою цель спасти мать. Как панацея — немедленное переливание крови. Потом оказалось, что своевременное переливание донорской крови спасает и ребенка. Тогда возникла проблема ранней диагностики эклампсии...

— Ну и что? — спросил Иван Иванович. Он невольно ждал каких-то убедительных фактов, каких-то внушительных цифр, которые бы свидетельствовали...

— А ничего, — ответила с безразличием женщина. — Я начала конфликтовать по разряду «не хочу приспосабливаться к подлости» и перешла на курсы повышения квалификации.

— Жаль, — посочувствовал ей Иван Иванович.

— А чего жалеть? — пожала плечами Генералова.

— Не завершено такое нужное дело... Вы ушли в кусты...

— В науке не бывает раз и навсегда решенных проблем, — возразила ему Генералова. — Я проторила тропу, по ней пошли другие. Эклампсия перестала быть смертельным недугом. А вообще, признаюсь, во мне очень остро развито чувство противления.

— Ну и что вы доказали, расставшись с медициной?

— По крайней мере, теперь мне не надо жить по принципу «применительно к подлости». Никто не заставляет меня делать то, против чего восстает моя совесть. На курсах, да и в мединституте, я должна была угождать каким-то оболтусам, вечно что-то с кем-то согласовывать. Те же учебные планы. Каждый год переписывай одно и то же... Даже нельзя одеться так, как хочется, надо, как все. А джинсы в студенческой аудитории — это удобно, но запрещено дурацким этикетом.

— А ведь вы по натуре анархистка. Потенциальный разрушитель всяких канонов, обычаев, устоев.

Она не согласилась:

— Нет, Иван Иванович, если и разрушитель, то не обычаев, а командующих нами предрассудков. Я противник не самих законов, регламентирующих жизнь общества, а догматического, бездушного их применения... Чтобы вы меня поняли, хотите, расскажу, как я стала Генераловой?

— Любопытно, — улыбнулся Иван Иванович, который все еще не мог окончательно определить своего отношения к этой женщине.

Он уже начинал понимать Саню, который в минуту душевной неуравновешенности выпалил: «Я люблю ее». Лишь одно ему было непонятно: что в ней от натуры, а что придумано как мера самозащиты? Суть человека, по убеждению Орача, в его отношении к фактам. Сам по себе факт еще ни о чем не говорит. К примеру, выпускник десятого класса зверски убил своего соседа по дому. Казалось бы, факт однозначен. Каковы же мотивы преступления? Оказывается, сосед попытался изнасиловать девушку, которую любил вчерашний десятиклассник. Он случайно зашел к девушке и оказался свидетелем дикой сцены.

— Иван Иванович, чаю или кофе?

Орач указательным пальцем постучал по стеклу на часах: «Время!»

— Жаль, — сказала Генералова. — Тогда буду краткой. Известно ли вам, что я закончила «на отлично» три курса политехнического института? Могла стать геологом.

Такого поворота в жизни Екатерины Ильиничны он не мог и предположить.

— И вот кончается семестр, профессор Генералов приглашает меня зайти к нему на кафедру. Прихожу. Людей там, как всегда, полно. Викентий Титович с обычной иронией выкладывает: «Надеюсь, коллега, вы не станете возражать, ежели я включу вас в состав геологической экспедиции сезонным рабочим. Задача: изучение Байкальского разлома». Он каждый год отправлялся в экспедицию со студентами, заканчивавшими третий курс. Отбирал тех, на кого надеялся... Я, конечно же, рада-радешенька. А он: «Но в связи с тем, что вы будете единственным представителем женского пола в группе, вам необходимо выйти замуж. И чем быстрее, тем лучше. Паспорт у вас при себе?» — «Нет, — отвечаю, — в общежитии». А у самой от предчувствия — сердце трепещет. Викентий Титович был самой популярной личностью в институте. На его лекции приходили толпами. Он никогда не повторялся. Каждый раз был оригинален. Все девчонки были от него без ума. Высокий, стройный. О его выносливости в экспедициях ходили легенды. Тонкий ценитель юмора, он часами мог читать напамять стихи многих поэтов. Словом, кумир. И учтите еще одну деталь — холостой. А ему уже сорок семь лет. И вот он говорит: «Если вы, коллега, не возражаете... Во дворе института — моя машина. Скажете Мише — он в вашем распоряжении... Жду вас».

Через неделю я стала Генераловой. Экспедиция по теме «Геометризация полезных ископаемых Байкальского разлома» была нашим свадебным путешествием. Вернулись мы с полевых работ, я и говорю Викентию Титовичу: «Поменяю специальность». «Во имя чего? — спрашивает он. — Ты же прирожденный геолог! У тебя чутье...» — «Не хочу всю жизнь ходить под тенью профессора Генералова». (Звание академика он получил позже). Мне нужно свое солнце». Он не возражал. Он никогда меня не отговаривал. Решила? Обдумала? Действуй! Так я перешла в медицинский и сразу же увлеклась новой профессией. Я считаю: нет скучных дел, есть скучные люди. Пропадала в морге и анатомичке. Помните у Пастернака: «Во всем мне хочется дойти до самой сути: в работе, в поисках пути, в сердечной смуте, до сущности прошедших дней, до их причины, до оснований, до корней, до сердцевины». — Она помолчала и, вздохнув, вдруг спросила: — А вам Пастернак нравится?

— Не знаю... Поэт популярный в определенных кругах. Принес как-то Саня его сборничек...

— Это я ему порекомендовала.

— Я полистал. Нет пушкинской простоты. Требует особого внимания. Очень сложная для восприятия система образов. По всей вероятности, чтобы понять его, нужна специальная подготовка.

— А меня и привлекает именно сложность его образов. Любовь к нему мне привил Генералов... На шахте дурацких вопросов не задают, а вот на курсах... Наши дамочки все интересовались моими отношениями с академиком. Очень уж их смущала разница в годах: двадцать семь лет... Не надоел ли тебе старикашка? Я им отвечала: почитайте Пастернака. У него в каждой строчке что-то новое. Так и мой Генералов: ни один из прожитых с ним дней не похож на предыдущие, поэтому с ним не скучно.

— Любите? — Иван Иванович невольно вспомнил слова полковника Смородина о «друге дома», у которого есть доверенность на управление машиной.

— А вы сомневаетесь? — ощетинилась Екатерина Ильинична.

Как быть? Сказать, что он знает о существовании «друга дома»? Или слукавить, притвориться этаким простофилей? Но Генералова — женщина умная. Поймет, что с ней играют в поддавки. И как среагирует на это? До сих пор она была весьма откровенна. Именно на это и рассчитывал Иван Иванович, ведь он еще не узнал о главном, ради чего пришел сюда: о «жигуленке» бежевого цвета с номерным знаком СЛГ 18—17...

— Хотите откровенно?

— Как и положено между друзьями, — настаивала Генералова. — Вы же Санин отец...

Иван Иванович решил, что играть в прятки с Генераловой не стоит.

— В ГАИ мне сообщили, что на право управлять вашей машиной выписана доверенность...

— А... вот вы о чем. — Глаза Генераловой заблестели злостью.

Иван Иванович понял, что с этого мгновения они уже не друзья.

— Ну что же, товарищ милиционер, расскажу вам и об этой истории...

— Екатерина Ильинична, извините за бестактность, но я хочу вам задать один прямой вопрос.

— Валяйте, — согласилась она.

— Не мог ли человек, имеющий вашу доверенность, сегодня с 16.00 до 18.30 воспользоваться машиной с номерным знаком СЛГ 18—17?

— Эх, Иван Иванович, — с сожалением проговорила Генералова. — Оказывается, вы все-таки больше служака, чем человек.

Она накинула ногу за ногу и обхватила колено руками. Щеки и уши ее медленно накалялись, как гвоздь на газовой горелке.

Затем порывисто встала, взяла с соседнего столика пачку сигарет и пепельницу.

Генералова что-то обдумывала. Длинные пальцы нервно мяли сигарету. Прикурила от газовой зажигалки, несколько глубоких затяжек, кажется, успокоили ее. По крайней мере, она сосредоточилась, собралась с мыслями.

— Вас, Иван Иванович, по всей вероятности, будут интересовать факты, которые легко проверить?

— Такова специфика нашей службы: проверять и перепроверять, — ответил Орач, уверенный, что разговор с Генераловой ничего нового не даст.

— Я не на службе, мне — легче, — начала Генералова. — Я за то, чтобы людям верили... Если уж уверовала в человека, то ничего не может изменить мое мнение о нем. — Она прищурилась, изучающе посмотрела на собеседника и предложила: — Может быть, вам дать бумагу? Для протокола...

— У нас, Екатерина Ильинична, не допрос, а мирная беседа, — уточнил Иван Иванович, неприятно удивленный тем, что эта милая приветливая женщина вдруг превратилась в мегеру.

— Ну, если беседа, тогда совсем другое дело, — с насмешкой проговорила Генералова. — Но учтите, если наш разговор приобретет форму милицейского протокола, я его не подпишу.

Этот тон коробил Ивана Ивановича. Он бы с радостью встал и, холодно извинившись, ушел. Но что поделаешь, работа есть работа, вот и приходится сидеть и выслушивать неприкрытые оскорбления в свой адрес.

— Екатерина Ильинична, в моей памяти хранится немало человеческих тайн. Найдется местечко и еще для одной, если, конечно, она не имеет никакого отношения к интересующему меня делу.

— Не имеет! — Генералова затянулась дымом сигареты и прищурилась, словно вглядывалась в солнечную даль. — По роду своей деятельности вы постоянно сталкиваетесь с подлым, преступным, поэтому, наверное, перестали верить в любовь.

— А если идти от противного? — возразил он.

Она покачала головой.

— Настоящая любовь — это страдания.

— Почему?

— Потому что она требует жертвы... Человеческой. В костре страстей и сомнений сгорают сердца и надежды. Там, где благополучие, любовь становится привычкой, а привычка — обязанностью.

В чем-то она была права, по крайней мере, он не нашел, что ей ответить, и промолчал. Генералова продолжала:

— Женщине сорок пять, а ей все еще кажется, что настоящая жизнь где-то впереди... Увы... Помните, у Суркова:

Найти бы наивного глупого черта,

За молодость душу ему заложить!

Моему Викентию Титовичу — за семьдесят, мне — сорок пять. До сорока я несла свой тяжкий крест, как Христос на Голгофу. Профессор Генералов ниже общей геологии никогда не опускался. Он может за завтраком, и за ужином, и даже сидя в ванной делиться со мной радостью, что урановая смолка из Калифорнии на сто пятьдесят семь миллионов лет моложе смолки из Чехословакии. Да, он большой ученый, он привык все измерять в эрах, эпохах и геологических периодах. А я — простая смертная женщина! Прожитое мною исчисляется годами и десятилетиями, а будущее — днями и часами... Чувство одиночества опутывает душу, как паутина глупую муху. Кричишь: «Караул!», «Помогите!», но никакого отзвука. Глухо. Я хожу по улицам и вижу счастливые лица. Может, мне нужно было уйти от моего Генералова? Это, — она кивнула на импортный цветной телевизор, — надо мною никогда не имело власти. Модной социальной болезнью века — вещизмом — я не страдаю, хотя красивые вещи люблю. Дети нас с Викентием Титовичем не связывают. Но кому нужен этот больной геологией и ишемией чудак, кроме меня? И потом он протянул мне руку помощи, когда я была еще совсем девчонкой... Всем в жизни я обязана ему. Но прошлым живится лишь благодарность, а любовь — настоящим.

Сигарета Екатерины Ильиничны погасла. Она посмотрела на нее, сунула в пепельницу — и тут же взяла новую.

По своему умению одеваться, причесываться, по привычкам (курит), словом, по всем внешним признакам Генералова была модной, современной. Но сейчас Орачу показалось, что это лишь защитный панцирь. А суть ее в ином...

Он потянулся рукой к сигаретам:

— Разрешите за компанию?

Они пододвинула к нему пачку и зажигалку.

С каким удовольствием Иван Иванович затянулся! «И лишать себя такого из-за какой-то статьи в журнале! Да эти ученые готовы отобрать у человека все достижения цивилизации! Сахар — вреден, масло сливочное — враг, соль — и того хуже».

— А в сорок ко мне пришло это, — призналась Генералова. — Все тривиально, банально, по́шло... На восемь лет моложе меня, неудачный соискатель докторской степени. Вымучивает с помощью академика диссертацию. И самое печальное то, что знаю: как только он защитится, в тот же день забудет номер телефона своего руководителя, а значит, и мой. Но Алик заставил меня забыть, что мне уже за сорок, заставил забыть все привычки, заменил мне подруг, оставил за мной лишь одно право: помнить, что я — женщина.

В больших светлых глазах Генераловой блестел лихорадочный огонек. Смотрит на гостя в упор, будто выпытывает. Рука с сигаретой нервно подрагивает. Дышит глубоко, словно одолела крутую гору, втащила непосильную поклажу.

«Любит», — посочувствовал ей Иван Иванович. Ему было хорошо известно это чувство — поздняя, отчаянная, как последний крик утопающего, любовь. Чувство без узды, без оглядки на прошлое, способное толкнуть человека даже на преступление.

И в то же время Иван Иванович почувствовал к Генераловой уважение. Настоящая любовь доступна далеко не каждому из смертных. Это — дар, это — неожиданно открывшийся талант. И очень жаль, если этот талант будет окрашен в недобрые тона.

— Я вам не судья, — глухо ответил Иван Иванович. — Меня настораживает другое: женщина, пораженная недугом страсти, может решиться на все.

Генералова вприщур смотрела на гостя. Но вот глаза ее повлажнели. Длинные ресницы начали «таять», по щекам потекли черные ручейки.

— Из рассказов Сани я нарисовала себе ваш образ... Думала: вот он, особенный, способный проникать в людские души, познавать сокровенное... А вы — как и все... Обычный. Может, когда-то раньше и были таким, а теперь ваши человеческие качества поглотила служба. Нет у вас веры в людей, вам нужен только факт для проверки.

Иван Иванович понимал эту женщину, хотя очень мало знал ее. Видел, что ее корежит, как сыромятную бахилу на огне. Но не мог найти причину: почему она обнажает перед ним душу. Каковы мотивы?

— Извините, Екатерина Ильинична... Если я и стал причиной этих слез, то невольно.

— Не тешьте себя надеждой, Иван Иванович, вы тут ни при чем, — ответила Генералова совершенно спокойно. — Очередное разочарование женщины, подуставшей на долгом пути к вечному приюту.

Вот теперь Иван Иванович, кажется, понял: в Генераловой погибла актриса. Может быть, даже выдающаяся. «Ей бы играть шотландскую королеву Марию Стюарт, отправляющуюся на казнь».

Есть натуры, которые всю жизнь играют однажды выбранную роль. Амплуа Генераловой — трагическая личность...

Теперь Иван Иванович успокоился. Все стало на свои места. А то неопределенность сбивала его с толку, мешала сосредоточиться на главном, во имя чего он сюда и пришел.

Генералова поднялась с кресла.

— С вашего позволения...

И вышла.

Она вернулась минуты через три: привела себя в порядок: никаких следов былого расстройства. Волевая, пожалуй, даже злая. И уж ни в коем случае не нуждающаяся в утешении.

— Кстати, о машине. Я заканчиваю работу в пять. В семнадцать ноль-ноль, если для протокола. Вчера за мной заехал Александр Васильевич Тюльпанов. Это «друг нашего дома», как вы изволили заметить. До шести мы с ним катались за городом, дышали свежим воздухом. Затем он подвез меня к дому, а сам поехал за женой. Алевтина Кузьминична заканчивает работу в шесть часов, выходит из салона красоты, где работает массажисткой-косметологом, в шесть пятнадцать. Пока проводит последнего клиента, пока переоденется. Встретить жену на пороге салона — святая обязанность Александра Васильевича, которая нарушается лишь в двух случаях: когда мы с ним отбываем на юг или же когда отправляется в вояж Алевтина Кузьминична.

«Ничего себе многоугольничек на четыре угла, — подумал Иван Иванович. — А там, гляди, и пятый-шестой-седьмой пропишется. Уж слишком нейтрально ведет себя в этой сложной ситуации Алевтина Кузьминична, массажиста из салона красоты. Знает о связи своего мужа с Генераловой — и мирится с этим! Во имя чего?»

Орач из своей многолетней практики знал, что всякая «темная» в моральном плане ситуация чревата непредсказуемыми последствиями. И хотя взаимоотношения внутри квадрата: Генералов — его жена — Тюльпанов — и его жена лежали за пределами прямых служебных обязанностей Ивана Ивановича на сегодняшний день, не тревожить это, как все ненормальное, противоестественное, не могло.

— Сегодня, — продолжала Генералова, — я попросила Алика заехать за мной на часок раньше. Лирическое настроение. А остальное — как всегда.

— То есть?..

— Алик доставил супругу от салона до дома, и в восемнадцать тридцать пять интересующая вас машина была уже в гараже.

— Вы хотите сказать, что в то время, когда к вам приходил работник ГАИ лейтенант Бахмут, машины в гараже еще не было? — воскликнул Орач.

— Иван Иванович, я доложила вам с протокольной точностью: машина пересекла порог гаража в восемнадцать тридцать пять. Проверять факты и делать выводы — это уж ваша профессия, — пояснила Генералова. — Других сведений, интересующих вас, у меня нет. Ручаюсь вам головой, что в восемнадцать пятнадцать Алевтина Кузьминична вышла из дверей салона и села в «Жигули» бежевого цвета. Дальше все происходило по отработанному за годы супружеской жизни Тюльпановых графику, в который ограбление мебельного магазина не вписывается.

Какая же она ядовитая! Презрение сочилось из каждого ее слова, из каждой фразы...

«Что на нее так повлияло? Где я допустил промашку?» — терзал себя Орач.

— Должна вас предупредить, Иван Иванович, — в ироническом тоне продолжала Генералова, — мои взаимоотношения с Александром — не столь уж большой секрет. По крайней мере, я из этого не делала тайны. Так что где угодно и кому угодно могу сказать только одно: вот уже четыре с половиной года... И не было еще ни одного дня, ни одного часа, когда бы в меня вселилось сомнение, что я неправа, что мне надо строить свою жизнь иначе. Можете записать его данные: Александр Васильевич Тюльпанов, тридцати восьми лет, женат. Детей нет и не будет. Доцент кафедры профессора Генералова. Домашний адрес: Набережная, двадцать, квартира шестьдесят четыре. Найти не трудно — это семнадцатиэтажный дом. Точный адрес салона красоты назвать не могу, хотя бываю там не менее трех раз в неделю. Бульвар Шевченко, рядом с аптекой. Служебный телефон Алевтины Кузьминичны и домашний Тюльпанова вас интересует?

— На всякий случай...

Все названные Генераловой факты придется проверять. Дело в том, что Генералова сама осложнила ситуацию: она выпроводила работника ГАИ, который не сумел добраться до истины. А ведь суть в том, что во время ограбления мебельного магазина «жигуленок» бежевого цвета с номерным знаком СЛГ 18—17 был в пути. Генералова утверждает, что его маршрут выверен по секундам. Хотелось бы в это верить и Ивану Ивановичу, но прежде он должен во всем сам разобраться. Сейчас он вместе с Генераловой зайдет в гараж, откроет багажник, и все станет на свои места: если в багажнике обнаружится «квадратненькая» сума из «тяжелого» брезента, новое ведро и запасное колесо, с этого момента для Генераловой и ее друга начнутся новые неприятности. Если же этих улик нет, придется проверять другие, названные Генераловой факты.

То, что Иван Иванович узнал из неожиданной исповеди Екатерины Ильиничны, не вписывалось в его представление о таких возвышенных категориях, как любовь, счастье, доверие...

Если то, чем живет Генералова, и есть любовь, то как же тогда с унижением ее человеческого достоинства? Два или три раза в неделю она отвозит своего друга с места их свидания к двери косметического салона. И наверняка, отъехав, видит, как он встречает другую, ведет ее, поддерживая под локоток, и что-то нежно нашептывает на ушко. А та звонко смеется! Счастливая: муж встретил ее с работы!

Неужели у Генераловой ни разу за все пять лет не проявилось желание крикнуть себе и ему: «Не сметь!»

Но не кричит. Боится потерять то, что имеет. Но любовь — это же взлет духа! Это же вселенная на двоих. Поэтому любовь всегда немножко эгоистична, она не умеет и не желает делиться с кем-либо своим сокровенным. Что для нее мать, родившая и вскормившая! Что дети... Твоя плоть, твои мучительные радости, твоя надежда, твоя обогретая улыбкой старость!

Увы, случается...

...Жадная до жизни Екатерина Ильинична... Увязший по уши в своей работе, больной ишемической болезнью сердца академик Генералов... Альфонс, сутенерствующий на чужом таланте, доцент-неудачник Александр Тюльпанов... Его жена — массажистка-косметолог, которая пятый год делает вид, будто не догадывается о симпатиях своей постоянной клиентки к своему мужу...

Ничего святого в жизни этих людей.

Записывая телефоны Тюльпановых, Иван Иванович вспомнил, с какой интонацией в голосе Екатерина Ильинична заявила, что из встреч с доцентом Тюльпановым «не делает тайны», и спросил:

— Екатерина Ильинична, а в каких отношениях вы с женой вашего друга?

Прищурив правый глаз, Генералова ответила:

— Если это важно для обнаружения преступников, ограбивших мебельный магазин, — в превосходных. Она моя ближайшая подруга!

«Массажистка-косметолог для женщины, которая отчаянно борется за каждую толику уходящей молодости, — это, пожалуй, более, чем подруга». Задетый ее сарказмом, Орач не сдержался и ответил на реплику Екатерины Ильиничны не менее ядовито:

— Хранительница неувядаемой молодости — конечно же, ближайшая подруга.

Наверно, это было зло. Иван Иванович тут же раскаялся, но слово — не воробей.

Мочки ушей Екатерины Ильиничны, отяжеленные серебряными клипсами-фонариками, лоб налились багрянцем. Но она справилась со своими чувствами.

— Ах, Иван Иванович, ваша проникновенность убивает наповал.

Он покачал головой и не без внутренней грусти заметил:

— Хочу понять. Вы женщина умная, бог вас не обидел внешностью. — Подумал и досказал: — Умеете нравиться мужчинам. Мне кажется, ваше счастье могло быть более глубоким.

Она поверила в его откровенность и тихо сказала:

— Товарищ майор милиции, вы когда-нибудь слыхали, чем женщина отличается от мужчины? Он любит: «Я так хочу». Она любит: «Он того хочет».

Теперь ему стало жалко Генералову.

— Екатерина Ильинична, это же один из постулатов Фрейда.

— Ничего удивительного: в мединституте нас знакомили с «реакционной теорией» австрийского врача и психолога Зигмунда Фрейда — психоанализом. Кое-что из его трудов довелось читать. Но его постулат: любовь женщины — «Он того хочет» — в моем представлении — истина. Она помогает мне хоть чуточку быть счастливой. Только не в вашем понимании. Вы же из тех, кто не признает права на человеческие слабости.

— Нет, я не против человеческих слабостей, если только они не перерастают в пороки...

— Но и пороки бывают сладостны. — Она зажмурила глаза, словно вспомнила один из моментов своей жизни.

— Их сладость скоротечна, а похмелье — мучительно, — резонерствовал Иван Иванович.

— И сама-то наша жизнь — скоротечна. Кажется, еще вчера мне было всего двадцать, я выходила замуж за сильного, красивого человека в зените славы. Сегодня мне — сорок пять, а ему — семьдесят второй. Завтра — я стану старой ведьмой, объектом для насмешек. Родился человек, вскрикнул и... известил мир о том, что сделал первый шаг к смерти.

— Какой же вы одинокий человек! — невольно вырвалось у Ивана Ивановича. — Екатерина Ильинична! Милая! Прогоните вы эту бездарь Тюльпанова! Это он внушил вам страшную мысль о бессмысленности жизни. Эта он превращает в мезгу вашу душу.

— «Душа — это пар, а черт — предрассудок, и времени заднего хода не дашь», — процитировала Генералова одно из давних стихотворений Суркова. — Неужели у вас, Иван Иванович, есть рецепт, как женщине в моем положении и в моем возрасте быть «по-настоящему» счастливой? Интересно, как вы понимаете личное счастье? Уверена, кроме работы у вас в жизни ничего нет! Дети? Разве вы их видите? Вы их даже не знаете! Жена? Так, супружеские обязанности... И вы говорите о полнокровном счастье той, которая сегодня днем таяла снежинкой рядом с другом!

Болью отозвались в сердце Ивана Ивановича слова этой сердитой женщины. Детей он действительно видит только спящими, особенно дочку: ушел — она еще не проснулась, вернулся — она досматривает второй сон. Когда он встречается с женой? В основном в отпуске, да и то если не отзовут. Но разве так живет только Орач? Научно-техническая революция, урбанизация задали такой темп жизни, что жмешь за уходящим днем во все лопатки, а кажется — бежишь на месте. Но это лишь в песенке: «Бег на месте очень увлекательный...» Может быть, новое поколение, родившееся в изнуряющих условиях глобальной спешки, так сказать, продукт НТР, уже менее импульсивно, ина́че будет реагировать на многоголовое «надо». А пока очень многие не успевают за темпами жизни и наживают в этом кроссе инфаркты, инсульты, ишемические болезни...

Так что Генералова права, хотя Иван Иванович не хотел с ней соглашаться:

— Я вам не верю! Вы таяли снежинкой, целуя взахлеб нелюбимого, а может быть, и ненавистного человека.

— Кто вам сказал: «целуя взахлеб»? Таяла снежинкой! А остальное — ваша буйная фантазия. И уж чтобы окончательно поставить все точки над «i», признаюсь как на духу, даже готова поклясться всем самым святым: я ни разу не пожалела о том, что вышла замуж за Генералова. Нет на белом свете человека, которого я могла бы поставить рядом с Викентием и тот, в чем-то, хотя бы в самой малости, не проиграл моему Генералову. Закроем эту тему для лучших времен. Если вы что-то поняли, значит, я в вас не ошиблась. А нет — туда вам и дорога. Вы пришли, чтобы осмотреть машину? Пожалуйста.

Иван Иванович ничего не понимал.

Она поднялась с кресла, величественная царица, карающая презрением придворных.

— Если я однажды перережу Альке глотку, то на следствии заявлю, что сделала это по вашему наущению.

Может быть, потому, что все было сказано уж как-то слишком хладнокровно, Иван Иванович на какое-то время поверил: «В подобных ситуациях...» Но если бы он сейчас начал уговаривать Екатерину Ильиничну, мол, не делайте глупости, то просто заострил бы внимание на ее боли, а этого делать не стоило. Уговоры могли породить чувство противления: «Назло!» А Генералова, похоже, всю жизнь всем делает назло. Только оборачивается это зло против нее.

— Проводите меня в гараж, — попросил Иван Иванович.

Гараж был просторный, с ямой для техосмотра. Широкое окно зарешечено.

— Будьте добры, багажник...

Крышка поднялась и мелко запружинила.

Никаких ведер, квадратненьких сумок или корзин из «тяжелого» брезента в багажнике не оказалось. Стоял холодильничек, работающий от аккумулятора, два раскладных брезентовых стульчика, ковер, потертый о жесткие степные травы, да складная корзина из металлической сетки. Пустая.

— Извините, Екатерина Ильинична, за беспокойство. — Иван Иванович мягко захлопнул крышку багажника.

— Я понимаю. — Генералова вновь изменилась, стала приветливой. Никакой эксцентричности, никакого желания обидеть собеседника. — Заглянете в машину? — Она распахнула дверцу.

Не машина, а комнатка на колесах со всеми удобствами: кассетный магнитофон, радиоприемник, на подоконничке заднего обзорного окна — небольшой телевизор, на окнах легкие салатовые занавесочки.

Все в машине было сделано со вкусом, с высокой профессиональной аккуратностью. Чувствовалось, что Екатерина Ильинична влюблена в свою машину.

— Какой же умелец помог вам так преобразить «жигуленок»?! — воскликнул Иван Иванович.

— Есть на шахте специалист, — улыбнулась Генералова. — Из забойщиков. С литературной фамилией: Кузьма Иванович Прутков.

На фронте в расчете Орача был заряжающий: Александр Сергеевич Пушкин. Почему бы не работать на шахте забойщиком Кузьме Пруткову?

Закрывая дверцу машины, Иван Иванович вспомнил характеристику, данную экспансивной Генераловой начальником ГАИ: «Со скоростью менее ста километров даже по городу ездить не умеет». И подумал: «Такую машину-игрушку не грех бы и поберечь... Впрочем... Какой же русский не любит быстрой езды?..»

Дикая скорость — возможно, одна из форм самовыражения Генераловой? Должно же быть у человека в жизни хоть что-то настоящее! Семейная жизнь не удалась, любовь — с искривленным позвоночником, работа — всего лишь обязанность... Остается хобби. У Екатерины Ильиничны — это езда на машине-красавице, на спидометре которой кроваво-красная полоска, дрожащая от возбуждения, бьется о цифру «130».

Расставаясь с Генераловой, Иван Иванович не мог избавиться от недоумения, вызванного ее словами: «Я ни разу не пожалела о том, что вышла замуж за Генералова». Как это увязать с ее исповедью?

Большой и несуразный дом Генераловых Иван Иванович покидал с некоторым облегчением. Его чувство можно было бы выразить словами: «Ну и слава богу!» Легче всего сказать самому себе: «Да черт с ним! По моей части (поиск машины, которая могла бы принимать участие в ограблении мебельного магазина) ничего не просматривается, а остальное меня не касается. Чужая семья — потемки... пока их не высветит какой-нибудь неожиданный факт».

Нужно было проинформировать Строкуна о результатах осмотра гаража и узнать, что за это время прояснилось по делу. Очевидно, Евгений Павлович в магазине «Акация». Иван Иванович вспомнил о белом телефонном аппарате, стоявшем в той комнате, где они беседовали с хозяйкой. Но вести служебный разговор в присутствии Генераловой ему не хотелось.

Иван Иванович взглянул на часы. Оказывается, он провел в этом доме всего тридцать четыре минуты. А казалось, миновала вечность. Чем было вызвано это ощущение тяжести? Наверно, общим впечатлением от встречи с женой Санькиного учителя. С каким чувством он пойдет на следующую встречу с нею, когда такая потребуется? А если случайно встретит на улице, нос к носу? Что родится в его душе? Нечто радостное, доброе, светлое или настороженность, сожаление?

Сейчас ему хотелось держаться от Генераловой подальше.

Они попрощались в просторной прихожей.

Домоправительница Генераловых Матрена Ивановна, со стороны наблюдавшая эту сцену, проворчала:

— Пойду запру ворота.

И потопала вслед за Орачом. На пороге калитки она извиняющимся голосом сказала:

— Иван Иванович, не берите на веру все, что тут вам наплела Катюша. Ее хоть месяц на одной воде держи, позволь только пустить людям пыль в глаза, сбить их с панталыку. О чем вы с нею говорили, не ведаю, но знаю одно: порядочнее Александра Васильевича не было на земле человека. И несчастнее — тоже. Катюша — моя спасительница. И люблю я ее за щедрость души. Только вот сотворила она себе утеху из его страдания. Уж я ей говорила: «Покарает тебя бог за это». А она смеется: «Все мы немного лошади». При чем тут лошади? — недоумевала домоправительница Генераловых.

Иван Иванович поблагодарил ее за сердечность.

— А что же за несчастье у Александра Васильевича? — поинтересовался он.

— Уж такая путаная наша жизнь, — философски ответила Матрена Васильевна, уклоняясь от ответа.

«Ну, и на том спасибо», — подумал Иван Иванович.

Матрена Ивановна тщательно заперла калитку. Он слышал, как у него за спиной щелкнул замок и прошуршала задвижка на воротах.

Иван Иванович подошел к машине, водитель распахнул дверцу:

— Вас разыскивает дежурный по управлению.

— Спасибо, Сережа.

Мигал огонек включенной рации. И вдруг Ивана Ивановича осенила неожиданная мысль: когда он пришел к Генераловым, ворота и калитка были не заперты. Почему? Ведь здесь все запирается, как сейфы в швейцарском банке... Видать, не успели. Тюльпанов только-только загнал «жигуленка» в гараж... А ведь Тюльпанов-то в доме у Генераловой!

Следовало, конечно, вернуться и проверить свое предположение. Но Орача разыскивал дежурный по управлению. Видимо, что-то срочное.

Вера живет нашей надеждой

Иван Иванович взял из рук Сергея трубку рации.

— Двадцать седьмой слушает.

— Иван Иванович, — обрадовался дежурный по управлению. — Есть срочное задание полковника Строкуна. По «Акации» прописалась еще одна машина: «жигуль», ДОР 15—17. Я запросил ГАИ. Владелец машины — Богдан Андреевич Лазня. Бригадир проходчиков шахты «Три-Новая». Позвонил я на участок, там сказали: «В шахте, вторую смену. У них в забое завал». Позвонил в табельную, отвечают: «Лазня вторые сутки не берет жетон на спуск». Тогда я позвонил бригадиру домой. Жена его, Елизавета Фоминична, недовольная мужем, сказала, что ее Богдан вчера в гараже «надрался»» с Петькой и пьяный возил того кобеля к какой-то Анке. Петька без машины, — комментировала событие Елизавета Фоминична, — и Богдан у него — за таксиста, разъездным. Вернулся за полночь. Дрых до десяти, потом взял ключи от гаража и сказал: «Мотнусь по делу». С тех пор о Богдане Андреевиче ни слуху ни духу, словно сквозь землю провалился. Строкун велел сказать вам, что «жигуленок» бежевого цвета ДОР 15—17 во время ограбления «Акации» стоял напротив главного входа.

— А кто такой Петька? — поинтересовался Иван Иванович у дежурного.

— Петька — это начальник четырнадцатого участка Петр Прохорович Пряников, личность, хорошо знакомая милиции. Около года тому он попал в крупную аварию. Возвращался из Мариуполя, прихватил на автовокзале пассажиров. По дороге перевернулся. Женщина скончалась в больнице, ее дочь и муж отделались травмами. Пряников оправдывался тем, что его ослепила фарами встречная машина. Пострадавший отказался от гражданского иска, так что Пряников вышел из воды сухим. Правда, ГАИ лишило его на год прав. Через месяц срок наказания кончается. Разбитую «Волгу» Пряников продал, купил «Жигули», номерной знак ДОН 00—71.

«Ого!» — удивился Иван Иванович.

Обычно номера этой серии с двумя нулями впереди выдавались на служебные машины председателей райисполкомов и их первых заместителей. Как ухитрился Пряников отхватить козырной номер?

— Хотел бы я знать, — звучал в трубке рации голос дежурного, — какой толщины свечку ставил Петр Прохорович святой заступнице, что она отвела от него суровый приговор суда. А муж погибшей женщины стал ему закадычным другом.

...Шахта «Три-Новая». Лучший начальник участка, на боевом счету которого многотонное «сверх плана»... На этой шахте, на этом участке когда-то работал горным мастером Саня. Правда, недолго, месяцев пять. Именно горняков этого участка награждали знаками «Шахтерской славы». В список награжденных попал и Саня.

Иван Иванович по достоинству оценил сообщение дежурного. Он не просто передал задание полковника Строкуна, но и собрал весьма важные сведения, которые делали поиск целенаправленным. Особенно заинтересовала Орача противоречивость данных. На участке заявили, что бригадир Лазня вторую смену в шахте. Табельная опровергает: «Вторые сутки Лазня не спускался в шахту». У жены сведения более достоверные: «Вчера пьянствовал с начальником участка, потом возил его на своей машине к какой-то Анне. Вернулся — за полночь. Спал до десяти, затем куда-то укатил «по делу». А «делом» оказался мебельный магазин «Акация», где в момент ограбления видели стоявшую напротив главного входа машину с номерным знаком ДОР 15—17.

— Кто вам отвечал на участке? — поинтересовался Иван Иванович.

— Не успел спросить. Ответили и повесили трубку. А звонить повторно не стал. Надо было еще расспросить табельщицу и жену.

Все правильно. В такие моменты счет идет на секунды. А объем работы огромный: позвонить сразу в несколько мест, опросить людей, передать сведения, разыскать, вызвать, предупредить... И от каждого из этих дел, возможно, зависит судьба поиска.

Хорошо было Шерлоку Холмсу и его другу доктору Ватсону. О бешеном ритме жизни конца двадцатого века они понятия не имели. Получив сведения о совершенном преступлении из письма или от пострадавшего, они садились в удобные кресла поближе к горящему камину и, укрыв ноги теплым пледом, начинали упражняться в дедукции...

Повесив трубку рации, Иван Иванович бросил водителю:

— Шахта «Три-Новая»! К главному стволу. На всю железку!

«Успеть! Опередить тех, кто создает Лазне «железное алиби». После звонка из милиции кто-нибудь из «своих» возьмет жетон бригадира и отметит спуск в шахту. Попробуй потом доказать, что Богдан Лазня в 18.02 был не в шахте, в забое, а в своей машине возле мебельного магазина «Акация».

Шофер включил громкоговоритель и начал расчищать путь.

— Семьдесят второй, «газон»! Освободите дорогу оперативной машине!

Через десять минут сорок секунд «Волга» остановилась перед огромными железными воротами, под которые ловко подползала узкоколейка: людской ствол шахты «Три-Новая».

«Ствол» и «шахтный ствол» в обиходе горняка понятия разные. Шахтный ствол — это железобетонный колодец, который ведет в недра, опускаясь порою на тысячу с лишним метров. Короче — вход в шахту. А эмоциональное понятие «ствол» — своеобразная дверь к этому входу, точнее: основание громады — копра, наверху которого установлена подъемная машина, тягающая на четырех канатах шахтерский лифт — клети. Одна клеть, иногда двухэтажная, человек на семьдесят, со скоростью 8 метров в секунду опускается в шахту, вторая — ее противовес — поднимается в это же время на-гора. В перерывах между спуском и подъемом смены людской ствол «качает» груз. За сутки вагонов пятьсот с лесом и оборудованием в шахту и столько же с породой и старым хламом на-гора. Таким образом, спуститься в шахту или выйти из нее когда тебе вздумается — невозможно, это не заводская проходная.

Через людской ствол шахта живится воздухом — вдыхает его. Где-то в конце шахтного поля (на «Три-Новой» оно тянется на пять километров) есть второй ствол, вентиляционный. Его задача «выдыхать» отработанный воздух, насыщенный пылью и газом. Калиточка в широких воротах, которые распахиваются только тогда, когда подают по узкоколейке груз к стволу, была прикрыта. Ее засосало воздухом, и теперь просто так не откроешь. Зная это, Иван Иванович ухватился за массивную ручку обеими руками. «Не пообедав — не управишься», — подумал он.

Возле клети толпилось человек сто, если не больше, горняков, готовых к спуску. Веселые, озорные ребята, полные сил и здоровья. Передние, те, что стояли ближе к запертому на специальные воротца подходу к месту посадки в клеть, перекидывались шутками с рукоятчицей, одетой в ватные брюки и фуфайку. Тетка (или девчонка — укутана платком — лишь нос торчит, не сразу и возраст определишь) привычно отвечала зубоскалам. Она многих знала по имени.

Подъем клети, момент, когда двухэтажная махина, полязгивая и нервно подрагивая, выходит из земных глубин, — зрелище впечатляющее. Автомат раскрывает дверцы, и семьдесят черных от пыли и потому похожих друг на друга горняков гурьбой спешат из клети. Здесь фактически и происходит сдача смены.

— Ну как? — спрашивает входящий в клеть.

— Согнали полоску, — отвечает на ходу выходящий. — Комбайн в нише. На сопряжении давит. Пробили пару ремонтных. Надо выкладывать клеть. Леса нет. Горный обещал пригнать пару вагонеток.

Это значит, что сменное задание по добыче угля выполнено («согнали полоску»). Комбайн подготовлен для работы в очередном цикле («завели в нишу»). Но беспокойно ведут себя пласты на сопряжении двух выработок. Возникла опасность. Надо бы подстраховаться, выложить сруб из бревен. Но кто-то не учел обстановки в лаве и не заготовил вовремя нужного леса. Проходчики на своих плечах принесли откуда-то издалека несколько стоек («пробили ремонтные») и установили их. Но этого недостаточно. Нужен сруб! Горный мастер, который «вкалывал» с ними смену, остался и после работы. Он мечется по шахте, ищет тех, кто порасторопнее и заблаговременно заказал себе нужный лес. Даже с запасом. Так вот, за счет этого «запаса» берет взаймы. Чтобы новая смена не простаивала. Он заказал лес, но начался осмотр состояния ствола перед спуском новой смены (на «коромысле» — в клетях — «катается» одновременно полторы сотни человек две смены, так что контроль за техническим состоянием механизмов жесточайший).

Это Саня учил отца понимать жизнь шахты. Три года только и было в доме разговоров: «обурили забой», «отпалили», «качнули», «забурилась колымага», «вкинули рештак»...

Где-то глубоко в душе жила гордость за сына, который избрал себе настоящую мужскую профессию: трудную, опасную, но почетную. А через сына и он, вчерашний майор милиции, чувствовал себя причастным к мужественному племени горняков.

Здесь же, в помещении ствола, расположена важнейшая служба шахты — табельная. Горняк спускается в шахту, имея при себе специальный жетон. Выехал — и бросил его в урночку. Затем девчонки из табельной разбирают жетоны, возвращая каждый на свое место. Строжайший учет, кто и когда спустился в шахту и когда поднялся на-гора, продиктованный спецификой шахтерского труда.

Табельная на «Три-Новой» напоминала огромный аквариум, в котором обитали четыре премилые девчушки в пестрых нарядных платьицах. На фоне удручающе серых тонов, господствовавших в помещении ствола, эти молодые, озорные девчата в залитом потоком света невидимых ламп помещении воспринимались как добрые феи. Иван Иванович почувствовал их влияние на себе. Многие из горняков, судя по всему, хорошо знали табельщиц. И те, которые спешили в шахту, и те, которые выбирались из-под земли, радостно приветствовали их. Причем делали это каждый на свой лад. Одни помахивали светильниками, подготовленными к сдаче (кабель связан петлей), другие вскидывали сжатый кулак, как это делали когда-то республиканцы в Испании. Давно канули в историю испанские события 1936 года, а приветствие республиканцев осталось, хотя и потеряло свой первоначальный смысл.

Иван Иванович, постучав ладошкой по двери, вошел в табельную. Приветливо поздоровался.

— Девчата, кто из вас понравился нашему дежурному? Дал мне задание: разыскать, дескать, самая симпатичная и говорливая. А он у нас — холостяк.

Орач внимательно посмотрел на девушек. Трое молоденьких, лет по девятнадцать-двадцать. Невесты. Четвертой — уже за тридцать. «Старшая», — решил Иван Иванович и подошел к ней, представился: кто он, откуда. Для пущей убедительности показал удостоверение.

Девчонки с нескрываемым любопытством рассматривали его.

— Меня интересует бригадир проходчиков четырнадцатого участка Лазня. С кем из вас беседовал о нем наш дежурный? — обратился Иван Иванович к табельщицам.

— Со мною, — призналась курносая девчушка. Веснушки на щеках придавали ее широкому деревенскому лицу свежесть и особое обаяние. Табельщица вдруг раскраснелась и вся преобразилась, только веснушки и остались в натуральном цвете, а лицо пылало жаром. Девушка спешила рассказать о случившемся, разволновалась. — Обманула я вашего дежурного. Богдан-то Андреевич, оказывается, был все время в шахте. Только он спускался утром не по нашему стволу, а по вентиляционному. Он там рядом живет... Да и к забою от вентиляционного много ближе...

Людской ствол — главный. Это — махина, его копер тянется в небеса, словно Вавилонская башня. Когда фотографы снимают шахту для газет и журналов, копер людского ствола — основная окраса кадра. По сравнению с ним вентиляционный ствол лилипут, он приткнулся к массиву горняцкого квартала, построенного на месте бывшего доломитного карьера. Ныне это один из самых ухоженных уголков города. Здесь расположен цирк, вокруг него море цветов, в основном роз. Но главное украшение местности — фонтан, искрящаяся мириадами брызг башня в венецианском стиле. С наступлением сумерек включается подводный свет, и фонтан поражает прохожих буйствующим разноцветьем красок. Площадь вокруг цирка облюбовала себе молодежь. Сюда приезжают на свидание чуть ли не со всех уголков огромного города, который по площади превосходит Париж.

«Лазня живет возле вентиляционного ствола», — отметил про себя Иван Иванович. Это означало, что он старожил шахты «Три-Новая». Дома на Карьере были первым жильем, которое выделили в свое время для горняков шахты-новостройки. В ту пору здесь селиться никто не хотел, виною тому был установленный в стволе шахты вентилятор. Он без передышки выл на всю округу. Вентиляционные стволы, как правило, ставили на отшибе. И когда проектировали шахту «Три-Новая», этот район считался окраиной. Но город быстро рос, осваивая пустоши, и вскоре рядом с вентиляционным стволом возвели квартал пятиэтажных домов. Сколько писем с жалобами приходило в разные инстанции от первых новоселов на Карьере.

Кто знает, то ли из-за вечных жалоб, а может, приспело время решать сложные технические задачи, но на шахте «Три-Новая» заменили вентилятор-ревун на бесшумный.

«Если Лазня живет рядом с вентиляционным стволом и является старожилом, — продолжал анализировать факты Иван Иванович, — то его гараж расположен на территории шахты. Здесь, на свободном «пятачке», отвоеванном у старого террикона, когда-то построили штук шестьдесят гаражей. Туда! К гаражам! — было первой мыслью Ивана Ивановича. — Разыскать машину Лазни и произвести досмотр...»

— Богдан Андреевич часто так делает, — оправдывалась табельщица. — Попросит своих, и они, спускаясь через людской ствол, заберут его жетон. А при выезде он его возвращает.

Это было грубейшим нарушением правил безопасности. Табельщицы должны точно знать, сколько человек в данную минуту находится в шахте и кто именно, пофамильно... Ведь если, не дай бог, произойдет несчастный случай и в забое останется застигнутый бедой шахтер, — к нему надо пробиться. И не опоздать...

Случалось, что горняка, который сидел в каменном мешке без еды и питьевой воды, извлекали из плена на пятые-шестые сутки. А если не будет строгого учета, о человеке могут забыть... Современная шахта — это сто и более километров подземных выработок, десятки мест, где может находиться горняк — забои, лавы, штреки, бремсберги, уклоны, сбойки... Без строжайшего учета, кто, где и что делает, шахта существовать не может.

Об этом знал Иван Иванович, прекрасно знала об этом и старшая табельщица.

— Спуск в шахту без жетона — у нас ЧП. За такое горняка лишают «упряжки», а табельщицу — премии. О том, что Лазня иногда спускается без жетона, я не знала. За систематический спуск без жетона у нас увольняют по КЗОТу.

— Извините, как вас звать? — поинтересовался Иван Иванович.

— Инна Антоновна...

— Инна Антоновна, а сколько лет вы работаете в табельной?

— На «Три-Новая»? Со дня ее пуска, десятый год. А всего двенадцать.

— Инна Антоновна, скажите честно, за все эти годы кого-нибудь увольняли с шахты за нарушение режима спуска?

Она замялась.

— На «Три-Новая»... не помню. А вот там, где я работала раньше...

Иван Иванович улыбнулся. Он — не инспектор горгостехнадзора и по этой части не будет делать каких-то оргвыводов. А вот из рассказа смущенной девчушки-табельщицы он установил три важных факта: бригадир проходчиков Богдан Лазня находится в шахте с утра, то есть где-то часов с семи, но это противоречит тому, что сообщила дежурному по областному управлению жена Лазни Елизавета Фоминична. Богдан Андреевич, утомленный вчерашним днем (пьянка в гараже с начальником участка Пряниковым, затем поездка к какой-то Анке), проснулся поздно и вышел из дому около десяти. Конечно, понятие «с утра в шахте» во времени весьма относительное. Сейчас — 20.04, «с утра» может означать и в 10.00, и в 11.10, короче говоря, время работы первой смены. Это первый факт. Второй: Лазня частенько спускается по вентиляционному стволу, что является грубейшим нарушением правил безопасности. На вентиляционном стволе нет специальной клети для спуска и подъема людей, там установлена клеть лишь для технического обслуживания ствола. Но от вентиляционного ствола до людского — около пяти километров, и в обратную сторону по шахте до забоя — столько же... Понять Лазню можно, оправдать нельзя.

Девчушка-табельщица, понимая, что Инна Антоновна, сделавшая вид, будто для нее систематическое нарушение режима спуска в шахту — открытие, отыграется на подчиненной (обязательно напишет докладную), лепетала, оправдываясь:

— Когда позвонил милиционер, я проверила: жетон Богдана Андреевича был на месте. Я так и сказала. А минут через сорок Богдан Андреевич выезжает из шахты, заходит к нам в табельную, чумазый такой. «Девочки, виноват. Затуркался, запарился, как в бане». Это же смешно, верно? — обратилась она за сочувствием к Ивану Ивановичу. — «Лазня» по-украински обозначает «баня». А Богдан Андреевич говорит, что запарился, как в бане. Он веселый человек. Весной приносил нам раза два по букетику фиалок. Сам воды в вазу нальет, поставит цветы, каждый лепесток расправит. Однажды подарил крохотную куколку. — Демонстрируя, насколько мала куколка-подарок, девушка показала кончик мизинца. — А позавчера, поздравляя нас с маем, принес курящего казака. Тоже куколка-крохотулечка из глины. К нему — специальные папироски. Вставишь папироску казаку в рот, подожжешь, он и попыхивает. Мы так смеялись! Верно, Инна Антоновна? — попросила девчушка старшую табельщицу подтвердить ее слова, засвидетельствовать, что она всегда говорит правду, одну только правду.

Иван Иванович в этом не сомневался, но старшая табельщица осуждающе посматривала на молоденькую. «Разболталась!» — говорил ее многозначительный взгляд. (У женщин глаза порой такие выразительные — выразительнее всяких слов.)

Девчушка под воздействием молчаливого упрека растерялась. Она понимала, что сболтнула лишнее, так, по крайней мере, считает Инна Антоновна... А что именно «лишнее» — ей было невдомек.

— Да вы, — обратилась она к Ивану Ивановичу, — можете еще застать Богдана Андреевича в бане...

«В бане... После трудовой смены...»

Ему хотелось в тот момент выругаться. Рассыпалась вся его стройная, с таким блеском возведенная система доказательств: марка машины, цвет, номера, показания жены и этот жетон на спуск в шахту! А у Богдана Андреевича, оказывается, чистое алиби. Более того, сейчас можно пойти в баню и покалякать с ним по душам. Только какую тему выбрать?

Но душа не мирилась с тем, что Орач и на сей раз вытянул в своей лотерее пустой номер. Вопреки фактам и логике он подсознательно чувствовал, что наткнулся на искомое. Но что именно сейчас ему нужнее всего, Иван Иванович пока не знал.

И вдруг пришло озарение. Так, должно быть, случилось и с двадцатитрехлетним Ньютоном, пережидавшим эпидемию чумы в родной деревне, когда упавшее на него с дерева переспелое яблоко помогло открыть закон всемирного тяготения! Ма-ши-на! А что в ее багажнике? Работающий от аккумулятора холодильничек или... квадратненькая сумка из «тяжелого» брезента? «В гараж! Немедленно — в гараж! Он где-то здесь, на территории, примыкающей к шахтным постройкам. Но туда без Лазни не попадешь — гараж наверняка на запоре».

Иван Иванович отправился на поиски бригадира проходчиков.

Всякая шахта начинается с бани и заканчивается тоже ею. Пришел горняк на работу — переоделся в робу. «Отмантулил» смену, выехал на-гора — сразу в баню, смывать густую пыль и усталость. Пропитавшуюся углем и по́том окостеневшую робу он снимает в черном предбаннике. Затем — душ. Горячие, паркие струйки колко хлещут по плечам, по голове, по всему одеревеневшему от усталости телу, возвращая человеку бодрость, позволяя осознать радость содеянного: ведь он только что на глубине тысяча метров, ворочая недра, по своему усмотрению приводил их в порядок: взял нужное людям, оставил негожее. Хозяин! Рачительный, умный.

В черном предбаннике раздеваются угрюмо, молчаливо, сил у них осталось лишь на то, чтобы после напряженного труда жадно затянуться дымом:

У него, конечно, в бане

папиросы есть в кармане...

Но и в том-то весь секрет,

что сейчас при нем их нет...

А ему — в минуту эту

После смены трудовой

Закурить — милее нету

По дороге к ламповой.

А в душевом отделении жизнь и молодость берут свое. Похохатывают голозадые парни, подтрунивают друг над другом, озоруют.

В чистом предбаннике горняк становится самым обыкновенным человеком. Вся его усталость позади. Он надевает брюки, майку, рубашку, куртку, туфли, и что-то уходит из его упрямого характера. Там, в шахте, в тесной лаве в проходческом забое, он сродни титанам, держащим на своих плечах тяжесть земли. А здесь, на улице, под лучами дневного светила, это обычный человек, к примеру, Богдан Андреевич, известный бригадир сквозной проходческой бригады.

Иван Иванович внимательно оглядел чистый предбанник. Широкие, санаторного типа окна выложены стеклянным кубиком. В огромных кадушках стоят две финиковые пальмы, неведомо как попавшие сюда из далеких краев. Пальмам вольготно, привычно. Воздух в предбаннике — как в тропиках: и влага, и тепла вдосталь. Круглые сутки свет. Правда, по большей части электрический. Но живут, роскошествуют деревья.

Среди голых и полуголых мужиков ходит, словно садовник между яблонями, пожилая тетка, видимо, шахтерская вдова. Они, вдовы погибших в шахтах, чаще всего и работают банщицами, уборщицами. Это одна из шахтных традиций.

Иван Иванович, пошептавшись с банщицей, сказал, что ему «позарез» — для пущей наглядности даже чиркнул ребром ладони по горлу — нужен Богдан Андреевич. Если знаменитый бригадир еще в бане, он его подождет, пусть только банщица покажет шкаф с чистой одеждой Лазни.

— Да вон он! — кивнула женщина в дальний угол. — Уже помылся. Отдыхает. Видать, в сутках был. Намантулился.

В голосе женщины была доброта и забота: отдыхает горняк после тяжелого труда.

Лазня сидел на лавке, откинувшись на дверцу шкафа. Длинные руки опустил чуть ли не до пола. Мужику за сорок. Годы проели плешь в русых, порыжевших от ежедневного мытья волосах. Зачесывая их на манер приказчика из купеческого магазина — справа налево, — Богдан Лазня прикрывал оголенную часть лобастого черепа. Лицо — овальное, но не яйцом, а скорее самаркандской дыней. Глаза крупные, чуть навыкате. Под ними — модная синева.

«Э-э, — подумал Иван Иванович, — а сердечко-то, Богдан Андреевич, следовало бы поберечь. И щитовидка требует особого внимания, а мы ее потчуем алкоголем...»

Лазня сидел нахохлившись, не пошевельнется от усталости. А может, задумался? Руки не умещались на угловатых, прикрытых брюками из ветхой дерюжины коленях, и он их опустил долу. Мощные, широкие кисти зависли ниже скамейки.

Ивана Ивановича не мог не удивить затрапезный вид бригадира, который в этих брюках и замусоленной фуфаечке смахивал на погорельца времен разрухи двадцатых годов. Обычно горняк ходит на шахту одетым не хуже иного щеголя, отправившегося на премьеру в Большой театр.

Шкафы стояли рядами. Проход между ними метра два. Выйти из тупика, в котором очутился Лазня, можно было только минуя Ивана Ивановича. Трудно предугадать, как поведет Лазня себя в такой ситуации. Не исключена и попытка к бегству. Заметив постороннего, направляющегося к нему с решительным видом, Лазня, конечно же, догадается, кто это такой и что привело его сюда (чует кошка, чье мясо съела), и может броситься к дверям к выходу, к свободе, тараня все на своем пути.

Однако бригадир и не шевельнулся, лишь чуть скосил глаза, в которых промелькнул страх, этот страх и подсказал Ивану Ивановичу, что он не ошибся в своем поиске. Подошел, сел рядом, перехватил ближнюю, левую руку в запястье и тихо, но властно сказал:

— Богдан Андреевич, я майор милиции Орач. Нам с вами надо поговорить. Во дворе машина. Только прошу без глупостей: за нами наблюдает банщица. Не хотелось бы, чтобы она о нас с вами подумала плохо. Я — ваш давний друг. Мы выходим, не привлекая к себе внимания. Вы садитесь на заднее сидение. Я — следом за вами.

Лазня искоса глянул на майора милиции. Не удивился, не возмутился, сидел все в той же позе уставшего, опустив могучие руки.

— Дурак я, дурак... — проговорил он негромко. Желания сопротивляться, протестовать в нем не было, встречу с переодетым работником милиции в шахтерской бане он воспринял как должное.

— Ключи от машины! — потребовал Иван Иванович.

Лазня пошарил рукой в кармане фуфайки и протянул связку ключей: штук шесть, нанизанные на брелок в форме автоколеса.

— От гаража и от машины, — пояснил он. — Ну и от погреба...

Они вышли. Зная по опыту, что вслед за безвольем у преступников может появиться ярость, стремление вырваться на свободу, уйти, Иван Иванович прижимался к плечу задержанного.

Опытный водитель Сергей — вместе работают уже не первый год, подогнал машину к самому выходу. Лазня открыл заднюю дверку и сел в машину.

— «Жигуленок» в гараже? — спросил Иван Иванович.

Лазня кивнул. С каждым мгновением он все больше сникал, и его «увядание» на глазах Иван Иванович воспринимал как добровольное признание. Но одновременно это и настораживало: «Не выкинул бы в неподходящий момент коленце». Иван Иванович был начеку.

— Показывай, куда ехать, — потребовал он.

Сидя на заднем сидении рядом с Лазней (ближнюю к бригадиру дверцу предусмотрительный Сергей запер на защелку), он чувствовал, как могуч и крепок Богдан Андреевич. «А ручищи-то какие!» — подумал майор милиции.

— Я живу на Карьере, — буркнул Лазня и назвал адрес.

— А гараж?

— Машина под домом... У подъезда.

Пока ехали от шахты до квартала, Лазня не проронил ни слова. Иван Иванович его не беспокоил. Прежде чем задать первые вопросы, надо было заглянуть в багажник машины, где, Иван Иванович не сомневался, лежала квадратненькая сума из тяжелого брезента. Когда подъехали к дому, возле которого стояли «Жигули» бежевого цвета с номерным знаком ДОР 15—17, Лазня сказал:

— Как только начали шептаться с банщицей, я сразу допер, что вы за мною...

— И было за что?

Лазня кивнул лобастой головой:

— Можете, товарищ майор, мне не верить, но клянусь могилой матери, сегодня после пяти я вскочил в сказку. Поехал разжиться талонами на бензин. Вчера мы погужевались...

— С Пряниковым? — резко спросил Иван Иванович.

— С ним, козлом вонючим, — признался Лазня.

«Что-то Богдан Андреевич без особого почтения отзывается о своем начальнике участка», — отметил про себя Иван Иванович. И вспомнил слова жены Лазни: «Мой Богдан у Петьки за личного таксиста». Видать, проела плешь бригадиру эта кабальная зависимость от человека, которого он вынужден не только поить за свои кровные, но и возить к какой-то Анке. Пока Пряников гостил у своей зазнобы, Богдан Андреевич наверняка дрог в машине у подъезда или где-то в сторонке. Занятие не ахти какое завидное.

— Ну, так о вчерашнем дне, — подсказал Иван Иванович нужную тему разговора.

— Целый день Петька держал меня на приколе... Жена за эти путешествия взъелась. Кричит: «Домой не пущу». Она у меня горлатка... До обеда пробыли в гостях. У него пенсионерка растет. Может, знаете? Гробанулся Петя на своей «Волге», погибла женщина. Сколько он тогда кинул ее мужу в торбу — не знаю, но от суда откупился. А девчонке, осиротевшей после смерти матери, выплачивает пенсион — двести рубчиков на книжку ежемесячно. До совершеннолетия.

— Двести! — подивился Иван Иванович. — И это при ставке начальника участка в двести шестьдесят рублей...

— Да вы за нашего Петю не переживайте. Его заработку американский президент позавидует. Не кует, не мелет, а гро́ши как воши...

Поднакопилось у Лазни недовольства. Да это и понятно. Но почему оно прорвалось именно сейчас и сыплется из Богдана Андреевича, как просо из дырявого мешка? Вот уже год Пряников без водительских прав, и, видать, все это время Лазня у него за личного водителя.

— Вчера отмечали годовщину... Отец там — труха, за бутылку водяры душу отдаст. А девчонка — горлица. Учится в девятом классе. Все в доме держится на ней. Не голова, а ЭВМ, — постучал он себя по лбу костяшками пальцев. — На медаль тянет. Хочет поступать в медицинский. Вот Петя вокруг нее и ходит петушком. Пенсион пенсионом, а к празднику — особый подарочек, лично в руки. При этом на французский манер лапочку поцелует: «Валюша, у меня в друзьях ходит ректор мединститута, так что считайте себя студенткой...» А та, дура, каждому слову верит. Отец-то ее лаской не очень баловал. А Петя умеет пенку снимать, он по малолеткам специалист. И Вальку угрохает. — Лазня не скрывал своей злости. — А знакомых в мединституте действительно найдет.

Любопытная сторона характера открывалась у бригадира проходчиков. Были веские основания подозревать его как соучастника ограбления. (Иван Иванович не сомневался в этом, хотя и не понимал мотивов преступления. Человек при хороших заработках. Семья, квартира... Казалось бы, от добра добра не ищут. А вот поди ж ты! Может, старые дружки приневолили? Не было ли у Лазни в молодости судимости по какому-нибудь «веселому» делу?) Но сейчас Богдан Андреевич своим горячим участием в судьбе какой-то девчонки вызывал у работника милиции невольную симпатию. Букетики фиалок, которые он привозил ранней весной табельщицам, или курящий казак — это, скорее всего, налаживание деловых контактов: отметить, когда надо, спуск и выезд. «Упряжка», — как говорят горняки, имея в виду выход на работу. В месяц должно быть 22 выхода. А вот тревога о судьбе девятиклассницы — это уже черта характера. Может, у Лазни росла своя дочка, которая мечтала стать врачом, и он невольно ставил ее на место той девчонки, которой грозила беда?

— Что же, Богдан Андреевич, вы не откроете девушке глаза на реальность?

— Товарищ майор! — воскликнул Лазня. — Я что, профессор Филатов или Иисус Христос, чтобы превращать слепцов в зрячих! Для этой дурехи Вальки наш Петр Прохорович — святой человек. Она в него давно втюрилась, попробуйте сказать ей недоброе слово о «благодетеле», — машину топором изрубит. Во! — он покрутил пальцем возле своего виска. — За Петей — дела: пенсион, подарки, цветочки на могилу матери. Слезу пустит, а при случае и пошутит, анекдотец подкинет... Как девчонка смотрит на случившееся? Несчастный случай: Петра Прохоровича ослепила встречная машина. Он и сам мог погибнуть, все в одной машине ехали, мама даже сидела рядом с Петром Прохоровичем. Знать, судьба... Насчет судьбы — это Петя талдычит. И о встречной машине... А о том, что принял литр перед тем, как сесть за руль, небось не заикнется. И не таков наш Петя, чтобы по двести рубчиков ежемесячно ни за что ни про что из своего кармана выкладывать. Так что пусть уж девчонку-дуру пасет ее отец.

— Алкоголик, готовый за бутылку водки продать душу, — напомнил Иван Иванович Лазне его же слова. — Больной человек.

— Что же государство его не лечит? Здоровье трудящихся — народное достояние! — зло ответил бригадир, насупив брови.

Разговор по душам не получался.

Пряников... Что о нем знал Орач: начальник передового участка — так его представляли местные газеты и телевидение. Но это, так сказать, вид с фасада. А теперь перед майором милиции раскрылся совсем другой человек. Лазня убежден, что в тяжелой аварии виноват скорее литр водки, выпитой Петром Прохоровичем накануне поездки, чем встречная машина с яркими фарами.

И тревога Богдана Андреевича из-за «дурехи Вальки», для которой Пряников — святой человек, тоже не беспочвенна. «Угрохает он ее». И еще одно: при окладе в двести шестьдесят рублей для Пряникова двести — не деньги. Конечно, премии у начальника передового участка весьма приличные, но, выплачивая солидную пенсию пострадавшей, Петр Прохорович не скупится и на дополнительные подарки. А у него есть и своя семья: жена, дети... У современного человека столько потребностей: прилично обставить квартиру, по моде одеться, отдохнуть на юге... А во что обходятся застольные встречи с друзьями для того, кто пьет литрами?! Но вот совсем недавно он поменял разбитую «Волгу» на «Жигули». Впрочем, Пряников мог заломить за свою развалюху столько же, сколько стоят новые «Жигули»... Но это уже, как говорят, дело третье.

— Богдан Андреевич, давайте вернемся к сегодняшнему дню. Чем вы занимались после посещения пенсионерки-девятиклассницы? — старался Иван Иванович направить разговор в нужное для него русло.

— Подались ко мне в гараж, — рассказывал Лазня. — Эта дуреха Валька устала от выкрутасов своего папаши. Однажды в сердцах сказала: «Выпивохи — люди потерянные, от них один вред и разорение. Неисправимых надо расстреливать». Так наш Петенька разыгрывает из себя перед ней трезвенника. Вешает девчонке лапшу на уши, но душа-то у Пети своего требует. А как пропустит три-четыре стакана под хорошую закусь, его и тянет на подвиги: «Отвези к Крошке». Если нет ничего более подходящего, он по пьяному делу всегда к ней.

— Кто такая? — поинтересовался Иван Иванович.

— Фамилии не знаю. Зовут Анкой, дразнят Крошкой. Массажистка из салона красоты. Живет на Набережной, в высотном доме, семнадцатиэтажке. Квартира шестьдесят четвертая.

Память мгновенно оживила беседу с Генераловой: «Набережная, 20, квартира 64. Тюльпанов Александр Васильевич...» Закадычный друг Екатерины Ильиничны...

— Тюльпанова? Алевтина Кузьминична?

Лазня пожал широкими плечами.

— Может, и Алевтина, но все ее зовут Анкой. Такая шмакодявочка. Кожа да кости, но Петенька давно с нею хороводится.

Неприятная новость. Чему удивляться? Свято место пусто не бывает. Не исключено, что Тюльпанову такой вариант вполне устраивает. Если Генералова не делает секрета из своих отношений с Тюльпановым, то ее лучшая подруга, Алевтина, не может об этом не знать. Но мирится. Значит, есть какая-то причина.

В памяти розыскника отложился и такой факт: «Петя едет к Алевтине Кузьминичне, когда ему заблагорассудится». Обычно после солидной выпивки, ближе к ночи. И она принимает его безотказно. А где же в это время ее муж, доцент кафедры профессора Генералова — товарищ Тюльпанов? Неужели и он... мирится? «Ничего себе семейка!» — подивился Иван Иванович. Но тут ему в голову пришла другая догадка: «А может, они живут на разных квартирах?..» Но тогда как объяснить их ежедневные трогательные встречи у салона красоты в 18.15? За-гад-ка...

Ивану Ивановичу стало обидно за Генералову. После ее слов «Я ни разу не пожалела, что вышла замуж за Генералова» он было поверил, что у Екатерины Ильиничны с Тюльпановым какая-то особая дружба. Не банальная связь, а нечто возвышенное. Но всё, видимо, гораздо проще.

Он хотел верить людям, был убежден, что человек, творящий добро или зло, делает это прежде всего в угоду самому себе. Такая уж потребность души: делать людям хорошее или, наоборот, злое. Да, видать, попадал Орач со своей доверчивостью впросак. Жизнь его секла. В те моменты он каялся и божился, что больше ни-ни... Но проходило время, и он опять начинал с того же, с веры во все хорошее. Таково уж свойство его души.

«Эх, Екатерина Ильинична, дорогой вы мой человек...»

— Как же вы сегодня искали талоны на бензин? Вы же вышли из дому после десяти, — рассердился он на Лазню.

Перед домом на площадке Иван Иванович увидел «жигуленок» бежевого цвета. Номера отсюда не рассмотришь — его перекрывала другая машина — «Москвич» красного цвета.

Лазня уловил смену настроения у милиционера и помрачнел. Не сразу собрался с мыслями.

— Вначале я в гараж, надо было после вчерашней пьянки навести порядок. По дороге зашел на участок, поинтересовался, что делают мои ребята в забое. Смена отпалила, убирала породу, начинала обуривать. Значит, могут обойтись без меня. Навел порядок в гараже. Часок покимарил. Надо было разжиться талонами на бензин, чего доброго, Петя к вечеру опять что-нибудь затеет. Словом, выехал, — рассказывал Лазня. — Голова с похмелки — будто в ней сорок перфораторов обуривают забой. Останавливает какой-то шкет с бородкой, подвези, мол, плачу натурой. И показывает бутылку.

— Откуда он ее вынул? — потребовал уточнения Иван Иванович. — В кармане она у него была? В портфеле?..

— Достал из сумки.

— Что за сумка?

— Такая черная, модняцкая... На обрезок стойки смахивает. На молнии, с длинными ручками. Можно в руках нести, а хочешь — на плечо надень.

— Где он тебя остановил?

Иван Иванович не верил в случайность встречи Лазни с бородатым. Можно предположить, что бородатый всех своих секретов перед дружком не раскрывал: «Отвезешь — привезешь, а свое — получишь». Случайного человека для ограбления магазина не возьмут. Нужен «свой в доску», которому можно довериться и который при случае будет помалкивать. Ответ Лазни нужен был Орачу для того, чтобы позже уличить его во лжи.

— Да за переездом, что ведет от металлургического завода на Пролетарку.

Пролетарка — один из рабочих районов индустриального города, именно при въезде в этот район и находится мебельный магазин «Акация». У переезда сходятся три магистрали, две из них, минуя центр, выводят за город: одна — на юг, в сторону Мариуполя, вторая на восток, к Ростову-на-Дону, на Ворошиловград. Этот переезд давно стал темой для анекдотов. Лет двадцать в планах благоустройства города на его месте числится путепровод, да всё руки не доходят у горсовета, уж слишком много неудобств сулит такое строительство городу, оно надолго отсечет от центра огромный промышленный район, где кроме заводов, шахт и автотранспортных предприятий находится еще и центральное городское кладбище. А объезжать — за тридевять земель. Вот и откладывают строительство путепровода до лучших времен.

Словом, заводской переезд — проклятое место для водителей. Снует по нему туда-сюда маневровый паровозишко с металлоломом для мартенов, собирая до сотни машин с той и другой стороны. Но поймать на переезде попутную машину легче всего.

— Каков из себя этот пассажир?

— Приметы, что ли? В спортивной куртке. Коричневатая, на рукавах по три полоски: белая, синяя, красная. В вязаной шапочке. Бородатенький... На инженера из НИИ смахивает.

— Почему именно из НИИ?

— Да так... Тощенький. При зарплате в сто десять он, поди, по утрам еще и вокруг ставка бегает. Глазки проворные, как у мазурика-карманника, который садится при давке в трамвай.

— Он тебе что, и адрес свой назвал? Почем знаешь, что бегает именно вокруг ставка? Не всюду же ставки.

— Я-то живу рядом со ставком... Идешь на работу в первую, особенно летом или после ночной, они бегают. Улыбнешься: «Вам бы, ребятки, лопату или отбойный молоток. За месяц-два всё бы лишнее растрясли».

«Резонно», — согласился Иван Иванович. Но у него было подозрение, что Богдан Андреевич что-то недоговаривает. Может быть, самую малость, но недоговаривает. По умыслу? Или от волнения забывает кое-какие детали?

— Ну и как же завязывалась ваша дружба?

Лазня с досадой махнул рукой.

— Какая там дружба, товарищ майор. Говорит: «Заработать хочешь? Плачу натурой». Руку — в черную сумку и, не вынимая бутылки, показывает горлышко. Вижу — она, злодейка, с наклейкой, белоголовая. Спрашиваю: «Куда тебя?» Говорит: «В «Акацию» привезли поролоновые матрасы. Так вот парочку, в центр... За транспортные услуги — бутылка. Но пока я смотаюсь туда-сюда, минут десять надо будет подождать. За это — на закуску наличными». И клюнул я. Садится он на заднее сидение и шепчет: «Матрасы — матрасами, но ищу я подходы к директорше: хочу за наши, советские, взять импортный гарнитур, тот, который на чеки Внешторга. Один мой знакомый отхватил. Прелесть!» Я и допер: спортсмен-то мой, видать, из мохнатых тузов, коль ворочает деньжищами. А по виду — Исусик.

Лазня постоянно подчеркивал три детали: бородатый, спортивного вида и с модной черной сумкой. Это вызывало сомнение у Орача: «Наводит на цель или уводит в сторону?»

— Набиваю себе цену, — продолжал Лазня, — мол, спешу! А он свое: «Не обижу». Подъехали мы к магазину...

— В каком месте остановились? — перебил его Иван Иванович.

— На обочине, поближе к дверям. Там перед крылечком площадка... Правда, висит знак: «Стоянка запрещена». Но тут у магазина стоят кому не лень.

— Когда ты остановился на этом запрещенном, было много машин? — поинтересовался Иван Иванович.

Лазня с недоумением дернул левым плечом:

— Да что я их, считал! Может, были, может, не было... Я тогда думал о бутылке, которую Исусик унес с собою в черной сумке. Голова раскалывалась, как спелый арбуз, который грохнулся об асфальт.

— Ну и что же дальше?

— А ничего. Стою, жду. Исусик вынес в связке свои матрасы, положил их на заднее сидение и снова в магазин: «На минуточку». Я ему опять про занятость. Тогда он подобрел: «Пятерку накину. Но минут пятнадцать-двадцать придется подождать: крутятся возле директорши какие-то типы, а у меня дело деликатное, мне нужно с нею душа в душу, без свидетелей». Думаю: белоголовая стоит шесть семьдесят, на закуску трояк наличными, да еще пятерка за долготерпение. А на шахте за пятнадцать рублей надо вкалывать упряжку. Говорю: «Хромай на полусогнутых по рыхлому, обожду».

В лексиконе Лазни были жаргонные слова, которые употребляют в преступном мире. «Сидел!» — решил Иван Иванович. Это сняло напряжение, вызванное сомнениями: верить или не верить Лазне. Нет, он не поверит в сказочку о случайной встрече на переезде с бородатым парнем с черной модной сумкой в руках. Встреча была, но не случайная, а следовательно, не на переезде. Но об этом позже, в угрозыске, куда майор милиции Орач привезет говорливого подозреваемого. За годы службы Иван Иванович видел всяких, в том числе и разговорчивых, которые хотели бы, чтобы их словоохотливость приняли за откровенность.

— Сижу и злюсь на своего бородатенького, что-то задерживается он. И решил переложить его матрасы из машины в багажник. Уже открыл было его, — продолжал спокойнее свой рассказ Лазня, — как вдруг вижу: выходят из «Мебели» два спортсмена, близнецы моего, бородатые, в спортивных куртках. Один — налево, за магазин, второй — направо. Там навалом мебели в упаковке: «ширнетреб». Такую в помещение не заносят даже в непогоду, продают прямо на улице. Из дешевенькой, которую раскупают... Стою возле открытого багажника и размышляю: некуда мне эти чертовы матрасы сунуть, я же не выложил в гараже сумку для провианта. На старинный сундучок смахивает, из пропитанного какими-то смолами брезента. Такая даже сядешь — не мнется. Это Петенька мне ее удружил, мол, когда в посадку на пикничок — под харчи приспособишь. Стою, на себя и на весь мир зол: голова трещит, душа опохмелиться просит, а моего спортсмена все нет. Оставил бы мне бутылку, я б малость подлечился, а ты амурничай со своей директоршей, сколько хочешь, так нет же, никакого доверия, унес белоголовую с собою в черной сумке. И тут слышу — вопят: «Ограбили! Милиция! Где милиция?!» Я и дошурупал: из меня же ваньку сделали. Кто-то взял на прихват магазин и смылся. А я стоял под магазином у всех на виду, меня видели. Видели, как я привез одного из этих бородатых, в спортивной коричневатой куртке. Такая одежка, конечно, не примета. У нас как? Если уж что-то завезли в «Промтовары», к примеру, те же куртки, то непременно одного цвета и одного покроя. В любом магазине области — одно и то же. Но борода, куртка и черная сумка — это уже кое-что... И подумал тогда: «Подсекли тебя, Богдане, на крючок с красной тряпочкой, поманили белоголовой злодейкой с наклейкой, впутали в черное дело. А возьмут по такому — не отмоешься, так что рви когти, если можешь». Захлопнул багажник, за руль и — подальше от места происшествия. Со страху, оказывается, и багажник толком не закрыл. Обернулся, а крышка — дыбом. Попался бы в таком виде гаишникам, дыхнул бы на них вчерашним перегаром — и плакали бы мои права, плакали бы моя жена и мои дети... Мчусь и думаю: «Надо, Богдан, делать тебе чистое алиби. В шахту! Ты — в сутках». «Жигуленок» поставил возле дома, схватил старую каску, фуфайку, переоделся в робу, в которой обычно вожусь с машиной, и бегом на вентиляционный ствол, благо — рядом, метров триста. Стволовой знакомый. Говорю: «Срочно в шахту. Позвонили на квартиру, ребята отпалили, но породу не убирают, боятся: один из патронов не взорвался». Стволовой, сам в прошлом проходчик, сочувствует. Я его предупредил: «Надо было бы ехать в шахту еще в первую смену, но вчера мы крепенько поддали, голова с похмелья...» Стволовой мне всякие рецепты диктует, как избавиться от муторного чувства, а я ему свое: «Ты меня — не видел. Спускался я в первую, стало быть, не при тебе». Он, само собою, соглашается: зачем ему себя под кнут подставлять? За спуск людей по вентиляционному стволовых секут. Спустил он меня, я и рванул! От вентиляционного к людскому — как с горочки, все вниз. Мчусь, словно братья Знаменские. Поотдышался лишь на пересыпе. Надо было людям показаться и на участок позвонить. Это через коммутатор, на случай чего — телефонистка свидетельница. На участке трубку поднял Петя. Я и ему вкручиваю мозги: дескать, так и так, углядел на заезде три бесхозных вагона леса, постараюсь вырвать, отметьте мне первую и вторую смену. Заскочил к ребятам в забой — еще девять свидетелей. Трепанулся им о лесе, о том, что я в сутках, и — на-гора. По дороге физиономию натер угольной пылью. Выехал, зашел к девчонкам в табельную, извините, мол, за жетон. И узнаю, что моим жетоном уже интересовалась милиция. Ну, думаю, всё, загремел ты, Богдан Андреевич, под фанфары: доказывай теперь, что ты не верблюд, не слон и не крокодил. Только никто тебе такой справочки не выдаст, даже зооцирк, который гастролирует сейчас в городе. Помылся, оделся, а тут и вы явились.

Лазня замолчал, виновато посматривая на Орача. «Вот я весь тут! Что хотите, то со мной и делайте», — говорил его заискивающий взгляд.

Рядом, с Иваном Ивановичем в машине сидел уставший несчастный человек. В этой несуразной одежде...

Орач снова подумал о том, что Богдан Андреевич отлично владеет воровским жаргоном. Где поднабрался? В далекой молодости? Случается, парень из ухарей опростоволосится. Но Лазня — прославленный руководитель сквозной проходческой бригады на лучшем участке среди шахт города.

Многолик человек. И велик, и жалок одновременно.

«Кто же ты, Богдан Андреевич? — думал майор Орач, стремясь проникнуть в его душу. — Матерый преступник, замаскировавшийся под «передового», или случайная жертва, которую попытались использовать опытные преступники?»

И тут возникла мысль. Если допустить, что Лазню вместе с его машиной действительно использовали в качестве подсадной утки, то с какой же тщательностью подготовлено это ограбление! Здесь действовал весьма неглупый человек, можно даже сказать, профессионал высокого класса. Но такие в преступном мире наперечет. Так сказать, «творческий почерк» их хорошо известен в милиции.

Возможен и другой вариант: кто-то, пока еще не известный, пытался использовать машину Лазни в своих корыстных целях, а он уехал без них. Тогда куда делись они вместе с добычей?

Можно и усложнить версию. Лазню действительно заставили сыграть роль «ваньки». Рассчитывали: узнав об ограблении, водитель быстренько смоется и тем самым потянет за собой фальшивый след. Пока милиция разберется, что к чему, они спокойненько разойдутся. К их услугам трамвай или какая-нибудь машина, стоявшая поодаль.

Ивану Ивановичу хотелось верить в то, что поведал ему Лазня, но рассказ о случайной причастности его к ограблению нуждался в самой тщательной проверке.

В общем, пока Иван Иванович не мог исключить ни один из вариантов косвенного либо прямого участия Лазни в преступлении.

За годы работы в милиции Орач убедился, что автобиография, которую пишут для отдела кадров, — это далеко не исповедь на смертном одре, не раскаяние в смертных грехах, это скорее ода самому себе по случаю собственного юбилея: я такой кроткий, отзывчивый, люблю природу и подкармливаю зимой воробьев и голубей, строго выполняю правила уличного движения и чту Моральный кодекс...

А преступления совершаются. И порою к ним имеют отношение люди с безупречными биографиями, написанными для отдела кадров. Заподозрить таких — значит оскорбить все святое.

— Судимости были? — поинтересовался у Лазни Иван Иванович.

— Четырнадцать лет тому назад, на больничных сгорел. Три года условно, да и то потому, что внес шесть целых и семь десятых... Возместил, как говорится. После этого три с лишним года ходил в звании дерьма.

— Пока тебя не подобрал Пряников? — осенило Ивана Ивановича.

— Влез... — с горечью признался Лазня.

— А что толкнуло? Маленькие заработки?

— Смеяться будете, товарищ майор, наоборот, большие заработки. Вкруговую на год по пятьсот с хвостиком выходило. Чего бы по больничному не гулять? А тут жена пилит: у тещи еще в годы войны хата сгорела, жила в летней кухоньке. «Надо бы помочь маме». Отвечаю: «Когда? На мне же бригада». А она, пила с деревянными зубьями: «Другие для доброго дела время находят!» И в слезы. А мне бабьи слезы — будто кислота. Думаю: как быть? А тут один фраер подкатывается: «Возьми на месяц больничный. Есть такой дядя, с половины...» Это значит, что я по больничному получаю пятьсот и половину отдаю ему. Поначалу брал — дрожал. А проскочило — понравилось. По два бюллетеня на год, пять лет кряду. То на море с семьей, то на огороде теще помочь, или в колхозе заработать пару косых на уборке яблок и картошки. Надо же возместить потери на больничном. Да только погорел тот добрый дядя. Проверили, кого он обслуживал, ну и загребли субчика-голубчика. Костил я потом жену: «Втравила!» А она в слезы: «Зачем меня, дуреху, слушал?» С нее взятки гладки, а на мне судьба выспалась.

— А воровской жаргон где же выучил, если судимость условная? — допытывался Иван Иванович.

— Товарищ майор, а как же иначе? — воскликнул Лазня с удивлением. — У меня в бригаде каждый второй — бывший блатняк. Есть которые не по одному сроку тянули. Но какие ребята — горы ворочают. Мы ведем только скоростные забои большого сечения. А закон в бригаде таков: хоть земля вверх ногами, но если полторы нормы не сделал — век тебе солнца не видать. Должен же я ходить у них в авторитете, иначе какой из меня «бугор»? На перфораторе я любому семь очей форы дам, сделать по реперам отметку — могу геологов поучить, сяду на подборочную машину — мастер международного класса. А уж в рыгаловке... — Сказал и вдруг смутился. — Так у нас в бригаде буфет называют, — пояснил он. — Стало быть, меньше десяти кружек «Жигулевского» не ставь. А на спор, за твои гроши, под твою таранку, случалось, и целый ящик. Я за один присест съедаю полтора килограмма мяса. Другие берут в забой газировку или кофе, а я — фляжку сметаны. «Бугор» передовой проходческой бригады — это не почетное звание «Ветеран труда», я во всем должен быть первым. Ну, и по части острого слова — тоже... Вы уж меня извините.

Лазня не совсем правильно понимал значение слова «бугор», отождествляя его с бригадиром. «Бугор» — это шишка на ровном месте, никчемность. Так в среде заключенных называют выскочку, которого временно сделали старшим. «Бугор» — кличка презрительная. Конечно, в бригаде у Лазни народ подобрался бывалый, тертый. С такими людьми надо уметь ладить, но не подлаживаться под них.

Орач подумал, что парткому шахты не мешало бы поглубже вникать в суть дела на передовых участках. А то оценивают моральный климат в коллективе процентами, порою дутыми, выполнения плана. Если же вдруг окажется, что передовой бригадир прославленного участка имеет какое-то отношение к ограблению мебельного магазина, секретарю парткома придется вести неприятные разговоры и в райкоме, и в горкоме: «Куда смотрели?» Конечно, Лазня — не ребенок, которого надо водить на помочах, но преступление на чистом месте не вызревает, ему тоже нужна своя среда. Так кто же эту среду лелеял на шахте «Три-Новая»? И какими еще преступлениями она чревата?

Впрочем, может быть, Иван Иванович в данном случае ошибается? Годами бьются в исправительно-трудовых учреждениях, чтобы преступнику (порой матерому, у которого за плечами по нескольку судимостей) вернуть обычное общечеловеческое представление о морали, о том, что такое хорошо и что такое плохо. Для такого ограбить женщину, которая возвращается после смены домой с зарплатой, значит «сорвать куш», то есть поживиться за чужой счет, совершить своеобразный лихой подвиг. При этом могут и надругаться над несчастной. И таким «скачком» еще и гордятся, бахвалятся — хвастаются перед такими же отщепенцами. Иван Иванович давно пришел к выводу, что официальная точка зрения на методы перевоспитания преступника далека от истины. Как принято считать? Трудовая колония может (и обязана) «усовершенствовать» любого правонарушителя. Для этого достаточно применить индивидуальный подход, подобрать этакий ключик, который откроет душу для благих мыслей, чувств и поступков. Только где та мастерская, в которой подбирают отмычки для такого хрупкого и эфемерного механизма, как человеческая душа!

Существует множество весьма противоречивых теорий, объясняющих первопричину преступности. Одни утверждают, что нежелание подчиняться «ограничениям личности» — стихийный анархизм — заложено в человеке от природы. К тому же любой закон носит избирательно классовый характер и служит определенным слоям общества.

Другие полагают, что нарушители правопорядка — люди с ненормальной психикой, так сказать, «со сдвигом по фазе».

Следовательно, ими должны заниматься не столько органы правопорядка, сколько медики-психиатры. Когда-нибудь, вот разбогатеет наше общество, медицина расширит свои возможности и появятся больницы для потенциальных грабителей, осквернителей могил, охочих до чужого добра, — для тех, кто обычный труд считает для себя позором и унижением. Только пока еще нет действенного лекарства, чтобы превращать грабителя в чуткого воспитателя детей ясельного возраста. «Антизверин» существует только в мультфильмах про кота Леопольда, который уговаривал обнаглевших мышей: «Ребята, давайте жить дружно». Да и то до поры до времени; доведенный до крайности добряк кот Леопольд вынужден был от слов перейти к крутым мерам.

В народе испокон веку существует пословица: яблоко от яблони падает неподалеку. Генетика расшифровывает это явление, как способность наследовать черты родительского характера. Иными словами: уж коль ты уродился горбатым, то тебя только могила исправит.

Но Ивану Ивановичу ближе другая пословица: какой поп — таков и приход. Нравственность общества живится социальными корнями. И чем глубже они уходят в матерь-землю, тем выше взлелеянные ими побеги. Иногда связи от корней к растениям прослеживаются легко: в неблагополучной семье — дети отщепенцы. Но порою эти связи намного сложнее и не укладываются в стандартную схему: жизнь всегда шире любой схемы.

А некоторые начетчики, считающие себя специалистами в области теоретической криминалистики, пытаются пичкать читателя схоластическими канонами, основанными чуть ли не на постулатах римского права — отделенного от нашего времени социальными революциями и тысячелетиями. Но у каждого общества, у каждого времени и у каждого поколения свои проблемы, решать которые надлежит людям сегодняшнего дня.

Поэтому, может быть, бригада Богдана Лазни — это тот социальный опыт, в котором так остро нуждается человечество именно в наше время, в эпоху научно-технической революции, космических скоростей и ускорения. Вчерашние преступники, считавшие общественно-полезный труд на благо Родины для себя позором, сегодня — передовики производства. Возможно, Петр Пряников и Богдан Лазня нашли панацею от язвы, разъедающей всякое социальное общество с того момента, как появилась частная собственность и страшное слово: «Мое!» Шахта — не дендрарий, в шахту спускаются не на прогулку. Шахтер «рубает», «мантулит», «подхватывается», «грабарит»... Слова почти жаргонные, но уж очень точно передают состояние труда. Героического, но трудного и опасного, увы, до сих пор, несмотря на то, что современный угольный забой начинен сложнейшей техникой, как межзвездный корабль. Отбывают люди срок наказания... Все в жизни случается. Драка в общественном месте... Поножовщина... Кто-то пострадал, может, даже с трагическим исходом... Но отбыл свое виновный, возвращается к нормальной жизни. И если общество не хочет, чтобы он вновь совершил преступление, ему надо создать общечеловеческие условия, не зачислять в изгои, не ставить в искусственное положение всеми отверженного. Прежде всего, его надо трудоустроить, помочь ему наладить нормальный быт. Ребята молодые, здоровые. Путь в шахту им, конечно, не заказан. Труд, само собой, не для хлюпиков, а заработки — вполне: четыреста — пятьсот. А в бригаде Лазни, которая проходит скоростным методом выработки большого сечения, и семьсот рублей не диво, и тысяча...

— Ну что, Богдан Андреевич, осмотрим вашу машину. Что в багажнике, я уже знаю: квадратненькая сумка-сундук из «тяжелого» брезента: сядешь — не продавится; запаска и ведро.

Лазня удивленно глянул на майора милиции, озадачили его слова Орача.

— Ну и ну! — вырвался возглас удивления.

Иван Иванович достал из кармана ключи, отобранные у Лазни. Взвесил на ладони и передал хозяину.

— Не будем дразнить гусей, Богдан Андреевич, поедем-ка к вам в гараж, тем более, что и с ним надо ознакомиться, хотя бы в общих чертах.

Лазня с недоумением глядел на связку ключей, объединенных брелоком. Они тяготили его руку. Он был в растерянности.

— Чего тут непонятного? Пересаживаемся в твою машину. Ты — за рулем, я — рядышком. Сергей — за нами следом. Ну так вперед, Богдан Андреевич.

В глазах бригадира промелькнула благодарность.

Когда они подошли к «Жигулям» бежевого цвета, Иван Иванович сквозь стекло увидел на заднем сидении скатанные в рулон и перевязанные толстым, в палец-мизинец, бумажным шпагатом, поролоновые, отдающие золотистой желтинкой матрасы. Это была первая реальная деталь, подтверждающая рассказ-исповедь Лазни.

У Ивана Ивановича стало на сердце потеплее. Хотя... Если разобраться и предположить, что Лазня и в самом деле не имеет отношения к ограблению «Акации», то выходит, что розыск в лице майора Орача пошел по ложному следу. Это еще более усложнит поиск истинных грабителей.

За что обычно хвалят розыскника? И суток не минуло, а он по горячим следам вышел на преступника...

Правда, поиск ведется не в одном направлении. Иван Иванович, можно сказать, на вспомогательном, главное же начинается от магазина «Акация», а там всем заправляет опытнейший оперативный работник полковник Строкун.

Открывая ключом левую переднюю дверцу, чтобы сесть на место водителя, Лазня из-за плеча взглянув на майора милиции, стоявшего чуть поодаль.

— А... не боитесь, что я — за руль и — айда на все четыре?

— Куда ты дальше Советского Союза денешься? Да и причины перепахивать так свою жизнь, калечить ее, у тебя нет, — спокойно ответил Иван Иванович, мельком глянув еще раз на матрасы, торчавшие из-за стекла салона машины. Он обошел «Жигули». — Открывай, что же ты, хозяин гостеприимный?

Крупногабаритный Лазня медленно, уж очень плотно втиснулся в машину и открыл вторую переднюю дверцу.

Гараж как гараж. Добротный. Здесь все такие, из шлакоблоков, крыша — панельная, ворота, конечно же, сварены из листового металла «десятки». Словом, «броня крепка, и танки наши быстры». В ворота врезана обязательная калиточка. Тоже из металла, которому можно было бы найти применение в машиностроении.

«Где-то все это доставалось! — глянул Иван Иванович вдоль стройного, убегающего вдаль, к шлакоблочному высокому забору ряда гаражей-близнецов, которые отличались друг от друга разве что цветом окраски ворот. — Фондовые материалы: листовой металл, уголок, швеллер... Ни в одном магазине за наличные не купишь. Тем более трубы из нержавейки, их и на шахте нет. А тут — проложен дренаж».

Запирались гаражи тоже однотипно — справа налево, посредине ворота перечеркивались мощной накладкой с винтовым, врезанным в ручку замком. На калитке — пара проушин для висячих замков. Гараж Лазни был заперт всего на один замок. В проушине висела надежная «гирька».

«Спешил Богдан Андреевич, — отметил про себя Иван Иванович. — Но выезжал-то он из гаража, с его слов, по делу обычному, рядовому: заправиться бензинчиком. Нужды в спешке будто бы не было. А гараж толком не закрыт. Может быть, намеревался вскоре вернуться? Но Лазня, судя по всему, мужик хозяйский, если что делает, то добротно, от души».

Богдан Андреевич нащупал рукой выключатель, зажег свет. И они вошли в гараж.

Основательность здесь чувствовалась во всем: яма для осмотра машины, верстак, на нем небольшой токарный станочек и сверлильный (электрическое сверло, вставленное в специальный держак). На длинных, фундаментально вделанных в стену штырях — три новеньких ската.

«И это при современном дефиците на резину».

— Может, я загоню машину в гараж? — осторожно предложил Лазня.

— Загоняй, — согласился Иван Иванович.

Богдана Андреевича в любом случае надо доставлять в угрозыск для более детального допроса, для выяснения всех обстоятельств, упомянутых в его исповеди, а «жигуленок» можно оставить на месте. Ключи — в карман, на замки — пломбу. Чуть позже сюда явится криминалист и попытается снять отпечатки пальцев того бородатого, которого подвозил Лазня, если, конечно, они есть. А пока, при первом беглом осмотре машины, важно не касаться металлических и пластмассовых деталей, способных хранить следы прикосновения рук.

Лазня отошел деликатно к задней стенке гаража, сцепил пальцы в крепкий замок и с напряжением наблюдал за тем, чем занят майор милиции. В раскрытых воротах стоял Сергей.

Иван Иванович заглянул в багажник и увидел там то, что и должен был увидеть. Сундучок из плотного, пропитанного эпоксидной смолой брезента был пуст, если не считать двух пустых бутылок из-под водки, накрытых чем-то вроде скатерти.

— С кем опустошили? — поинтересовался Иван Иванович.

— С кем же? С Петенькой, — сердито ответил Лазня. — Вчера...

— Без помощников управились?

— Товарищ майор, обижаете Петю. На две-то белоголовых ему помощники ни к чему. Нужен всего лишь собеседник, чтобы слушал про его победы на бабьем фронте и нарезал закуску.

Осмотрев багажник, Иван Иванович принялся за салон. Распахнул все четыре дверцы. Приподнял за шпагат матрасы, подержал их на весу и вернул на прежнее место. Заглянул в «бардачок». Там был граненый стакан, технический паспорт на машину, несколько пластмассовых пробок и... еще одна бутылка, в которой осталось граммов сто водки.

— Не та ли, которую сулил бородатый за труды праведные? — с иронией спросил Иван Иванович вдруг вспыхнувшего маковым цветом Лазню.

— Не та, — пробурчал он.

Иван Иванович осторожно вынул пробку, понюхал. Водка.

— А ты, Богдан Андреевич, страдал — нечем было опохмелиться.

— Забыл. Сунул когда-то по пьяному делу в «бардачок» и запамятовал.

Все с таким трудом взлелеянное было к словам Лазни доверие вмиг испарилось. Хлестнула жгучая обида: «А я-то, дурень в ступе, чуть не попался на ро́ссказни».

Он снял резиновый коврик, который обычно стлался под ноги водителя. Под ковриком для удобства — кошма. Приподнял и ее — двумя пальчиками. Под кошмой оказалась газета. Бросилась в глаза дата: «29 апреля», то есть сегодняшняя. Лазня ойкнул и подался было к майору милиции, но тот быстро обернулся, готовый ко всяким неожиданностям. Сделав два шага от стенки гаража к машине, Богдан Андреевич остановился. Сухие, воспаленные глаза смотрели на майора милиции не мигая.

Под газетой были деньги. Пятидесятирублевые купюры. Аккуратно разложены. Много, очень много... На глаз — несколько тысяч.

«Вот и конец легенде...»

— Наличные на закуску, к той белоголовой злодейке с наклейкой! — не удержался Иван Иванович от ядовитой реплики. Не признаваясь даже самому себе, он сейчас праздновал победу.

— Вы что же, товарищ майор, решили, что эти гро́ши — моя тырбанка по мебельному? — Где-то в краешках его сухих губ жила скрытая усмешка. Лазня ударил себя в грудь кулачищем. Со всего размаха. Набатный гул прокатился по гаражу: — Детьми клянусь! Чтоб меня в первый же день удавило в шахте, если брешу, не ваши это деньги! Мои!! Хотел обновить машину, от жены прятал. Тут шесть с половиной, считайте не считайте, как в банке.

— Сергей, наручники, — распорядился Иван Иванович, отходя на всякий случай ближе к воротам, подальше от Лазни. «Ишь, кулачищи-то как сжал! Не кулаки, а молоты!»

Лазня побледнел. А только что был краснее вареного рака. Ушла кровь от лица до последней капли. Губы посинели, как у человека с тяжелым сердечным приступом. В глазах — слезы отчаяния, а за слезами — страх зверя, очутившегося в капкане.

На пороге вырос Сергей. Передал Ивану Ивановичу наручники. Тот, не спуская глаз с Лазни, предугадывая каждое его движение, шагнул к хозяину «Жигулей» бежевого цвета, в которых под резиновым ковриком лежало шесть с половиной тысяч рублей.

Лазня беззвучно, по-мужски плакал. Широкие в запястьях тяжелые руки очутились в наручниках.

— Товарищ майор, не те это деньги, не ваши, — стонал Лазня. — Не грабил я «Мебели». Мне всегда хватало того, что я зарабатывал. Другие это деньги!

— Сережа, понятых! — приказал Иван Иванович.

С поднятыми в наручниках руками Лазня казался еще выше, плечистее, великанистей. Но — уже не опасным, даже если и взбунтуется.

Понятых долго искать не пришлось: два автолюбителя из соседних гаражей.

Деньги пересчитали. Как и сказал Лазня, шесть тысяч пятьсот рублей, сто тридцать купюр по пятьдесят рублей.

— Иметь такие деньги под ногами и польститься на пятерку... Иметь в багажнике водку и ждать, когда какой-нибудь бородач покажет из черной модной сумки горлышко бутылки...

— Товарищ майор, не те это деньги, что вы думаете! Клянусь всем святым, не те!

— Разберемся, Богдан Андреевич. Теперь все будет зависеть от вашей откровенности.

Ивана Ивановича слегка озадачивало то, что Лазня продолжал называть его «товарищем». В подобной ситуации побывавшие в местах заключения невольно переходят на «гражданина начальника», признавая тем самым свое поражение. Богдан Андреевич упорно держался своей версии: «Деньги не те... Другие».

Жестокая истина

Донецк — город рабочий. Просыпается он рано. В 6.00 гудит металлургический завод, оповещая о начале трудового дня. У других заводов в связи с запрещением звуковых сигналов отобрали это право — созывать по утрам люд, напоминая, что пора на работу, а ему, родоначальнику города, оставили. В шесть первый гудок, в семь — второй. Когда-то городишко был невелик, и заводской гудок слышали на всех рабочих окраинах. Теперь он вязнет в чащобе высотных домов. Донецк, как уже говорилось, нынче не уступает по площади Парижу. Есть районы, расстояние между которыми не менее сорока-пятидесяти километров. Туда, конечно же, гудку не дотянуться, не добраться. Однако Донецкий металлургический, как и сто лет назад, вещает миру о начале трудового дня. Впрочем, на шахтах в это время уже идет первый наряд.

Но и ко сну город-рабочий отходит рано.

Иван Иванович привычно взглянул на часы. 21.47. А улицы, освещенные неоновыми, отдающими желтинкой фонарями, почти безлюдны.

Орач чувствовал удовлетворение: дело сделано, кажется, нигде не спасовал. В 18.34 прибыл к Генераловой, в 19.35 уехал от нее. В 19.47 зашел в табельную. В 20.43 сел в бане на лавку рядом с Лазней. В 21.10 они были в гараже, Иван Иванович обнаружил в машине под ковриком деньги, надел на подозреваемого наручники и пригласил понятых. В 21.47 он везет задержанного в управление. В такие минуты начинает затягивать мозги ядовитая паутинка преждевременной самоуспокоенности: «Молодцом, майор Орач». Но в действительности с первого задержанного только начинается настоящая работа. Где остальные соучастники? Кто они? Назовет ли их задержанный или будет изображать из себя святую наивность? Где похищенные ценности?

Иван Иванович подумал о деньгах, обнаруженных в машине Лазни под ковриком. Что-то во всей этой истории его не устраивало, не умещалась она в классический образец: доля за соучастие, выпирала какими-то концами. В чем-то он, опытный розыскник, пока еще не разобрался. И эти чувство душевной неуравновешенности жило в нем этаким маленьким въедливым червячком. Возникает сомнение: «Все ли сделал так, как надо: грамотно, профессионально?»

Если бы ему довелось повторить уходящий день, что бы он переиначил?

Прочь сомнения! Он бы повторил все в той же последовательности.

И все-таки неудовлетворенность терзала душу.

«Всё-всё, — повторил он. — Вот разве что сократил бы время на общие разговоры с Генераловой и Лазней...» Впрочем, и это не пустая трата времени, а сбор объективной информации...

Так почему же в нем растет беспокойство, какое-то недоброе предчувствие? В чем причина?

От переживаний даже под ложечкой подсасывает, будто с голодухи. Хотя и в самом деле с обеда во рту не имел ни крошки. И это неприятное, болезненное ощущение в свою очередь разогревало неудовлетворенность сделанным.

Когда начиналось расследование даже более простого дела, Иван Иванович всегда переживал и сомневался в себе, в своих действиях.

Ну чего бы ему сейчас паниковать? Пришел первый успех: задержан один из... Вот тебе и первая загвоздка: один из... кого? Из соучастников? И да и нет...

Жмется Иван Иванович к плечу задержанного, ощущение человеческого тепла, которое идет от мускулистого, огромного тела Лазни, возвращает его к реальности.

Но вот он вспоминает, как аккуратно, можно даже сказать, любовно были уложены деньги под мягким ковриком из кошмы, и вновь его одолевает тревога. По другую сторону машины, в ногах у пассажира такой прокладки не было. Кошма нейтрализовала ощущение деревянной твердости под ногами от плотно, внахлест уложенной массы купюр. Что же из этого следует? А то, что прокладка из кошмы была положена специально, чтобы прикрывать деньги. Много денег. Выходит, Лазня знал, что ему достанется целое состояние, и заранее готовился к этому — соорудил тайное укрытие. Но когда? Накануне ограбления мебельного или намного раньше? Если раньше, то по какому случаю? Заначка от жены-скупердяйки? Прячет же наш брат-мужик «сэкономленные» от зарплаты троячки и пятерки в самые неожиданные места: и под стельку туфель, и в подпоротый пояс, и в носок ночных тапочек. Ну, а для шести с половиною тысяч нужно вместилище посолиднее.

Лазня клялся и божился, что это «не те» деньги. В ином случае Иван Иванович поверил бы. «Чтоб меня задавило в шахте в первый же день» — такими словами горняк не разбрасывается. Работающий в глухом забое (торит первую трону в девственных недрах, которым сотни миллионов лет) всегда ходит рядом с опасностью. Со смертельной опасностью. И тут вольно или невольно в человеке, даже самом бесшабашном, рождается вера в охраняющую его сверхсилу. Горняк никогда не обругает шахту. Что бы ни случилось, виноват кто-то другой, только не она. Раньше козлом отпущения в трудных случаях был шахтный черт с чисто человеческой фамилией Шубин. (Может, оттого, что ему положено было ходить в овчине мехом наружу, в шубе?) В наше безбожное время забыли о Шубине, словно и не было такого. Но свято место пусто не бывает, теперь виновницей горняцких бед стала мифическая «теща». Выброс газа... «Плюнет» Донбасс — и в одно мгновение забьет выработки мелким угольным крошевом — тысяч десять-двенадцать тонн. Запломбирует, закупорит. Рельсы завяжет морским узлом, шахтную трехтонную вагонетку с породой сплющит в пятак — все это «тещины каверзы». Пласт истончился, вместо угля идет сплошная порода — конечно же, «тещина работа». Плана нет... Голова болит с похмелья... Начальник участка матом не по делу — тоже ее проделки.

Уж очень большую роль в судьбе горняка играют непредсказуемые случайности. Чувство зависимости от неподвластных тебе явлений вызывает инстинктивное опасение. Когда это чувство прорывается наружу, его стесняются, стараются спрятать за напускной бравадой или иронией по отношению к самому себе.

Такое было и в бригаде Лазни. Саня рассказывал отцу. Кажется, даже про самого Богдана Андреевича... Соберет бригадир остатки от шахтерского «тормозка» и отнесет в глухой забой, куда и заглядывать-то по правилам безопасности запрещено. «Тещу подкармливает», — шутили горняки. А Лазня обернется и этак серьезно отвечает: «Не тещу, а мышек... У них одна надежда на меня, зам по быту не привезет им пищевых отходов: к личному поросятнику ближе и дорога натоптанней». По заверению Сани, бригадир умел не только разговаривать с серым народцем подземелья, но и ладить. «Да они меня однажды из завала вывели. Прихватило наглухо. Сижу — коногонку выключил, берегу аккумулятор. Слышу: «пи-пи», и в руку влажной мордочкой тычется. Зажег свет — мышь. Зовет меня за собою: то отбежит, прошуршав хвостиком по угольной крошке (в глухой тиши завала все слышно), то на задние лапки станет столбиком, то опять ко мне вернется и попискивает. Да так жалобно, хоть плачь по самому себе. Поднялся я — и за нею. Она — юрк за стойку, присыпанную породой. «Да там же проход!» — догадался я. И начал разгребать руками крошево».

«Уж так рьяно клялся Лазня шахтой», — не выходило у Ивана Ивановича из головы.

Он попытался воспроизвести в памяти, как были уложены деньги под ковриком. Сто тридцать пятидесятирублевок! Плотной «утрамбованной» россыпью. Допустим, Лазне выделили «пай». Но почему одной купюрой? То, что попало под руку? «Вот твоя доля». Но чтобы определить долю (а в инкассаторской сумке наверняка были купюры самого разного достоинства), надо сосчитать весь куш. Когда было этим заниматься? Судьба отводила участникам ограбления, севшим в машину, считанные мгновения, чтобы уйти от возможного преследования. В такие минуты не любуются добычей, а со страхом и надеждой поглядывают по сторонам: нет ли погони?

Далась Ивану Ивановичу эта загадка!

«По полсотне...» Магазин — не банк. В продовольственном деньги помельче. В мебельном цена посолиднее. «Стенка» попроще — около тысячи. А есть и по три с гаком. За такой покупкой идут, сняв вклад в сберкассе. А там крупную сумму выдают крупными купюрами. Но не одними же пятидесятирублевками во всех сберкассах города!

Феномен. И если бы не «Вечорка» за сегодняшнее число, которая выходит после полудня, Иван Иванович, пожалуй, уверовал бы в слова Лазни: «Не ваши это деньги», то есть не из тех, которые похищены в мебельном магазине. Но Лазня «колдовал» над этими деньгами именно сегодня, где-то после обеда. Если деньги «давние», то почему газета, покрывавшая их, за сегодняшнее число?

«Может быть, не стоило надевать на него наручники?» — мелькнула у Ивана Ивановича жалость при виде удрученного, вконец сломленного Лазни.

Конечно, все было сделано по инструкции. Он, можно сказать, в одиночку задержал человека, подозреваемого в причастности к особо опасному преступлению. Но до того момента, когда наручники захлестнули запястья его могучих рук, Лазня вел себя вполне спокойно. Теперь, когда Богдан Андреевич сидел в машине прижатый к дверце, Ивану Ивановичу показалось, что тогда, в гараже, при виде денег под кошмой (эти чертовы пятидесятирублевки) он поспешил, перестраховался.

Замигал красный глаз рации, и она тугим баском с характерной хрипотцой заядлого курильщика заговорила:

— Двадцать седьмой, двадцать седьмой, вас вызывает на связь десятый.

По идее, Строкун должен был бы еще работать в магазине «Акация». Но что-то его привело в машину, где была рация. И вот он ищет Орача.

— Евгений Павлович, слушаю, — отозвался Иван Иванович, беря из рук Сергея трубку.

Но забыл от волнения нажать кнопку. Строкун его не слышал. Он повторил:

— Двадцать седьмой, двадцать седьмой, вас вызывает на связь десятый!

Иван Иванович нажал кнопку.

— Евгений Павлович, слушаю.

— Ну что у вас там по «Жигулям»? — устало спросил Строкун.

— Владелец сидит рядом. — Орач покосился на притихшего Лазню. В ином случае этих слов было бы достаточно, чтобы Строкун все понял. Но важно было заставить Лазню осознать до конца сложность ситуации, в которой он очутился, возбудить в нем чувство самосохранения, которое бы заставило его быть откровенным.

— Подвозил к мебельному бородатого в спортивной куртке, с черной модной сумкой, — продолжал Иван Иванович «играть» на задержанного. — Тот принес из мебельного два поролоновых матраса, бросил на заднее сидение и вновь вернулся в магазин. Услышав крики: «Ограбили! Милиция!», Лазня Богдан Андреевич умчался и, как сам признался, на скорую руку начал организовывать себе «железное алиби»: спустился в шахту по вентиляционному стволу и тут же, черный от пыли, выехал по людскому. При досмотре у него в машине под ковриком обнаружены шесть с половиной тысяч рублей, накрытые сегодняшней «Вечоркой». Лазня категорически заявил, что это «не те» деньги.

— А что по бородатому? — спросил Строкун.

И Орач, хорошо знавший Евгения Павловича, понял, что тот смертельно устал, а главное, чем-то очень встревожен, иначе, зная, что задержанный в машине рядом с Иваном Ивановичем, не стал бы углублять тему разговора. Орач прижал трубку поплотнее к уху, стараясь сделать все возможное, чтобы задержанный не расслышал слов Строкуна.

— Пока все вокруг да около. Вот едем в...

— Ты, Иван, останешься на хозяйстве, — хрипел голос Евгения Павловича. — Я вылетаю со Смородиным вертолетом в Тельманово. Оттуда позвонили, к сожалению, с большим опозданием: в девятнадцать пятьдесят три дежурный по посту ГАИ попытался задержать «Жигули». Его обстреляли, видимо, из автомата. Машина сбила шлагбаум и ушла в сторону Таганрога. Убита какая-то женщина и тяжело ранен дежурный. Вот такова ситуация, майор Орач, — с прискорбием закончил Строкун. — Так что нужен мне твой бородатый. Если что-то пропишется, найди возможность проинформировать меня.

Рация замолчала. Иван Иванович передал трубку Сергею. Тот принял ее, не ослабляя внимания к дороге. Впрочем, улицы города в это время были почти пустынны. Сергей спешил.

— Не мог мой бородач стрелять в людей! — воскликнул Лазня.

— Почему именно твой не мог стрелять в людей? — поймал Иван Иванович Богдана Андреевича на слове: — Значит, ты его знал?

— Я же сказал; он перехватил меня на переезде. Открыл сумку, поманил поллитровкой. Я скосил глаза. В сумке, кроме бутылки, ничего не было. Откуда у него автомат? И потом Тельманово от нас — сто семьдесят километров. За полтора часа! «Жигуль» — не вертолет, даже если моего бородача и ждала под мебельным какая-то машина. Надо проскочить Донецк и Мариуполь...

Логика в доводах Лазни была. Но за годы работы в розыске Иван Иванович убедился, что порою факты рождаются вопреки всякой логике и здравому смыслу. Ну, не за полтора часа, а за час сорок пять одолеть на «Жигулях» сто семьдесят километров можно. Средняя скорость — около ста. Конечно, водитель при этом должен быть на уровне победителя автопробега Париж — Триполи — Кейптаун.

— Чувствуете, Богдан Андреевич, — предупредил Орач, — обстоятельства складываются отнюдь не в вашу пользу. Вооруженное ограбление магазина в составе банды — раз, нападение, опять-таки вооруженное, на пост ГАИ. Убита женщина и тяжело ранен милиционер при исполнении служебных обязанностей... И помочь вам выпутаться из такой халепы может только полная ваша откровенность.

Лазня неистово потряс руками. Он грозил отсутствующему бородачу.

— Втравил меня в это пакостное дело! Чтоб ты всю жизнь жрал собачье дерьмо! Чтоб ты сдох от холеры в тифозном бараке!

— Не многовато ли болячек для одного человека, Богдан Андреевич? — подивился Иван Иванович его брани.

— Встречу — башку, как курчонку! И по забору размажу!

Гнев Лазни был явно неподдельный.

— Но прежде чем этому бородатому башку, как курчонку... его надо встретить, а встретив, опознать, — подсказывал Иван Иванович тему для продолжения беседы.

— И встречу! И опознаю! — заверил Лазня.

— А мы вам в этом поможем, — поддакнул Иван Иванович. — Только размазывать его башку по забору, пожалуй, не стоит.

Лазня отупело смотрел на милиционера. Он не понял, чего от него хотят, он был одержим своей идеей.

Иван Иванович позвонил в прокуратуру дежурному. Необходимо было произвести обыск. Две точки: квартира и гараж, желательно одновременно, каждая минута на учете.

В бригаду на обыск, кроме прокурора, входят еще следователь и криминалист. А в две бригады... Иван Иванович знал, что на него будут ворчать, дескать, нельзя ли объединить эти объекты: гараж и квартиру. Нет, нельзя, не позволяют обстоятельства. Где-то с автоматом в руках разбойничает бородатый. И не один бородатый, их минимум — трое. И все вооружены. Чтобы выйти на их след, нужны какие-то данные. Идеальный вариант — отпечатки пальцев, набор которых есть в картотеке милиции. Если нет отпечатков, то что-нибудь иное, неординарное, к примеру, портрет, созданный фотороботом на основании описания свидетелями внешности преступника. В этом отношении, по убеждению Ивана Ивановича, Лазня уже «готов». Чтобы помочь ему «дозреть до мысли» быть предельно откровенным, майор Орач позволил ему послушать свой разговор с полковником Строкуном. Богдан Андреевич, кажется, проникся ответственностью.

Машина въехала во двор, за нею бесшумно закрылись массивные ворота. Иван Иванович сказал:

— Вот и прибыли. Давайте снимем наручники.

— Я могу и так существовать, — с обидой пробурчал Лазня. — Живут люди без обеих рук. Вот недавно по телевизору показывали писателя. Что-то с ним в шахте случилось... По плечи руки отхватили хирурги... Так он после этого начал писать книги и стал знаменитым. Может, и я с вашей помощью прославлюсь.

— Прославитесь, Богдан Андреевич, непременно прославитесь, если ваши откровенные показания помогут задержать бородатого. Желательно с этим не затягивать.

— Заде́ржите... К утру, — мстительно пообещал Лазня. Он явно переходил в наступление.

Иван Иванович привел Лазню к себе в кабинет, где сидел и ждал его возвращения старший оперуполномоченный майор Крутояров.

Увидев рослого, ощетинившегося Лазню, майор Крутояров прихлопнул в ладоши и от удовольствия потер их.

— Поздравляю, товарищ майор.

— Рановато праздновать победу, — охладил его Иван Иванович. — Знакомьтесь: Богдан Андреевич Лазня. Он готов помочь нам составить фотопортрет бородача, которого подвез на своих «Жигулях» к мебельному магазину за несколько минут до ограбления. Вам придется заняться этим делом.

Дабы произвести солидное впечатление на Лазню, Крутояров лихо отрапортовал, мол, все ваши указания будут неукоснительно выполнены. Иван Иванович не сомневался, что Олег Савельевич порученное дело сделает с присущей ему дотошностью.

Ночной обыск — занятие не из самых благодарных. Можно было бы явиться всей группой, расшуметься на лестничной площадке, поднять длинным звонком с постели перепуганную женщину, а когда она в тревоге спросит: «Кто там?», властно ответить: «Милиция! Откройте!» Женщина зашепчет: «Извините, я сейчас, только халат надену», поспешит в спальню, вернется, откроет дверь и, придерживая на груди халат, а другой рукой инстинктивно поправляя растрепавшиеся волосы, отступит на два шага от двери, впуская непрошеных ночных гостей, которые, конечно же, явились в такое позднее время не с приятным известием.

А случалось, что хозяйка за дверью отвечала: «Ночью никого не впущу, приходите днем и обязательно с участковым. А вашего дворника я знать не знаю!»

Иван Иванович решил избежать подобного инцидента. Он заехал на «Три-Новую». В нарядной четырнадцатого участка застал помощника начальника, который недавно поднялся из шахты и что-то записывал в журнал. (Уж его-то жена Лазни должна знать хорошо).

Каких только фамилий не встречал Иван Иванович! Но у помощника начальника четырнадцатого участка фамилия была совсем необычная: Пиво. Лаврентий Степанович Пиво. Лет под тридцать, может быть, чуть помоложе. Но какой-то уж очень... пожеванный. Лоб — в складках, верхняя синюшная губа в морщинках. Щеки впавшие, хотя и не такие синие, как маленькие узкие губки, но все равно неестественного цвета. Обычно морковь «морковного» цвета, а бывает и желтоватая... В глазах Лаврентия Степановича тоскливая сонливость.

«Не отдыхал перед ночной сменой», — понял Иван Иванович и посочувствовал горняку.

Он представился, четко назвал свою фамилию, имя, отчество, звание и даже должность: заместитель начальника областного управления уголовного розыска. Как требует того служебный этикет, показал, не выпуская из рук, удостоверение личности.

По всей вероятности, он перестарался, появление офицера милиции в такое время суток в нарядной участка подействовало на Лаврентия Степановича угрожающе. Лицо от удивления вытянулось, складки на лбу и в уголках губ разгладились, отчего Пиво сразу помолодел.

Иван Иванович начал объяснять ему цель своего визита:

— Я приглашаю вас в понятые. Вы знакомы с женой Богдана Андреевича, Елизаветой Фоминичной?

— Чего это я должен быть с нею знаком? — насторожился Пиво. — У меня своя молодая интересная жена, я недавно женился.

— Да не в этом плане, — успокоил его Иван Иванович, подивившись прямолинейности суждений парня. — Вы в гостях у Лазни бывали?

— В гостях?.. Ну как же, знак «Шахтерской славы» первой степени обмывали... У нас тогда многих наградили... Были и жены...

— Вот и отлично. Сейчас ей позвоните, мол, так и так, есть неотложный разговор. Вы придете не один, пусть она не удивляется. С Богданом пока ничего трагического не случилось: жив-здоров, но в какую-то неизвестную вам неприятность он влип. Найдите на шахте еще одного свободного человека, который может на часок отлучиться, и мы поедем в гости к Лазне.

— Нет-нет! — резко запротестовал Пиво. Выставил впереди себя руки, будто хотел задержать надвигающуюся на него опасность: — Я с участка — никуда. У меня — смена. Чего это вдруг я должен кому-то звонить?

— Елизавета Фоминична знает вас... Вы представитесь. А если сказать: «Милиция» — и ее переполошишь, да и внимание соседей привлечешь. До поры до времени этого делать не стоит.

— Нет-нет, без разрешения начальника участка я во время смены — ни на шаг. Звоните ему... Если прикажет.

Звонить Пряникову, с которым Лазня пьянствовал накануне, а затем возил «Петеньку» к Алевтине Тюльпановой (Анке, как ее называют в миру), Ивану Ивановичу не хотелось. Но деваться было некуда: помощник начальника участка по-своему был прав.

— Звоните Пряникову, — сказал Иван Иванович. — Объясните ситуацию. А я — со своей стороны...

— Никуда звонить я не буду, мне в шахту, — огрызнулся Пиво. — Надо узнать положение на участке.

— Да вы же только что из шахты, — возразил Иван Иванович.

Горняка после бани сразу видно. Волосы мягкие, пушистые, рассыпаются, а под глазами — «модняцкая» синева, — это въелась в мягкую кожу острая, всепроникающая угольная пыль, которую так просто не отмоешь. Тем более горняк, как правило, спешит, экономит минуты и мгновения на чем только может. «Поскорее бы!»

— Ну и что же, что из шахты. Перед вами позвонили: в проходческом забое не сработал один патрон. Породу не убирают, ждут инженера.

Это была та сказочка, которой угощал Лазня стволового на вентиляционном, когда спешил обеспечить себе «железное» алиби.

Иван Иванович улыбнулся, снял трубку и сказал телефонистке:

— Проходку четырнадцатого...

Помощник начальника участка вдруг побурел, поняв, что сейчас его поймают на вранье.

— Ну, я могу и не поехать, там есть горный мастер. Позвоню сейчас Петру Прохоровичу.

Почему Лаврентий Степанович так усиленно уклоняется от выполнения своего гражданского долга? — подивился Иван Иванович. Не хочет, чтобы потом, когда все утрясется, Лазня упрекал его, дескать, «привел милицию» для обыска? Что стоит за нежеланием помощника начальника участка оказать властям посильное содействие? Позиция мещанина: моя хата с краю — я ничего не знаю? Или что-то иное, пока неизвестное майору Орачу?

— Звоните. — Он передал трубку Пиву.

Тот долго набирал нужный номер, искоса поглядывая при этом на милиционера.

Проволо́чка начала раздражать Ивана Ивановича. Там, в оперативной машине, его ждала бригада. Время уходило, то драгоценное время, которое могло дать ответ на загадку: «Кто он, тот бородатый?..»

Трубка работала, как хороший микрофон. Сиплый бас ответил:

— Что там стряслось?

— Да тут милиция... Требуют, чтобы я бросил все и повел их к Богдану. Хотят сделать у него обыск, им нужны понятые.

— У Богдана обыск? — насторожился Пряников. — А по какому случаю?

— Не знаю.

— Ну и пошли их... подальше. — Пряников выругался. — Занимайся своими делами. Мне нужна добыча. Понял? Вот и делай план. — Разговор на этом прекратился.

Пиво в растерянности глянул на майора милиции. Протянул трубку, которую держал в руке, мол, сами видите.

— Начальник участка запретил. Лазня живет на Карьере... Не могу.

Но Ивана Ивановича уже брало раздражение:

— А в пределах шахтной территории вы бы не отказались?

— О чем разговор! — поспешно согласился Лаврентий Степанович. И его как бы вывернутые наружу ноздри раздулись и зашевелились.

— Вот и отлично: будете понятым при обыске гаража Лазни. Сейчас переговорю с дежурным по шахте, найду вам пару.

И он вышел.

Ночью на шахте все дела вершит один из помощников главного инженера. Он понял работника милиции с полуслова.

— В том же подъезде, где Лазня, живет комсорг шахты Андрей Фомышев. Он с женою — вот вам и понятые. Они помогут и войти в квартиру без лишнего шума. А на гараж, вы сказали, согласился Пиво? Ну и я...

Иван Иванович подумал о Пряникове: «А вы, Петр Петрович, похоже, совсем охамели... Хотел бы я знать, откуда у вас такая уверенность, что представителя милиции при исполнении служебных обязанностей можно послать куда подальше?»

Жена секретаря комсомольской организации Андрея Фомышева, учительница пения в средней школе, симпатичная, милая пухляночка, нажала маленькой ловкой ручкой кнопку звонка: один длинный, два коротких — и сразу же, будто по ту сторону их уже ждали, уставший женский голос спросил:

— Кто там?

— Тетя Лиза, это я, Вера. Мы к вам в гости целой компанией.

Щелкнула задвижка замка, дверь отворилась.

Иван Иванович вошел вслед за Верой и хотел было представиться по всей форме, но хозяйка дома, увидев незваных гостей, изменилась в лице и воскликнула:

— Что они там с этим Петькой натворили? Может, человека по пьяному делу сбили?

— Нет, никого не сбили, — ответил Иван Иванович. — Но мы все-таки вынуждены вас побеспокоить.

Предстояло самое неприятное — объяснить, что цель ночного визита — обыск. «Ваш муж Богдан Андреевич Лазня задержан по подозрению в соучастии в тяжелом преступлении...»

Да ведь это все равно, что зачитать обвинительное заключение, после которого следует: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». В некотором смысле обыск именно такое событие. Придется потревожить всю семью. Дети станут невольными свидетелями неприятной сцены, как чужие дяди заглядывают во все щелочки, даже под матрасы их кроватей, перебирают игрушки... Но что поделаешь — служебная необходимость. Был в практике Ивана Ивановича один досадный случай: убийцу, можно сказать, добровольно отпустили. Всю семью извел: двоих детей, жену и тещу, только на самом хозяине споткнулся. Раненный ударом молотка в голову, он позже говорил: «Добивал из пистолета...» Заподозрили одного. Но у того «железное» алиби, он, видите ли, никуда из дому не выходил — у него уже давно тяжело умирает мать. Сделали обыск, весьма тщательный, даже землю в саду прощупали.

Мать подозреваемого действительно умирала. Женщина рыхлая, отекшая, со вздувшимся от водянки животом. Ухаживать за ней было некому. От сына, озлобленного неудачами в личной жизни, изрядного лоботряса, помощи не жди. Приходили проведать умирающую ее товарки, женщины в годах, которых одолевали свои недуги. А больная уже не вставала. И шел от нее тяжелый, смрадный дух.

Это и сыграло свою роль, отвлекло работника милиции от главного. Пошарил рукой под матрасом у старухи, да и то так, для проформы.

Никакого оружия, конечно, не нашли. А если нет улик, значит, алиби (мать подтвердила, дескать, сидел сын возле нее весь день); не только арестовывать, но и задерживать будто бы не за что.

На чем строились подозрения? По непроверенным данным, парень привез из армии пистолет, хвастался, что его друг работал на оружейном складе военного округа...

Но пистолета не обнаружили. Оформили подписку о невыезде, а он той же ночью и скрылся. Попался уже где-то в Грузии года через полтора при попытке ограбить рабочую кассу одного из горнодобывающих предприятий. Тогда-то все и выяснилось.

...Прибежал он к умирающей матери: «Спасай, родная, влип твой Левка... Подведут под расстрел... А я тебя с попом похороню, как хотела, поминки на весь поселок справлю: и на девятый день, и на сороковый... Придут за мною — скажешь, что я весь день был дома».

И привязал пистолет бинтом под грудью у матери, наказав «держать руки на животе, как покойница».

То ли на посулы клюнула умирающая, то ли и на смертном одре пожалела сына-преступника. Какой бы ни был непутевый, а все ж родная кровинка... Да и не знала она об убийстве двоих детей и двух женщин.

Самый болезненный момент для Ивана Ивановича — обыскивать детей. Лучше бы увели их. Но предварительно надо проверить. Случалось, что и в пеленки грудных младенцев прятали кое-что...

У Лазни дети, видимо, старшеклассники. Не скроешь же от таких, что вся катавасия у них в квартире из-за того, что в чем-то подозревают отца. А в чем? Еще вчера он был для них старшим, главным в доме. Может, и плохим (часто бывал пьяным), но все равно примером для подражания. И вот докатился, сегодня он — преступник. (Даже милиция явилась!)

Осудят они его, такого, в своей душе или оправдают? Все-таки отец...

Но дело даже не в этом. А если вдруг (и дай бы бог, как говорится) окажется со временем, что их отец никакого отношения к тяжкому преступлению не имеет? Просто в силу стечения роковых обстоятельств пришлось предъявить обвинение невиновному. Что тогда дети будут думать о своем отце и о работниках милиции — представителях закона? Нарушили их ночной покой, оболгали, опорочили перед соседями... Виновен или не виновен знаменитый бригадир Богдан Андреевич, но пойдут гулять слухи: «Ночью явилась милиция. Все в доме перевернули вверх дном. Искали...» А что именно, никто толком и не знает.

Дезинформация окружающих — это среда, в которой множатся самые нелепые слухи. Иван Иванович в такой ситуации — всегда за гласность, конечно, в пределах разумного. Ну разве скроешь сам факт, что дерзко ограблен крупный мебельный магазин? Вот составит фоторобот портреты подозреваемых — и показать бы их по местному телевидению, рассказать в общих чертах о случившемся...

Одним словом, ночной обыск — весьма щепетильная акция. И нужно по возможности снизить неизбежную в таком случае моральную травму, причиняемую семье.

Елизавета Фоминична была одета в легкое серенькое платье-халат. Пуговицы от воротника до подола старательно застегнуты. Гладкая прическа, густые черные волосы откинуты назад, аккуратно расчесаны и под самой макушкой перехвачены резинкой. «Когда это она успела прихорошиться? Не спала, видимо... Может, ждала своего суженого, который и вчера явился за полночь навеселе».

Елизавете Фоминичне нет еще сорока. У нее приятное лицо южанки. Широкие крутые брови, карие глаза. Вся как бы подобранная, не разъевшаяся на вольготных харчах шахтерской жены. Все это произвело на Ивана Ивановича положительное впечатление.

— Может быть, отправить детей к Вере Фомышевой? Обыск — это не кино.

Она покачала головой:

— Пусть останутся, им на будущее наука: до чего доводит человека водка.

Иван Иванович посочувствовал ей: судя по всему, женщина мужественная.

— Много их у вас?

— Трое, — просто ответила она. — Двое мальчишек и дочка.

— Мамина помощница?

— Жаловаться грех, но все они нынешние... От труда не переломятся. На всем-то готовом...

— У меня создалось впечатление, что дочка — папина любимица. В каком классе?

— В девятом.

— Звать-величать?

— По бабушке, Валентиной.

«Так вот почему Богдан Андреевич не мог оставаться равнодушным, видя, что Пряников «положил глаз» на девятиклассницу Валентину, дочку погибшей в автокатастрофе женщины», — понял Иван Иванович.

— Елизавета Фоминична, почему вы решили, что если что-то с вашим мужем случилось, то тут обязательно должен быть впутан начальник участка Пряников? — задал вопрос Иван Иванович, вспоминая фразу, которой встретила их жена Лазни: «Что они там с этим Петькой натворили?»

— Да потому, что знаю Богдана. Уж чертыхала не однажды: «Мужик ты или кто? Выплясываешь перед Петенькой на задних лапках, как цирковой цуцик. Загремите оба под фанфары — сухари в тюрьму носить не буду».

— Так уж и в тюрьму! — усомнился Иван Иванович, сосредоточивая внимание разгневанной женщины именно на этой теме.

— Если что — Петька вывернется. А мой дуралей вляпается.

Тревога женщины за судьбу супруга была давняя, ее породили не нынешние события (обыск), все происходящее она воспринимала как нечто само собой разумеющееся, корни которого уходят в прошлое.

— Елизавета Фоминична, откройте мне причину вашей тревоги! — попросил Иван Иванович, удивленный ее черным предсказанием в адрес своего мужа.

— Перед вашим приходом позвонил Петенька: «Лизок, Богдана замели. Сейчас явятся к тебе с обыском. Если есть что-то такое — в тряпку и — с балкона. Уйдут, — подберешь». Отвечаю: «Нечего мне выбрасывать с балкона, кроме своей подмоченной совести». А он: «Не паникуй, я выручу. Пусть только не распространяется. Один — он и есть один, а если с кем-то, то это уже групповое дело. Адвокат — моя забота. Найдем подходы и к следователю с судьей, только пусть все берет на себя, других не впутывает. Лягавые уйдут — позвонишь мне, что и как...»

Откровение Елизаветы Фоминичны было настолько неожиданным и важным, что Иван Иванович счел необходимым тут же все оформить протоколом. Мало ли что потом будет, кто и как на нее повлияет. Тот же Пряников...

Иван Иванович никак не мог взять в толк, с какой стороны к ограблению магазина «Акация» мог быть причастен Пряников. Предположить, что он... один из бородачей? Мысль казалась нелепой и абсурдной. Хотя... работа в милиции давно убедила его, что на белом свете нет ничего невозможного. Любой факт выглядит диким и нелепым только в том случае, если его вырывают из определенной среды, из контекста и пытаются приложить к другим условиям. В жизни все взаимосвязано, взаимообусловлено. Только не всегда это единство просматривается, как развилка шоссейных дорог с вертолета. Чаще всего в социальном явлении связи глубинные, многоэтажные. И разобраться в том, какая магистраль, какой канал, какая линия куда ведет, к чьей судьбе, к чьему сердцу, к чьей подноготной — ох как не легко! Но надо, необходимо.

Пряникова что-то переполошило. Конечно же, ему стало известно, что бригадира проходчиков Лазню взяли прямо в бане. Если бы это обеспокоило его как руководителя («Я все-таки начальник участка, могли бы меня и проинформировать — хотя бы для того, чтобы найти бригадиру сквозной комплексной бригады временную замену»), он бы позвонил в прокуратуру, в управление МВД, в райком или в горком партии, постарался бы найти знакомых, которые знают кого-нибудь из розыска или следственного отдела. Но он прореагировал совершенно иначе, он встревожился за свою личную судьбу, не сомневался, что арест Лазни чреват тяжелыми последствиями и для него, Петра Пряникова. И пытается подстраховаться: звонит Елизавете Фоминичне: «К вам сейчас придут с обыском. Если есть что-то такое — в тряпку и с балкона». Балкон Лазни выходит во двор, там цветочная клумба, а подход к подъезду затянут густой сеткой виноградника. Если сбросить что-либо в «тряпке» на апрельскую клумбу, где только-только зазеленела трава, такой сверток нетрудно заметить даже ночью. А вот на густом пологе винограда он может пролежать вечность.

Да только нечего сбрасывать с балкона в тряпке Елизавете Фоминичне. Но Пряников об этом не знает, вот и тревожится. Он считает, что необходимо избавиться от вещественных доказательств. Но где эти «вещдоки», пока не знает, и нервничает.

Что именно переполошило Пряникова — над этим придется еще подумать. Но нечто весьма серьезное. Если предположить, что Пряников имеет отношение к случаю в мебельном магазине, то таким опасным вещественным доказательством могла бы быть, к примеру, сумка инкассатора. Мысленно начальник четырнадцатого участка Петр Прохорович уже посадил своего бригадира Лазню на скамью подсудимых: пообещал адвоката («это моя забота»), заверил, что найдет пути к следователю и судье. Намек на возможную взятку? Причем на весьма солидную...

А откуда на такое возьмутся деньги? Раскошелится семья подсудимого? И кто будет налаживать обещанные контакты со следователем и судьей? Сам Пряников через своих дружков? И кто может выступить в роли добродетелей? Каков их ранг? Каковы их возможности оказывать влияние на судьбу подсудимого?

А может, все значительно проще? Может, Иван Иванович все слишком усложняет? И нет у Пряникова никаких влиятельных друзей-заступников, просто он ищет дураков. Для него важно, чтобы на следствии, а позже и на суде Лазня всю вину взял на себя. И какую базу он под это подводит! За групповое преступление и статья жестче, и сроки больше. А после суда что возьмешь с Пряникова? Как говорится, поезд ушел, кто на него не успел, тот остался. Лазня отбудет в места не столь отдаленные, а соучастники преступления (возможно, даже зачинщики, главные заправилы) останутся на свободе.

Но Пряников, ко всему, калач тертый, он не может не знать, что счастливый финал может иметь не совсем утешительные для него последствия. Надоест Лазне отбывать срок за всех причастных — и выложит он в письме на имя прокурора, как все было в действительности. Так вот, чтобы Богдан, отбывая наказание, «не сорвался», не заговорил, Пряников будет ублажать мелкими услугами его семью, которая после суда окажется в моральной изоляции. (Таковы уж наши традиции — осуждать в душе преступление, отворачиваться от всего и всех, кто имеет к нему хотя бы косвенное отношение). Петр Прохорович «посочувствует» жене, пообещает помочь устроить дочь в мединститут. Глядишь, и сыновей Лазни обласкает: возьмет старшего на работу к себе на участок и будет обкатывать парнишку, прививая ему свои взгляды на жизнь, на человеческие отношения. А взгляды эти привели Богдана Андреевича на скамью подсудимых...

И загорелся Иван Иванович от таких своих мыслей нетерпением поскорее познакомиться с Петром Прохоровичем Пряниковым.

— Елизавета Фоминична, нас интересуют оружие, ценности, письма... Можете ли вы нам что-нибудь передать до того, как начнется обыск? Мы все равно вынуждены его сделать, но в протоколе отметим вашу помощь следствию.

Она пожала плечами:

— Какое оружие? Он же у меня не охотник. В гараже, в подвале была малокалиберка, да и то не его, а Петеньки. Тот любил пострелять по живому. Что летает, бегает — всё его. А нет ничего подходящего, так упражняется по изоляторам на столбах. Не поверите: из-за тех изоляторов я Богдану однажды дала пощечину... Возвращается навеселе. И со смехом рассказывает: едут они по шоссе, вдоль дороги столбы, а Петенька прямо из машины по изоляторам — без промаха. «Жаль, говорит, что патроны кончились». Ну, я и не удержалась: «Получишь, дурак, срок за вредительство, кто будет твоих детей кормить, одевать?» А ценности... откуда им быть? Трое детей подростков — вот и все наши ценности. Нынешние — они с претензиями. Подай им то, что есть у соседских. И чтоб не хуже. Гоночный велосипед, путевку на море, транзистор. Хорошо еще, что на́ш мотоцикл не требует, как соседский. Отец отрубил: «Есть машина, вот и ухаживай за ней». Права получил... Девчонка — невеста. С ней хлопот и забот еще больше. Вон в соседнем подъезде восьмиклассница ребенка привела. Уж лютовала мать, да ведь злостью горю не поможешь, — раньше надо было... Моя в амбицию: подавай ей американские брюки за двести рублей. Совестила: «Отцу за твои брюки надо полмесяца в шахте мантулить». Надула губы: «Все девчонки ходят в джинсах». Я бы не стала баловать: в школу в брюках все равно не разрешают, но отец пообещал с тринадцатой зарплаты. А купил помимо тринадцатой.

«Да, с такими волчьими аппетитами у троих подростков и трех шахтерских зарплат мало...» — посочувствовал Иван Иванович женщине, вспоминая и свою дочку-подростка, которая тоже претендовала на «фирмовые» джинсы с заклепками и нашлепками. Он, правда, пока еще сопротивляется, но чувствует, что вот-вот капитулирует под натиском дочери, жены и свояченицы. Единственная надежда на то, что свояченица Марина сошьет «фирму» сама и нашлепки придумает, вышьет, вырежет, притачает; это и будет тот компромисс, на который вынужден будет пойти Иван Иванович, чтобы сохранить в семье шаткий мир «отцов и детей».

И вдруг Ивану Ивановичу вспомнилось такое: Богдан Андреевич утверждал, что шесть с половиной тысяч он накопил тайком от жены на новую машину. Орач не успел заглянуть в технический паспорт, недосуг было, но по всему чувствовалось, что машина в надежных руках, ее берегут и лелеют. По спидометру, она прошла всего лишь чуть больше семнадцати тысяч километров. Даже если Лазня, желая скрыть от дотошной жены пробег, прокручивал спидометр вспять, тоже много не наберется. Ну, тысяч двадцать пять — тридцать. Куда мог ездить Богдан Андреевич? С семьей в отпуск, на выходной — в лесок-посадку, на Азовское море. Свободных дней у горняка мало, нередко администрация под разными предлогами забирает и выходные. Саня рассказывал, что на том же четырнадцатом участке у рабочих «отобрали» за год семнадцать воскресений. Конечно, это запрещено всякими приказами министра и профсоюзов, но жизнь есть жизнь.

В пределах города и окрестностей катал Лазня и своего начальника участка, которого последний год обслуживал как личный водитель...

— Елизавета Фоминична, чем вас не устраивала машина? Я краем уха слышал, что вы собирались купить новую.

Хозяйка возмутилась:

— Кто это наговорил? Да мы же приобрели ее два года тому назад. Столько труда вложили!

Тогда Иван Иванович решил использовать свой «козырь»:

— Елизавета Фоминична, растолкуйте, пожалуйста. При осмотре вашей машины под ковриком на месте водителя были обнаружены деньги.

— Деньги? — удивилась она и тут же возмутилась: — Опять сотню зажал! Ну, я ему...

— Кабы сотня... Большие деньги, очень большие, — уточнил Иван Иванович.

— Когда... обнаружили? — с испугом, понижая голос до шепота, спросила она.

— Двадцать девятого апреля, в двадцать один час тридцать минут, — ответил Орач.

Было важно, чтобы Елизавета Фоминична не успела подобрать оправдательного ответа, если заранее не подготовлена. Иван Иванович старался задавать вопросы самого разного характера.

— Вы «Вечорку» выписываете?

Она не сразу поняла его вопрос, ее голова была занята другим.

— Выписываем... Там программа на неделю.

— А когда ее приносят?

Она пожала плечами.

Нас сопровождают в жизни привычные, поэтому часто неприметные блага, создающие ощущение удобства и комфорта. Мы даже не задумываемся об их природе и воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. Но отбери у нас все это — воду в кране, теплый клозет, свет по первому щелчку выключателя, хлебный магазин под боком, газету в почтовом ящике — и мы сразу ощутим себя беспомощными, обделенными.

— Ну... наверное, после обеда, — неуверенно ответила хозяйка. — А что?

— Сейчас поясню. Только сперва еще один вопрос: когда сегодня ушел Богдан Андреевич?

— Да где-то... после десяти. С похмелья... Обычно он ездит в шахту в первую смену. Ему надо организовать работу на сутки. Три забоя, пятьдесят пять человек в бригаде. Всех обеспечь работой... А сегодня позвонил в нарядную, пробурчал: «Выйду во вторую — без меня за это время не сдохнут», — и вновь завалился спать. Это было в начале седьмого. Проснулся около десяти, достал из холодильника борщ. Напился-нажрался прямо через край и подался из дому: «Мотнусь по делу». Наверно, не следовало бы давать ключи от гаража, — корила себя Елизавета Фоминична.

Иван Иванович был благодарен хозяйке за откровенный рассказ. Правды боится только преступник и смертельно больной. Для остальных она уж в крайнем случае безвредна, а чаще помогает в жизни. Елизавете Фоминичне нечего было скрывать от майора милиции Орача.

— Теперь о деньгах, — напомнил Иван Иванович.

— Если много, то это не его деньги, — пояснила она.

— А чьи же?

— Петенькины! Чьи же еще? Позавчера мы с ребятами мыли машину. Богдан куда-то возил Петеньку. По-моему, на Пролетарку, там у того на поселке живет теща. Бабуля в годах, он снабжает ее продуктами. Дороги на поселке грунтовые. Вымазали «жигуля». Богдан вернулся и сказал: «Помойте». Я почертыхалась, но позвала сына и дочку... Вынимала коврики, на них насохло. Никаких денег не видела.

«Пролетарка... Позавчера Лазня вместе с Пряниковым были на Пролетарке. Район вольготный, раскидистый. Но магазин «Акация» именно в Пролетарском районе! Это что: предварительная разведка? Или чистая случайность?

Позавчера денег под ковриком еще не было. Сегодня они появились. По мановению волшебной палочки? Кто же этот волшебник?

Деньги прикрыты «Вечоркой», которую взять из дому Лазня не мог, она вышла где-то во второй половине дня. Неужели сто тридцать пятидесятирублевок — это за соучастие?»

Как не хотелось в это верить! Несмотря на все, Иван Иванович все-таки испытывал какую-то симпатию к знаменитому бригадиру проходчиков. Такая влюбленность в трудную, опасную профессию горняка! Богдан Андреевич говорил: «На перфораторах я семь очков форы любому дам, репера пробивать — маркшейдеров научу, на погрузочную машину сяду — я мастер международного класса». Словом, ас своего дела.

Сказать, что семья Богдана Лазни купалась в роскоши, было нельзя. На его трудовые деньги, даже весьма приличные, как говорится, палат белокаменных не наживешь. В квартире было только все необходимое, ничего лишнего. Мебель отечественная, купленная в разное время: для столовой, для спальни, для детской, где окопались мальчишки, вытеснив сестру на ночь в столовую на диван-кровать. Цветной телевизор — этакая махина первых выпусков. Радиола с выносными колонками. Горка с хрустальной посудой, из которой, конечно же, в этом доме не едят и не пьют. Такую покупают для престижа. Три шкафа с антресолями набиты одеждой. Обиженных по этой части в семье нет. У отца — кожаное пальто, импорт, Финляндия.

Саня говорил, что проходчики в бригаде Лазни получают около тысячи в месяц. Сам бригадир чуть побольше. Это и определяло общий достаток семьи.

Иван Иванович все доискивался причины, побудившей Богдана Андреевича пойти на преступление, если, конечно, оно имело место. Понять суть явления, его истоки — значит ответить на главный вопрос суда присяжных: виновен или не виновен. В этом может помочь внимательное изучение того, что окружало Лазню.

Человек он вполне обеспеченный. В почете. Работу любит, гордится ею. Прекрасная семья. Жена — умница, как женщина не потеряла своей привлекательности. Два сына — наследники отцовских дел. Дочь — отцова любимица, в невесты выходит. И вдруг взять и перечеркнуть судьбу близких. Что могло побудить неглупого человека в один миг перепахать всю свою жизнь? А может, и «не вдруг», может, это вызревало исподволь и давно? Может, у Богдана Андреевича есть какие-то прошлые долги?

— Елизавета Фоминична, а не мог ваш супруг выиграть эти деньги, к примеру, в карты?

— Да что вы! В «дурачка»? Пытался Петя научить его в преферанс, да Богдан так и не осилил. Времени, говорит, на ерунду жалко. Вешаешь «генеральские потопы» — это же радость! А корпеть над копейками — не по мне.

Неужели деньги под ковриком — это все-таки доля за соучастие? О женщина, дай мне хоть какую-нибудь, самую маленькую зацепочку, чтобы я думал иначе!

— Елизавета Фоминична, вы говорите, что деньги, видимо, Пряникова. Но как они могли очутиться у Богдана Андреевича? Может, тот отдал их ему на хранение!? Но разве больше негде было хранить, кроме как под ногами у водителя в чужой машине? Что же тогда это за деньги?

Иван Иванович беседовал с хозяйкой в столовой. В это время обыск шел в спальне. Тут же на диване сидели сыновья и дочь. Они хмуро глядели на милиционера. Старший — в отца, высокий, плечистый. Глаза светлые, сухие, недобрые. В младшем было нечто девичье: мягкие черты лица, широкие черные брови дугой. Таращит сонные глазищи. С каким бы удовольствием он сейчас завалился спать. Да вот приходится мучиться. Девчушка — в мать. Такая же собранная, стройная, с хорошей фигуркой. Скуластенькая. Очень серьезная. Поглядывает беспокойно то на мать, то на ее собеседника. Хочет ввязаться в разговор, помочь матери, да все не решается. Наконец сорвалось.

— Мама! — закричала она отчаянно. — Замолчи! Замолчи! — Она подбежала к ней и давай трясти за плечи. Затем вдруг зарыдала. — Неужели ты ничего не понимаешь?!

Елизавета Фоминична убрала со своих плеч руки дочери, вытерла ладошкой ее слезы, катившиеся по щекам откалиброванными горошинами, и скорбно сказала:

— Раньше надо было, Валюша. Похоже, не уберегли мы своего папку, запутал его дядя Петя. — Она заботливо усадила дочку на диван. — Извините, — сказала Ивану Ивановичу. — Больше я вам ничего не скажу. Но знайте: деньги эти пряниковские, Богдан к ним не имеет никакого отношения. Мы с ним ни разу в жизни чужим не пользовались. Нас могли надувать, обирать, но мы — никого.

Иван Иванович вспомнил старую историю с больничными листами, о которой ему рассказывал сам Богдан Андреевич, и подумал, что заявление Елизаветы Фоминичны — ни разу-де в жизни чужим не пользовались — не такое уж правдивое. Иногда мы охотно прощаем себе мелкие прегрешения, не желая понимать, что река-то начинается с ручейков, а ручейки — с капели.

Обыск в квартире Лазни положительных результатов не дал. Но Иван Иванович на всякий случай изъял экземпляр «Вечорки» за 29 апреля. И во избежание недоразумений попросил хозяйку расписаться на газете, оформив это протоколом.

Бригада, работавшая в гараже у Лазни, оказалась более удачливой. Под ящиками с картошкой обнаружили целлофановый пакет, в котором было восемь с половиною тысяч рублей разными купюрами.

Эта находка окончательно поставила Ивана Ивановича в тупик. Если предположить, что деньги в машине под ковриком — доля за соучастие, то найденное в подвале под картошкой уж никак не могло быть частью украденного в мебельном магазине. У Лазни просто не хватало времени на то, чтобы домчаться до гаража, открыть его, спуститься в подвал, наглухо закрытый тяжелой оцинкованной лядой, запертой увесистым замком, засунуть деньги под ящики с картошкой, выбраться наружу, запереть гараж, вернуться на Карьер — 5 километров от шахты — оставить машину на площадке возле дома, переодеться в старую шахтерскую робу, добежать до вентиляционного ствола — а это за железнодорожным путепроводом, — уговорить стволового спустить его в шахту, проделать по шахте уже известный маршрут и в 20.30 быть в бане. (В 20.43 Иван Иванович подсел к Лазне на скамейку.)

Что-то непонятное стояло за всем этим: у Лазни в двух тайниках обнаружено пятнадцать тысяч рублей!

— А малокалиберную винтовку в гараже у Богдана Андреевича не нашли? — спросил Иван Иванович у старшего бригады, капитана Чувашева из следственного управления.

— Нет, не видели. Все осмотрели самым тщательным образом, в подвале — с применением металлоискателя. А что, должна быть?

— По крайней мере, жена сказала... Хозяин винтовки — начальник участка Пряников, заядлый стрелок по всем видимым целям.

— Не было никакой винтовки, — заверил следователь.

Иван Иванович вернулся к себе в управление. Бодрый, азартно веселый майор Крутояров «добивал» допросом измученного нервотрепкой сонного Богдана Андреевича.

— Что нового? — спросил своего подчиненного Иван Иванович.

— Богдан Андреевич обиделся на то, что ему в гараже надели наручники, и разговаривать с «дундуками», как он выразился, не желает.

Сидевший на стуле чуть поодаль от стола Лазня пробурчал:

— Я же вам, как отцу родному, — всю правду, а вы меня окольцевали, а потом еще ребят пригласили, мол, поглазейте на этот зверинец...

— Может, я и перестарался, — согласился с критикой Иван Иванович. — А что с фотороботом? — спросил он майора Крутоярова. Больше всего его тревожил Бородатый.

— Да что-то насочиняли мы с Богданом Андреевичем, — ответил тот. — Вот-вот принесут из фотолаборатории пробные отпечатки.

Ждать невмоготу. Иван Иванович готов был ринуться навстречу «запаздывающим», как ему казалось, событиям.

— Олег Савельевич, не в службу, а и дружбу, мотнитесь-ка в лабораторию. Не гора к Магомету, так Магомет — к горе.

Крутоярову, конечно же, хотелось похвалиться проделанной работой. Он поспешил выполнить приказ старшего.

Иван Иванович остался с Лазней вдвоем.

— Что вы из человека воду варите? — пробурчал задержанный.

— Не мы же с майором Крутояровым заварили кашу с мебельным, — возразил Иван Иванович. — Каша подзагустела, вот и приходится добывать воду из артезианских глубин человеческих душ.

Его начала одолевать усталость. «Как мы не умеем беречь свое бедное сердце», — подумал он.

Орачу шел сорок шестой год. Казалось бы, мужик в самом соку. Да, видать, стали укатывать сивку крутые горки. Когда-то он мог работать по сорок часов кряду, не смыкая глаз. А теперь депрессия наступает уже через двадцать часов. Наливается тело дряблостью. Глаза слипаются. Начинает ныть сердце.

Закурить бы... Но свои сигареты он выбросил. И, пожалуй, бесповоротно. Сигареты были у Лазни, если, конечно, их не отобрал у него ретивый служака Крутояров. Но не станет же майор милиции «стрелять», как мальчишка, у задержанного.

Помолчали. Иван Иванович спросил:

— А чего это все шесть с половиной тысяч — по полсотни?

— Для удобства, — пробурчал Лазня. — Шахта перечисляет деньги на сберкнижку. Пришел в сберкассу, просишь: «Девочки, мне — триста. Если можно, покрупнее...»

— Разве сотнями — не удобнее?

— Да так, сразу началось с полусотенных, а потом уж менять не стал.

— И по скольку же вы откладывали... к примеру, в год? — подводил Иван Иванович беседу с Лазней к финалу, который должен был бы прозвучать для задержанного как взрыв.

Не предчувствуя беды, Богдан Андреевич сделал вид, будто прикидывает в уме.

— В прошлом году уходил в отпуск, мне насчитали отпускные из расчета тысячи одиннадцати рублей с копейками. Так вот, семьсот в месяц — домашней «пиле», а триста — в мой загашник.

— Одиннадцать рабочих месяцев, — быстренько прикинул Иван Иванович, — по триста рублей — это три триста. А шесть с половиной тысяч — два года...

— Ну... что-то в этом роде, — осторожно согласился Лазня, видимо, чувствуя, что попадает в какую-то ловушку, расставленную майором милиции.

— На новую машину? — припирал его к стене Иван Иванович.

— На новую... А что?

— А то, Богдан Андреевич, что ровно два года тому назад вы купили «жигуленка». И с первого же дня начали копить на новую, резко урезая семейный бюджет? Не кажется ли вам, что в этом есть некая странность, — иронизировал Иван Иванович, убежденный, что еще один-два вопроса, и Лазня вынужден будет признать свое поражение.

— А это на тот случай, если... если я где-то грохну «жигуль»... Сколько аварий случается...

— Но два дня тому назад, когда Елизавета Фоминична вместе с сыном мыла машину, денег под ковриком не было...

— Да что я, лопух! — ощетинился Лазня. — Я сперва убрал гро́ши, а потом уж говорю: «Вымойте машину».

— А Елизавета Фоминична сказала другое: деньги-то не ваши, а Пряникова...

— Ну и дура! — сердито подытожил Богдан Андреевич. — Мои это деньги! Мои, кровно заработанные! И Петеньке их не видать, как своих ушей без зеркала. Мои!

— Все?

— Все!

— И те, которые находились в подвале под ящиками с картошкой?

Если бы Лазня был чуть послабее здоровьем, его бы, наверно, свалил инфаркт. Глаза — навыкате, словно невидимые руки схватили за горло и давят. Перехватило дыхание. Наконец он продохнул, и на глазах выступили слезы: отпустило.

— Не ваши это деньги! — твердил свое Лазня. — Сколько лет я копил их, а для чего — уголовного розыска не касается. Может быть, мне осточертела жена-сквалыга! На каждую копейку пиши ей квитанцию, куда дел. А где взял — ее почему-то не интересует. — Он посмотрел на свои руки. На правой ладони была огромная, с донышко стакана, застарелая мозоль, вся в глубоких трещинах, — неувядаемый признак долголетнего постоянного общения с отбойным молотком. Давно уже бригадир сквозной проходческой бригады не имел дела с этой техникой времен первых пятилеток, он — организатор, а не исполнитель работ, но живет мозоль как память о молодости, проведенной в шахте. — Решил дать ей свободу, пусть складывает рубли с копейками. Но остаются дети! Не буду же я их обирать. Что в доме — всё им. В чем пошел на смену, в том и гуляй, Ваня. А на что-то жить надо.

— Богдан Андреевич, ну зачем же так оговаривать себя?! — не согласился Иван Иванович с новой версией Лазни. — Пятнадцать тысяч... Пусть по три в год. Хотите сказать, что еще пять лет тому навострили было лыжи? Полноте-ка! С женой вы в ладах. В дочке души не чаете. Да и она в вас... Знали бы, как она бросилась защищать ваше доброе имя, вашу свободу! Старший сын — вам первый помощник, духовный наследник, весь в отца. Захотите — не откажетесь. Я лично уверен, что пятнадцать тысяч — не из тех, что исчезли из мебельного вместе с инкассаторской сумкой. Но происхождение их мне пока неясно. Пряников знал, что мы с вами ушли из бани вместе. «Замели», — определил он и позвонил вашей жене. «Если есть что-то такое — в тряпку и — с балкона». Что можно выбросить с балкона в тряпке? Документы, драгоценности, деньги... И еще выдам вам, Богдан Андреевич, служебную тайну. Пряников сказал: пусть все берет на себя и других не впутывает. За это он обещал нанять адвоката и заодно подкупить следователя и судью. Чувствуете, Богдан Андреевич? Пряников мысленно уже посадил вас на скамью подсудимых. И пятнадцать тысяч рублей, которые нашли у вас, к Пряникову имеют самое непосредственное отношение. А вот какое именно, пока я, увы, не знаю. Не удовлетворите ли мое любопытство?

Лазня угрюмо молчал.

Вернулся майор Крутояров. Оживленный успехом, небрежно бросил на стол перед Орачом несколько еще влажных фотокарточек. Рисованный портрет преступника, выполненный фотороботом со слов очевидцев в трех измерениях: портрет по пояс, вся фигура в профиль (абрис) и отдельно ноги, брюки, обувь...

— Вот вам и бородач. Каков, а! — торжествовал Крутояров. — Обратите внимание на лоб. Мыслитель! Сократ! А глаза! Хотя и колючие, но умные. Я бы даже сказал, парень со взглядом мыслящего интеллигента. Такой на двадцать ходов рассчитывает партию и за себя и за противника. Шту-у-учка!

Нет, это было какое-то наваждение. Иван Иванович тряс головой: он готов был щипать себя, лишь бы очнуться от кошмарного сна.

Бывает, во сне прижмет сердце, будто кто-то схватил тебя за горло и душит. А ты беспомощен: ни пискнуть, ни крикнуть. И охватывает тебя ужас безвыходности, отчаяния. Или — проваливаешься в пропасть, у которой нет конца и края. Летишь в тартарары и знаешь, что это навечно, возврата быть не может...

На снимке, выполненном фотороботом, был... Саня... Да, Александр Орач.

Иван Иванович обессилел, будто его двинули по темечку деревянной «балдой». Говорят, давным-давно на Азовском море такими глушили осетров-великанов. Да только съела тех красавцев усиленная борьба цивилизации за технический прогресс, во времена, когда местные повелители старались урвать у природы свое, не думая о детях и внуках, о будущем человечества. И называлось это борьбой за сохранение окружающей среды.

— Этого... подвозил к мебельному?

Иван Иванович хотел спросить как бы между прочим, с небрежностью, да не смог скрыть волнения. Продавливал сквозь горло звуки, цедил их сквозь зубы. Голос его посвистывал, похрипывал.

Он протянул Лазне фотокарточку, мол, на, полюбуйся. А тот, не глядя в сторону майора милиции, пробурчал:

— А какого же еще!

«Санька... И ограбление мебельного!.. Н-е-т»! — кричала отцова душа.

Это какое-то недоразумение. Он представил себе на мгновение, как докладывает обо всем Евгению Павловичу: так и так, товарищ полковник, ваш любимый крестник, которому вы пророчили славу ученого, опознан как один из тех бородачей-двойников. А докладывать надо. Строкун — в Тельманово, это по дороге из Мариуполя на Таганрог. Там кто-то обстрелял из автомата пост ГАИ. Тяжело ранен милиционер и убита женщина.

«Почему женщина? — недоумевал Иван Иванович. — Как она оказалась вблизи поста ГАИ в такое время? Впрочем, еще не было восьми...»

Стреляли из автомата... Магазин грабили, угрожая автоматом... На мосту через Кубань изувечили дежурную из вневедомственной охраны и забрали автомат...

Всюду автоматы...

И еще одно убийство — под кубанской станцией, на речушке Ее... У несчастного забрали пистолет...

Но какое отношение ко всему этому мог иметь Саня? Два года тому назад, когда разворачивались кубанские события на мосту и на Ее, он работал на шахте «Три-Новая» в Донецке... На Кубани ни разу в жизни не был и не собирался проведывать те благодатные края.

Какой-то абсурд.

Всякая вина — виновата

Поздним вечером, когда Иван с братишкой Федей уже спали, в окно забарабанил кулаком сосед Гришка Ходан, бывший однокашник Ивана — ходили в Благодатное в школу пешком.

— Она рожает! Рожает!

Карпов хутор — словно отдельное государство. До Благодатного — семь километров. Пойдут дожди, расквасит дороги, даже трактора в липком черноземе вязнут. Единственный безотказный транспорт в такую мокропогодь — верховая лошадь. А случись с кем из хуторских хворь или беда, не скоро доберешься до сельского фельдшера. Вот и врачевала Иванова мать земляков от лихоманки-трясучки, «от живота», «от зубов». Случалось, и роды принимала.

Не раз сосед, хромоногий мастер-столяр Филипп Авдеевич, отец полицая Гришки Ходана, приглашал Иванову мать к своей снохе.

И вот, услышав стук в раму и слова соседа-полицая, мать засуетилась:

— Счас, только оденусь. Впотьмах-то не сразу найдешь, где что...

Гришка-полицай засветил фонарик. Увидел платье, лежавшее у печки на лавке, сгреб его, сунул в руку еще не очнувшейся ото сна женщине и повел ее за собою.

— Она там руки в кровь искусала. Потом оденешься.

Иван — следом за Гришкой-полицаем на ходановский огород. Припал к окну. Занавешено, не видать. Но в хате происходило что-то ужасное. Феня, жена Гришки Ходана, кричала. Дико. Истошно.

Гонимый страхом, Иван бросился прочь.

Чем измеряется время? Уж, конечно же, не днями и ночами. Оно измеряется мерой нашей радости, нашего горя, наших мук сердечных. Время — это мы сами, а его бег — наши мысли. Длинный век прожил в ту ночь семнадцатилетний Иван Орач.

Рассвет не принес облегчения.

Рождался день. Почему небо на заре такое багряное? От натуги. Что там прячется в посадке? Что таится в балочке, по которой весною стекают в пруд талые воды? Не боль ли нового дня? Не его ли отчаянный крик? Только мы глухи к этому крику, не дано нам слышать его.

Измученный, опустошенный, возвращался Иван утром домой. К его удивлению, пытки его шамаханской царицы Фенюши, которой паренек отдал свою первую безответную любовь, еще не кончились.

Из ходановской хаты выскочил Гришка в черном мундире полицая. С лица — черный, глаза налиты кровью. С разбега ткнулся в стожок прошлогоднего жесткого сена, стоявшего в конце подворья. Выхватил парабеллум и давай палить в белый свет: в небо, в сарай, в мазанку Орачей. И как только не загорелась старая солома на крыше?

Вышла из ходановской хаты Иванова мать:

— Шел бы ты на свою черную работу. Передается роженице твоя злость, и не может она на своем деле сосредоточиться.

— Умрет? — со страхом спросил Гришка-полицай.

— Вот так-то и достаются матерям дети, — вздохнула Иванова мать.

Весь день Гришка Ходан слонялся по Карпову хутору, а вечером притащился в хату к Орачам.

— Выгнала меня Феня, — пожаловался он Ивану. — Карает, говорит, во мне бог твое семя. Муторно на душе: застрелю я кого-нибудь нынче... Зажег бы ты коптилку, что ли... Тьма душу тьмою наливает.

Без особой надобности свет в хате Орачей не зажигали, экономили керосин, который смешивали с бензином.

Зачадила коптилка. Багровое пламя колыхалось от дыхания притихших в напряжении людей, сидевших за столом.

Гришка увидел в углу небольшую икону.

— Исчезните, — приказал он братьям, уставившись на лик божьей матери.

Ивана с братом как ветром сдуло. Но любопытство, одолевшее страх, остановило их по ту сторону порога. В приоткрытую дверь Иван видел, как Гришка плюхнулся на колени и возвел руки кверху.

— Божья матерь, ты помоги моей Фене, — шептал он. — Что тебе стоит? А я обещаю — отныне комара на своей морде не трону. Ну помоги же! — властно требовал он.

Феня разродилась на третий день. Мальчишка был весь в нее: волосы темные, носик ровненький, с едва приметной горбинкой. Вот только разрез глаз — ходановский, да овал лица, особенно подбородок и лоб...

— Адольф Григорьевич Ходан! — нарек Гришка-полицай сына.

Ходан-старший, Филипп Авдеевич, никак не мог согласиться с таким именем.

— Придумал собачью кличку: Адольф Гитлер, Адольф Ходан... Ишь, куда гнет, сволота. Каково же мальчишке жить с таким собачьим прозвищем?

Миновал месяц после родов. На Фенюшкиных щеках появился румянец, исчезли тяжелые подглазины, губы вновь налились малиновым соком. Выйдет, бывало, на высокое ходановское крыльцо и тихо напевает крохе. Иван подсядет к ней и зачарованно слушает ласковую песенку.

При виде застенчивого, неуклюжего в своей стеснительности парубка молодая женщина приветливо улыбнется и скороговоркой скажет сынишке:

— Ой, кто к нам в гости пришел! Иванушка, ясный сокол, к нам в гости пожаловал.

И опять запоет:

Люли, люли-люленьки,

Прилетели гуленьки...

Ну что оно, дитя, понимает? Поди, человеческий голос от скрипа старых дверей отличать не может. А мать знай ему ласково нашептывает. Голосок у нее нежный. Иван не может им насытиться, налюбоваться. Заплакать бы и одновременно рассмеяться.

Фенюшка, шамаханская царица, кроткая, добрая, ласковая, была для парнишки в те черные дни оккупации единственной его мечтой, его радостью и надеждой. Если бы судьба не поселила Фенюшку рядом с ним, через огороды, ее, такую чистую, надо было бы выдумать, взять из прочитанных книг, из ночных сновидений юноши, который мечтает о любви.

Принесет Иван Фенюшке баночку лесной малины. Приготовит она из тех ягод сок. Напоит кроху, а потом, отвернувшись спиной к пареньку, достанет грудь, набухшую от молока, и сунет в беззубый ротик крохе. А мальчонка, кхекнув от нетерпения, прихватит сосок и зачмокает.

Иван ничего, кроме Фениной спины, в такие минуты не видел, но пылкое воображение семнадцатилетнего паренька дорисовывало сладостную картину...

Однажды Феня, обернувшись, перехватила его взгляд, вспыхнула и сказала дрогнувшим голосом:

— Ванюша, сокол мой... Не смотри на меня такими глазами. Я заплачу от жалости к самой себе. — Зарделась, засмущалась и прошептала: — Ты хороший. Ты очень хороший, добрый. И я тебя тоже люблю.

А он, обалдевший от счастья, которое несло ему неожиданное признание, смотрел на нее, очарованный ее красотой, ее нежностью и еще чем-то особым, чего и словами не выразишь, но очень волнующим. Закипела в нем кровь, вздулись на висках тугие жилы. Губы вмиг пересохли, потрескались.

Увидела женщина, какое впечатление произвели на парнишку-соседа ее слова, и сама испугалась. Поспешила оправдаться:

— Я тебя, Ванюша, как брата. Ну хочешь, поцелую в щечку?

А он вдруг рассердился на нее за такое предательство, за измену самой себе, вскипел:

— Целуй в щечку своего полицая! А я обойдусь! — И прочь с соседнего подворья.

Но разве можно было долго сердиться на Феню?

На следующее утро насобирал Иван в лесу сыроежек. Маленькие грибочки с гладкими шляпками. Ему бы, как всегда, в дверь войти, а он поставил плетенку на подоконник и постучал в раму. Появилась Феня. Какая она была в окне красивая! Хоть икону рисуй. Порозовели щеки, глаза источают бархатный свет. Манит рукой, мол, зайди в хату.

По крыльцу-то — будто не на четыре ступеньки, а на четырехглавую гору взобрался.

Зашел в хату. Смотрит на Феню, не знает, что сказать. А говорить надо. О грибах, конечно, о грибах, о чем же еще?

Полянка маленькая. Даже не полянка это, а молодой соснячок. Шагов десять в ширину, шагов двадцать в длину. Иван один, наверно, знает это место. А ей нравятся сыроежки? Они очень вкусные. Вначале отварить, а потом поджарить на конопляном масле с луком. Во всем лесу других таких сыроежек нет.

Рассказал и замолчал. Все слова куда-то исчезли. Забыл их начисто. А Феня — рядом. Смотрит на Ивана. О чем-то просят ее большие, черные глаза, а он — не понимает.

И... подступил к ней. Взял ее лицо в свои горячие руки... ткнулся сухими от жара губами в ее малиновую щеку.

Маленькая нежная рука побежала по его волосам. Фенины пальцы, казалось, при этом дрожали. Приятно и радостно было Ивану от того прикосновения.

Феня прижала его голову к своему плечу. Это было самое счастливое мгновение в той хуторской жизни Ивана.

«Вот так бы от счастья... умереть обоим... назло Гришке Ходану».

Феня осторожно отстранила его от себя и со слезами на глазах прошептала:

— Во мне, как и в тебе, — все кипит. Но боюсь я, Ванюша... Себя боюсь... За тебя боюсь. Взбредет что Грише в голову — не разубедишь. А сердца у него нету, души нету, — прикоснулась она ладошкой к своей груди. — Хутор сожжет, что ему стоит! Тебя изведет, меня не пощадит. — Она с опаской глянула на спящего сынишку, мирно посапывающего в качалке-гойдалке, которую соорудил ему дед-умелец.

— Наши здесь скоро будут, — ответил на все ее страхи Иван.

Он хотел этим сказать: «Гришку-полицая не помилуют!» Она кивнула: «Знаю», но сказала совсем иное:

— Все-таки отец он Сане.

С легкой руки деда Филиппа Авдеевича, окрестившего внука Саней, близкие так и звали Адольфа Ходана.

Феня горько заплакала. Сползла на пол, встала на колени перед качалкой, в которой посапывал не ведавший горя сынишка, опустила на него тонкие хрупкие руки.

И тут Иван почувствовал, что на его плечи легла огромная ответственность: за Феню, за ее сына, за всех обездоленных и осиротевших по вине Гришки-полицая.

А через неделю в Карповом хуторе появились наши.

За несколько часов до этого радостного события с ходановского подворья умчалась тачанка. Было раннее утро. Смутным силуэтом в предутренней туманке мелькнули кони и люди.

Иван обрадовался: Гришки нет. Значит, можно было Феню с сыном увести из хаты Ходанов. Но жило в парнишке предчувствие затаившейся на подворье Ходанов опасности.

Последние дни вместе с Гришкой в хате ночевали и другие полицаи. «Все ли ушли? Не остался ли кто-нибудь?»

Иван подобрался ползком к новому, в начале лета поставленному Гришкой штахетнику, разгородившему два подворья: Орачей и Ходанов. Прислушался. Там, за забором, жила угнетающая своей неизведанностью тишина.

Набрал в пригоршню сухих комочков земли и давай кидать их в Фенино окно. Бросит из-за забора, подождет, притаившись, и снова бросит. Никто не отзывался на его сигналы.

Перепрыгнул через штахетник.

Двери, ведущие с крыльца в хату, были приоткрыты.

— Кто есть дома? — осторожно спросил Иван.

Ни звука в ответ.

— Фи-и-липп А-авде-евич!

Запищал ребенок. Иван бросился на звук голоса.

— Феня!

Не добежав до того места, где стояла ее кровать с качалкой для мальчонки, зацепился за что-то. Больно ударился о ножку тяжелой чугунной кровати, на которой жалобно попискивал Санька.

— Фе-е-ня-я!..

Дополз до кровати и нащупал в изголовьи ребеночка, завернутого в одеяло. Поднялся на ноги. Взял Саньку. Прижал к груди. Всего обдало волной нежности: «Кроха ты моя!»

В темной от закрытых ставней комнате был еще кто-то. «Феня!» — мелькнула догадка. Положил осторожно младенца на кровать. Привыкнув к темноте, начал кое-что различать. Ближе к порогу, на полу, лежал человек. (Это о него и споткнулся Иван). «Не Феня...» — понял он.

— Филипп Авдеевич!

— Засвети, — простонал старик. — Спички на столе пошарь.

На фитильке коптилки заплясал трепетный огонек.

— Это меня Гришкины дружки, — сказал старик, укутанный в веревки, словно кокон шелкопряда. — Вначале прикладом успокоили. За то, что не позволял забрать Феню, лишить малютку матери. Пропадет малец без материнского молока.

Следующая встреча у Ивана с маленьким Ходаном произошла через семь лет и четыре месяца. Старший сержант-артиллерист возращался домой после двух войн: с гитлеровской Германией и императорской Японией.

Он знал, что Фенюшка, которую тогда Гришка-полицай увез в тачанке в неведомые дали, сошла с ума, да так и не выздоровела. Семь лет таяла, как зажженная свеча с длинным чадящим фитилем, и угасла.

Эти два события: возвращение домой демобилизованного и смерть Фени совпали по времени.

Иван был уверен, что усопшая лежит в хате у них (так выходило по письмам матери), но хуторские толпились на ходановском подворье.

Все правильно, это был ее дом, дом ее сына». Но Иван не мог отделаться от недоброго ощущения, что это прежде всего дом Гришки-полицая. Здесь он родился, здесь вырос. Здесь задумывал свои преступления.

Мимо ходановского подворья Иван направился к себе. Перешагнул порог родного дома — к горлу подступил горький комок. Расчувствовался до слез. «Эх, старший сержант!» — упрекнул он себя. Но ведь только однажды возвращается солдат домой после двух войн.

В хате тихо, тепло и уют. Пахнуло чем-то родным, давно знакомым.

В кухне кто-то постукивал ложкой о миску.

— Матынько!

Ему бы войти тихонько, закрыть матери ладонями глаза, как в детстве: «Отгадай!» Но не хватило на этот раз у солдата характера.

Из кухни отозвался мальчишка:

— Тебе чё?

Возле старенького кухонного стола сидел на табуретке мальчонка лет восьми. Остренький носик с горбинкой. Черные глазища. И весь — словно галчонок. Вот только разрез глаз и большой крутой лоб — ходановские. Екнуло Иваново сердце от этих живых Фениных глаз.

— Ты — Ванюшка? — спросил мальчонка. И сам же ответил: — Как ты вошел, так я тебя сразу и узнал. Ты такой же и на фотокарточке, за стеклом.

Он говорил совсем не по-детски, серьезно. Строил фразу грамотно, слова подбирал умно.

«И откуда такая речь у мальчишки из глухого донбасского хутора?»

— Хочешь, и я отгадаю твое имя? Санька — вот кто ты.

Потеплели у мальчонки глаза-угольки.

— Так меня зовут бабка Матвеевна и дед Авдеич.

Иван инстинктивно почувствовал, что с родным именем Саньки — Адольф — связаны большие неприятности.

— Так ты и есть Санька. Александр, — заверил его Иван.

— Не-е... Учителька, когда вызывает к доске, называет меня Адольфом. Ребята на переменке никак не называют. А сынок учительки, если рядом кто-то из взрослых, дразнит фашистом. Ну так я ему за это! — Санька погрозил кому-то кулачком и торжествующе рассмеялся. — Сынок учительки — дундук дундуком. И толстый, как бочка с ножками. Он самого легкого примера решить не может. Мать ему дома все покажет, расскажет, а в классе вызывает: «Лапушка, давай решим какую-нибудь задачку... Вот эту, например». А у него на листочке решение и ответ. Я у него однажды спер бумажку и другую подсунул, с решением совсем другой задачи. На доске одна задача, а он решает другую.

— А ты в каком классе? — подивился Иван.

— Я-то во втором. А Лапушка — в четвертом. У нас одна учителька на все классы. Расчертит доску и пишет: на одной половине задание для второго класса, а на другой для четвертого. Она еще точку не поставила, а я уже кричу: «У меня — ответ».

— Задача за четвертый класс?

— Ну да, за четвертый, — подтвердил Санька. — Я по всем предметам успеваю: и за второй, и за третий, и за четвертый.

— Ну и молодец!

— Это я назло учительке, за то, что она меня называет Адольфом. И сынок ее... Стоит в дверях, дежурит. И не пускает: покажи да покажи вторую обувку! Ну, галоши или что другое... — Он вдруг залился краской.

И понял Иван, что нет у Саньки сменной обуви.

— Ну и что же? — с настороженностью спросил он.

— Говорю Лапушке: «Пусти, а то хуже будет!» Так он обозвал меня фашистом. Ах, говорю, я фашист, — так получай! Разбежался и так дал ему головой в пузо, что он сел. Сидит и разевает рот, как жаба. Учителька хотела меня за уши оттаскать, да я убежал.

Санька рассмеялся. Он был доволен, что сумел постоять за себя, одолев врага, который был старше и сильнее его.

Ивану стало жалко мальчонку. Сколько злости!.. Зачем доводить ребенка до такого состояния. Пока он беспомощен против обидчиков из взрослых. Ну, боднет сверстника-переростка. Но подрастет, окрепнет, и окажется у него в руках нож. И придет он в дом к своим обидчикам: лишенной педагогического такта учительнице, по всему видать, женщине ограниченной, к ее откормленному, словно на убой («бочка с ножками»), сыну Лапушке. И воздаст сторицей за пережитое унижение. А люди скажут: «В отца пошел... Яблоко от яблони, известное дело...»

— Ты голодный? — спросил Санька солидно. — Бабка Матвеевна такого вкусного борща наварила на похороны. Мамка подохла, — пояснил он. — И самогонка есть. Хочешь, с мороза? — Он полез было в стол, где в нижнем отделении стояли две ведерные бутыли с мутноватым пойлом: «бурачинка», из сахарной свеклы.

Все в Иване взбунтовалось, в один миг исчезла его симпатия к мальчонке.

— Что же ты так... о матери?

— А она была чокнутая, — сердито пробурчал Санька. — Звала меня Адольфиком. Адольфик да Адольфик. И при всех! А Матвеевна — Санькой.

Муторно было на душе Ивана.

— Знаешь, почему она стала такой? Один фашист... отобрал у нее тебя. Тебе тогда пошел четвертый месяц. Усадил он ее силой в тачанку и увез. Она боялась, что ты умрешь без нее с голоду, и от великой любви к тебе потеряла рассудок.

Иван говорил с мальчишкой как с равным, он не хотел, не имел права обижать его недоверием.

— Меня выкормила козьим молоком бабка Матвеевна! — Мальчишка был упрям. Он выстрадал свое мнение и не собирался отказываться от него ради чьего-то, может быть, и правильного, но все равно чужого.

Иван не мог примириться с таким отношением мальчугана к жизни. Не успели они встретиться, толком познакомиться, как нечто незримое, но реальное встало между ними, начало их разделять. Внутреннее недоверие к правоте другого?

Надо было бы сказать что-нибудь примиряющее, но распахнулась дверь и на пороге появилась мать.

— Ванюша... — И заплакала.

Он подхватил ее. Легонькая, маленькая. А в его представлении она была сильной, мужественной. Это ей безропотно подчинялись семидесятипятикилограммовые мешки с картошкой, это она ловко орудовала и лопатой, и вилами, а при необходимости и топором.

— Фенюшку-то нашу прибрал господь. Может, и к лучшему. Грех говорить, но что такому человеку от жизни? Последнее время она уж такая слабая на голову стала, и все с ним воевала, — кивнула она на мальчонку, который бдительно следил за разговором взрослых.

Насупился. Бука букой. Ивану почему-то стало стыдно перед посуровевшим Санькой за проявленную к матери теплоту.

— Погулял бы ты, Саня, — обратился к нему Иван. — Нам с Матвеевной поговорить надо: почти восемь лет не виделись. И о тебе тоже...

Мальчонка вышел, с обидой хлопнув дверью.

— Не знаем с Авдеичем, как горю помочь, — вздохнула мать. — Совсем от рук отбился. Учительница от него плачет, ее сына чуть не искалечил: головой под дых саданул. Учительница нам с Авдеичем ультиматум: «Пусть в школу не приходит, сдам его в колонию. Отец у него — фашист, сколько людей загубил, и этот таким же растет, хлюст». А мальчишка башковитый. С пяти лет читает. И никто его, кажись, не учил, все самотужки. То у меня букву спросит, то у Авдеича.

— Затуркали мальчишку, вот и обозлился. Я поговорю и с учительницей, и об учительнице где надо. Ей телят пасти и то нельзя доверять, не только что детей: знает же, что для мальчишки настоящее имя кровная обида, ну и называла бы по фамилии или Саней, нет же, на каждом уроке — Адольф.

— Так где взять другую, — вздохнула мать. — И этой были рады. Открыли на хуторе школу на четыре класса, а во всех-то четырех — сорока человек не набралось. Кто на такую работу пойдет? Сразу вести четыре класса, а зарплата одна. Ну вот и согласились. Она пришлая. Еще в годы войны прибилась к хутору. Грамотная. На молочарне работала. А потом пошла на школу: всем хутором уговаривали.

Мать позвала сына к Ходанам.

— Попрощайся с Фенюшкой. Ты ей такие сладкие письма писал. Авдеич все вслух читал, и прежние, и каждое новое. А она сидит и улыбается.

Иван смутился: его письма были предназначены для любимой, а их, как роман, читали вслух чуть ли не на весь хутор.

Направились они было с матерью к Ходанам, вышли во двор, а на лавочке сидит Санька и плачет. Вцепился ручонками в доску, слез не вытирает, и они бегут по щекам.

— А я-то думал, что ты из героев, — с сочувствием проговорил Иван. — С превосходящими силами противника сражался и побеждал.

Иван хотел приласкать мальчонку, положил руку ему на плечо, чтобы привлечь к себе, но Санька, рванувшись прочь, больно ударился головой о стенку.

— Не тронь! — выкрикнул он. Раздутыми угольями заблестели острые черные глаза. И сразу же стало видно, что он Ходан: этот разрез глаз, этот разящий взгляд. — Иди к своей чокнутой.

Когда они отошли, мать взмолилась:

— Ванюша, не держи на Саню зла. Кто приголубит его, кроме нас с Авдеичем? А мальчонка тоскует по ласке. Видел бы ты, как он расчесывал и заплетал Фенюшке косы, как целовал ее, пока никого рядом не было, и все просил: «Не зови ты меня Адольфиком». Она пообещает, а потом опять за свое. Уж и мы с Авдеичем ей о том же. Но остался ее разум в прошлом, а Саня ее такой стеснялся. На хуторе всякие люди есть... Вот ему изо дня в день и долдонят о матери: «пришибленная», «сумасшедшая», «из-за угла мешком огретая»... От злых языков доброе сердце не убережешь.

— Я все понимаю, — заверил Иван. — Жаль мне Саньку. И в самом деле неглупый мальчишка.

Феню похоронили. На хуторском кладбище прибавился еще один холмик земли. Отличался он от других разве что крестом, венчавшим его. Филипп Авдеевич вырезал на нем лик великомученицы.

Судачили богомолки:

— Крест-то всему миру на удивление. Не грешно ли над другими-то возвышаться?

Когда после подзатянувшихся поминок все разошлись, в хате у Орачей появился мальчонка. Он был здесь полновластным хозяином. Прошел в кухню, достал чугунок с поминальным борщом и, не наливая в тарелку, начал хлебать его большой разливной ложкой-поварешкой.

— За что ты, бабка Матвеевна, их кормила и самогонкой поила? — спросил он строго.

— Так положено по обычаю, — начала растолковывать Иванова мать. — Люди разделили с нами нашу беду. Посочувствовали.

Но у восьмилетнего мальчонки была своя точка зрения на тризну.

— А знаешь, что они опосля поминок говорили про мамку и про твоего солдата? — Он не стал уточнять, что именно. Ему было стыдно до сих пор от тех слов, которые подслушал. — Я старой Зайчихе хату подожгу! — вдруг выкрикнул он в гневе.

Иванова мать ахнула:

— Час от часу не легче. Ну, наболтали чего глупого пьяные бабы! Разве ж за такое можно: «хату подожгу»? Да у старой Зайчихи двое сыновей и муж погибли на фронте.

— А чего она на мамку? И на него! — кивнул он на Ивана. — Бог, — говорит, — и отобрал у нее за это разум.

— Господи, — попыталась утихомирить обиженного Иванова мать. — Будь умнее, прости ей, балаболке.

Удивительно уживались в сердце мальчонки противоречивые чувства к матери: великой, преданной любви и... ненависти.

Когда Санька наелся борща со сладкими пирожками, Иван пригласил его в комнату и сказал:

— Давай с тобой дружить. Мужик ты правильный. Хочешь, расскажу, за что я получил ордена?

— Значит, ты герой?

— Герой не герой, фронтовик. — Иван отстегнул от гимнастерки ордена и медали, передал их в трепетные руки мальчонки.

У того загорелись глаза. Он осторожно гладил пальцем блестящую эмалевую поверхность ордена Красной Звезды.

— За что ты этот получил?

— За бои под Берлином. Про Берлин слыхал?

— А как же! — с достоинством ответил мальчонка. — У нас Москва, а у фашистов был Берлин. Там жил и подох Гитлер.

Мальчонке шел девятый год. А по рассуждениям он выглядел старше. Он прошел такую жизненную школу! И все по задворкам, надышался до одури запахами тоски, вражды и тлена. И только книжки спасали его впечатлительную душу, книжки, которые он читал без разбора, открывали перед ним сказочный мир, где люди любят друг друга, где нет места насилию, страданиям и войне, где родные матери не сходят с ума и не называют сыновей собачьими кличками.

Поздним вечером очарованный дружбой с настоящим фронтовиком Санька собрался домой, к деду Авдеичу.

— Он там сейчас один, а хата охолонула, — пояснил он, почему не может остаться у гостеприимной Матвеевны. — Когда холодно, мы лягаем вместе.

Он ушел, а Иван решительно сказал матери:

— Надо увозить мальчонку из хутора. Здесь слишком свежо в памяти людей, кем был его отец, как он расстрелял людей во дворе школы. Да и Феню хутор не принял: для всех она остается женой ублюдка, сумасшедшей. Ради Фениной памяти я побеспокоюсь о ее сыне, сделаю из него человека.

Под утро Карпов хутор проснулся от истошного крика:

— Горим! Рятуйте, люди добрые! Горим!

Во дворе у Марфы Заяц пылал стожок соломы, нелегким трудом заработала вдова в колхозе корм на зиму для своей буренки.

Вместо того, чтобы что-то предпринять и не позволить огню перекинуться на сарай, на хату, старуха бегала по хутору, неистово стучала в оконные рамы, в двери и кричала одно и то же:

— Горим! Рятуйте, люди добрые!

Пожар на хуторе — всеобщая беда, долго ли огню перекинуться на соседние сараи, хаты, стожки!

Иван одним из первых поспешил на помощь. «Санька! Подлец!» — не выходило у него из головы, как тот грозил болтливой старухе.

Пламя неистовствовало. Оно ярилось багровыми, густо замешанными клубами дыма, окрашивая в кровавые оттенки вытоптанный на подворье снег.

— Простыни! Одеяла на крышу! Рядно! И поливать! Поливать!

Санька крутился здесь же, он вместе со всеми пытался помочь погорельцам. Взрослые вывели из хлева тревожно мычавшую корову, а Санька выволок огромную клетку с кроликами.

— Там еще есть! Таскайте! Таскайте! — кричал он сверстникам.

«Санька, Санька, — не покидала Ивана горькая мысль, — вот теперь-то тебя и в самом деле отправят в колонию».

Солома выгорела дотла, на том пожар и закончился. Сарай с хатой люди сумели отстоять. Расходились с пожарища уставшие, озабоченные.

По дороге домой Иван зашел к Ходанам. Старик и мальчишка только что вернулись с пожара.

— Штаны порвал, — ворчал дед на внука.

— Бабка Матвеевна подлатает, — ответил мальчишка, искоса посматривая на Ивана. Он, по всей вероятности, догадывался, зачем к ним пожаловал сосед, не снявший еще погон. Бегают глазенки, места себе не находят.

— При деде будем разговаривать или без него? — спросил Иван.

— А мне-то что? — пробурчал Санька.

Иван не знал, как приступить к суровому разговору. Чуть что не так — и замкнется маленький преступник. И все же он спросил напрямик, памятуя, что правда здоровую душу лечит, а полуправда — калечит:

— Ты поджег солому?

— Вот еще! — ощерился Санька.

— А кто грозил поджечь хату Зайчихи?

— Про хату — говорил, а про солому разговору не было.

— Какую беду навел на людей, — взывал Иван к совести мальчишки. — Солдатская вдова кормилась коровой. А теперь что же? Сдохнет скотина с голода.

— То ее бог покарал, — выкрикнул Санька, сверкая черными глазами. — За мамку, что брехала на нее... И на тебя.

Вот оно, первое, настоящее преступление!

— Теперь-то тебя действительно могут отправить в колонию, — с болью проговорил Иван. — А я хотел забрать тебя к себе... Жили бы вместе в Волновахе...

Санька от удивления раскрыл было рот. Вместе...

Может, это была тайная мальчишеская мечта? У других есть отцы и матери, а у него только хромой дед Авдеич да бабка Матвеевна. И та — не родная, просто соседка. А если бы этот высокий военный — вон сколько наград! — стал Санькиным... ну, не отцом, а хотя бы дядей!

— И все-таки не без твоей помощи загорелась солома, — заключил Иван.

— Да что ты, Иванушка, наговариваешь на мальца! — вступился за внука дед. — Он же со мною рядышком спал. Как вернулся от вас, так ко мне под бок и пристроился. На пожар мы с ним спешили вдвоем.

Ивану чуть не до слез было жаль Саньку, который метался по узкому своему мирку в поисках выхода к свету, к людям, к большой правде.

На следующий день Иван Орач начал хлопоты по усыновлению Адольфа Ходана. И если бы не майор милиции Евгений Павлович Строкун, затянулась бы эта процедура до морковкиного заговенья...

Первой мыслью Ивана Ивановича было позвонить домой, разбудить Саню и привести его сюда, в управление, на очную ставку с Лазней. И тогда бы перевернувшийся вверх тормашками мир встал на свое место. Но звонить домой при Лазне Ивану Ивановичу не хотелось. Он уже с ненавистью смотрел на бригадира проходчиков и удивлялся, что симпатичного мог найти в этом здоровом дяде. Башка — дыней, нос — нашлепкой, с бородавкой на правой ноздре. Глаза лупатые, навыкате, и оскал зубов, когда Лазня говорит, хищный. Зубы огромные, лошадиные, прокуренные, выглядят ржавыми. Волосы реденькие... А плешивина — как блин на всю сковородку. Даже зачес «чего изволите», словно у купеческого приказчика, не скрывает ее. А эта цветастая, «приблатненная» манера разговора, этот тюремный жаргон, который служит тем, кто ворует, грабит, убивает, насильничает...

Откуда взялась вся эта «музыка»? Нахватались ловкие, бывалые пройдохи, колеся по широким просторам страны, нашинских же слов и приспособили их на свою потребу, вывернув смысл и содержание наизнанку. Любого украинца спроси, что такое «чувал», он пояснит: большой мешок, а в глубинной России такого слова не знают. Посему это понятие и попало в «воровскую» копилку. Иногда слова, позаимствованные из национальных языков, в силу малограмотности «первооткрывателей» приобретают искаженный смысл. Украинский диалектизм «лой» — внутренний жир, на воровском языке означает мед. В этот жаргон вошли также «бытовизмы». Во всех анекдотах тещу называют «пилой». Кладовая — «лабаз» (от купеческих времен осталось), нос — «дымоход» (курящие любят выпускать дым через нос). Старый человек — «гипертоник» (увы, это нередко соответствует истине). Иногда воровскому жаргону нельзя отказать в меткости выражений: умная голова — «сообразильник». А порою просто удивляешься эмоциональной окраске некоторых выражений. Тунеядец — «глиста в обмороке». Необъяснима этимология выражения, зато памятно и зло. Но чаще всего жаргон пополняют «перевертыши». «Юбиляр» — это отнюдь не тот, кого чествуют, а вор-новичок. «Поздравить с добрым утром» — совсем не одно и то же, что поднести бабушке ее любимые пироги с морковью, как поступила сказочная Красная Шапочка. Для майора милиции Орача умение пользоваться набором слов и выражений, которые употребляются в среде преступников, — служебная необходимость. И какой болью в его душе отзывалось, когда эти «блатняки» появлялись в языке молодых ребят, которые ищут романтику там, где ее нет и быть не может. «Чувиха» — весьма доступная особа. Разве это не оскорбление для девушки? А словечко вошло в моду. Иван Иванович не мог взять в толк, почему надо с помощью воровского жаргона персонифицировать язык героев, не имеющих никакого отношения к преступному миру, выдавая этот псевдолитературный прием за «требование времени».

Иной писатель утверждает, что слова-перевертыши якобы живут в молодежной среде, поэтому, отражая нынешнюю действительность, он и использовал их.

Но, во-первых, как в молодежную среду попали воровские жаргонизмы? У нас что же, вся молодежь состоит из вчерашних зеков? Нет же! И словарей-учебников по воровской лексике в библиотеках не предлагают.

Будь у Ивана Ивановича свободное время, он занялся бы исследованием: у какой именно молодежи в ходу всякие «блатняки»? И какое социальное явление стоит за эпидемическим распространением жаргона в молодежной среде. Не является ли это просто глупой, сиюминутной модой? А может быть, это язык бездельников и тунеядцев, тех, кто уже привык жить за чужой счет? Такие не сеют, не жнут, а сыты. Это мы их взлелеяли, своей добротой, милосердием и бесхозяйственностью.

Иван Иванович поймал себя на мысли, что он готов думать сейчас о чем угодно, только не о том, что на его рабочем столе лежит фотопортрет в «три вида» и все они говорят об одном: бородач, которого подвез на своей машине Богдан Лазня до магазина «Акация» за несколько минут до ограбления, — это Александр Орач. Сын, надежда и гордость Ивана Ивановича.

Поверить этому факту он не мог, а не верить не имел права. Он на службе, он разыскивает опасного преступника... И след вывел его...

«Не может этого быть!»

Но почему?

Другие папы-мамы, когда их чадо, совершив преступление, оказывалось на скамье подсудимых, тоже разводили руками и клялись всем святым, что здесь какое-то недоразумение. А на суде выяснялось, — в жизни сынок усвоил, что его номенклатурному родителю все дозволено: и недостроенный объект сдать «на отлично», и перевыполнение плана приписать, получив за это орден... А чем он хуже папаши! И он — с усами!

«Чего ему не хватало!» — восклицают убитые горем родственнички. А не хватало-то ему лишь мобилизующей взыскательности, которая лелеет чувство ответственности хотя бы перед самим собою, да доброго примера. Многие ли из нас могут сказать своим детям: «Во всем, без исключения, как я...» В Библии написано: «Да не познает сын наготы отца своего...» Не физической наготы, но духовной. Библии не менее трех тысяч лет, вот и выходит, что испокон веку родители прятали от детей свою сущность. Почему? Значит, было им что скрывать, чего стесняться?

Был ли Иван Иванович сыну тем безупречным примером, по которому выверяют жизнь? Хотел быть... Надеялся, что был...

Как же теперь майору Орачу относиться к «вещественным доказательствам и уликам», которые предоставил в его распоряжение безучастный к происходящему фоторобот?

Мысль Ивана Ивановича работала непрестанно. Он искал выход из безвыходного положения, ему надо было во что бы то ни стало найти оправдание для сына. Может быть, жертва какой-то случайности? Только не преступник!

— Посиди, — сказал Иван Иванович старшему оперуполномоченному Крутоярову, кивнув на Лазню. — Я сейчас вернусь.

Решил позвонить домой и услышать голос сына. Он его спросит... Нет, пригласит сюда, в управление. Официально и немедленно. И задаст вопрос: «Что вы, Александр Иванович, делали двадцать девятого апреля во второй половине дня? А с семнадцати тридцати — буквально по минутам. Назовите тех, кто может подтвердить ваши слова...»

3.07. Куда человека вызывать в такое время? Съездить за Саней... Вначале убедиться самому... Заглянуть в глаза и спросить: «Что ты делал в мебельном магазине в 18.00?»

Может быть, Саня улыбнется и скажет:

«В каком мебельном магазине? После обеда я не выходил из лаборатории. Мы с Викентием Титовичем...»

И будет полное алиби.

Иван Иванович хотел позвонить домой из приемной, но ему этот телефон почему-то показался не очень надежным. И он прошел к дежурному, дремавшему при входе. Заслышав шаги Орача, старший лейтенант расстался с дремой и поднялся со стула.

— Сидите, сидите, — успокоил его Иван Иванович, — мне надо позвонить...

Он торопливо набрал номер. Правая рука, гонявшая диск по кругу, мелко, противно дрожала. Покойная мать (царство ей небесное) непременно бы вспомнила приговорку: «В детстве от чужих кур яйца выбирал».

«Выбирал... Выбирал...»

Трубку подняла жена Аннушка. Она и должна была ее поднять: на ночь телефон ставился у изголовья кровати.

— Але, — промямлила она спросонья. — Вас слушают.

— Анюта, это я, — сказал Иван Иванович. — Я тут чуток подзадержался.

— Хорош «чуток» — уже почти утро.

— Дела. Как вы там?

— Спим...

— О Сане подумал. Защита диссертации на носу. Поздно вернулся?

— Совсем не приходил, — с чувством растерянности ответила жена. — Ну хоть бы предупредил! А Марина пилит меня: «Чего опекаешь! У парня могут быть и мужские дела». Так-то оно так, но мыслимое ли это дело — по ночам! Институт — не милиция. — Тут Аннушка, видимо, очнулась ото сна, уловила в ночном звонке мужа какую-то тревогу. — А что случилось? — спросила она с беспокойством.

Ивану Ивановичу довелось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы как можно спокойнее ответить:

— Да ничего... Это я так... Евгений Павлович уехал в район, я остался на хозяйстве. Что-то на сон клонит. Решил, дай позвоню домой... А на часы и не глянул.

— Отец, — еще больше встревожилась Аннушка, — ты не умеешь врать. Что с Саней?

— Выдумщица, досыпай!

И, пожелав приятных сновидений, он поспешно положил трубку.

Сына дома не было... Это Иван Иванович воспринял как косвенное подтверждение самого худшего.

«А если бы был? Фотокарточки, выполненные роботом, перестали бы существовать?»

Сестра Аннушки Марина, от которой у Сани не было секретов (чего не скажешь об отце с матерью), может быть, и права: у двадцатисемилетнего холостого парня, конечно же, могут быть чисто мужские дела. И плохо, если их нет. Но Саня никогда вот так бесследно не исчезает. По крайней мере, отец не мог припомнить подобный случай. Если что — позвонит, предупредит. Я там-то, не беспокойтесь...

Объяснение игре в молчанку найти не сложно: где-то с друзьями. А телефона поблизости нет...

Еще вчера такое объяснение было бы правомочным. А сегодня ему противоречили весьма веские факты: портрет бородача, выполненный со слов очевидцев фотороботом в трех измерениях...

Шагая по длинному полутемному в такое время коридору к себе в кабинет, Иван Иванович почему-то подумал об офицерской чести. Он поверил: да, может наступить такой момент, когда весь смысл жизни будет заключаться в пуле, пущенной себе в висок.

«Глупистика-ерундистика...»

И тут он вдруг вспомнил. Иван Иванович предупредил Лазню, что теперь все будет зависеть от его откровенности, в какой мере он проявит желание помочь органам побыстрее задержать бородатого. И Лазня со скрытой угрозой ответил: «Заде́ржите. К утру».

Почему именно к утру?

Вспомнил и сопоставил факты: Саня работал с Лазней на одном участке полгода. И у них, если верить Сане, установились довольно дружеские отношения. В таком случае Лазня превосходно знал, кого везет к мебельному магазину.

Знал!

В бане, подсев к нему на лавку, Иван Иванович назвал свое звание и фамилию: «Майор милиции Орач». Естественно предположить, что Лазня понял: перед ним отец горного мастера Александра Орача. (Саня никогда не делал тайны из того, где работает его отец.)

Так вот, давая детали для фоторобота, не мог ли Лазня умышленно завести следствие в тупик? Он вез в магазин совсем не того бородача, приметы которого описал при допросе.

Это предположение было тем ключом, которое сразу связывало воедино все разрозненные противоречивые факты.

Открыл дверь в кабинет и увидел Лазню, как-то уж очень безвинно дремавшего, сидя на стуле чуть поодаль от стола: склонил лобастую голову на плечо и мирно посапывает. «Он! Он должен дать подтверждение тому, что Саня к событиям в мебельном магазине не причастен...»

Крутояров держал в руках телефонную трубку.

— Товарищ майор, вас... Участковый Дробов. Требовал полковника Строкуна. Я объяснил, что вы на данный момент замещаете Евгения Павловича, который отбыл в срочную командировку.

«Дробов... Дробов... А, это тот проворный старлей, который первым сообщил об ограблении...»

Иван Иванович взял трубку.

— Старший лейтенант, я вас слушаю.

Дробов хотел сообщить полковнику Строкуну новые сведения, но если замнача нет, он доложит майору Орачу.

— Я бы не стал тревожить, но полковник все время твердил: «Ищите машину». А тут прописались еще одни «Жигули»... Серого цвета. Их накануне видели дважды и во время ограбления тоже. Все в разных местах. К магазину впритык не подъезжали, паслись поодаль.

«Конечно же, «Жигули» серого цвета!» Этот новый факт давал Ивану Ивановичу хоть какую-то, самую отдаленную надежду на то, что фоторобот ошибся. Если была еще одна машина, значит, в ней были какие-то люди... Не Лазня с Саней, а кто-то совсем другой...

В Иване Ивановиче зародилась благодарность к въедливому участковому. Ему можно было бы спать спокойно — свое дело сделал, известил начальство, так сказать, передал «случай» по инстанции, в надежные руки. А он все ищет что-то и, самое удивительное, находит. Четвертый час ночи...

— Где ваш свидетель?

— Дома. Это тут неподалеку. Учитель на пенсии. Но дедуган из крепеньких, десять километров в день выхаживает, как спортсмен. Я бы его привез, да нечем.

— Вы где?

— У себя на участке. Выделили мне местечко в перекрытом подъезде. Жильцы ходят со двора, а у меня парадный подъезд — с улицы. Овнатаняна, девяносто семь.

— Ждите. Выезжаю.

Сна как не бывало. Сообщение участкового инспектора Дробова вернуло Ивану Ивановичу надежду.

— Олег Савельевич, задержанного, — кивнул Иван Иванович на Лазню, — в изолятор. Я на свидание.

Он поспешил во двор, где стояла машина. Может быть, следовало бы задать Богдану Андреевичу главный вопрос: «Вы знали, что я отец того бородача, которого вы якобы привезли к мебельному магазину за несколько минут до ограбления?» Интересно, что ответил бы Лазня.

На эти вопросы времени уже не было.

«Позже... Вот вернусь», — подумал он.

Непростительное варварство

Иван Иванович корил себя, что не удосужился задать Лазне, как теперь ему казалось, главный вопрос: «Вы не могли не знать человека, которого привезли к мебельному за несколько минут до ограбления. Почему вы до сих пор отрицаете этот факт?»

Он его задаст. И этот вопрос, и другие, которые роились теперь в его голове.

Похоже, перемудрил опытный розыскник, искал ответы на загадки за тридевять земель, а они лежат у него под ногами. Надо было только нагнуться.

Иван Иванович попросил водителя Сергея дать ему возможность рассмотреть район, где находился мебельный магазин. Машина сбавила скорость.

Новый жилой квартал застроен по модной ныне планировке — вразброс. Говорят, это способствует проветриванию. Донецк признан одним из самых благоустроенных и зеленых городов промышленной Европы, а может быть, и мира, что засвидетельствовано специальной грамотой. И все-таки он остается промышленным. Здесь предостаточно заводов, трубы которых порою «украшаются» радужными шлейфами дымов, в терриконах — складах пустой породы — перетлевает остаточный уголь и серный колчедан, источая вонючий газ-глазоедку. Правда, за последние лет десять терриконы выносят за городскую черту. Но остались старые. Впрочем, большинство из них уже отчадили свое — перегорели и лишь красуются египетскими пирамидами на радость местным поэтам, которых почему-то это исчадие вдохновляет на стихи:

В синей дымке терриконов...

И даже такое:

...девичьи груди, как терриконы.

Как бы там ни было, но новый стиль в архитектурной планировке нередко придает своеобразные оттенки оперативной обстановке, с которой вынуждены считаться работники милиции.

Разыскать дом № 97, где, по словам Дробова, размещалась контора участкового, было не так-то просто. За «спиной» дома № 87 — соседнего с магазином «Акация» — стоял дом № 33. А ниже его — двухэтажное здание без номера (столовая). Затем пошли по убывающей дома с номерами 90 и 88. А где же 89 и 86?

Не по душе Ивану Ивановичу такая чехарда. Он не мог взять в толк, по какому принципу создавалась чересполосица. Ищет Сергей лучом фар номер дома, а майор милиции Орач ворчит. Архитектурная аритмия пытается создать проветривание даже в застойные летние дни. Против самой идеи возражать глупо. Но почему все одиннадцатиэтажки, находящиеся в середине квартала, приписаны к улице Октябрьской, а соседствующие с ними пятиэтажки числятся за улицей Энтузиастов, хотя их надежно прикрыло собою, отгородив от этой улицы, огромное, смахивающее на недописанную цифру «5» здание кардиологического центра. И, наконец, почему нумерация домов, приписанных к Октябрьской улице, в рамках того же квартала, убывает по направлению к центру Пролетарского района, а нумерация домов, приписанных к улице Энтузиастов, в этом же направлении возрастает.

Местные жители, возможно, привыкли к подобной несуразице, приспособились к ней. А как ориентироваться в административных джунглях постороннему, да еще в ночное время? Заместитель начальника областного уголовного розыска на машине, и то, если бы участковый Дробов не вышел ему навстречу с фонарем, заблудился бы, как новичок в тайге.

— У нас тут порою и «скорая помощь» не может сориентироваться, — пояснил участковый. — Уж я им специальную схему составил, пользуйтесь, особенно в ночное время. Но как только шофер из новеньких, так и недоразумение. А путаница вся оттого, что мой участок — исторически сложившийся факт.

— Как так? — не понял Иван Иванович.

— Тут уживаются четыре эпохи, — пояснил Дробов.

Когда-то на этом месте лепились мазанки и хибары сезонных рабочих, которые приходили в Юзовку «заробыты». Но инженер-предприниматель Юз (отсюда и Юзовка), который возглавлял английскую компанию, не позволял пришлым «разжиреть»: ему нужны были постоянные рабочие. (Дай иному заработать — он тут же уйдет). Поселок этот назывался Овражий.

В начале первой пятилетки Овражий потрясла «культурная революция» — рядом с мазанками, смахивавшими на сурочьи норы, поднялись бараки. Сюда провели водопровод, а то ведь раньше воду привозили в бочках предприимчивые греки и продавали: копейка за ведро.

Поселок Овражий — особое государство со своим укладом, правами и неписаными законами, работник милиции сказал бы нынче: со сложной оперативной обстановкой. Традиции и обычаи, даже самые никудышные, в таких местах сохраняются десятилетиями, передаются из поколения и поколение...

Овражий в своем первоначальном виде состоял из задворков и закоулков. Не в состоянии были изменить эту планировку и бараки, которые «приспосабливались к местности». Первая настоящая улица — Прорезная — появилась здесь после войны, когда была объявлена война баракам. Прорезную заселили дома-«высотники» — трехэтажки и даже «небоскребы» — пятиэтажки. Со всеми удобствами: газом и санслужбами.

Вода в кране — холодна крайне,

Кран другой — не тронешь рукой.

Бульдозер перепахал мазанки и халупы. Засыпали перегоревшей породой с ближнего террикона овраг и построили на этом месте известный ныне на всю страну кардиологический центр, а неподалеку — великолепную школу на 1800 учащихся. С бассейном и спортзалом.

По другую сторону от «кардиологии», снаружи, прорубили в барачном мире улицу Энтузиастов.

— Все это хорошо, — сказал майор Орач участковому, — и высотные дома в расчете на проветривание, и больница, и самая современная школа, но надо же привести нумерацию домов на квартале к какому-то единому знаменателю.

— Я вам, товарищ майор, покажу мою переписку с райисполкомом по этому поводу. Роман в трех томах с продолжением. Я им про то, что безобразие с нумерацией создает нездоровую оперативную обстановку на участке, а мне в ответ: «Занимайтесь своими делами». Поработал я с десятидворными, вывели они людей на субботник. Написали на каждом доме с двух сторон название улицы и номер дома. Мне объявили за это выговор, а весной из краскопульта замулили всю нашу работу. «Нестандартные надписи». А стандартных нет и не предвидится, — сетовал участковый.

Иван Иванович понимал тревогу участкового. Было бы нелепостью сказать, что злоумышленники из сорока с лишним имеющихся в городе мебельных магазинов облюбовали «Акацию» лишь потому, что в квартале, где расположен этот магазин, в нумерации домов сплошная неразбериха! Но в том, что всякая путаница способствует возникновению беспорядка, а любой беспорядок — среда, где легче всего вызревает преступление, — в этом майор милиции был убежден. Только система, доступная контролю, может обеспечить правопорядок.

— Ну, что у нас нового? — поинтересовался Иван Иванович.

— Есть предположение, что в распоряжении гопстопников было два транспорта, — начал рассказывать старший лейтенант. Первый успех по выявлению машин был его заслугой. А о трудных, но славных победах мы всегда рассказываем с превеликим удовольствием, особенно тем, кто в состоянии оценить «виртуозность» операции. — О «Жигулях» бежевого цвета ДОР 18—15 вы, наверно, уже знаете?

— Имел честь познакомиться с их хозяином, — ответил Иван Иванович, с сожалением вспоминая обо всей истории с Лазней и его показаниями.

— Я считаю, что бежевые «Жигули» увезли тех двоих, которые вышли через центральный ход. Когда кассир выскочила из магазина и закричала: «Ограбили! Милиция!», водитель специально не опускал крышку багажника, чтобы не видели, кто в машине. Прыгнул на свое место и умчался и сторону дома номер девяносто один. А тот, кто напугал директоршу, вышел через служебный ход. За девяносто первым домом его ждали серые «Жигули». Есть у меня один дедок, в тридцать третьем доме живет. Первый раз он заметил серый «жигуль» еще двадцать седьмого. Попался «жигуль» ему на глаза и двадцать восьмого. Мельком видел мой дедок этот же транспорт и двадцать девятого в момент ограбления.

Иван Иванович думал о Лазне: «Так-таки увез. А впутывал-то в это черное дело совсем другого».

Богдан Андреевич говорил о багажнике: «Хлопнул, но не сумел закрыть». Причина: со страху, и не было времени на повторное «захлопывание». Кассир видела незакрытый багажник и его содержимое: сумку-сундук из брезента, ведро и «запаску». Запомнив детали, она не сумела рассмотреть, кто же был в машине. Сколько человек вместе с водителем: трое? Четверо? Ивану Ивановичу очень хотелось бы верить в версию, что увозил грабителей Лазня. Возможно, соучастники добирались до цели самостоятельно. Пока неважно, каким способом. Это выяснится позже. Главное в ином — Лазня увозил кого-то. «Двоих», считает дотошный участковый Дробов. Такому въедливому работнику верить можно. И Иван Иванович верит. Лазня приехал сам. По дороге случайно встретил знакомого, Александра Орача, вместе с которым когда-то работал. Тот попросил: «Подбрось до мебельного...» Сане для какой-то цели потребовались два поролоновых матраса. (Зачем — выяснится). Лазня согласился. А позже для отвода глаз описал внешность бородатого — им был Саня. Ловкий, коварный ход ушлого врага!

Увы... Чутье розыскника не принимало этой насильно навязанной версии. Зная, что ему «увозить» с места происшествия дружков с награбленным, не мог Лазня — не мог и всё тут, чувство самосохранения не позволило бы! — взять «на борт» такого опасного свидетеля, который тебя знает в лицо и по фамилии.

Было ясно одно: или Саня входит в число бородатых, принимавших участие в ограблении, что Иван Иванович для себя отрицал начисто, отрицал вопреки фактам, либо Богдан Лазня к ограблению магазина не имеет прямого отношения.

А косвенное? Зачем ему было создавать себе «железное алиби»?

— Есть у вас, старший лейтенант, хоть какие-нибудь сведения о том, как добирались преступники до магазина? Кто их привез?

Дробов удивился вопросу.

— Полковник Строкун такого задания не давал. А что, надо было найти таких свидетелей?

— Неплохо бы...

— Постараюсь.

— А пока давайте вашего свидетеля по серым «Жигулям».

— Сейчас подойдет. Взгляните, товарищ майор, на схему... Специально для вас составил.

Они зашли на «участок». Это была часть подъезда, отгороженная стенкой. Все всегда ходят с черного хода. Но в доме был и парадный. За ненадобностью его и переоборудовали под «участок». Дробов гордился своей конторой. Здесь висели плакаты в назидание правонарушителям. Стоял письменный стол образца военных лет, и несколько стульев вдоль стены. «А мебель дотошный старлей, видимо, собрал у жильцов, — догадался Иван Иванович. — Кто-то помог ее отреставрировать...»

Участковому бы кабинет на две комнаты, с солидной мебелью. Чтобы зашел посетитель и сразу почувствовал — перед ним представитель Советской власти, олицетворяющий собой незыблемость советского закона.

«Вот за границей...» Впрочем, как там, за границей, — майор милиции Орач мог судить только по зарубежным фильмам. Но он был убежден, что служба участковых инспекторов должна иметь более солидное техническое обеспечение: рацию, транспорт, контору... И жить инспектор должен на своем участке.

Схема места происшествия была выполнена Дробовым, можно сказать, с любовью. В три цвета. Она позволяла как бы подняться над местностью и обозреть оперативный район с птичьего полета.

— Двадцать седьмого апреля, — давал пояснения Дробов, — серый «жигуль» был замечен возле столовой, вот здесь, — показал он на кружочек, перечеркнутый крестиком. Рядом стояла дата и время: 14.00. — Это было в обеденный перерыв. Сюда пообедать нередко съезжаются водители. Столовая заводская, кормят неплохо и цены рабочие. В мебельном с четырнадцати ноль-ноль до пятнадцати ноль-ноль тоже обеденный перерыв. Двадцать восьмого апреля перед вечером те же «Жигули» стояли у четвертого подъезда дома номер восемьдесят семь. — Старший лейтенант постучал по второму аналогичному кружочку с крестиком. — Инкассаторы подъезжают к служебному входу в восемнадцать ноль семь, и от четвертого подъезда восемьдесят седьмого дома должно быть хорошо их видно. Серые «Жигули» стояли и двадцать девятого в восемнадцать ноль-ноль возле дома номер девяносто один.

Схема была выполнена профессионально: место стоянки «Жигулей» бежевого цвета помечено квадратиком, серых — кружочками. Каждый дом пронумерован, указано, как можно подъехать к магазину, к домам, как уехать, где выход на трассу, где повороты и даже где трамвайная остановка.

— Похоже, что серые «Жигули» — тоже действующее лицо нашей драмы, — решил Иван Иванович.

В это время на пороге «участка» появился высокий седой человек в длинном, давно вышедшем из моды макинтоше. Но на пенсионере несуразный балахон (говорят же, что мы ходим в маскарадных костюмах будущего века) выглядел вполне сносной спецодеждой. Может, потому, что был сшит по фигуре и в свое время ладно подогнан? Голову украшали (другого слова не придумаешь) густые, чуть волнистые волосы. Мало сказать седые — серебристые, а если уж быть совсем точным, — цвета степного ковыля — с его легкостью и пушистостью. Конечно, человека, которому за семьдесят пять, не назовешь красавцем: складки кожи на высокой, некогда «гордой» шее, мешки под карими, в прошлом острыми глазами. Но в благородстве старому интеллигенту, до сих пор пробегающему «десять кэме» по системе Амосова, не откажешь.

Одним словом, свидетель с первого же мгновения вызвал у Ивана Ивановича доверие. «Дети и пенсионеры — народ наблюдательный, — подумал он. — Такое углядят...»

На руках у вошедшего была небольшая черная собачонка с обаятельной мордочкой и умными глазами. «Презабавная зверушка», — отметил Иван Иванович.

«Презабавной» псинку делала белая реденькая борода — волосинки можно сосчитать — и белые «чулочки» на всех четырех тоненьких лапках.

Собачонка, удобно разместившаяся на руках хозяина, доверчиво лизнула его в щеку.

— Умка! — сказал вошедший. — Ну нельзя же вечно объясняться в любви, да еще в присутствии посторонних. В порядочном мужском обществе это не принято.

И собачонка, кажется, все поняла, свернулась черненьким клубочком на руках у хозяина.

— Новгородский, — представился свидетель, выделяя букву «д». — Арсентий Илларионович. Учитель на пенсии. — Он слегка поклонился Орачу.

— Присаживайтесь, Арсентий Илларионович, — показал Орач на стул возле обтянутого черным дерматином стола. — Поделитесь вашими наблюдениями.

Учитель сидел прямо, в спине не гнулся, видимо, это была привычная для него поза

— Я типичный пенсионер, — начал Новгородский. — Со стажем. Шестнадцатый год. Жену похоронил пять лет тому назад. Статистика утверждает, что женщины живут в среднем на восемь лет дольше мужчин, в Белоруссии даже на двенадцать. И хотя моя жена белоруска, но... — он выразительно пожал подвижными, худыми плечами, — нет правил без исключений. Есть у меня сын Петр. Есть чудесная невестка Настя. Двое внуков. Но они живут на другом конце города, так что в гости к старику наведываются раз в месяц. Помочь по хозяйству. А в остальное время общаемся с помощью телефона. Нетрудно догадаться, что я мечтаю о видеотелефоне. А пока единственным моим другом, моей привязанностью является Умка, — он погладил длинным пальцем за ухом собачонки и та, вскинувшая было голову, услыхав свое имя, вновь присмирела. — Живем по строгому расписанию: утром у нас первый моцион, затем в два часа дня, ну и вечерний променад уже после программы «Время».

Новгородский был словоохотлив, как все одинокие старые люди, истосковавшиеся по общению, но не надоедлив. Может, потому, что относился к своей судьбе с легкой иронией древних стоиков, никого ею не обременял, особого внимания к своим нуждам не требовал. Словно акация при дороге поздней осенью, когда у нее пожелтели листья. Никто их не собирает, как кленовые, и любимым не дарит. Увы, у человека одна жизнь, и надобно ее прожить... Как прожить — все мы знаем со школьных времен. Знаем, да не все живем по классическим канонам порядочности, милосердия и трудолюбия. И свидетельство тому — раскрытые и нераскрытые преступления.

Иван Иванович, внимательно слушавший старого учителя, невольно подумал, что рассказ о жене и сыне Арсентий Илларионович мог бы и опустить. Но тот заговорил о собачонке, о прогулке, и майор милиции понял — учитель привык к обстоятельности и сейчас обосновывает необходимость прогулок именно в 14.00.

— Мой Умка — мальчик шустрый. Пока я спускался с пятого этажа, он успел выбежать на улицу. Отметился возле угла своего дома, побежал к столовой... Прошу великодушно извинить за подробности, — обратился старик к Ивану Ивановичу, — но в них — завязка. Возле столовой, на небольшой площадочке, стояла машина серого цвета... Мышиного. Умка почему-то облюбовал переднее левое колесо. Передняя дверца была открыта, и шофер сидел, опустив левую ногу на землю. Ему было лет сорок с хвостиком. Желчного вида. Хмурый и весь какой-то недобрый, кожа на лбу необычная, болезненно сухая. Он кого-то ждал, смотрел в сторону Октябрьской улицы. Это та, по которой проходят трамваи, — пояснил учитель по давней привычке.

Иван Иванович слушал внимательно, не перебивая. Собеседник, как говорится, выходил «на главную магистраль», и тут важно было не упустить ни одной, на первый взгляд, даже несущественной детали. Впрочем, несущественных деталей в деле розыска и следствия не бывает.

— Поняв намерения Умки, облюбовавшего колесо, я было шикнул, но собачонка на меня не обратила внимания. И тут выскакивает из машины владелец с тяжелым молотком в руке — какое варварство! — и открывает охоту на провинившуюся собачонку. Запустил, как бумеранг. Слава богу, не попал. Умка отскочил в сторону, потом пронзительно залаял. Я и не знал, что он способен так неистово защищаться. Взял я Умку на руки, и правильно сделал: молодой человек, подобрав молоток, замахнулся на нас. Я начал было извиняться за Умку, но молодой человек не принял наших извинений, наговорил всяких гадостей. Гипертоником обозвал. Отвечаю: «Молодой человек, у меня давление юноши: сто двадцать на восемьдесят». А он: «Топай на полусогнутых». Уж эта современная молодежь! — Голос у старого учителя заскрипел, стал суровым.

— Современная молодежь тут ни при чем, — не согласился с ним Иван Иванович. — Вы же сказали, что этому невежде — за сорок. Далеко не комсомольский возраст.

— Нет, не говорите, — с энтузиазмом возразил Арсентий Илларионович, — в мое время... — он оценивающе посмотрел на Ивана Ивановича, определяя, видимо, сколько ему лет: — и в ваше тоже, невест «клевыми чувихами» не величали, на троллейбусных остановках в присутствии посторонних пьяно не целовались.

— Арсентий Илларионович, — заметил Иван Иванович, — во времена вашей юности и троллейбусов-то еще не было. Научно-техническая революция — это не только сверхзвуковые скорости, цветной телевизор и конвейерное производство бройлеров, но и переосмысление некоторых моральных ценностей. Покаюсь, мы с будущей женой бегали целоваться на железнодорожный вокзал, перед отправкой очередного поезда... А теперь можно сэкономить время: в парке, на скамеечке двое целуются, прохожие делают вид, будто не замечают.

— И вас это не возмущает?

— Сказать, что оставляет равнодушным, не могу.

— Нет-нет, я с этим не согласен, — бубнил старый учитель. — Уверен, что и у вас заскребло бы на душе, если б вы увидели свою дочь, лобызающуюся на виду у всех с каким-нибудь типом.

Тема древняя: отцы и дети.

Дочери Ивана Ивановича Иришке — восемнадцатый. Отец видел однажды вечером случайно, как она целовалась... Ну, не «с каким-то типом», а со своим знакомым, студентом политехнического. Он на два курса старше ее — она на первом. И стало отцу тогда горько и обидно. Обидно не за дочь, а за самого себя. Он в тот момент вдруг почувствовал себя стариком, у которого все уже позади. Сыну — двадцать восьмой; привел бы он в дом молодую женщину и сказал бы: «Моя». И обрадовался бы Иван Иванович: «Нет переводу нашему роду!» А вот дочь... Тогда ему хотелось закричать на весь дом, на всю улицу: «Спасите, люди добрые! Уводят со двора!»

— Заскребло бы, — признался он старому учителю. — Но не слишком ли мы придираемся к молодежи?

— А вы ее защищаете! — вскипел учитель.

— Я — милиционер, — признался Иван Иванович. — Я лишь констатирую факты и оцениваю их с точки зрения правонарушения. Официальных запретов на поцелуи в дневное время в парке, да и на троллейбусной остановке, нет. Как нет запретов на длинные мужские прически, на сногсшибательные юбки с разрезом до бедра и прочие атрибуты современной моды. Но мы с вами, Арсентий Илларионович, отвлеклись. Шофер, с которым не нашла контакта ваша собачка, видимо, из тех, кто уже побывал в местах не столь отдаленных. Если перевести на нормальный язык то, что он вам сказал, это прозвучало бы так: «Старик, чеши отсюда и побыстрее».

— И вы их еще защищаете! — продолжал возмущаться Новгородский.

— Арсентий Илларионович, «их» я не защищаю, «их» я разыскиваю. Но вы мне подбросили одну важную деталь: водитель серых «Жигулей» имел, видимо, в прошлом какое-то отношение к преступному миру.

— Нет-нет, прошу понять меня правильно, — запротестовал старый учитель, — я не говорил: «Жигули». Это Степан Емельянович так растолковал мои слова, — кивнул он в сторону смутившегося участкового инспектора. — Я сказал: «Серая машина». «Волгу» я определяю, «Запорожец»... А «Жигули» и «Москвич» для меня на одно лицо. Я бывший учитель биологии, и моя сфера далека от техники, тем более современной.

Иван Иванович был благодарен ему за такую дотошность. Это качество — во всем быть точным — весьма повышало ценность показаний старого учителя.

— Ну и как дальше протекали события? — поинтересовался он.

— Да никак... Мы с Умкой ретировались, оставив поле боя за противником.

— А на номер вы случайно внимания не обратили?

— Нет, в первый раз не обратил. Не до того было... Летит увесистый молоток в моего Умку! Представляете себе? У меня душа в пятки!

— Ну, а во второй?

— Второй встречи, можно сказать, и не было, я лишь наблюдал из окна. Двадцать восьмого... Захожу в кухню... Знаете, люблю побаловать себя чайком. Накануне невестка снабдила меня цейлонским и индийским. Правда, сорт второй и развесочная фабрика одесская. В газете как-то читал: грузинские чаеводы, чтобы выполнить непомерный план, начали стричь листья вместе с ветками... Невольно отдашь предпочтение импортному. Пусть и второй сорт, и развес одесский. Но, по крайней мере, без березовых веников.

Ивану Ивановичу хотелось поторопить старого учителя. К чему эта элегия о чае? Покороче! Самую суть! Но он боялся потерять доверие очень важного свидетеля. Чего доброго, замолчит, закроется, и тогда слова от него не услышишь. Майор милиции был самым внимательным слушателем.

— Словом, завариваю, — продолжал пожилой человек. — Ополоснул чайник кипятком, засыпал чай, залил. Ну и надо выждать пять-семь минут. Смотрю в окно и вижу — возле дома напротив, это восемьдесят седьмой по Октябрьской, — мой вчерашний знакомый. Топчется возле открытой дверки и смотрит куда-то назад, в сторону девяносто первого дома.

— Вы хотите сказать: в сторону мебельного магазина? — Благодаря схеме старшего лейтенанта Дробова Иван Иванович довольно четко представлял себе расположение ближайших к магазину домов и их нумерацию.

— Нет, Иван Иванович, — возразил учитель. — Я этого утверждать не могу. Магазин — всего лишь нижний этаж, а дом номер девяносто один — девятиэтажный. Но у меня создалось впечатление, что молодой человек с маленькими злыми глазами смотрел в ту сторону, где выезд с улицы Овнатаняна на Октябрьскую.

— Пусть так. Но шофер стоял лицом к служебному входу в мебельный магазин? — уточнял Иван Иванович.

— В общем-то, конечно, в ту сторону... Но я же говорил, что у меня почему-то создалось впечатление, что он высматривает кого-то гораздо дальше.

— Ну и что же? — поторапливал Иван Иванович учителя.

— Чай «созрел», я налил чашку, есть у меня такая... подарочная: «пей до дна» — граммов на шестьсот. И вернулся в комнату.

— А номер! Номер, Арсентий Илларионович! — воскликнул нетерпеливо майор Орач.

— Номер... Вернее, не сам номер, а буквы странные: «ЦОФ». Я еще подумал: «Центральная обогатительная фабрика». Первые две цифры — девяносто четыре... Так начинается телефонный номер у моего сына... Коммутатор. А остальное в памяти не сохранилось, — виновато признался старый учитель. — Извините, склероз... Болезнь мудрецов, которые все знают, но ничего не помнят.

— Арсентий Илларионович! Цвет машины, серия номера, две цифры... Да это же готовый адрес!

Иван Иванович тут же позвонил к себе в управление. Как и рассчитывал, Крутояров был на месте.

— Олег Савельевич, вы у нас специалист по Краснодарскому краю. Запишите... Машина мышиного цвета, скорее всего «Жигули», серия ЦОФ — первые две цифры номера: девяносто четыре... Владелец — и все о нем. Самым срочным образом! А что у вас нового?

— Звонил Строкун, — ответил Крутояров. — Гаишник оказался молодцом. Пришла ориентировка: задержать машину «Жигули», за рулем которой женщина. И тут через три-четыре минуты — она! Он опустил шлагбаум. У них там когда-то был санитарный кордон по ящуру. Кордон сняли, а шлагбаум остался. Видимо, по лености гаишник выходить из будки не стал. Поманил женщину-водителя к себе. Она пошла к нему с документами. А мужик, сидевший на месте пассажира, пересел за руль, включил скорость и протаранил шлагбаум. При этом он или еще кто обстрелял гаишника из автомата. Гаишник, уже раненый, стрелял ему вслед, но тот ушел. Женщина утверждает, что мужик подсел к ней в машину на Мариупольской развилке, сказал, что ему в Таганрог. Было по пути, и она взяла, чтобы не так скучать в дороге.

— А что говорит по этому случаю постовой ГАИ? — спросил Иван Иванович.

— Ничего. Он в бессознательном состоянии. Парню делают операцию в местной больнице, везти в Мариуполь было нельзя. Строкун спрашивал, что у нас по бородатому, я сказал, что есть «фоторобот». Похвалил: «Молодцы». Они там пытаются напасть на след умчавшегося «жигуленка», но пока безрезультатно... Может, что-то пропишется, когда рассветет.

— За ночь-то может умотать... — посетовал Иван Иванович.

И вновь засосало под ложечкой: «фоторобот» бородатого — это портрет Саньки...

Чем ближе подходил момент, когда надо было окончательно определиться с ситуацией, тем большая тревога охватывала Ивана Ивановича.

— Спасибо, — поблагодарил он Крутоярова. И, не удержавшись, предупредил: — Может оказаться, что наш с вами «бородатый» к происшествию с мебельным магазином не имеет никакого отношения.

— Как так! — удивился старший оперуполномоченный. Портрет бородатого, выполненный фотороботом по описанию Лазни, он ставил себе в заслугу и, конечно же, не намеревался отказываться от такого успеха.

— При встрече, Олег Савельевич. А сейчас — залетная с серией ЦОФ 94... — Иван Иванович положил телефонную трубку и сказал с напряжением прислушивавшемуся к его разговору учителю: — ЦОФ — серия Краснодарского края. Вот откуда, Арсентий Илларионович, машина мышиного цвета с водителем, смахивающим на старую крысу. На мебельном поживились заезжие. Таких у нас называют гастролерами.

Как говорится: два пишем — один в уме. Так вот этим «одним» в уме Ивана Ивановича был сын. «Санька к ограблению мебельного не причас-тен! Ограбили залетные, чужаки!»

— Когда это произошло? — Ивану Ивановичу важно было знать время.

— Когда? — задумался учитель. — Около шести. Может, без пяти — без семи... У меня в квартире четверо часов. Дань молодости. Ходики — первое наше с женой приобретение. Часы с кукушкой подарили мне, когда я уходил на пенсию. Мои любимые, каждый час напоминают тебе, что ты еще жив. Выскочит птаха и прокукует твое время. И чем ближе к ночи, тем больше она обещает. Я еще чаевничал, когда кукушка отсчитала мне полдюжины. Будильник тоже из тех времен, когда надо было допоздна проверять тетради, а утром вскакивать ни свет ни заря, чтобы успеть до школы сделать пробежечку в десять километров. И еще одни — современные, настольные. Тоже подарок. Но я их не люблю: они заводятся раз в семь дней, а это на неделю лишает меня удовольствия дотронуться до них. Заводишь — и вспоминаешь прошлое, людей... Отберите у пенсионера воспоминания — и останется у него одна злость на то, что он уже стар, немощен, а другие все еще молоды и здоровы... Вы знаете, почему некоторые пенсионеры на старости лет становятся желчными, анонимщиками? От зависти к молодым, к сегодняшнему дню. Пенсионер — это человек без будущего, у него все в прошлом. А живой должен приносить пользу живым. Хоть чем-то. Иначе он будет в тягость даже близким. По ночам меня посещают бредовые идеи. Вот одна из них: если бы я был писателем, я бы написал роман-памфлет о том, как один президент-диктатор, очень-очень старый, начинает термоядерную войну только потому, что все живущие на белом свете моложе его. Всё, чего он хотел, он достиг: власть, деньги. Но понимает, что его все ненавидят, в том числе самые близкие, ждут не дождутся его смерти. И он мстит всему миру — начинает войну, в которой гибнет земная цивилизация.

— Да... Сюжет вашей книги оптимистическим не назовешь, — согласился Иван Иванович. — Арсентий Илларионович, как по-вашему, мы не отвлеклись от главной нашей темы?

— Извините, но я очень много думаю, а поделиться мыслями не с кем. Сын — горняк, у него своих забот полный рот. Невестка — женщина с чисто женскими проблемами... — Он вдруг перешел на шепот: — Вы знаете, Иван Иванович, я бы на уровне Совета Безопасности принял обязательное для всех постановление: не ставить во главе государства людей пенсионного возраста... — Учитель взглянул на Орача и с тоской в голосе предупредил: — Только не считайте меня сумасшедшим.

— Нет, нет, я так не считаю, — поспешил заверить его Иван Иванович, у которого и в самом деле возникла мыслишка о некоторых странностях в характере старого учителя. — Я вас прекрасно понимаю: человек долгие годы никому ничего, и ему тоже никто ничего. И так не один год... А если ты нужен людям хоть чем-то, советом, добрым делом, сочувствием... Вот я вам благодарен... Теперь еще о третьем случае...

— О сегодняшнем? — скептически спросил учитель. — Совсем уже никакой не случай... Заводил будильник, смотрел в окно, думал о чем-то своем. Возле детского комбината — его еще называют детсадом — стояла серая машина. Может, кто-то приехал за ребенком? Ездят, балуют детей с раннего возраста, приучают к тому, что их ребенок особенный, вон за ним папа приехал на машине, а другие ходят пешком. Водителя я не видел, Завел будильник, поставил его на комод и отошел от окна. Куда потом делась эта машина, понятия не имею.

Старый учитель извинялся за то, что не может быть еще чем-нибудь полезен.

— Арсентий Илларионович! — успокоил его Иван Иванович. — Я вам чрезвычайно благодарен. Вы столько рассказали — на детективный роман хватит.

— Не люблю детективов! — признался старый учитель. — И Достоевского по этой же причине не читаю. Страсти-мордасти... Убил мерзавец старуху, и его совесть замучила. Так об этой черной, как оспа, совести — на весь белый мир. Конечно, старушка — не божий одуванчик, по ней самой плаха плакала — сколько она горя людям принесла своим существованием! Но не имеет права один человек судить и карать другого, этим правом может быть наделено только общество в целом. Я хотел сказать — суд, которому общество поручает себя защищать. За умышленное убийство надо наказывать строго. «И аз отмщение воздам!» А мы черную душу прославляем всеми средствами пропаганды: и кино, и телевидение... Не думаем о последствиях. Книга, написанная о преступнике, — все равно что речь защитника, который ищет смягчающие вину обстоятельства. И чем талантливее книга, тем она опаснее. Не могу простить Сереже Есенину, моему любимому поэту, этих дурацких слов: «В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей». Сколько они унесли жизней? Яркому герою, даже подлецу, молодежь стремится подражать.

Старый учитель был интересным человеком со своими четкими, возможно и ортодоксальными, но принципиальными взглядами.

— Арсентий Илларионович, в одном не могу с вами согласиться. Вы недооцениваете социальной роли детектива. Книги Флеминга о знаменитом супермене Джеймсе Бонде сформировали в Америке тот психологический климат, который позволил Штатам ввязаться в войну во Вьетнаме. Детектив на сегодняшний день — это не просто литература или зрелище, это острое идеологическое оружие, которым, увы, наши работники литературы и кино пока еще пользоваться не научились. Детектив читают тысячи, а смотрят по телевидению — миллионы: от подростка до академика. Вы Бернарду Шоу верите?

Старый учитель смутился:

— Как можно не уважать этого великого шотландца?

— Так вот, он назвал полицейский роман, то есть детектив, самой острой социальной литературой. Очень важно, каких героев воспевает детектив. Именно по этому сегодня можно судить о моральном облике общества.

— А без детектива нельзя? — язвительно осведомился старый учитель.

— Но нет смысла и отказываться от него. У каждой эпохи — свой стиль в искусстве. В наше время — это мемуары и детектив. И то, и другое построено на конкретном факте.

— А я предпочитаю образное осмысление этих фактов, — торжествуя свою победу над милиционером, подытожил учитель. — Я сейчас очень много читаю... Возьмите Астафьева... Его «Последний поклон» — это поэма в слезах о ранах Родины. А книги о войне Быкова! А ожившая история России Пикуля! Люблю Гончара со времен его «Прапороносців»[1]. А «Собор» просто потряс меня. Книга о нашей больной совести, о нашем недомыслии, когда уничтожаем свое прошлое, не понимая, что без прошлого нет будущего. У человека без прошлого не может быть чувства Родины. Убежден, что тот владелец серой машины, который запустил в Умку молотком, а меня обозвал гипертоником, как раз без этого святого чувства в душе.

— Если бы, Арсентий Илларионович, поподробнее о его внешности...

Учитель задумался.

— Конечно, он нас с Умкой зло обидел. Но все-таки встреча была скоротечной. И единственной. Но попробую. Я уже говорил: ему чуть за сорок, лоб — овальный, подбородок конусом... острым. Сухая кожа лица... Но главное — глаза. Злые. А от этих глаз и все выражение лица — злое, как у крысенка в капкане. Не говорит, а шипит, брызжет злостью.

— Нос? — задавал Иван Иванович наводящие вопросы.

— Нос? Наверное, острый... Не помню носа. Волосы темные, по самые плечи. На лбу — челочка. Почти до глаз...

— Одет?

— Без головного убора... Какая-то куртка нараспашку...

— Обувь?

— Наверное, ботинки... Да, конечно же, ботинки: когда я нагнулся, чтобы взять Умку на руки, обратил внимание на шнурки... Черные.

— Арсентий Илларионович, приглашаю вас вместе с Умкой к нам в управление: поможете фотороботу составить портрет внешности водителя, который запустил молотком в вашу премилую собачонку.

— Прямо сейчас?

— А что? Вас смущает время?

— Не столько время, сколько мой внешний вид. В этом макинтоше я выгуливаю Умку... Надо бы переодеться.

— Хорошо, заедем к вам...

Когда хорошее хуже плохого

Старый учитель биологии сказал в машине Ивану Ивановичу:

— Мне стыдно за свой возраст.

Орач не понял:

— Почему?

— Я у кого-то забрал годы... Средняя продолжительность жизни у нас в стране — для мужчин — шестьдесят восемь, для женщин — семьдесят пять. Но если долго живут старики, значит, рано умирают молодые и как бы отдают свои, еще не прожитые ими, годы нам, уже выполнившим свою биологическую задачу. А такие люди не нужны, они лишние. Заслуженные-перезаслуженные, но они ничего не производят, лишь потребляют. Общество стареет, и это нельзя считать положительным явлением. Поэтому геронтологам надо продлевать не жизнь вообще, а ее активную фазу. Как ни грустно признавать, но человек должен вовремя родиться и вовремя умереть.

Иван Иванович подумал о том, что проблема долгожития для Арсентия Илларионовича и в самом деле болезненная. То о президенте-диктаторе, затевающем войну на уничтожение человечества из-за ненависти к миру, который моложе его, а теперь вот это...

— Каждый из нас запрограммирован на определенный срок, так сказать, биологическая гарантия. И в пределах этого...

— Верите в судьбу?

— Если хотите, в какой-то мере. Я обратил внимание на вашу походку. Плавная, легкая. Пока еще все суставы у вас надежно смазаны: не скрипят, не заедают. Участковый говорил, что вы каждый день по десять километров...

— Со студенческой скамьи, — признался не без гордости Арсентий Илларионович. — Исключение — армия, фронт. Но там были свои нагрузки и перегрузки.

— А иной приклеен к дивану с телевизором, как жук-рогоносец в коллекции начинающего собирателя.

— Вы хотели сказать, рогач, — уточнил учитель-биолог. — Лукинис червус. Вредителем не является, а посему подлежит охране. Красавец с рогами оленя.

Иван Иванович просто так, к слову пристегнул «жука-рогоносца», а учитель биологии разглядел за этими словами нечто конкретное. И «паспорт» по-латыни выдал.

— Свою судьбу, пусть в природных пределах, мы с вами куем сами, — стоял на своем майор милиции. — И грех вам, Арсентий Илларионович, «катить бочку» на свою старость. Такие люди, как вы, — живая совесть народа, и вы уже самим фактом своего существования действуете оздоравливающе на окружающих. А вот тот, который охотился на вашу собачонку, из породы вредителей. И я лично буду только радоваться, если его век будет укорочен в вашу пользу.

Учитель смущенно улыбнулся:

— А вы — пламенный оратор и умеете убеждать.

Приехали. Иван Иванович завел учителя к себе в кабинет. Крутояров кому-то названивал. Громко кричал, что-то переспрашивал. «С Краснодаром...» — догадался Орач. Когда Крутояров освободился, он представил ему Новгородского:

— Главный наш свидетель: Арсентий Илларионович... Он имел честь мило беседовать с водителем серой машины в ту пору, когда тот был еще безбородым.

— Вы предполагаете? — Крутояров сомневался в новой версии, он верил в прежнюю: «Лазня и его бородач».

— Олег Савельевич, наши предположения и сомнения может подтвердить или рассеять только Арсентий Илларионович. Передаю его в ваше полное расположение, ведите в лабораторию. Вы же у нас специалист по фотороботам.

Задание конкретное, и Крутояров готов был его выполнить.

Отношения, сложившиеся между двумя майорами, сидевшими в одном кабинете, но занимавшими разные должности, дружескими не назовешь. Но это уже из области личных симпатий и антипатий, что же касается службы, то тут к майору Крутоярову особых претензий не предъявишь. Он был исполнителен, легко загорался первой идеей, но трудно расставался с ней ради другой. О себе говорил: «Я однолюб во всем».

Возможно, Ивану Ивановичу надо быть снисходительнее к человеческим слабостям подчиненного?

Крутояров безмерно любил только ту работу, которую выполнял именно он, считая ее самой важной для дела, основополагающей. И ни в гран не ставил все то, что делали другие.

— Не желаете взглянуть на «трех богатырей» Крутояровской работы? Фотолаборатория осчастливила.

После такой рекомендации отказаться от участия в вернисаже было невозможно.

«Трое бородатых». Портреты выполнены в плакатном, обобщенном виде, без индивидуальных черт. Иван Иванович знал, что это результат коллективного творчества. Авторами портретов были очевидцы событий в мебельном магазине. Сколько человек опрошено? Десяток? Два? Казалось бы, каждый должен был увидеть «свою» деталь и тем самым придать портретам неповторимость. Но дело в том (а в этом и беда), что все опрошенные видели то, что прежде всего бросалось в глаза: бородачи, в спортивных куртках, причем в одинаковых. Все происходило в считанные мгновения — однажды увидел, а проверить свои впечатления нет возможности, поэтому одинаковость затеняет остальное, и намять невольно усредняет приметы преступников, подгоняет их к стереотипу восприятия.

Возраст? Где-то 30—55 лет.

Глаза? Круглые... Выпученные от напряжения.

Только у одного из троих бородачей глаза оказались настолько особенными, что на это обратили внимание многие: очень злые, маленькие, прищуренные глаза.

Есть такой прием в плакатной живописи: с какой бы стороны ты ни глядел на плакат, под каким бы углом к нему ни стоял, глаза (или дуло пистолета) обязательно смотрят на тебя в упор.

Может быть, особенность впечатления от глаз одного из троих порождена пронзительностью злобного взгляда?

У двух остальных глаза на портретах были совсем не прорисованы. Лишь намек, как в древнегреческой скульптуре, которая сначала поражает не одухотворенностью выражения лица, а пустыми глазницами.

Одеты все трое одинаково: джинсы, кеды, куртки с тремя вшитыми разноцветными полосками на рукавах. У каждого в руках по спортивной стандартной сумке, из серии «молодежная» — черный саквояж, с каким в давние времена посещали больных земские врачи. Но у эскулапов саквояжи были из кожи, с жесткой ручкой, а эти из прорезиненной материи, на длинных лямках, чтобы можно было носить на плече.

У Ивана Ивановича защемило сердце: положи рядом с этими тремя бородатыми портрет, сделанный фотороботом по описанию Лазни, — и любой скажет: «Одна шайка-лейка!» Борода, сумка-саквояж на лямочках, куртка с сине-бело-красными полосками на рукавах. Единственное, что отличало Саню от остальных, — на ногах у него были кроссовки, импортные, на «липучках». Их ему недавно достала через своих знакомых Марина.

Портрет «Сани» был составлен в деталях, так что он выигрывал перед «плакатными» лицами троицы. Поэтому при осмотре внимание свидетелей привлечет прежде всего его портрет. И все известное им об ограблении мебельного они невольно свяжут с этим портретом. Такое заблуждение может иметь пагубные последствия для Сани.

А что, если Арсентий Илларионович, увидев все четыре портрета, под комментарий Крутоярова (а уж тот, зараженный навязчивой идеей, что бородач, описанный Лазней, — непременный участник ограбления, а возможно, что и главарь, постарается все расписать в красках), потеряв свою объективность, опознает в бородатом «Сане» своего безбородого обидчика, который запустил в собачонку Умку молотком? Совершив под впечатлением внешних факторов ошибку, он будет на ней настаивать и тогда, когда начнет создавать с помощью фоторобота портрет водителя серой машины с номерным знаком ЦОФ—94.

Иван Иванович непременно покажет старому учителю биологии все четыре фотопортрета, но позже, когда Арсентий Илларионович вернется с Крутояровым из лаборатории.

Иван Иванович убрал портреты «трех богатырей» к себе в стол, туда, где лежал портрет «Сани», и перевел разговор на другую тему:

— Что по серой машине?

Крутояров начал описывать трудности, с которыми столкнулся при выполнении задания, и как он лихо выкрутился в, казалось бы, безвыходной ситуации.

— Связь называется! Ночью и то едва дозвонился. Ни черта не слышно. От крика охрип. — Он продемонстрировал, как осел его голос от натуги. — Сделал запрос. Позвонят, ребята будто надежные. А нет — напомню.

Крутояров любил комплименты. Он и сейчас набивался на похвалу. Явно хотел произвести впечатление на «клиента», с которым ему предстоит работать. Иван Иванович похвалил его:

— Олег Савельевич, да лучше вас в управлении никто бы не справился с этой работой. Благодарю!

Крутояров преобразился, ночная усталость исчезла с лица, в плечах раздался, появилась строевая осанка во всем его облике.

«Силен человек своими слабостями», — невольно подумалось Ивану Ивановичу.

Крутояров вежливо пригласил с собой учителя. На пороге обернулся и предупредил:

— Товарищ подполковник, жена звонила. Говорит: «Сын нашелся»... Он что, малолетний? Потерялся...

— Да уже двадцать восьмой. Такие порой теряются еще надежнее.

«Я у него стал уже подполковником», — подумал Иван Иванович. Крутояров всегда с удовольствием подчеркивал, что они оба «в одной весовой категории», и называл за глаза своего начальника «мой майор». А вот сейчас, еще до официального объявления приказа, повысил Ивана Ивановича в звании и тем самым как бы поставил его над собою.

Санька нашелся — это и тревога, и успокоение одновременно. Сейчас должен состояться самый важный разговор. Но освободит ли он отца от тяжести, осевшей на его сердце?

Иван Иванович позвонил домой.

— Доброе утро...

— Доброе, Ванюша, — отозвалась Аннушка. — Саня-то, оказывается, и не пропадал. Позвонил с вечера, трубку подняла Иришка. Сказал: «Я у Генераловых, задержусь». Ни меня, ни Марины дома не было. Иришка ушла. Вернулась поздно, говорит: «В библиотеке задержалась». Знаю я эти библиотеки до часу ночи... Пришла, легла спать...

«У Генераловых...» На какое-то мгновение боль в сердце ослабла. Но тут же всплыла новая тревога. «Сейчас у Генераловых... А вчера в восемнадцать ноль-ноль где был? В мебельном? Лазня тоже в 18.25 находился уже в шахте, зарабатывая «железное» алиби».

— Не звонил... с утра-то?

— Отец! — возмутилась Аннушка. — Ты на часы глянь.

Он посмотрел: четверть седьмого. А у него такое ощущение, будто и ночи-то не было, до сих пор продолжается вечер, который принес столько тревог и сомнений.

— Я еще немножко тут подзадержусь...

«Немножко» — это до вечера?

Он представил, как жена сидит на кровати, подобрав ноги, этакая клушка-хлопотушка в розовой ночной рубашке до пят, которую ей сшила сестра Марина.

Кроме пальто, в доме все было сшито умелицей Мариной: от занавесок до модняцких брюк для Ирины и рубашек для мужчин. Аннушке — сорок второй. Она жила двумя великими проблемами: как бы повкуснее накормить всех, а самой... похудеть. Первое у нее получалось отлично. Одних борщей в ее меню двадцать восемь наименований. А какие блины! И с чем только она их ни ухитрялась делать: с мясом, творогом, медом, топленым маслом, со сметаной, с вареньем... А какие сырники! Во рту тают. А тушеные овощи! А всякие деликатесы! Саня был бесцеремонен с мачехой. Отодвинет тарелку: «Сыт покуда — съел полпуда». И тут же встанет из-за стола. «Посидел бы... — осторожно просила Аннушка. — Другие еще едят». «Помочь не могу», — со скрытым намеком говорил парень. А если Аннушка начинала потчевать кулинарной новинкой, на которые была таровата, он с усмешкой говорил: «Я — не подопытная свинка».

Ивану Ивановичу был неприятен такой тон, но он старался не разжигать семейные конфликты. «Положи-ка, мать, мне еще кусочек», — говорил, протягивая тарелку. Аннушка, глотая слезы, вознаграждала мужа от всей души. Он ел и нахваливал.

Аннушка свято верила в древнюю истину, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Следовательно, хороший аппетит мужа — верный признак любви.

Иван Иванович старался ее не разочаровывать. И если бы не его хлопотная работа, разнесло бы его, как рождественского борова. А так — держался в пределах. А вот сама Аннушка норму в этом плане перевыполнила. Не так чтоб уж очень, но все же... Она завидовала сестре: «И ешь ты не меньше меня, а фигура — как у Иришки...» Марина отшучивалась: «Порода во мне малопродуктивная: не в коня корм».

...Иван Иванович прекрасно понимал: сколько бы ни оттягивал, а встреча с Саней необходима. И чем раньше — тем лучше. Прямо сейчас, пока Крутояров колдует с учителем над портретом владельца серой машины с краснодарскими номерами.

Но звонить на квартиру академику в половине седьмого не совсем удобно. Трубку наверняка снимет Екатерина Ильинична. А после вчерашней встречи... Ошибся розыскник, за неимением ничего путного — набросился на первый попавшийся манок. Конечно, и Генералова хороша! Как она обошлась с работником ГАИ! Можно сказать, по-хамски. Выставила из квартиры с барской вежливостью. А ее машина, оказывается, во время ограбления магазина где-то «гуляла», по крайней мере, в гараже ее не было. Подобный случай подлежит проверке. Но как же! Заела нас кошачья гордость: «Меня! Генералову — проверять?! Не принимала ли я участия в «гоп-стопе»! Идиотизм!!!»

В вашем понимании, Екатерина Ильинична, возможно, что и идиотизм. Но проверяется десять версий. И вот одно из предположений заинтересовало работников правопорядка. В остальных девяти случаях приходится приносить извинения.

Как говорится, и слава богу, что Генералова со своей машиной оказалась в числе тех девяти.

Иван Иванович набрал номер квартиры, но долго не решался отпустить диск на последней цифре. В такую рань тревожить порядочных людей... Неблагодарнейшая работа. Но что поделаешь! Пока среди преступников не появится мода: согрешил — и тут же с повинной...

Трубку подняла Генералова.

— Екатерина Ильинична, прошу извинить. Вас беспокоит Орач-старший. Где-то там у вас Орач-младший. Нельзя ли...

— Иван Иванович, — весело отозвалась Генералова, — можно и, пожалуй, нужно. Саня тут такие страсти-мордасти рассказывает об ограблении мебельного — жуть берет! Как в кино! Крупным планом: «Рука с автоматом поднялась, и зрачок дула уперся ему в грудь: «Ни слова, сэр! Если вам дорога ваша жизнь, как память». Викенти-ий! — позвала Екатерина Ильинична мужа. — Где Александр? Тут его к телефону. Срочно! Безотлагательно. — У Генераловой было игривое настроение. — Сейчас его доставят, — оповестила она. — Иван Иванович, а вы нам с Викентием Титовичем не доставите удовольствия видеть вас сегодня после пятнадцати ноль-ноль? Академику — семьдесят два. Будут только свои, самые близкие. Дата не круглая, и, потом, Викентий Титович поклялся на Библии, что после семидесяти — никаких торжеств. «Поздравлять старика с очередной годовщиной — насмехаться над возрастом», — считает он.

— Извините, Екатерина Ильинична, вынужден отказаться, — искренне признался Иван Иванович. — Для меня все еще продолжается вчерашний день.

— И грозится перерасти в завтрашний, — в тон ему проговорила Генералова. — Вот и Александр...

Сын взял трубку.

— Папка, я тебя вчера вечером искал-искал... Домой позвонил, Иришка сказала: «Не видела». Дважды звонил на работу. Вначале телефон молчал, потом трубку поднял кто-то чужой...

Звонил... Искал...

— Спросил бы Крутоярова: где отец? Оставил бы свои координаты, передал бы: когда майор Орач появится, пусть обязательно...

— Неприятный тип, — заключил Саня. — С ехидцей...

Голос у Сани спокойный, ровный, его тональность не исказила даже досада, промелькнувшая в последних словах. Такова уж его манера: давать оценки людям точные и образные. Со стороны это порой коробило, но свои, близкие, знавшие щедрость его души, привыкли к внешней резкости и грубоватости.

Саня был в своем обычном репертуаре, и это успокаивало отца.

— Мы тут, — продолжал Саня, — два Александра, академик и Екатерина Ильинична под руководством Матрены Ивановны субботник по уборке территории организовали. Сад обрезали, прошлогодний мусор в террикон сгребли и сожгли. Клумбу обновили.

«Традиционное предмайское мероприятие в большом хозяйстве Генераловых», — вспомнил Иван Иванович. И как это он сразу не догадался? Позвонить бы вечерком... Если Саня в эти весенние дни был в городе, он непременно принимал участие в субботнике.

— Нам надо встретиться.

— Я же тебе сказал, что еще с вечера...

— Собирайся! Сергей подъедет.

— Выхожу. Я уже умылся.

Иван Иванович услыхал, как хозяйка запротестовала:

— А завтракать? Мы с Матрешей пирожки наладили. Твои любимые.

— Екатерина Ильинична! Пирожки! С мясом! И чтобы я упустил? За кого вы меня принимаете? Четыре штуки — с собой: по два отцу и сыну.

Ивана Ивановича съедало нетерпение. Ждать, пока Сергей съездит к Генераловым и привезет Саню, было невмоготу. Он решил: поеду сам.

Сидя в машине, вспоминал короткий разговор с сыном. «Мы тут, два Александра...»

Кто же этот «второй» Александр? Майор милиции напрягал свою память, но вспомнить не мог.

«Александр... Александр... Кто таков?» Со слов сына он знал все окружение академика. Но «второго» Александра припомнить не мог. И это его почему-то нервировало.

Саня с Генераловой ждали машину возле ворот.

Иван Иванович открыл переднюю дверцу, чтобы сесть на заднем сидении вместе с сыном. Генералова поздоровалась. Озорная, веселая. В глазах — смешливые чертики. Вся словно на пружинах: пританцовывает от внутреннего нетерпения. «Сколько же в ней пылу-жару!» — невольно подивился он.

— Иван Иванович, — озоровала Екатерина Ильинична, взяла Саню за руку, как воспитатель детского сада перед тем, как перевести ребенка через опасный перекресток, — передаю вам из рук в руки! Но с возвратом. Александр, надеюсь, вам не надо напоминать о вежливости королей?

— ...которые не опаздывают...

Она привычно чмокнула его в щеку. Иван Иванович случайно перехватил взгляд сына, потупившего глаза в землю. Сколько в них было тайного страдания!

Ему стало неудобно: подсмотрел чужую тайну. И в то же время по сердцу полоснула мужская обида за сына: если он до сих пор страдает, то «сестринский» поцелуй, словно ушат воды на пылающую нефть, лишь усиливает неудовлетворенную страсть. С умыслом или по привычке мучит опытная женщина привязанного к ней сердцем парня?

— Екатерина Ильинична, верну. Непременно верну. Только когда — пока не знаю.

Машина тронулась с места. Саня раскрыл «тормозок», переданный Екатериной Ильиничной: горячие, душистые пирожки. С ладонь каждый.

— Угощайся! Матрена Ивановна сработала. Вкуснотища! Мясо с капустой.

«И в самом деле...»

Иван Иванович взял один. Печенюжка обжигала пальцы. Он почувствовал голод. Разломил пирожок и стал дуть на него.

«Вот сейчас...» Должен был наконец состояться долгожданный разговор.

— Ты знаешь, я во время ограбления был в мебельном, — начал Саня.

Иван Иванович кивнул головой: «Знаю».

Саня удивился:

— Откуда?

— Как же это все случилось?

— Анекдот!.. — Саня не замечал тревоги отца, он был оживлен, даже, пожалуй, весел. — Екатерина Ильинична как-то выразила желание приобрести два поролоновых матраса для шезлонгов. Во дворе у них что-то вроде солярия. Ну, и шезлонги... Встречаю возле Центрального универмага мужичка — несет поролоновый матрас. «Где брал?» — «В мебельном, в «Акации». Я туда автобусом. На переезде затор. Водитель открывает двери: «Кому не терпится». Я решил: пешком — быстрее. Вышел из автобуса. Очередь из ожидающих машин — километра на два. А тепловозик освобождать переезд и не собирается. Иду я, иду и вдруг вижу знакомую физиономию: сквозной бригадир из «Три-Новой».

— Лазня? — уточнил Иван Иванович.

— Он, — подтвердил Саня, не очень удивленный осведомленностью отца. — Я думал, что найду «колеса» возле мебельного, в крайнем случае, отвезу матрасы трамваем. Нетяжелые. А тут — такой случай. Объясняю: «Так и так, для Екатерины Ильиничны». А для нее полшахты готовы в лепешку расшибиться, особенно из кадровых, из тех, кто с первых дней работает.

Пока все, что рассказывал Саня, полностью совпадало с показаниями Лазни. Встреча случайная, на закрытом переезде. Иван Иванович уже прикидывал, что к чему, как проверить слова Сани. Первое: факт затора на переезде около шести часов. Стояло множество машин — найти водителей... Второе — факт поездки в автобусе. Шофер должен подтвердить: открывал двери, выпускал на переезде желающих. Машина застряла, а остановка — по ту сторону переезда. Он открыл дверцу: «Кому не терпится...»

Иван Иванович не спускал с сына взгляда. Никакой тревоги в поведении Сани не проскальзывало.

— Ты хорошо знаком с Лазней? — поинтересовался он.

Саня не сразу сообразил, что ответить.

— Я же тебе говорил: на одном участке работали. Полгода... Богдан — мужик оригинальный. Записывай все его словечки и мысли — на книгу наберется.

— Мышек подкармливал в шахте — это он?

— Ну да! — обрадовался Саня, что отец помнит его побасенки о друзьях-соратниках.

— А кто кого «зацепил», увидел первым?

— Я шел вдоль сплошного забора из машин. Чертыхался: так плотно стоят — не проскочишь на другую сторону. И где-то уже неподалеку от самого переезда вижу в «жигуленке» знакомую фигуру: молодую лысину на длинном тычке. Богдан свет Андреевич собственной персоной! И понял: проблема транспорта решена. Подошел. Стучу ладошкой по стеклу. Богдан открывает дверцу. Рот — до ушей, хоть завязочки пришей. «Садись, горный. Был бы из тебя добрый шахтер, да махнул стоящее дело на стул в кабинете. Оттарабаню куда прикажешь». Объясняю, мол, два поролоновых матраса для Екатерины Ильиничны. Он отвечает: «Слов нет... Правда, хотелось подзаправиться бензинчиком. Но перетерпим».

— Значит, вы друг друга знаете хорошо? — попросил Иван Иванович еще раз уточнить важную деталь, с которой начиналось расхождение в показаниях Лазни и Сани.

Сын удивился:

— Папка, ты что? Я же только что...

Положив руку на колено Сане, Иван Иванович сказал:

— Твой папка — майор милиции, который расследует преступление. А ты был там рядом в самый кульминационный момент. Слоном, детали происшествия.

Сын улыбнулся. Он все понял. А улыбался Саня редко. Вот хмурился часто. И тогда схлестывались густые брови, черным росчерком отсекая высокий ходановский лоб от остальной части лица. Это была характерная примета Александра Орача. Иван Иванович любил редкие мгновения просветления сына.

— Детали... — Он продолжал улыбаться. — О матрасах я уже говорил. Отоварился и бросил покупку к Богдану на заднее сидение. Вернулся в магазин.

— Зачем? — поинтересовался отец.

— Есть там гостиный гарнитур египетской работы. Красивый, ничего не скажешь. Тридцать тысяч. Овальный стол. Причем не раздвижной. Махина! На двенадцать персон. Стулья. Два длинных бара-буфета и столик на колесиках. Все инкрустировано ценными породами дерева. Я подумал: кто его купит? В коммунальную квартиру такую громаду не втиснешь, для него нужен специальный зал. Спрашиваю продавщицу: «Кто у нас в стране, кроме подпольного миллионера Корейки, может купить такую вещь?» Она отвечает: «Кто именно, не интересовалась, но этот — шестой и последний, а пять уже продано». Тебя, майора милиции, такой факт не интересует? — спросил Саня.

Вопрос смутил Ивана Ивановича своей неожиданностью. Магазин продает дорогую вещь... Вот если бы ее украли — тогда это было бы по его части. А купля-продажа, даже если она незаконная, это, скорее, по линии ОБХСС. Розыск занимается исчезнувшими преступниками. И только.

Но отвечать сыну на вопрос надо. Что он может сказать? Со времен Остапа Бендера и Корейко подпольных миллионеров не убавилось — истина, требующая для своего подтверждения статистических данных. А таких в распоряжения майора милиции Орача не было.

— Почему бы такую оригинальную вещь не приобрести, к примеру, академику Генералову? — предположил Иван Иванович. — Места для гарнитура достаточно, если объединить две смежные комнаты. Зарплата у академика вполне приличная. Кроме того, его монографии издаются за границей...

— Только за такие издания советский ученый почти ничего не получает.

— Ну хорошо, нет крупных гонораров — бывают заграничные командировки, — пытался Иван Иванович укрепить материальную базу Генераловых. — Есть, наконец, люди, которые годами работают за границей и прилично получают.

— Начнем с того, товарищ майор милиции, что из заграничных турне денег не привозят, их предпочитают тратить там. А перепродавать шмотки академику не к лицу. И второе: для тех, кто долго работал за границей, есть специальные магазины типа «Березка», где товары отпускаются по чекам Внешторга. А обеденный стол египетской работы продается в «Акации» за обычные советские деньги. Согласись, что это не те, которые зарабатывают где-нибудь в Алжире или в Конго.

— Соглашаюсь, — признал Иван Иванович правоту сына. — Но прошу учесть, что у Генераловых нет детей, как, например, у Лазни: трое. Каждому по фирменным джинсам — это уже разорение.

— Ты о Богдане не беспокойся, у него заработок — на зависть министру. Но и у него в доме египетских гарнитуров стоимостью в тридцать тысяч нет. Наши девчонки с геологического, — продолжал возмущаться Саня, — ходят на практику в ювелирный магазин. Кристаллографию осваивают: бриллиантовая «двойка» — запонки и брошь для галстука — двадцать тысяч. Для кого это все? В романе грузинского писателя Нодара Думбадзе чайный король, который добавлял в чай всякую «травку» для вкуса, обещал секретарю райкома «за услуги» семьсот тысяч! Откуда у него такие деньги? Но если взятка почти миллион, то какой «навар» рассчитывает получить «заинтересованное лицо»? — требовал Александр Орач. — Приписки, завышение сортности. Государство платило за то, чего на самом деле не было, а мы покупали чай из мочалы. Сколько перепадало «заинтересованным лицам»? И сколько было этих «заинтересованных»?

Орачу-старшему ответить нечего. Не читал он романа Думбадзе. Но сработал в нем профессиональный инстинкт самозащиты:

— Роман — произведение художественное, автор имеет право на обобщения и гиперболизацию.

— Любить человечество гораздо проще, чем одного конкретного человека, нуждающегося в помощи, осуждать преступность как таковую — тоже дело почетное. Но попробуй вскрыть причинные связи чайного короля, который давал взятку, с теми, кто ее брал. Кто помогал давать и брать? И откуда взялась наличность в миллион? Такая сумма не в каждом банке имеется! Найди ответы на эти и аналогичные вопросы — и некому будет покупать столики по тридцать тысяч и запонки по двадцать, незачем будет грабить мебельные магазины. Остап Бендер мучился, как израсходовать миллион, полученный от гражданина Корейко. Ох, трудное это было дело в ту пору. Или, к примеру, в кинофильме «Акселератка»: барышник, спекулировавший крадеными автомашинами, говорит: что нельзя купить за деньги, то можно купить за большие деньги. А что нельзя купить за большие деньги, можно приобрести за очень большие. Это сказано с телеэкрана на сто пятьдесят миллионов зрителей. И все понимают, что если за «очень большие» деньги можно купить недоступные простым смертным удовольствия, то обязательно найдутся такие, которые ради денег пойдут на все. Пока есть стимул — преступления не изживутся, их совершали и будут совершать. И никакая система наказаний не поможет. Чем выше искушение — тем изощреннее само преступление, ибо сладостен запретный плод.

— С проблемами приписок и взяток я в своей практике розыскника не сталкивался, — вынужден был признаться Иван Иванович.

Саня вновь ринулся в атаку:

— Где могут спокойно процветать диспропорции между буквой и духом закона, там обязательно приживется «волевое решение», как принято у нас говорить, когда человек, отдающий обязательные для других приказы, не отвечает за экономические результаты своих распоряжений. Система хозяйственного механизма, в котором главным двигателем является неконтролируемое волевое решение чиновника любого ранга, ведет к диспропорциям в развитии народного хозяйства. На «волевом решении» живится система: «Я — вам, а вы, соответственно, мне». При таком психологическом климате взятки — вполне естественное состояние. Но где-то надо взять деньги на подношения, и в ход идут приписки. «Тысяча тонн чая сверх плана!» А за счет чего? Добавляют травы для «аромата», а на практике — мочала. И чем масштабнее такие приписки, тем внушительнее благодарность «нужным» людям. Таким образом должностное преступление получает статус «умелого руководства», и все майоры милиции оказываются перед этим бессильны.

Понимая правоту сына, отец тем не менее не мог с ним согласиться.

— Александр! — воскликнул Орач-старший. — Ты юродствуешь и кощунствуешь!

— Нет, отец, просто мы разучились называть вещи своими именами. Нас пугает не только правда, но даже ее двоюродная сестра — откровенность между двумя близкими людьми, вот как у нас сейчас с тобою. Ты о чем-то хочешь меня спросить, но не осмеливаешься и ходишь вокруг да около. Я из-за этой твоей скрытности раздражаюсь и возмущаюсь.

Да, он, майор милиции, ходил вокруг да около, и Саня это почувствовал. Но как спросить сына: «Ты грабил мебельный? С кем?»

Саня ниспровергал. В ином случае Иван Иванович резко одернул бы сына: «Ты будущий кандидат геологических наук, поосторожнее на поворотах! Нам не нужны критиканы, готовые разрушать святыни лишь ради разрушения!..»

Майор Орач терпеть не мог краснобаев и болтунов. Но сейчас Саня говорил о том, о чем не раз задумывался и сам Иван Иванович. Дорогие предметы роскоши... Для кого они?

Лазня принадлежит к одной из самых высокооплачиваемых категорий трудящихся в нашей стране. Пусть он поднатужится и будет откладывать в месяц пятьсот рублей. За год это шесть тысяч. За десять лет — шестьдесят.

Но кто-то строит особняки, торя дороги-подъезды к ним сквозь горы, леса и реки, кто-то их потом продает, а кто-то и покупает, и не за шестьдесят тысяч, а гораздо дороже. Но если гражданин Эн продал такой особнячок гражданину Эн-Эн, то денег в обращении не убавилось... И, может быть, прав Саня: не будь всего этого — обеденного стола за тридцать тысяч, запонок за двадцать, королевских особняков — не было бы и крупномасштабных взяток, не было бы дерзких, с применением автоматического оружия, ограблений мебельных магазинов, где водятся чеки Внешторга — валюты повышенной покупательной способности.

— О нелепостях жизни, Саня, мы поговорим чуть позже. А сейчас о том, чему ты был свидетелем...

— Немногому. Стоим с продавщицей, калякаем о том, кто может купить обеденный стол египетской работы, и вдруг предупреждение: «Жизням покупателей ничего не угрожает, но по движущимся целям стреляю без предупреждения!» Не знаю, кто как, а я лично поверил: стреляет по первому подозрению. Уж очень внушительный голос.

— Каков бандит был на вид?

— Я всего видеть не мог, стоял ко входу спиной. Но передо мною был трельяж. И одна створка повернута так, что в зеркале я видел руки, сжимавшие автомат. Скорее, даже не автомат, а самоделка. Ствол и круглый диск. Рукоятка — как у пистолета. Но я все время смотрел на руки. Две ручищи! На фалангах пальцев — густая рыжая поросль. Самопал держит ловко, умело. Продавщица, с которой я беседовал, стояла ко мне лицом. По идее, должна была бы кое-что видеть. Но, боюсь, ей помешал страх. Побледнела, чувствую, сейчас сознание потеряет. Говорю: «Крепитесь, милая. Помешать им мы с вами не сможем, они свое возьмут». Поддерживаю ее под локоток и чувствую — у нее ноги подгибаются. Когда все закончилось, на улице закричали: «Ограбили! Милиция!» Я усадил продавщицу на стул. Хотел напоить водой. Спрашиваю, где тут у вас графин или кувшин? Она машет куда-то в сторону: «Там!» Пошел в указанном направлении. И вижу в окно: Богдана с моими матрасами на месте нет. Чертыхнулся, вышел на улицу. Еще подумал: «Стоял под самым магазином — и продолжал бы стоять. Нет же, сорвался... Видать, тоже со страху». Потом я звонил ему домой. Жена — злая-презлая. Спрашиваю, не знает ли, где Богдан Андреевич, она ка-ак рявкнет на меня: «Что, выпить не с кем?!»

Они приехали в управление. Крутояров с учителем биологии еще не вернулись из фотолаборатории.

Иван Иванович показал сыну на стул.

— Садись.

Извлек из ящика стола портрет бородатого, выполненный фотороботом, и положил перед собой обратной стороной.

— Есть предположение, что Лазня на своей машине увез двоих, принимавших участие в ограблении, — сказал Иван Иванович.

Саня, ухмыльнувшись, отрицательно покачал головой:

— Богдан — работяга. Для него нет большего удовольствия, чем обскакать всех на белом свете — пройти выработку быстрее и «репернее» — то есть строго по реперам. Ты бы видел его глаза, когда он рассказывает о шахте! Они светятся. С такими глазами и без светильника в глухом забое не пропадешь. У него никакой жадности к деньгам. «Богдан, займи!» — Если своих нет — возьмет для тебя у другого. Душа! Он весь наружу, весь открыт. — Саня подумал и добавил: — Для друга и врага... Для плохого и хорошего.

— Хочешь сказать — для подвига и преступления? — переспросил Иван Иванович.

— Можно и так. Его мир со всеми плюсами и минусами четко вписывается в понятие «шахта». Остальное — как приложение. Даже семья, если хочешь.

Вначале и у майора милиции Орача было такое же «романтическое» представление о Лазне. Особенно после его откровенного признания, как он организовывал себе в шахте «чистое» алиби. Но потом начали проступать такие детали — деньги, найденные в гараже, разговор Пряникова с женой Богдана Андреевича: «В тряпочку — и выброси», которые резко изменили его мнение о Лазне.

— А если бы кто-то попросил его о простой услуге: «Богдан, я кое-что должен взять в мебельном... Подскочи к шести. Но без опозданий». Богдан, не ведая ни о чем, подъехал. Вышли двое. Один его знакомый, второй — знакомый знакомого. «Поехали». А тут — крик: «Ограбили!» — предложил Иван Иванович свою версию. — Клиентов где-то высадил, долю получил и — в шахту, организовывать алиби...

Саня глянул отцу в глаза и подавленно признался:

— Пожалуй, это в его характере. Ребята рассказывали, еще на Ливинской шахте... Кум попросил у него пять тысяч — на машину не хватало. Своих таких денег у Богдана не было, на книжке всего полторы тысячи. Снял все до копейки и еще занял три с половиной тысячи у помощника начальника участка. Осчастливил кума. Пришло время платить долги — кум хвостом вертит. Разбил свою машину, по пьяному делу чуть всю семью не угробил. И говорит Богдану: «Какие деньги? Может, ты кому-то другому одалживал, а с похмелья запамятовал? Покажи мою расписку...» Богдану и в голову не могло прийти, что надо было требовать какой-то документ с близкого человека, у которого он крестил сына. «За пять тысяч продать совесть, Иуда Искариотский!» А помощник начальника участка придерживался иных житейских принципов: табачок — на всех, а жена — у каждого своя. И если хочешь потерять друга — займи ему в долг, причем побольше. Помощник начальника участка принес в суд Богданову расписку. А тот и не отрицает: «Брал. Для кума. Но кум не возвращает, клятый». У суда решение простое: «Брал — верни. А с кумом регулируй свои отношения сам. Хочешь — подавай на него в суд». Не подал. Набил спьяну морду сквалыге, и на том дело кончилось. И что же?.. Каким был, таким и остался. Уже на нашей шахте давал взаймы деньги, опять на машину и опять без расписки. Но тут все разрешилось в срок и полюбовно.

Сколько в человеке противоречивого... И как по-разному можно толковать одни и те же поступки. В одном случае они будут возносить, а в другом изобличать его...

— От магазина Лазня поспешил домой, бросил машину во дворе, переоделся в тряпье, спустился в шахту по вентиляционному и — бегом к людскому. По дороге отметился в трех точках, чтобы видели его в шахте. Позвонил на участок. Выехал. Отметился в табельной: «Девочки, я две смены отмантулил....» «Железное» алиби... Не подскажешь ли, в каком случае с такой изобретательностью человек готовит себе фальшивое алиби?

— Здесь двух мнений быть не может, — согласился с доводами Саня. — Но я лично не верю в то, что Богдан — грабитель.

— Предложи другую версию.

Саня долго думал, затем признался в своем бессилии:

— Сдуру!

— Самое надежное доказательство непричастности — стой на своем месте. Прибудет милиция — разберется. Но, допустим, драпанул сдуру, как ты говоришь. Однако так же «сдуру» он делает умнейшие вещи! Весь его путь от вентиляционного ствола до людского — образец стратегического мышления.

— Случается, мы совершаем такие поступки, которые потом ни объяснить, ни оправдать не можем. Страх перед наказанием порою заставляет легкий проступок маскировать преступлением: мелкую растрату — поджогом, поджог — убийством, а убийство — изменой Родине. И в конце концов запутавшийся в отчаянии решается на самоубийство.

Конечно, логика в рассуждениях Сани была. Но майору милиции Орачу нужна не логика, а истина.

— При досмотре в его машине под ковриком обнаружили шесть с половиной тысяч. Сто тридцать пятидесятирублевок, накрытые свежей «Вечоркой», — продолжал Иван Иванович выкладывать «доводы обвинения». Сам он не мог найти им объяснений, которые были бы в пользу Лазни. Может, какую-то свежую идею подкинет Саня, который лучше него знал бригадира сквозной комплексной...

— И ты решил, что это плата за проезд? — не скрывал Саня скепсиса.

— Вначале — да. Но при обыске в гараже наткнулись еще на один клад: восемь с половиной тысяч. Разными купюрами.

Саня растерялся.

— Но он-то, он как все это объясняет?

— «Не те», «не ваши» — и ни слова больше.

— «Не те», — размышлял Саня. — Тогда какие же?

— Вот и я не могу найти ответа на этот вопрос. Жена Богдана Андреевича категорически заявила: «Деньги начальника участка Пряникова».

— Ничего не понимаю! — признался Саня и нахмурился.

Иван Иванович не любил эти «хмурые» мгновения. Они искажали на лице выражение доброты, свойственной Сане, и напоминали о том, что в его жилах течет кровь Гришки Ходана.

— Еще одна деталь: узнав, что Богдана Лазню увела из бани милиция, Пряников позвонил его жене и предупредил: Богдана — «замели», если есть что-то в доме — в тряпочку и выброси. Перед вашими окнами клумба — скроется в траве, не заметят. И еще, мол, пусть Богдан все берет на себя: статья мягче и срок поменьше. А Пряников за это найдет адвоката и «подмажет» следователю с судьей...

Глаза Сани просветлели. Хмуринки на лбу растаяли.

— А вы, товарищ майор, знаете, что месяца четыре тому назад Богдан Андреевич подавал на Пряникова в суд?

Об этом Иван Иванович понятия не имел.

— Оскорбление действием... Только во время следствия Пряников из обвиняемого превратился в свидетеля, а второй бригадир четырнадцатого участка — Юрий Ракоед — в обвиняемого. Явился Ракоед в гараж к Лазне со своими дружками и «проучил» Богдана. Тот полтора месяца пролежал в больнице с сотрясением мозга. Досталось тогда и сыну Лазни, его спустил в подвал Пряников. Суд решил, что причиной драки стали неприязненные отношения между двумя бригадирами, дескать, в свое время они не поделили место под гараж.

Новость заслуживала внимания. С одной стороны, это объясняло причину ненависти бригадира Лазни к начальнику участка Пряникову, а с другой... еще больше затуманивало суть их нынешних отношений — ведь после суда Богдан Андреевич поил Петеньку у себя в гараже и возил его на свидание к Алевтине Тюльпановой.

— Ты мне об этом почему-то не рассказывал, — посетовал Иван Иванович.

— Так все это произошло в то время, когда я уже не работал на шахте. Встретил кого-то из ребят своей смены, позлословили... Лазню уважают, а Пряникова побаиваются, поэтому в детали не вдавались, так, в общем. Похихикали.

— Что-то связывает Лазню с Пряниковым, причем настолько, что друг без друга жить не могут, — размышлял Иван Иванович. — Не думаю, что добродушный добряк, как ты рисуешь Богдана Андреевича, мог затаить обиду десятилетней давности: место-де под гараж не поделили. Там все гаражи равноценные, и гараж Лазни не хуже других. Выходит, кому-то было выгодно все свалить на давнюю обиду, а истинную причину драки в гараже утаить. О ней умолчал и сам пострадавший, который пролежал в больнице с сотрясением мозга полтора месяца...

— Могу еще один слушок обнародовать, — предложил Саня.

— Ну-ну, — подбодрил его отец.

— На четырнадцатом участке у забойщиков в бригаде Ракоеда и у проходчиков Лазни — заработки в пределах тысячи. На соседних участках — по пятьсот. Так вот, болтали, будто на четырнадцатом в пользу начальника участка собирают по триста с тысячи. Со мной лично на эту тему никто никогда не заговаривал, — предупредил Саня.

— Еще бы! Ты же горный мастер. И потом, Пряникову наверняка было известно, что твой отец работает в милиции. Кстати, как ты перешел на четырнадцатый?

— Екатерина Ильинична предложила, там, говорит, хорошие заработки. Она знала, что я собираюсь вернуться в институт.

Не нравились Ивану Ивановичу эти совпадения. Что-то за ними стояло...

— Вот мне сейчас пришло в голову: тебя наградили значком «Шахтерская слава». А ты к тому времени проработал на участке всего месяца три... За какие такие заслуги тебя выделили?

— Не знаю. Сам удивлялся. Я говорил Екатерине Ильиничне: «Эта награда жжет мне руки, я не смогу ее надеть. Какая-то она... незаслуженная». Екатерина Ильинична отвечала: «Если бы ты ее не стоил, мандатная комиссия министерства тебя бы вычеркнула из списка. Такие случаи у нас были. А ты прошел по всем статьям, так что не суши себе мозги».

«Может быть, тут без Генераловой и не обошлось, — подумал Иван Иванович. — Она знала, что Саня расстается с шахтой и уже не вернется в угольную промышленность — займется наукой. Вот и хотела зафиксировать в его биографии это событие. Для потомков».

— Саня, мы снова отвлеклись. Феноменальные заработки на четырнадцатом участке...

Иван Иванович вспомнил, как Лазня хвалился: «У меня в бригаде каждый второй — бывший заключенный». Тогда шел разговор о засорении его языка блатными выражениями. А теперь этот факт позволил Ивану Ивановичу на все взглянуть с другой стороны.

— Тебе не доводилось слышать такое выражение: «блатные мужики»?

— Ну как же! — воскликнул Саня. — Так Богдан называл за глаза своих проходчиков: «Мои блатные мужички».

— А «блатной мужик» на воровском жаргоне — это раб, который в заключении отдает часть своего труда или пайка «пахану», воровскому воеводе. Сколько у Лазни в бригаде людей?

— Четыре забоя по четыре смены. В смене — по три человека. Двое — подсменных. Всех без бригадира — пятьдесят шесть. А что?

— Да то... Округлим: пятьдесят человек. По триста с каждого... Выходит — пятнадцать тысяч, по заявлению Елизаветы Фоминичны — пряниковских денег.

Иван Иванович был доволен, что долгие логические рассуждения привели его к такому выводу.

— И ты решил, что Богдан собирал?

— А ты считаешь, что Пряников в день зарплаты садится с мешком в нарядной участка и ждет, когда каждый из забойщиков и проходчиков кинет ему в торбу? Убежден, что для систематического проведения операции по изъятию денег у Пряникова существует целый штат. Есть «давилы», которые ведут крутой разговор с колеблющимися, и «банкиры», которые собирают мзду. А кто же лучше бригадиров выполнит эту функцию! Себе Пряников оставил благородную миссию: получать «чистоган» от «банкиров» и распределять между сообщниками.

— Неужели Богдан взялся за такое лакейское дело? — не верилось Сане.

— Пряников вытащил его из грязи и возвеличил. У Лазни были неприятности на прежней шахте. На Ливенке, говоришь? Он там покупал больничные листы у какого-то лекаря. Исключили парня из партии, лишили доверия. Вот такой, вкусивший славы, но лишившийся ее, Пряникову и был нужен. Он рассчитал правильно: Лазня — способный организатор, влюбленный в горняцкое дело человек. Верни ему то, что у него отобрали, и он будет на работе творить чудеса. Ну, а поборы со своих проходчиков по простоте душевной будет считать мелкой услугой. Не знаю, прилипало ли что-нибудь в результате этой операции к рукам Лазни...

— Ручаюсь, что нет! — вырвалось у Сани.

— Не ручайся! Какая-то заинтересованность у него была. Хотя бы самая элементарная: ему всю зарплату оставляли целиком, он пай в копилку Пряникова не вносил.

— Но это же не уголовное преступление!

— Все зависит от того, каким образом возникали «большие заработки» на участке. Узнав об аресте в бане Богдана Лазни, Пряников переполошился: где деньги? Он не знал, что часть из них в гараже, в подвале, под ящиком с картошкой, а вторая — в машине Лазни, под ковриком, поэтому звонит его жене. Так что твой хваленый Богдан в этом деле играл далеко не последнюю роль, по крайней мере, статистом не был.

— Жаль мне его, если все так было, — с грустью проговорил Саня. — Надежный он в жизни человек: не продаст, не предаст, слабого не обидит, перед власть имущим шапку ломать не станет, — он весь начинен рабочей гордостью.

— Именно такой Пряникову в помощники и нужен: надежный, за его рабочую спину можно укрыться. Но вот что интересно: я все-таки верю, что Лазня к ограблению магазина прямого отношения не имеет: круг его подвигов и преступлений — шахта. Непонятно пока одно...

Иван Иванович достал из стола фотопортреты «троицы». Саня внимательно посмотрел на каждого:

— Братья-близнецы...

— В ограблении магазина, судя по всему, принимали участие трое или четверо.

Саня еще раз посмотрел на портреты бородачей.

— Как на детском рисунке — никаких деталей. Разве что вот этот, — показал он на бородатого со злыми глазами. — Я их уже где-то видел, но очень давно. Может быть, даже не наяву, а во сне.

— И у меня такое же ощущение. Глаза... — признался Иван Иванович. — Конечно, портреты троицы обобщены... А как тебе этот молодец? — Он протянул сыну фотопортрет, выполненный со слов Лазни.

Отец ждал, как среагирует сын. Это был решающий момент их разговора с Саней.

Взметнулись в недоумении глаза сына. Ходановский лоб подчеркнули схлестнувшиеся на переносице широкие, густые черные брови.

— На меня смахивает, — осторожно признался он.

— Этого человека Лазня привез в мебельный за несколько минут до ограбления. И утверждает, что тот нанял его за бутылку «белоголовой», которую показал ему из спортивной сумки. Раньте он бородача и в глаза не видел. Это я тебе, Саня, к тому, чтобы ты не воспринимал случившееся как веселый анекдот. Лазне сейчас выгоднее мутить воду вокруг мебельного, к ограблению которого он не причастен, чем углубляться в историю с пятнадцатью тысячами. «Грабили бородатые — в такой же куртке, в джинсах, со спортивной сумкой в руках».

— Да откуда ему знать, кто грабил? Он же был в это время в машине! — воскликнул Саня.

— Лазня как раз открывал багажник, когда из магазина вышли двое бородатых в спортивных куртках. Он утверждает, будто они разошлись в разные стороны, а я теперь начинаю в этом сомневаться. Эти двое должны были сесть либо в его машину, либо в серый «жигуль», стоявший неподалеку. К нему в «Жигули», думаю, не садились. С какой целью Лазня сбивает с толку розыск — ума не приложу. Но сбивает. И тебя подсовывает, — пока разберутся что к чему, время уйдет. Но зачем ему это время?

— Я хочу его видеть! — потребовал Саня.

— Увидишь, — пообещал отец. — Сейчас вызову, его приведут. А ты поостынь. Я тебе ничего не говорил — ты ничего не знаешь. Его задержали по подозрению в соучастии, а ты готов эту версию опровергнуть.

Иван Иванович распорядился, чтобы из изолятора доставили арестованного. Надо было подождать минут тридцать.

Иван Иванович спросил:

— Не обижается на меня Генералова за вторжение?

— Что ты! Вот она-то все восприняла как веселый анекдот.

— Дали мы промашку, — признался Иван Иванович. — Хотя и не без ее помощи. Будешь у Генералова — поздравь его от моего имени. Кстати, кто там собрался? Ты сказал «два Александра»...

— Александр первый — по положению и старшинству — это Александр Васильевич Тюльпанов. А Александр второй — это я.

— Александр первый, Александр второй... Что-то неприлично царственное. А каково твое мнение о тезке?

— Об Александре Васильевич? — переспросил Саня. — Талантливый ученый, редкой душевной красоты человек, но ужасно несчастный.

— Несчастным мужчину может сделать только женщина. Что ты в связи с этим скажешь о его супруге Алевтине Кузьминичне?

— Я бы не хотел говорить об этом дерьме, — резко ответил сын.

— Саня! — упрекнул его отец. — Так — о женщине?

— Иных слов в моем лексиконе для этой особы, увы, не припасено.

— Если Тюльпанов — такой святой, а Тюльпанова — дрянь, то что же мешает им расстаться?

— Это тот случай, когда хорошее еще хуже плохого. Но смею заверить: взаимоотношения в семье Тюльпановых никоим образом не касаются милиции, — заключил Саня. Ему неприятно было вести разговор на эту тему.

— Не скажи, — не согласился с ним Иван Иванович. — Все ненормальное может породить проблемы, которыми занимается как раз милиция. Открою тебе служебный секрет: половина тяжких преступлений — на семейной почве, почти всегда в состоянии алкогольного опьянения. — Видя, как нахмурился при этих словах Саня, он поспешил смягчить свое заключение: — Я не имею в виду именно Тюльпановых. Хотя многоугольник Тюльпановы — Генераловы с острыми углами. Это по теории.

Как возмутился от этих слов Саня! Вышел из себя. Сверлит отца «ходановским» взглядом. Губы посинели. Глаза остекленели. Весь дрожит.

Что же его так оскорбило?

Сане — двадцать восемь. Совершенно взрослый человек со своим внутренним миром, со своим пониманием добра и зла. Это понимание сформировано прожитой им жизнью. Оно впитало в себя его боли и радости, обиды и милосердие. Все, что было с ним и с его близкими, даже то, чего не было, но могло бы произойти, должно было бы случиться, — все вошло в его представление о жизни и чести...

Мы не пускаем даже близких и любимых в свой внутренний мир. Разве что в минуты душевного откровения иногда приоткрываем дверцу... Иван Иванович прекрасно понимал, что каждый человек — это отдельная вселенная, о которой практически ничего не знают. Им просто не дано ее понять. Можно кое о чем догадаться по аналогии с собой. Но «я» и «ты» — это два мира из разных звездных систем...

Саня вспылил:

— В каждом доме свои мыши, своя нужда. В каждой семье — свои боли. К примеру, я до сих пор не женат. И это противоестественно. Иришке по своему характеру надо бы работать воспитательницей детского сада, но она, подчиняясь родительской воле, пошла на физмат, хотя и физика, и математика ей в наказание. Аннушка работает в книжном магазине и не читает книг, знает их только по названиям и по фамилиям авторов. Ты всю жизнь втайне даже от себя любишь не жену, а ее сестру Марину. И она тебя...

— Саня! — выкрикнул Иван Иванович, которого поразил этот выплеск, видимо, давно копившихся в сердце сына чувств.

— Что «Саня»? — с горечью ответил он. — Ты всю жизнь стремился жить по законам большой правды. Я тебя люблю. Я тобой горжусь. Но давай как двое мужчин, которые многое понимают, назовем хотя бы однажды кое-что своим именем, все назвать невозможно, иначе рухнет привычный для нас мир.

Иван Иванович почувствовал, как у него из-под ног уходит земля, на которой он до сих пор так прочно стоял. Он не мог возразить Сане ни по одному пункту. Иришка, любимица отцова, действительно выбрала не очень желанную специальность. Зато престижную! Аннушка, работая в магазине, не раскрывает книг. Она их продает, как любой другой товар: хлеб, сахар, мануфактуру... Есть дефицитные книги — их рвут из рук, есть никому не нужные, но их кто-то выпустил по каким-то соображениям, хотя покупателю они «до лампочки». Было когда-то бранное слово «макулатура». А теперь «макулатурная» литература — самая ходовая, самая дефицитная и престижная. «Неходовую» дают в нагрузку к «ходовой». Еще одна нелепость, за которую мы постоянно платим дань. Мы свыклись с этой бессмыслицей, стерпелись и не замечаем ее. Так узаконенные нелепости отравляют нам существование, придают ему уродливые формы.

Марина... Старшая из сестер...

Если бы она в свое время ответила на любовь полицая Гришки Ходана, то не Феня, шамаханская царица, была бы матерью Сани, а она.

За строптивость Гришка отправил ее в Германию. Стала рабой. Хозяин изнасиловал ее, связав вожжами. А потом... Перед приходом наших овдовевший хозяин предложил ей руку, сердце и вольготную жизнь где-нибудь в Швейцарии. Она в ответ взялась за плетку и отвела душу... За все пережитое. А хозяин-то был не из самых вредных, он привязался душой к этой норовистой русской девчонке.

Вернулась на Родину. В радостных слезах землю целовала. Но это были те времена, когда чуть ли не каждого из тех, кто возвращался из Германии, подозревали в измене Родине. Униженная и всеми отвергнутая, она прибилась к тем, кто ее в то тяжкое время обогрел и приласкал, дал кров. И стала перешивать краденое.

Они встретились: Иван, демобилизованный после участия в войне с императорской Японией, и Марина. Нет, вначале была Аннушка. Наивное, на весь мир взиравшее с удивлением создание. С Иваном случилась беда: ограбили двое, «благословив» тяжелым ломиком. О, он этих двоих не забудет вовек. Это они «сагитировали» демобилизованного старшего сержанта, вчерашнего истребителя танков, поступить на службу в милицию. Аннушка первой из всех оказалась рядом с ним, истекающим кровью.

А потом уже Марина. Колючая. Сердитая, даже злая. (А с чего ей быть добренькой?) Вся обжигающая, манящая к себе и отталкивающая.

Она спасла ему жизнь, спасла ему честь, восстала против той среды, частью которой была, и нож, предназначенный ему, полоснул по ее шее.

Уже на суде адвокат говорил о том, что Марина Крохина была случайным человеком в устойчивой группе, что она еще задолго до разоблачения преступников пыталась вырваться из воровской компании, восстала против нее. За что на Марину и покушались. Адвокат умело доказывал: судьба Крохиной — это прежде всего трагедия личности, и причиной всему — война.

Таковы были мысли Ивана, он не однажды высказывал их и следователю, и прокурору, а «обнародовал» их адвокат.

Во время одного из перерывов адвокат подозвал к себе старшего сержанта Орача:

— Закончится процесс — подойдете к прокурору, попросите разрешения повидаться с Крохиной. Я говорил с ним. Марине нужна моральная поддержка. А вас с сестрой она считает самыми близкими людьми.

Узнав о том, что Иван увидит Марину и сможет поговорить с ней, Аннушка разволновалась:

— Ваня, вы ей скажите, что я ее очень люблю.

Иван понимал: Аннушка хотела дать сестре напутствие, вооружить ее светлой надеждой, которая очень будет нужна Марине на ее трудном жизненном пути. Пять лет... Без друзей, без близких... Разве что срок сократят... Найдет ли она в себе силы, чтобы не разочароваться окончательно, не опуститься?..

Едва судебное заседание закончилось, Иван подошел к прокурору.

— Разрешите мне короткое свидание с Крохиной.

Тот мягко улыбнулся. Он знал, какую роль в разоблачении преступной группы Нильского сыграл этот высокий чернобровый старший сержант милиции, выступавший на суде свидетелем обвинения.

— Единственная просьба: о процессе — ни слова.

Аннушка дожидалась Ивана в вестибюле. Осужденных мужчин к тому времени уже увезли в тюрьму, в комнате остались женщины. Сидят на лавочке вдоль стен, хмурые, заплаканные.

Марина с Иваном отошли в дальний угол комнаты. Ивану казалось, что он слышит, как бьется девичье сердце. А может, это билось его собственное? Часто. Гулко.

Марина стояла к нему почти боком. Он все ждал, что она повернется, поднимет голову. А она продолжала стоять в неудобной позе. И он понял, что она уже никогда не сможет держаться, как все: ударом ножа ей подрезали жилу на шее, изуродовали.

«Но хоть жива осталась!» — подумал он. И был благодарен судьбе, случаю, богу и дьяволу: главное — что она жива.

— Марина!

А она все ждет чего-то, даже не пошевельнется. Не спускает глаз с Ивана. Они у нее были карими, а стали — черными, как переспелая вишня. Это их подкрасила нарождающаяся слеза.

Надо было что-то сказать. Свидание всего несколько минут. Подадут машину для арестованных и прозвучит команда: «На выход».

Иван притронулся к ее опущенной руке. Не рука, а ледышка. Марина благодарно кивнула:

— Спасибо, что пришел, — прошептала она. — Боялась, что отречешься.

— Почему отрекусь?.. — возразил он. Слова в горле застряли комом. Сухим, колючим.

— По службе — запрет. Ты кто? Блюститель закона. А я? Нарушительница. Криминальная.

— При чем тут это... Мы — люди, это — главное.

— Больше уже не увидимся, — сказала она.

— Чего выдумала! — с жаром возразил он, прекрасно понимая, что она имела в виду: — Пять лет — не вечность. Да еще скостят.

— Слыхал, поди, как адвокат смягчал мою вину?.. «Только благодаря мужеству Крохиной была разоблачена группа Нильского». Не простят они мне этого...

— Тех, кто по одному делу, держат в разных местах, — успокаивал ее Иван.

— Берегу-ут, — с сарказмом проговорила она. — Даже лавочку на суде отдельную выделили. — Она помрачнела еще больше.

— Выбрось глупости из головы! — потребовал он.

— Правильно. Давай — о тебе. Женись на Аннушке... Она хорошая. Любит тебя.

Это было неожиданно. Хотя как сказать. Треугольник Аннушка — он — Марина давно «созрел». А решила все жизнь. Марина уходит в заключение на пять лет. Младшая сестра остается.

«Любит...» Да, он знал, что Аннушка его любит. А Марина? Не ради ли Ивана она пошла на бандитский нож?

Что ей можно было сказать в тот момент? Любые слова прозвучали бы фальшиво.

Иван растерялся, не знает, что ответить. А их уже поторапливали: за арестованными пришла машина.

«Аннушка любит тебя...»

Он мог тогда сказать ей такое, о чем, возможно, пришлось бы потом сожалеть всю жизнь. «Она любит! А ты? А меня вы спросили, кого люблю я?»

Но Марина — умница, зажала ладошкой ему рот. «Не надо... Молчи! — молили ее глаза. — Мне хорошо и без слов... Я же вижу...»

— Заканчивайте свидание!

Марина чмокнула его в щеку:

— Прощай, человек ты мой, человек... Аннушка будет тебе всю жизнь верной женой. А я — другом...

Осужденных увели, комната опустела. Иван еще какое-то время стоял, словно одурманенный. Он потерял что-то очень важное для себя. Может, самое нужное в жизни... На судне в штормовом океане разбили единственный компас... Как же быть? Как определить направление? Где земля? Где родной порт? Вокруг — только вздыбившиеся волны, куда ни глянь — до самого горизонта — туманная темень...

Аннушка ждала его в вестибюле. Увидела, поспешила навстречу.

— Ну, что она говорила? Что?

Он пожал плечами: такое короткое свидание. Многое хотелось сказать, да не успел.

— Наказала, чтобы я женился на тебе.

Аннушка оторопела. Не знала: верить — не верить? Шутит Иван или всерьез?

— Марина вас так любит...

Аннушка не смела поднять глаз: теребила кончик платка. Он легонько взял ее за подбородок, хотел увидеть глаза. Но девушка зажмурилась.

— Посмотри на меня, — потребовал Иван. А когда она раскрыла свои глазищи, спросил: — А кого я люблю?

— Не знаю, — тихо ответила Аннушка. — Наверно, Марину... Ее нельзя не любить. Она красивая и хорошая.

— А надо бы знать, — укорил он ее.

Но и сам в тот момент толком ответить на свой вопрос не мог. Еще несколько минут тому назад, в арестантской, он готов был последовать за Мариной на край света. Шли же жены декабристов за мужьями в Сибирь. Ушла за Дмитрием Карамазовым непутевая Грушенька. Почему за любимой не может последовать на край света и он!

Стоя перед переполошившейся Аннушкой, глядя в ее набухшие от слез глаза и зная, что причина этих слез он, первая ее невысказанная любовь, Иван растерялся.

И там... И тут... Таких два разных чувства! Там — жажда подвига во имя... Здесь что-то тихое, удобное, очень неопределенное...

Если «то» — любовь, тогда что же «это»? А если «это» — любовь, тогда что же «то»?

В каждом своем письме из заключения Марина спрашивала: «Поженились? Нет? Почему с этим тянете! Я хочу, чтобы у вас был сын».

Не отдавая себе отчета, Иван инстинктивно чувствовал, что Марина торопит события: «Пока я отбуду срок — у вас с Аннушкой все должно определиться, да так, чтобы назад возврата не было».

Аннушка молча показывала ему такие письма. И однажды Иван решил: «Марина этого хочет». Он никогда потом не сожалел о том, что расписался с Аннушкой; через неделю уже привык к ее заботам о нем и ее постоянному присутствию.

Впрочем, поскорее жениться у него была особая причина: приспело время официально усыновить Саню, который жил с ним. А женатому пройти все бюрократические рогатки на этом пути гораздо проще.

Марина вернулась из заключения через три с половиной года. Иван с Аннушкой и Саней в ту пору жили в большом обветшавшем доме Крохиных. Марина, конечно же, тоже поселилась под родительским кровом. Она быстро нашла общий язык с мальчишкой. И с тех пор стала членом Ивановой семьи.

Не слукавил ли Иван Иванович в то далекое время перед самим собой? Он никогда не задавал себе такого вопроса, поэтому и ответа на него не было.

Саня сидел перед ним, как неумолимый судья.

«Судить других — легко, — думал Иван Иванович. — А вот себя... И не только судить, но и осудить! Приговорить! А ведь мы чаще всего лишь делаем вид, будто судим себя. На самом деле лишь защищаем и оправдываем. По любому случаю находим смягчающие вину обстоятельства, смягчающие до такой степени, что вина кажется заслугой».

Да... Приходит время, и сыновья судят отцов. Только не по отцовским законам, а по своим, предлагая свои мерила добра и зла.

— Ты, отец, прошел в жизни мимо своего счастья. Вернее, не прошел, а прошмыгнул и обрадовался: «Не заметили». Такую женщину обошел! Чище и выше ее нет на земле. А она свою любовь к тебе выстрадала. Она и сейчас живет в твоем доме только для того, чтобы видеть тебя.

— Ну уж ты... Сочинитель, — смутился Иван Иванович, которому укорные слова сына были приятны. По крайней мере, не противны.

— Но я видел, каким добрым теплом светятся твои глаза, когда ты смотришь утром на Марину, и сколько равнодушия в них, когда ты приходишь с работы и тебя встречает Аннушка.

— Это же естественно, — осторожно оправдывался Иван Иванович. — Утром я встаю бодрый, отдохнувший, полный надежд, а прихожу уставший, опустошенный, нередко злой.

Саня покачал головой, он с такой версией был не согласен.

— Ты не думал, как страдает от такого двойственного положения Аннушка? Она же все видит, все понимает! С того дня, как вы расписались. А та боль, которая все эти годы живет в сердце Марины! Тебя все это устраивало — чужая боль, чужая мука, чужое страдание.

— Саня! Сын! В чем ты меня обвиняешь! — взмолился отец. — В том, что я после возвращения Марины не расстался с Аннушкой?

— Ты проповедуешь — дома и на службе — идеалы добра и милосердия. А по каким канонам сам живешь? По таким ли? Нет! По чужим, которые тебе навязали другие. Может быть, и хорошие люди. Но и они сами исповедуют совсем-совсем иные каноны. «Почему?» — спросишь ты. Да потому, что любой закон отражает опыт прошлого. А человек живет будущим.

— Да ты, Александр Иванович, анархист! — вырвалось у Ивана Ивановича. — Ты отрицаешь всякую законность.

— Не законность, а догматику прописных истин! Жизнь всегда шире и многограннее буквы. Вот природа живет по объективным законам, которые не зависят от чьей-то воли. В основе человеческих отношений должны лежать объективные законы природы. Совесть, что ли. Для меня тетя Марина — идеал женщины. Встречу такую — отдам ей себя всего без остатка. Не встречу — значит, туда мне и дорога.

(Вот это признание! Как мало мы знаем своих детей!)

— А Екатерина Ильинична? — не без подколки сказал Иван Иванович сыну, который только что развенчал всю его жизнь.

Саня протестующе поднял руку:

— Это совсем другое. Екатерина Ильинична — друг, от которого нет тайн, которому можно поплакаться в жилетку. Иногда мужчине просто необходимо поплакаться и выговориться. Женщины умеют слушать. Мужчины — рассказывать, а женщины — слушать.

Иван Иванович пытался вспомнить, с чего начался у них с Саней этот трудный, видимо, давно назревший разговор.

— Слушай, сын! А какое отношение все то, в чем ты меня обвинил, имеет к Тюльпановым?

— Ты сказал, имея в виду нестандартность отношений в их семье. И Екатерину Ильиничну сюда приплел... Мол, все ненормальное становится источником беды. А я показал тебе, что ты сам вот уже более двадцати лет являешься источником ненормальной жизни близких.

— Нет, это черт знает что! — воскликнул Иван Иванович, обидевшись на Саню всерьез.

Неизвестно, чем бы закончилась их беседа, если бы в это время в кабинет не вошли Крутояров со старым учителем.

Майор был, как всегда, доволен собой. Рот — до ушей, глаза расцвели васильками. Он с чувством победителя — этак небрежно, мол, глядите! — бросил на стол перед Орачем три мокрых фотоснимка одного и того же человека (в разных позах).

— Ну как? Давайте-ка сюда «бородатых», сравним!

Тут он увидел сидящего на стуле возле стола своего начальника бородатого Саню и остолбенел. «Что? И этого уже взяли!» — прочитал Иван Иванович удивление на его поглупевшей физиономии.

— Знакомьтесь, мой сын Александр. Это его привез Лазня на своей машине к мебельному за несколько минут до ограбления. Позже вы, Олег Савельевич, зафиксируете беседу с ним протоколом. Они с Лазней работали на одном участке, были до последнего времени в хороших отношениях. Но теперь, как вы помните, Богдан Андреевич начисто отрицает это знакомство.

У Крутоярова мгновенно созрела версия (у него все версии всегда возникали «мгновенно»):

— Он что же, «прикрыл» друга на всякий случай? А вдруг тот все-таки причастен к ограблению!

— Вот вам и придется это выяснить, — пояснил Иван Иванович.

Он понимал, как тяжело отказываться самолюбивому офицеру от прежней мысли, что Лазня — прямой участник преступления. А что же теперь получается?

— Тут есть несколько моментов, — успокоил Иван Иванович поникшего было Крутоярова. — Мы с Орачем-младшим, кажется, нашли объяснение кладу, обнаруженному у Лазни.

Иван Иванович протянул руку к мокрым фотографиям, которые принес Крутояров. Нет, ошибки быть не могло! Эти злые глаза! Это сухое, вытянутое клином лицо. В нем что-то крысиное, неприятное. «Суслик! Кузьмаков!» Это же он вместе с Георгием Дорошенко, по кличке Жора-Артист, двадцать с лишним лет тому назад «благословили» ломиком демобилизованного воина на службу в милицию.

— Знакомый? — поинтересовался Крутояров.

— Близкий. Можно сказать, родственник.

Иван Иванович разложил на столе фотографии «троицы» бородатых и эту, новую, Кузьмакова. Сомнений не оставалось: злой бородач — он и есть Кузьмаков. Учитель биологии сразу опознал его.

— Он! — обрадовался старик, будто встретился с родным человеком, за которым соскучился. — Ну вот и свиделись! Я же тогда ему сказал: «Как вам не стыдно бросать огромным молотком в маленьких собачек!»

Все четверо сгрудились возле стола, где лежали фотографии. Саня взял фото безбородого Суслика. Долго к нему присматривался:

— А я его знаю. Ей-ей! Видел на шахте. Может быть, даже на четырнадцатом участке. Мельком однажды, но видел. Эти глаза... Да и вся физиономия, смахивающая на крысенка, попавшего в ловушку...

— Шахта! — обрадовался Крутояров. — Это уже адресок. Поищем! Чтобы среди трех с половиной тысяч не найти одного!

Иван Иванович тоже порадовался:

— Могу с точностью определить и второго бородача: Георгий Дорошенко. Неразлучная пара: Дорошенко и Кузьмаков. Надо запросить из архива дела обоих.

— Фото и отпечатки! — ликовал Крутояров в надежде, что в старом деле все это есть.

Начинался новый этап поиска. Старого учителя можно было отпустить. Поблагодарив сердечно за помощь, Иван Иванович проводил Новгородского до машины.

— Сережа, в полное распоряжение Арсентия Илларионовича!

Когда Иван Иванович вернулся к себе, там уже сидел бука букой Богдан Лазня. В кабинете стояла угнетающая тишина. Орач мгновенно оценил ситуацию.

Вопросы, которые мучали его: кого из бородатых привез Лазня в мебельный, отпали. Проблема богдановского «клада» общей суммой в пятнадцать тысяч не очень волновала заместителя начальника областного уголовного розыска, скорее всего, это по профилю другого отдела — ОБХСС. Но во время розыска нельзя пренебрегать никакими фактами, любая деталь, даже по первому впечатлению «нестоящая», может указать нужное направление поиска. Пятнадцать тысяч, обнаруженные у бригадира сквозной комплексной бригады проходчиков, это, кажется, результат поборов, заведенных на шахте «Три-Новая». Где-то там же, на шахте, Саня видел и Кузьмакова, одного из участников ограбления мебельного магазина. В бригаде «блатных мужичков» у Лазни каждый второй в прошлом был не в ладах с законом. Не может ли что-нибудь конкретное рассказать о Кузьмакове бригадир четырнадцатого участка?

Иван Иванович, кивнув на Саню, спросил Лазню:

— Знакомить не надо?

Тот угрюмо молчал.

— Богдан, да ты что! — воскликнул Саня, удивленный таким поведением своего бывшего бригадира.

— А черт вас знает, что вы все делали в магазине! — пробурчал тот.

Иван Иванович мгновенно сориентировался, схватил со своего стола фотографию бородатого Кузьмакова.

— «Вы все» — это кто? Он, которого ты привез, и те, кого отвозил?.. К примеру, вот этого! — и он протянул Лазне фотографию.

Видать, перехватило у Богдана Андреевича в горле. Глаза готовы из орбит выскочить. Налились кровью.

— Никого я не отвозил, чего вы мне шьете, — пробурчал тот.

— Может, и не отвозил, но видел двоих бородатых, которые выходили из магазина через главный вход. Или ты их увез, или видел, как они уехали.

— Никого я не увозил! — набычился еще больше Лазня.

— Значит, видел...

— И не видел.

Иван Иванович по опыту знал, что Лазня теперь будет твердить одно: «не увозил, не видел». Надо было предъявить ему такое обвинение, которое заставило бы Лазню уверовать в серьезность ситуации и неотвратимость наказания. Он, конечно, будет на первых порах, пока его окончательно не приперли к стенке, отнекиваться. Вот тут-то и подбросить, как бы невзначай, главный вопрос. Лазня захочет убедить собеседника в искренности своих намерений и подтвердит «малое», чтобы ему поверили и в «большом». Но «малое» и есть для следствия главное.

— Богдан Андреевич, хотите, раскрою вам тайну пятнадцати тысяч, которые были обнаружены у вас в машине и в гараже? — Не дожидаясь его согласия, Иван Иванович закончил: — По триста рублей с каждого «блатного мужичка»... Пряникову на молочишко.

Лазня вскочил со стула и в ярости ударил себя кулачищем в грудь:

— Мои! Кровные! Никакому Пряникову не отдам!

— А он их ждет.

— А вот ему! Вот! — Богдан Андреевич на каждой руке скрутил по два кукиша и ткнул все четыре куда-то в пространство.

Иван Иванович понял: отдавать начальнику участка пятнадцать тысяч Богдан Лазня не намерен. Почему? Сейчас это не имело особого значения, но веры в то, что эти деньги заработаны тяжелым горняцким трудом, у майора милиции не было. Так что же: собрал, а отдавать не хочет? Считает их своими?

«Интересно... Интересно...»

Иван Иванович протянул Лазне фотопортрет безбородого Кузьмакова:

— Напомните, как его фамилия?

Лазня мгновенно скис. То бушевал, клокотал, шипел гневом возмущения, а тут словно выключился. Сел на стул и спокойно сказал:

— Не помню. Кажется, работал, но уволился.

— Давно?

Он пожал плечами.

— Дире́ктора ушли, дела на шахте пошатнулись и многие разбежались... Как крысы с тонущего корабля.

«Придется поинтересоваться в отделе кадров», — решил Иван Иванович. А начальник отдела кадров шахты «Три-Новая» — Екатерина Ильинична Генералова.

— Что с вами прикажете делать, Богдан Андреевич? — спросил Орач. — К ограблению магазина, похоже, вы прямого отношения не имеете. Если, конечно, не отвозили двух своих бывших... Этого, — теперь Иван Иванович положил на стол портрет бородатого Кузьмакова и прихлопнул его рукой для пущей важности, — и этого... Только кого из двоих-то? — Он приложил к портрету Кузьмакова обоих бородачей: одного слева, другого справа.

Лазня проглотил вязкую слюну. Он понимал, что от ответа зависит его судьба, но то, что он мог сказать, майора милиции не устраивало. И он молчал.

— Что же вы, Богдан Андреевич, будто языка лишились?

— Никого я не увозил... Детьми клянусь. Александр, — обратился он к Сане, — скажи отцу... Ты бросил матрасы на заднее сидение и пошел в магазин. Через три-четыре минуты выбежала женщина и завопила: «Ограбили!» Когда мне было с кем-то договариваться?..

— Хорошо, не отвозил. Но видел. Этого? — требовал Иван Иванович подтверждения.

Он был убежден, что Лазня вполне «созрел», но тот почему-то не хотел отвечать.

— Тех, которые вышли, не знаю... А этого я бы признал.

На том разговор и закончился.

— Похоже, Богдан Андреевич, свидание с родными у вас откладывается, скажем так, на неопределенный срок.

— А я верю ему: не отвозил он никого, — вмешался в разговор Саня.

— Если не отвозил, то зачем ему было нужно «железное» алиби? — спросил Иван Иванович. — Весь этот спектакль со спуском в шахту...

— Со страху... по дурости, — признался Лазня.

— Возможно, со страху, но не по дурости, — возразил Иван Иванович. — Привезли вы бывшего горного мастера... бородатого... А из магазина после ограбления вышли еще двое ваших знакомых, эти бородатые. И вы решили, что магазин грабили все трое. Вот и дали стрекача. Этот был? — стучал Иван Иванович пальцами по фотокарточке Кузьмакова.

Но столь очевидного, по мнению Ивана Ивановича, факта Богдан Андреевич признавать не хотел.

Почему? Что-то стояло за этим...

«Еще сам попросишься на исповедь», — подумал майор милиции.

Не верь речам — верь очам

Мягким звонком напомнил о себе красный телефон на столе у майора Орача — прямая связь с начальником областного управления.

Иван Иванович давно ждал этого звонка. Ждал и до последнего момента молил бога отсрочить разговор. Что он мог доложить генералу еще полчаса назад? Все общее? История с Богданом Лазней... Его попытка обеспечить себе «железное» алиби, деньги, обнаруженные в двух местах... Версии, версии... Они скорее уводили в сторону, чем вели к истине. Вот номер серой машины, которая крутилась вокруг мебельного накануне ограбления. Это уже что-то. Невыразительные портреты трех бородачей? Их зацепкой не назовешь. Единственная реальность — портрет бородача, выполненный фотороботом со слов Лазни. И что же должен сказать майор милиции Орач генералу по этому поводу? «Мой сын... Не верю!» Любой на месте генерала ответил бы: «Не верю» — это лишь слова. А что говорят факты?»

Теперь у майора Орача такие факты были: Кузьмаков, вор-рецидивист по кличке Суслик. Он ездил накануне ограбления вокруг мебельного магазина. Его же, но уже с бородой, видел выходящим из магазина вместе с кем-то Богдан Лазня, сидевший в своей машине как раз напротив центрального входа. Правда, пока бригадир сквозной проходческой бригады признал этот факт, косвенно проговорился: «А черт вас знает, чего вы все делали в магазине!» «ВЫ ВСЕ» — это бородатый Саня и двое тех, знакомых ему бородачей (если и не оба, то уж один из них непременно). Но как только дело дошло до официального протокола, Богдан Лазня начал отчаянно отрицать: «Никаких бородачей не знаю». Чем отчаяннее упирался Лазня, тем больше убеждался майор Орач в том, что он все-таки опознал кого-то из двоих, выходивших из магазина.

Во время доклада генералу этот факт можно было выделить, придать ему особое значение: Лазня так упорно отрицает очевидное потому, что каким-то косвенным образом все же причастен к событиям в магазине. Что-то тут есть, где-то тут зарыта собака.

Но Иван Иванович не будет на этом концентрировать внимание генерала. Вначале надо разобраться во всем самому. Начальник областного управления для Орача, можно сказать, конечная инстанция, которой нужно докладывать уже свои выводы, рабочие гипотезы. Вот с замом начальника по оперативной работе, с полковником Строкуном, можно поделиться всеми сомнениями и домыслами.

После разговора с Саней о личности Лазни Ивану Ивановичу стало понятным одно: все, что имеет отношение к Богдану Андреевичу, надо увязывать с жизнью шахты. Корни его поступков, обоснование поведения — там.

Есть еще одна причина, почему майор милиции Орач не будет заострять внимание генерала на Богдане Лазне, — Саня. Чем больше докладывать о Богдане Лазне, тем глубже впутывать в это дело Саню. Покамест они в одной упряжке. У Орача даже мелькнула мысль: «Если что — подам в отставку...», хотя он был убежден, что никаких «если что» быть не может. Саня — лишь свидетель обвинения. Не больше и не меньше.

Но как бы Иван Иванович ни успокаивал себя, пока дело не будет распутано до последнего узелка (а последние, «крохотные», они всегда самые трудные), он будет искать обстоятельства в пользу Лазни. Если Богдан не виновен в ограблении мебельного магазина, то Саня — тем более.

Конечно же, при докладе Ивана Ивановича генералу Богдан Лазня уйдет в тень, на первое место по всем объективным данным должен выйти Кузьмаков с его пестрой биографией. И тут майор Орач заострит внимание генерала на втором бородаче. Кузьмаков, сколько Иван его знает — уже около двадцати лет, — всегда блудил и грешил в паре с Георгием Дорошенко по кличке Жора-Артист. Вот только о третьем бородатом пока ничего не известно. Но если в задаче из трех вопросов на два ответы есть, то третий можно вычислить.

В потоке этих реальных фактов, действительно ведущих к поиску, рассказ о казусе с фотопортретом Александра Орача прозвучит курьезом. По крайней мере, Иван Иванович хотел этого, надеялся на это.

— Товарищ генерал, майор Орач слушает, — отрапортовал он по телефону.

— Здравствуйте, Иван Иванович. Ну что у нас там?..

Генерал не сказал: «по мебельному», но это было ясно и так.

— Считаю, что личность одного из принимавших участие в ограблении установлена. Разрешите доложить подробности.

— Заходите.

К розыску было привлечено множество людей и служб, и, конечно же, начальник областного управления МВД получал от них информацию, но сейчас главную и самую важную ему должен был дать майор Орач: Кузьмаков!

— Олег Савельевич, выручайте! Я — к генералу, — сказал он Крутоярову. — А вы срочно запросите в архиве дела Кузьмакова и Дорошенко. Это пятидесятые годы, еще до смерти Сталина. Потом на вашей совести Краснодар: номер и все остальное. Третье — оставляю в ваше распоряжение этого молодого человека. Протокол по всей форме! И еще личная просьба: не в службу, а в дружбу побывайте в мебельном. Этот молодой человек в момент ограбления беседовал с продавщицей. Запротоколировать. Схему: кто как стоял, куда лицом, что кому было видно в зеркало... Обозначьте север-юг и входы-выходы. От генерала я, по всей вероятности, — на шахту: не терпится взглянуть на список тех, кто уволился за последнее время, особенно с четырнадцатого участка. — Уже в дверях Иван Иванович обернулся и сказал: — Олег Савельевич, не мне вас учить, но если сочтете нужным... — Он не договорил, что тот может счесть нужным.

Будь на месте Сани кто-то другой, принимал бы Орач такие меры предосторожности? Пожалуй, нет. А тут руководила служебная щепетильность. Он не мог допустить, чтобы кто-то когда-то где-то по поводу или без повода мог бросить в адрес сотрудника милиции Орача какой-нибудь упрек, обвинив его в необъективности «в пользу родственника». Нет, все по закону и только по закону!

Он понимал, что щепетильность служаки берет в нем верх над человеческими чувствами (защити сына своего, приди в трудную минуту ему на помощь). Понимал, но одолеть в себе эту привычку, выработанную двадцатью годами службы в милиции, не мог.

А что было бы с ним, майором Орачем, если бы Саня и в самом деле оказался причастным к событиям в мебельном?

Он осознал, что это опасение живет в нем с первого взгляда на портрет бородатого Сани. Его можно упрятать в дальнее хранилище памяти, можно убеждать себя и других в несостоятельности таких предположений, в их смехотворности, но все-таки такая мысль в нем прижилась и избавиться от нее он был не в силах. Наваждение! Но отныне на все события мира он мог смотреть только через призму этого, казалось бы, дикого факта: Саня и мебельный.

И все-таки... Почему эта мыслишка вылезла наружу именно сейчас, когда он собрался докладывать генералу о проделанной работе?

На пороге генеральской приемной Орач вдруг вспомнил обвинения, которые ему предъявил сын: тишь и благодать в семье Ивана Ивановича лишь мнимая. Он двадцать лет делает вид, будто рядом с ним все спокойно, а на самом деле давно уже все его близкие живут на вулкане. И однажды как труснет! По двенадцатибалльной шкале Рихтера... Выйдет из-под родительского повиновения отцова любимица Иришка, ей надоест жить по чужой указке, и она скажет свое слово. Конечно, и Сане надо бы жениться, но он заявил: «Пока не встречу такую, как тетя Марина...» А второй такой на белом свете быть не может, это уж Иван Орач знает точно. Не бывает в его снах Аннушка, там появляется лишь Марина. Да и то постоянно куда-то исчезает, покидая его то на необитаемом острове, то в каком-то заброшенном доме, то в горах... У него не было прав на ее любовь, он никогда так категорично и не думал: «Я люблю Марину». Молодость осталась в далеком прошлом, и та, ради которой он когда-то готов был последовать в те края, где она отбывала срок наказания, тоже осталась в молодости. Ему приятно было видеть ее, когда по утрам собирался на работу, слышать ее голос... Они много говорили о Сане. Всю жизнь — о нем. Аннушка в этих разговорах чувствовала себя чужой и помалкивала. Разве Иван Иванович виноват в том, что не Аннушка, а Марина заменила Сане мать? А для него Саня — надежда и гордость, сын...

Раздирают душу сомнения, и причина всему — Саня.

Ткнули палкой в муравейник... Зачем вторгаться в чужую жизнь? Кто дал право? Жил себе спокойно, честно нес свою трудную службу, и всех это вроде бы устраивало, во всяком случае, лично его. А вот об остальных он после слов Сани ничего определенного сказать не может. «Любишь всю жизнь одну, а живешь с другой! Мучаешь всех, а считаешь себя праведником».

А что если Саня и мебельный — это плата судьбы ему за то, что всегда считал себя праведным? Считал... А каким был на самом деле? И сын видел, чувствовал эту двойственность его положения.

Теперь он уже не сможет не думать о своей жизни, о неискренности своих поступков и мыслей. Как в анекдоте о старой лысой обезьяне...

У человека заболел зуб. Врачей он панически боялся. И вот когда от невыносимой боли он уже не знал, что делать, кто-то из сослуживцев вспомнил о знахаре, который заговаривает зубы. Пришел больной к тому знахарю, Так, мол, и так — не могу больше терпеть. Старик посмотрел на больной зуб и говорит: «Заговорить-то можно. Только у меня одно условие: я тебя посажу на ночь в пустой темной комнате на табуретке лицом в угол, но ты все это время не должен думать о старой лысой обезьяне».

Человек тот даже не знал, что на белом свете где-то существуют старые и к тому же лысые обезьяны.

Сидел он всю ночь и со страхом думал о той старой лысой обезьяне. Наутро пришел к нему старик. «Ну как твои зубы?» — «Болят, хоть лезь в петлю!» — «А ночью?» — «Ночью вроде бы не болели». — «Я же тебя предупреждал: не думай о старой лысой обезьяне... А теперь тебе придется обращаться к врачу, чтобы он удалил этот зуб».

Одна ложь порождает другую, еще более коварную...

И вот уже в душе Орача упрек в адрес Сани. Упрек, который он никогда никому не выскажет, даже Марине, хотя на эту тему они с ней говорили не раз, да только не в связи с историей в мебельном магазине.

Иван Иванович подумал о том, что если бы сын был женат, то уж наверняка у него хватало бы своих хлопот и не возникло бы потребности тешить Генералову покупкой поролоновых матрасов для шезлонгов, — он не помчался бы в мебельный и не встретился бы на заторном переезде с Лазней...

А сейчас майору Орачу надо было докладывать генералу о том, что случилось с Саней...

Иван Иванович переступил порог просторного кабинета. Генерал приветливо поздоровался с ним за руку.

— Чувствуется, Иван Иванович, ночка была нелегкой! По вашему виду... — Он указал на кресло напротив стола, мол, располагайтесь поудобнее.

Генерал — одногодок майора Орача, недавно отметили его полувековой юбилей. Молодцеват. Строен. Высок. А вот густая шапка темных волос на висках поседела. И уже не сострижешь эту веху времени, поднялась она выше прижатых к голове небольших ушей. Да и светлые большие глаза стали на мир глядеть с прищуром.

У генерала, судя по всему, и у самого ночь была не из легких, провел он ее наверняка на посту в кабинете: появились складочки в уголках суховатых губ.

Он подошел к секретеру, искусно вделанному в полированную стенку, состоящую из полочек и ящиков, открыл его. Там (в управлении это знали все) стоял самовар. Генерал — любитель кофе — под настроение угощал сотрудников, если затягивалась беседа.

Начальник областного управления, видимо, решил, что им есть о чем поговорить с Орачем.

Иван Иванович видел, как генерал положил в две чашки по ложечке растворимого кофе, специальными щипчиками опустил по два продолговатых кусочка сахара, затем налил из электросамовара кипяток. Вернулся к столу, где сидел Иван Иванович, и поставил перед ним чашку с напитком.

— Для восстановления бодрости.

Иван Иванович к этому времени уже разложил содержимое папки на столе-приставке. Генерал сел в кресло напротив.

Начальник областного управления слушал внимательно, не перебивал, лишь иногда, по ходу, задавал уточняющие вопросы. Так же молча он выслушал и рассказ о бородатом, которого привез в мебельный бригадир проходчиков Лазня.

— Будем надеяться, — только и сказал он.

Иван Иванович был благодарен генералу за тонкое понимание щепетильного момента.

Выслушав доклад, генерал сделал заключение:

— Направление поиска выбрано правильно, поезжайте на шахту. Старое дело по Кузьмакову и Дорошенко пусть покажут мне. Полистаю.

Ивана Ивановича беспокоило долгое отсутствие Строкуна. «Видать, они там зацепились крепенько». «Они» — это те, кто полетел с Евгением Павловичем на вертолете, остальные же, кому не хватило места, помчались вслед на машине.

Генерал сказал:

— Недавно выходил на связь полковник Строкун. Километрах в пятнадцати от Тельмановского поста ГАИ обнаружена в посадке машина с простреленным задним правым скатом. Гаишник не промахнулся, а стрелял-то тяжело раненный через стекло будки.

— Как он там? — спросил Иван Иванович с сочувствием.

— Плох. Без сознания. Мы направили в Тельманово двух врачей: хирурга и реаниматора.

— Шел разговор о том, что при перестрелке убита женщина, — осторожно осведомился Иван Иванович.

— Цела и невредима. Услыхала, что стреляют, плюхнулась на землю. Говорит, потеряла сознание. Тут есть одна неувязка: она утверждает, что с ней в машине был один человек, Строкун же считает — двое: один был за рулем, а второй стрелял из автомата. Управлять машиной, которая идет на таран — сбила шлагбаум, переломив его на три части, — и одновременно прицельно стрелять — невозможно. Или уж такой ас вел машину!

— Личность женщины установлена? — поинтересовался Иван Иванович.

— Наша, донецкая... Массажистка из косметического салона. У нее в Кущевской станице Краснодарского края мать при смерти. Соседи вызвали телеграммой. Она взяла у приятеля машину и помчалась. На Мариупольской развилке, по ее версии, к ней в попутчики набился какой-то парень. Почему он стрелял в постового ГАИ — она, конечно же, понятия не имеет.

Сообщение генерала взбудоражило Ивана Ивановича. Массажистка из косметического салона...

— Тюльпанова Алевтина Кузьминична?

— Совершенно верно, — подтвердил генерал.

— А машина приятеля? «Жигули» с номерным знаком ДОН ноль-ноль семьдесят один?

— Что, знакомая?

— Машина начальника четырнадцатого участка шахты «Три-Новая» Пряникова Петра Прохоровича. Как я вам уже говорил, есть подозрение, что именно на этом участке работал Кузьмаков.

— Это уже интересно! — обрадовался генерал. Глаза его загорелись молодым задором, он вмиг стряхнул с себя усталость. — Так говорите, что ваш давний знакомый Кузьмаков всегда работал в паре с Дорошенко? А если пофантазировать? В машине у Тюльпановой сидели именно эти двое. Скажите, с какой стати простому смертному придет в голову стрелять в постового ГАИ, который хочет проверить документы у водителя машины? У Тюльпановой они были в полной исправности: доверенность, права, технический паспорт. Нервишки сдали у ваших знакомых, Иван Иванович, — заключил начальник областного управления.

— Тогда непонятно, товарищ генерал, другое: Кузьмаков крутился возле мебельного магазина на машине с краснодарскими номерными знаками, — недоумевал Иван Иванович.

— А вот это одна из трех загадок, которые еще предстоит нам всем разгадать. Я бы поверил этой массажистке, что к ней в машину некто подсел случайно, если бы не два обстоятельства. Первое: она категорически отрицает, что в машине было двое: она и тот молодой, не старше тридцати. По вашим сведениям, Кузьмакову — за сорок, а Дорошенко вообще участник Отечественной войны, выходит, ему за пятьдесят. И второе, самое важное: Кузьмаков работал на участке приятеля Тюльпановой, который не только дал ей свою машину, но и оформил доверенность.

— Это легко объяснить: год тому назад у Пряникова отобрали права: авария с трагическим исходом, — вот он и доверил машину близкой приятельнице, — пояснил Иван Иванович.

Генерал подумал и сказал:

— Есть над чем поработать. Ваша задача — выйти на Кузьмакова. Строкун займется теми, кто обстрелял пост ГАИ. — Он посмотрел на часы, висевшие на стене. — На селекторе вам быть не обязательно, поезжайте на шахту.

Недаром говорят: хорошая мысля́ приходит опосля́. За порогом генеральского кабинета Ивана Ивановича осенило: Кубань! Именно там на железнодорожном мосту забрали у дежурной автомат. Утверждать, что в мебельном демонстрировали именно его, а в Тельманово из него же обстреляли пост ГАИ, пока не было никаких оснований. Но серая машина, на которой Кузьмаков колесил вокруг мебельного, тоже с кубанским номером ЦОФ — 94... И еще один факт: Алевтина Тюльпанова, к которой в машину якобы случайно подсел мужчина, обстрелявший пост ГАИ, — ехала опять же на Кубань, где у нее в тяжелом состоянии мать.

Что из всего этого следует? Пока ровным счетом ничего. И все-таки в таком сопоставлении было нечто загадочное.

Может, надо было бы заглянуть к себе в розыск, но Ивана Ивановича одолела ленивая вялость. Сказывались двадцать восемь часов на ногах. Пришло отупение. Подремать бы часа два. И съесть чего-нибудь горяченького, к примеру, тарелочку борща Аннушкиного производства. По части борщей — она крупнейший специалист.

Впрочем, ощущения острого голода не было, только ныло где-то в животе, там, где у людей обычно язва двенадцатиперстной кишки.

Иван Иванович позвонил и предупредил Крутоярова:

— Олег Савельевич, исходя из указаний генерала, задание номер один — расшифровать кубанский номер. Я даже подумал, не слетать ли вам туда?

— Зачем впустую тратить время? — не согласился Крутояров. — Есть смысл сначала дозвониться, хотя бы в общих чертах узнать, что к чему. Товарищ подполковник, вы не беспокойтесь, я это дело добью.

Может быть, иным разом Иван Иванович настоял бы на своем, но сейчас, изрядно уставший, он согласился с Крутояровым.

— Более пяти часов прошло: неужели краснодарцам так трудно проверить один номер!

— Я их сейчас...

Иван Иванович разбудил шофера, который спал, свернувшись калачиком, на заднем сидении. «Ну и работенка! » — позавидовал Орач.

Сергей протер глаза и сел за руль.

— Куда?

— На «Три-Новую».

Иван Иванович забрался на заднее сидение. Здесь ему показалось удобнее и уютнее: можно запрокинуть голову и положить ее на мягкую спинку сиденья.

И сразу же явилась Марина. Не такая, как сейчас, с перекошенной шеей, а молодая, какой она была двадцать лет тему назад. Стоит и хлещет наотмашь по щекам бородатого Кузьмакова. Иван кинулся к ней, обхватил сзади, стараясь унять: «Перестань!» А она, вытирая руки о передник, сердито отвечает: «А чего он связался с Алевтиной!»

...Иван Иванович очнулся. Машина стояла на площадке во дворе шахты. Оказывается, он всю дорогу продремал. Сергей смотрел на него с сочувствием:

— Покимарили бы, Иван Иванович.

Но и этих двенадцати минут, проведенных в пути, было достаточно, чтобы прогнать вязкую тяжесть из головы.

Вспомнил сон. Подумал о Тюльпановой. И тут его вновь осенило. (Во время каждого трудного дела его постоянно «осеняло» — неожиданно приходило какое-то решение, рождалась или вызревала новая версия). Если Алевтина Кузьминична в девятнадцать пятьдесят семь подрулила к Тельмановскому посту ГАИ — за сто семьдесят километров от Донецка — то кого же подвозил в восемнадцать пятнадцать Александр Тюльпанов на генераловской машине? По крайней мере, Екатерина Ильинична была убеждена, что ее друг, как он это делает изо дня в день, отправился к косметическому салону встречать жену.

Он куда-то ездил. Алевтины Кузьминичны в 18.15 возле салона не могло быть. Тюльпанов вернулся, поставил машину в гараж, но ничего Генераловой не сказал. Не успел или не захотел? Если не захотел, то почему?

Еще одна тема для разговора с Екатериной Ильиничной и, конечно же, с Тюльпановым.

Погожий день. Тридцатое апреля. Девять часов сорок минут. Мир жил весной, Первомаем. Трехэтажный корпус быткомбината шахты расцвел флагами. Два громоздких, закрывавших по окну портрета Ленина и Брежнева окантованы гирляндами цветных лампочек. Их зажгли, видимо, для пробы. Но где электричеству тягаться с солнечным днем! Гирлянда выглядела убого и даже неприлично. Словно почувствовав это, лампочки, мигнув, сразу угасли.

На татарских кленах и пирамидальных тополях, окружавших площадку для автомашин, пробилась первая листва, тонкая, нежная зелень.

Иван Иванович вышел из машины. За площадкой расчирикались воробьи, затеявшие возню в пыли. Иван Иванович улыбнулся, глядя на них. Захотелось по-уличному свистнуть, заложив два пальца в рот, разогнать озорников и внести тем самым свою лепту в благодать благоухающего дня. Он набрал полные легкие воздуха и поверил, что в город наконец пришла весна. Будто и сам помолодел. Постоять бы вот так, подставив ласковым лучам солнца свою физиономию. Но надо идти в отдел кадров, начинать длинный разговор, который не назовешь приятным.

На верхушке копра крутились два колеса, даже отсюда, снизу, выглядевших весьма внушительно. Одно колесо вращалось влево, другое в обратную сторону.

Иван Иванович зашел в просторный вестибюль шахты. Стены украшены плакатами с первомайскими призывами. Аляповатые картинки «Колючки» критиковали двух прогульщиков из участка внутришахтного транспорта. Рядом висел длинный список с фамилиями тех, кого шахтком обязывал явиться 29 апреля на трудовую конфликтную комиссию с женами, матерями или другими близкими родственниками. Это нарушители трудовой дисциплины — пьяницы. Список был весьма впечатляющим.

Каждый месяц прорабатывают на комиссии по шестьдесят-семьдесят поклонников Бахуса и тут же о них забывают...

Знающему человеку достаточно переступить порог быткомбината, чтобы сразу уловить трудовую атмосферу: «в плане» шахта или «не в плане».

Утренний наряд давно прошел, но в шахтной нарядной — просторном зале, которому может позавидовать районный или даже городской Дворец культуры, еще были люди, какие-то хмурые, недобрые.

В представлении Ивана Ивановича шахта «Три-Новая» — самая благополучная в городе. Образцовая. Выполняющая и перевыполняющая план. Так, во всяком случае, несколько лет писали газеты. Но теперь, судя по всему, атмосфера здесь удручающая. Иван Иванович вспомнил слова Лазни: ушли дире́ктора — и люди начали разбегаться, как крысы с корабля. От хороших заработков не бегут, от временных неудач тоже. Коллектив распадается, когда пропадает вера в руководителей. Привычные лозунги: «Давай жми, дави!» в таких случаях уже не вдохновляют.

Отдел кадров размещался не в главном корпусе быткомбината, а в длинном одноэтажном здании, оставшемся в наследство от строителей «Три-Новой». Кабинет заместителя директора шахты по кадрам был обставлен с определенным размахом: мебель импортная. Должно быть, на шахту «Три-Новая» при бывшем директоре Валентине Егоровиче Нахлебникове не распространялось постановление, запрещающее обставлять импортной мебелью рабочие кабинеты.

Генералова встретила Ивана Ивановича с радостью. Встала из-за стола, вышла навстречу, подала узкую ладошку руки. Длинные, аккуратные ногти были покрыты двухцветным французским лаком, но в целом заместитель директора шахты по кадрам выглядела довольно скромно. Волосы собраны на затылке в пучок, никаких излишеств в окраске губ и ресниц. И одета Генералова по-рабочему, просто. Такая — простая, человечная — она нравилась Ивану Ивановичу больше, чем вчера в своем доме, — рассерженная и колючая.

— Вы пришли, чтобы сообщить мне, что будете сегодня после пятнадцати ноль-ноль в гостях у академика?

Сказала и сама не верила своим словам.

— Хотел бы принять такое лестное для меня приглашение, но — увы... Служба. Мне, Екатерина Ильинична, срочно нужен список тех, кто уволился с шахты после того, как Нахлебников оставил свой пост «по состоянию здоровья».

Генералова ужаснулась:

— Таких будет человек пятьсот! А сегодня предпраздничный день, мои девушки заканчивают работу в два часа...

В самом деле: у людей праздник, а он со своими делами...

— Хорошо, — пошел на попятную Иван Иванович, — тогда хотя бы по четырнадцатому участку...

— Четырнадцатый держится, — с иронией в голосе ответила Генералова. — Ждут, когда Нахлебников получит новое назначение, тогда они к нему всем кодлом.

Майор Орач насторожился:

— Екатерина Ильинична, разве ж можно так о рабочем коллективе передового участка?

— Извините, не сдержалась. А если для протокола, то так свой коллектив величает начальник участка товарищ Пряников.

— А он-то отчего попал к вам в немилость?

— Характерами не сошлись.

Такое заявление обрадовало Ивана Ивановича: по крайней мере, обо всем, что касается четырнадцатого участка, от Генераловой можно ожидать предельной откровенности.

— Я сейчас распоряжусь, чтобы девочка, ведущая четырнадцатый, подготовила список. — Генералова шагнула к дверям кабинета.

— А список-то велик?

— Человек десять. В основном подсобники: насыпщики, мотористы. Рабочие основных специальностей держатся. Что-что, а дисциплина у Пряникова на участке — военная.

«Это ему и нужно», — подумал Иван Иванович, вспоминая о пятнадцати тысячах рублей, обнаруженных у Богдана Лазни в гараже и в машине. В местах заключения бригада «блатных мужичков» обычно держится на запугивании и жестокости.

— Пусть девушка принесет мне учетные карточки тех, кто уволился с четырнадцатого. А по другим участкам списки все-таки придется составлять, причем не откладывая этого дела в долгий ящик. — Заметив, что Генералова готова возразить, Орач для большей убедительности сказал: — На свободе опасные преступники. Есть уже жертвы. Объясните своим работникам.

Она задумалась на минутку.

— Попробую... Мы хотели закруглиться пораньше, чтобы успеть по стаканчику шампанского...

— Екатерина Ильинична! — покачал головой Иван Иванович. — В служебное время в служебном помещении, да еще под руководством заместителя директора предприятия по кадрам?..

— Такова уж традиция, Иван Иванович! На этой шахте многолетние традиции! Разве можно их отменить, не настроив против себя коллектив?.. Чтобы поломать все это, нужна революция. Ну-ка попробуйте вы отобрать у горняка стакан! Наоборот, мы в него всё подливаем и подливаем. Что такое ДПД, день повышенной добычи? На шахтерском жаргоне это расшифровывается так: «Давай похмелимся, друг!» Поработала бригада от души, выехала, а ее в укромном месте уже ждет пьяное застолье. В каждую зарплату — коллективная пьянка. Именины, поминки. Друга встретил, тещу проводил, премию выписали, лишили премии... Всегда найдется причина. Вот вы пожаловали к нам в гости, не важно, что вас привело сюда, важно, что вы — здесь. Так не хряпнуть ли нам, Иван Иванович, по этому случаю? А завтра с утра опохмелимся. К вечеру — по новой. Работа — не волк, в лес не убежит. И вообще, от работы кони дохнут. Может быть, вы, товарищ майор, скажете, что у вас в милиции меньше пьют? Знаете, кто в наше просвещенное время не употребляет? Безрукий, которому не наливают! А ежели за чужие, да под хорошую закусь, да при хорошей компании... Не тот дурак, кто выпил, а тот, кто не закусывал. Умный проспится, дурак — никогда. Как говорится: пьян да умен — семь угодий в нем. Ну что, Иван Иванович, продолжим эту тему? — рассмеялась Генералова.

Ивана Ивановича озадачили ее слова.

— Вы... такая воинственная?

— Будешь воинственной. Как-то директор шахты Нахлебников укорил меня: «В кадрах — сплошные бездельники, не могут обеспечить участки рабочей силой. Где забойщики? Где проходчики?» Меня это задело за живое, и я сделала анализ расстановки кадров. Триста семьдесят человек сверх штата, а работать в лаве некому! После аванса — «день отдыха», после зарплаты — «день шахтера». Да еще двое суток после этого нет нужной производительности труда, ходят вялые, голова болит с похмелья. И таких на нашей шахте немало. По четыре прогулянных дня в неделю. А сколько незарегистрированных прогулов?.. Две с половиной тысячи тонн в сутки добываем, столько же — пропиваем. Я директору эту цифирь на стол. А он мне: «Не своим делом занимаетесь». Тогда я по копии докладной — в трест, в Министерство, в одну газету, в другую... И вот приглашает меня Валентин Егорович Нахлебников и возвращает все четыре: они пришли к нему «для ответа». После этого плюнула я на все и сказала сама себе: «Если начальства это не касается, то уж меня — слабую, беззащитную женщину — тем более». С тех пор я стала «золотым работником». Директор шахты говорит: «Надо», я — «пожалуйста». Мне за это премии, почет и уважение. Нет, Иван Иванович, не знаю как у вас по службе, а у нас — плетью обуха не перешибешь.

Генералова улыбнулась: мол, все понимаю, но, увы, обстоятельства выше нас.

Она вышла и вскоре вернулась:

— Поворчали мои девочки, но я им объяснила — и они все поняли.

— Что же вы им сказали?

— Списки нужны милиции в связи с ограблением мебельного магазина «Акация». Преступники, убегая, кого-то уже убили и могут убить еще.

Иван Иванович болезненно поморщился: «Ну зачем же об убийстве?..»

— Я сказала что-то не так? Но знаете, Иван Иванович, как мы, женщины, трудно перестраиваемся. Женщина перед праздником работать не способна, у нее в голове: что сегодня приготовить на ужин, где достать майонез и зеленый горошек на салат, кто придет вечером, что она оденет? Надо было как-то встряхнуть девочек, вернуть из грез к действительности. Событиями в мебельном их не удивишь — об этом знает весь город, об этом суесловят во всех трамваях и троллейбусах. Да и я внесла в обсуждение свою лепту. Мой рассказ — конечно, без фамилий — произвел фурор: «Генералова со своей машиной — и мебельный?» Словом, надо было встряхнуть девочек: напугать или разжалобить. Я выбрала второй вариант, он действеннее на доброе сердце. «Где-то кого-то убили»... Они расчувствовались: «Ох-ах, ух-эх» — и принялись за работу. За границей если что случилось — сразу по телевидению обращаются к населению: помогите, может, кто-то что-то видел. А мы из всего делаем тайну. Вот и раздуваем таким образом страсти-мордасти. Чего порой не услышишь от болтунов после очередного происшествия!

Иван Иванович в чем-то был согласен с Генераловой: во избежание кривотолков надо информировать население. Но не ему обсуждать узаконенные порядки.

Орач достал из папки портрет Кузьмакова (без бороды) и показал Генераловой:

— Не подскажете фамилию?

Женщина охнула:

— Прудков Кузьма Иванович. Мастер «золотые руки». Это он помогал академику ухаживать за машиной. Неужели?.. — понизила Генералова голос до шепота. — Он...

— Уволился?

— Две недели тому. Но обещал на днях заглянуть к нам. Без него же машина ходить не будет!

«Ишь куда тянутся корешки!» — подумал Иван Иванович. Он не сомневался, что «мастер золотые руки» Кузьмаков не бескорыстно взял на себя обузу обслуживать машину заместителя директора по кадрам. Зачем-то он ее обхаживал. С какой целью?

— Екатерина Ильинична, извините за профессиональный термин, как вы вышли на... Прудкова?

— Как он стал механиком моей машины? — улыбнулась Генералова.

Она с полуслова понимала, что интересует Ивана Ивановича.

— Да.

— Однажды я помяла крыло. Знаете, не люблю, когда кто-то меня обходит и маячит перед глазами... Я искала новое крыло. А Пряников все может, это на шахте не секрет. Обращаюсь к нему: Петр Прохорович, так и так, академик сживет меня со света... Нужно левое переднее на «Жигули». Он отвечает: «Я вам подошлю мастера «золотые руки», он посмотрит, что к чему, а там уж решим, что делать дальше». Прудков сказал: «Отрихтуем. И снимать не надо. «Родная» краска найдется?» «Родной» не было. Говорит: «Придется перекрашивать весь «жигуленок». Он забрал машину и через три дня вернул новенькую.

— Значит, все-таки поклонились Пряникову? — отметил Иван Иванович.

— Вы вспомнили, что у меня нет особой симпатии к этому человеку?

— Совершенно верно, — подтвердил майор милиции.

— Если бы можно было позвонить в мастерскую и сказать: «Так и так, сделайте!» А чтобы попасть на станцию техобслуживания ВАЗ, надо иметь блат и к тому же переплатить! Там тебе сделают халтурно и уж, конечно, не за три дня, месяц будут мурыжить, а то и на полгода растянут. Еще и раскурочат машину. Могут заменить новые скаты на старые, снять радиоприемник. И крайнего не найдешь: ведь претензии предъявить не к кому — ты же на нелегальном положении. Это значит: сделай вид, что тебя здесь нет, слиняй в одно мгновение, не поднимай шума, если не хочешь иметь неприятности. Когда я еще работала в мединституте, одна моя приятельница сдуру сдала в химчистку дубленку. Два года по судам бегала, возвратили шестьдесят процентов от государственной стоимости, а она покупала по рыночной. Намаялась, изревелась, исстрадалась, наслушалась оскорблений и осталась без дубленки. Хоть сдала-то она не частнику, а в государственное учреждение, и, слава господи, квитанцию не потеряла. А у Пряникова — без волокиты и без оскорблений человеческого достоинства. Он все может, наш Петр Прохорович. Всё! Путевку в пансионат на Азовское море в летнее время, билет на московский поезд в последних числах августа, импортные обои, отремонтировать машину... Как же ему не поклонишься? Отдала нас служба быта на съедение дельцам. Неужели вам, умному человеку, это не понятно? — спросила Генералова.

— Екатерина Ильинична, а неужели вам, тоже умной женщине, не понятно, что Пряников оказал вам посредническую услугу отнюдь не потому, что добивался вашей взаимности? — парировал Орач.

— Еще чего не хватало! — возмутилась Генералова. — Нет, я не отрицаю, женщина может проявить минутную слабость: от мужа ты устала, а рядом — человек, который тебе всегда нравился. Появились условия. Закружилась голова. Но Пряников... Извините! Хочу вас предупредить: будете с ним здороваться — не подавайте руки. Он любит поиздеваться, зажмет вашу руку своими тисками... Но главное в другом, у него постоянно потные руки. Липкие... Знаете, когда готовишь холодец, перебираешь остывшие кости... Перебрала — и сразу же руки под горячую воду, иначе неприятно. От соприкосновения с Пряниковым остается такое же чувство.

— А вы прибегаете к его услугам и, очевидно, оказываете ему ответные? — заметил Иван Иванович.

Генералова рассердилась:

— Иван Иванович, это же демагогия! Государство продало мне машину и наотрез отказалось помогать ухаживать за ней. Вот я и кручусь, как Робинзон на необитаемом острове. Сказав однажды «А», мы рано или поздно говорим «Б».

— Позвольте поймать на слове: сказав однажды такому... оборотистому человеку, как Пряников, «А», вы рано или поздно вынуждены были сказать ему «Б». Вспомните, какие услуги вы оказывали Пряникову с тех пор, как он познакомил вас с Прудковым?

Генералова начала медленно краснеть, она что-то вспомнила:

— А что прикажете делать? С волками жить, по-волчьи выть... Часто в повседневной жизни мы оказываемся в положении Маугли: родители потеряли, а волки подобрали и привели в свою стаю. Иначе мальчишка погиб бы... Так что, по-вашему, должен предпочесть нормальный человек? Гибель от тигра Шерхана или жизнь по законам волчьей стаи?

Ивану Ивановичу стало жалко Генералову... А он-то знал, что жалости к себе женщины не прощают. Жалеют малых, сирых и убогих. К этой категории Екатерина Ильинична себя явно не причисляла.

Этот разговор с Екатериной Ильиничной внес еще один штрих к характеристике начальника четырнадцатого участка шахты «Три-Новая» Петра Пряникова.

Иван Иванович молча выложил перед Генераловой фотопортреты трех бородачей. Екатерина Ильинична долго рассматривала их.

— Разве что... Кузьма Иванович... Остальных не угадываю: уж очень неудачные снимки, — посетовала она.

— Других в распоряжении милиции, к сожалению, пока нет. Может быть, что-нибудь на шахте найдется?

В дверь постучали.

— Заходи, Светочка, — пригласила Генералова, по стуку определив, кто именно пришел.

В дверях показалась кудлатая голова круглолицей, курносой женщины лет тридцати.

— Одиннадцать карточек, — доложила Светочка. — Все они были отложены. Помните, неделю назад новый директор потребовал список всех проходчиков и забойщиков, которые уволились с тех пор, как он пришел на шахту.

— С мая по август на шахте обычно работать некому, — пояснила Генералова Ивану Ивановичу. — Время летних отпусков. Под каким только предлогом не уходят. А в этом году — просто беда: на дворе лишь апрель, а уже спешат рассчитаться.

Иван Иванович уже слыхал об этой беде от Лазни: «Бегут, как крысы с тонущего корабля». Естественно, нового директора шахты это не может не волновать.

Иван Иванович перебирал учетные карточки, попавшие ему в руки. Фамилия, имя, отчество, год и место рождения, партийность, адрес, паспорт. Но самым ценным для него сейчас была небольшая фотография, приклеенная в уголке.

Стоп! Одна учетная карточка без фотографии. Ее здесь и не было: уголок карточки чист, никаких признаков клея. «Юлиан Иванович Семенов».

Иван Иванович вопросительно посмотрел на работницу отдела кадров.

— А где фотография?

Женщина виновато взглянула на Генералову, будто спрашивала у нее совета.

— Их у меня три таких, недооформленных, — оправдывалась, — Прудков, Победоносец и Семенов.

— Светлана Николаевна, что же вы! — укорила ее Генералова. — Такая аккуратная. Если личное дело недооформлено, мы не имеем права принимать человека на работу.

— Но вы же тогда сказали: «Оформляйте пока без фотокарточек», — испуганно лепетала кудрявая, белесая, как одуванчик, женщина.

— Светлана Николаевна, что за ерунду вы говорите! — возмутилась Генералова.

— Может, вы забыли, — оправдывалась несчастная. — Давно это было... Моему Сереже уже пять. А в тот день я как раз уходила в декрет. Пришли Петр Прохорович с директором, принесли уже заполненные учетные карточки на троих: «Оформляйте срочно!.. Эти ребята нужны на участке». Я говорю: «А где фотокарточки?» А Пряников: «Принесут, куда они денутся». Директор сказал: «Не будем бюрократами». И вы подтвердили: «Оформляйте, фотокарточки они принесут». Но они их так и не принесли.

Вот когда пришел черед смутиться Генераловой. Залилась краской стыда, как девчонка.

— Может, они и приносили, но вы же были в декрете, — оправдывалась она, адресуя свои слова не столько сотруднице, сколько майору милиции.

«Нет, уважаемый товарищ заместитель директора шахты по кадрам, не приносили своих фотокарточек эти люди, оформленные вами на работу. И вы об этом прекрасно знаете. Давайте признаем: это было заранее спланированная акция: не оставлять после себя следов. И главными действующими лицами такой операции были начальник четырнадцатого участка Пряников и директор шахты Нахлебников».

— Светлана Николаевна, — поинтересовался Иван Иванович, — а часто ли начальники участков приходят в кадры просить за тех, кто оформляется на работу?

— Другие — нет, а Петр Прохорович приходит. У него участок особый, передовой. Там высокие заработки, и он подбирает людей тщательно. Я хотела, чтобы он взял к себе в забой моего мужа. Все обещает: «Вот освободится место». И так уже второй год. Я даже Екатерину Ильиничну просила.

А Генералова места себе найти не может: то вспыхнет, покраснеет, то побледнеет, покроется блеклыми пятнами.

— На четырнадцатом участке — особый кадровый режим. Так было заведено еще при старом директоре. Он как-то вызвал меня и сказал: «Пряников знает, кого принимать, а кого увольнять. На участке, где выполняют любой, самый высокий план на сто пятьдесят — двести процентов, может работать далеко не каждый. Там нужны двужильные мужики. Случается, по виду ого-го, а на деле — слабак. Такой не ко двору».

«Конечно, — подумал Иван Иванович, — Пряникову на участок нужны были свои люди».

— Светлана Николаевна, вы ведете четырнадцатый участок. Всех людей знаете в лицо?

— Не всех.

— А этих? — Иван Иванович показал фотопортреты бородатой троицы.

Рисованные фотороботом в трех проекциях схематичные портреты бородатых были уж больно похожи друг на друга, и сотрудница отдела кадров совсем растерялась.

— Этих? — Она близоруко прищурилась и наклонилась к столу. — Нет, наверно. Таких я что-то не припоминаю! — Снова вопросительно посмотрела на свою начальницу, не осмеливаясь что-либо сказать без ее согласия.

— Говорите, Светлана Николаевна! — разрешила заместитель директора шахты по кадрам.

— Может быть, вот этот... глазастенький... кого-то напоминает...

— Этого? — Иван Иванович показал портрет безбородого Кузьмакова.

— Ну да! Это же Кузьма Иванович. Верно, Екатерина Ильинична?

Генералова, понурив голову, молчала.

«Кузьма Иванович Прудков... Он же Кузьмаков», — выводил свою формулу майор милиции Орач.

«Георгий Иванович Победоносец — это Георгий Дорошенко, известный в преступном мире по кличке «Жора-Артист».

А кто такой Юлиан Иванович Семенов?

«Ну и юмористы! — удивлялся Иван Иванович. — Один — Кузьма Прутков, знаменитый литературный герой. Другой — Георгий Победоносец — святой православной церкви. А третий — Юлиан Семенов, популярный писатель, автор детективов».

Насколько надо быть убежденными в своей неуязвимости, чтобы вот так насмеяться над окружающими!

— Светлана Николаевна, вам тогда принесли заполненные учетные карточки. А как насчет документов? Трудовой книжки, паспорта, военного билета?

— Я сразу же ушла в декрет, — оправдывалась женщина, чувствуя себя виноватой.

— Значит, документов вы не видели? — требовал уточнения Иван Иванович.

— Нет, — призналась она и заплакала.

— Екатерина Ильинична, а вы?

— Иван Иванович, проще простого сказать: видела. Но вы же не поверите, да и не в моем характере юлить. Виновата — значит виновата, заслужила — так голову с плеч. Вначале я пыталась навести в учете порядок. Но потом стали выплывать «мертвые души»: два футболиста числились забойщиками с зарплатой в пятьсот рублей, кто-то из министерства по совместительству — горным мастером. Какое там совместительство! Накручивал себе зарплату и подземный стаж. Чья-то жена... Чей-то сынок... Я — к директору, я — в расчетный отдел, я — к бухгалтеру. А мне — цыц! «Не твое дело». Не мое так не мое. Есть прокуратура, есть милиция, есть другие контролирующие органы. Там работают люди и получают за это зарплату. И, может быть, им тоже не хватает до получки и они где-то числятся. Может быть, даже на нашей шахте. Жизнь такая сложная, в ней столько неожиданно переплетающихся троп. Вы, Иван Иванович, никогда не задумывались о таком многообразии нашего мира? И вообще, в народе говорят: каждый сверчок знай свой шесток.

Иван Иванович готов был разочароваться в Генераловой, которая еще несколько минут тому назад заявляла о своей непримиримости к теневым сторонам жизни.

— Мне, Екатерина Ильинична, по долгу службы чаще доводится сталкиваться с другой пословицей: «Не все коту масленица», или еще: «Сколько веревочке ни виться, а конец будет».

— Выходит, каждому свое.

— Именно эти слова гитлеровцы написали на воротах одного из самых страшных концлагерей. Под этими воротами прошло и не вернулось несколько миллионов человек. — Иван Иванович помолчал и, улыбнувшись, продолжил: — А теперь вслушайтесь в сочетание имен и фамилий: Кузьма Прутков, Георгий Победоносец, Юлиан Семенов...

— Юлиан Семенов! — воскликнула Светлана Николаевна. — Это же Штирлиц! «Семнадцать мгновений весны». Как замечательно сыграл нашего разведчика Тихонов!

Генералова обожгла ее взглядом и с нажимом в голосе сказала:

— Идите к себе, Светлана Николаевна. — А когда та, недоумевая, вышла, сказала: — Дура набитая!

Наступило неловкое молчание. Оно затягивалось.

— Но зачем-то эта «святая троица» понадобилась Пряникову, — произнес наконец Иван Иванович. — С двумя из них я познакомился более двадцати лет тому назад. Они не из тех, кто берет в руки лопату, чтобы в поте лица своего добывать хлеб насущный. И очень бы хотелось знать, чем занималась эта троица на четырнадцатом участке? Сколько они добыли угля, сколько прошли погонных метров штрека?

— Возле нашей шахты кормилось предостаточно всяких тунеядцев, — проговорила Генералова. — Тремя больше или меньше...

«Уж не они ли «пасли» Пряникову артель «послушных мужиков»? — подумал Иван Иванович. — Вполне возможно».

— Екатерина Ильинична, у вас есть сведения, кто из рабочих четырнадцатого участка имел в прошлом судимости?

— Должны бы быть... Но они это скрывают. Если сразу после заключения — тогда другой разговор. А если уже где-то работал...

— Понятно.

Конечно, хотелось, чтобы было так: список, а в том списке все записано, обозначено и скреплено печатью: кто судим, по какой статье, где, когда отбывал срок наказания. Но не заготовила жизнь для майора Орача тарелочку с голубой каемочкой, на которой лежат ключи от квартиры с деньгами. Придется самому перебрать по песчинке пустыню Сахару. На четырнадцатом участке всех — около двухсот человек. Надо побеседовать с каждым, выяснить его прошлое и предсказать будущее. У кого из этих людей пересекались жизненные пути-дороги с Кузьмаковым и Дорошенко? А если не с ними, то, возможно, с их дружками-подельниками. Словом, надо выяснить, как все эти люди оказались на четырнадцатом участке. Что их сюда привело? А ведь люди-то битые жизнью, просто так, на голый крючок, их не подсечешь. Такие умеют отрицать очевидное и при этом улыбаться.

Иван Иванович уже не сомневался, что все трое уволились с участка неспроста: они готовились к ограблению мебельного и намеревались сразу же после операции исчезнуть бесследно.

Он не удержался и съязвил:

— Вот все и стало на свои места: сказав однажды «А», мы позже вынуждены перечислить весь алфавит: Б, В, Г, Д... И так до последней буквы «Я».

— Хотите сказать, что Генералова отрабатывала пряниковские услуги? — с нескрываемой неприязнью проговорила Екатерина Ильинична.

— А у вас есть иная трактовка событий? — поинтересовался майор милиции.

Генералова прикрыла глаза. Говорить ей было трудно, она лишь покачала головой: иной трактовки у нее не было.

На этом беседу с Генераловой можно было считать законченной. Правда, оставалась незатронутой еще одна тема, по всей вероятности, еще более неприятная для Екатерины Ильиничны, — Тюльпанов. Не мог ее друг вчера в восемнадцать пятнадцать встречать свою супругу Алевтину Кузьминичну возле салона красоты, она в это время была уже в дороге. Где и с кем — пока еще не совсем ясно. Но не дождалась на пороге салона свидания с супругом.

Может быть, Иван Иванович пожалел Генералову? А может, уже выдохся: его снова валила с ног усталость: тело деревенело, будто Ивану Ивановичу дали наркоз. И он отложил разговор о Тюльпанове на потом. «Вначале побеседую с ним сам. Момент внезапности». Сейчас важнее было встретиться с Пряниковым.

— Екатерина Ильинична, удобно ли будет пригласить начальника четырнадцатого участка к вам сюда, в кабинет?.. Не хотелось бы вести щепетильный разговор в нарядной, там могут быть люди.

— Отвернитесь, — потребовала Генералова. Она достала из ящика стола зеркало, пудру и привычно привела себя в порядок. Затем сняла трубку телефона: — Анюта, не знаешь, где Пряников? В бане? Собрался в шахту? Быстренько, пока не ушел.

Чувствовалось, что у Екатерины Ильиничны вся шахта — Пети, Анюты, Светочки, Юрочки...

Забасил хриплый, словно простуженный, голос недовольного человека:

— Екатерина Ильинична, что там опять случилось? Радиатор потек или ступица отвалилась? — Бас пробовал шутить.

— Петр Прохорович, — игриво заговорила Генералова, — может женщина соскучиться? Хочу вас видеть — и все. Этого не достаточно?

— Екатерина Ильинична, я ваш раб. Вы сказали: «Явись» — и Пряников мчится. Вот выеду из шахты — и к вам, даже минуя баню.

— Нет, Петр Прохорович, прямо сейчас! Сию минуту. Это в ваших же интересах.

— Неужели настал тот момент, которого я жду долгие годы? — басил Пряников.

— Нет, Петр Прохорович, настал тот момент, которого я́ жду долгие годы. — В голосе Генераловой снова звучало кокетство.

«Актриса!» — подумал Иван Иванович, удивляясь перевоплощению Екатерины Ильиничны. И еще он подумал о силе женского обаяния, женской власти. Прокуковала кукушка, махнула крылышком, поманила, и наш брат-мужик — хоть к черту в пасть, хоть в каленое пекло.

— Екатерина Ильинична, вы меня интригуете.

— Петр Прохорович, вы меня всю жизнь интригуете, а я вас — только однажды и то на какое-то мгновение.

— Только ради моей преданности вам, Екатерина Ильинична, — пророкотал хриплый бас.

Генералова положила трубку на рычаг, взглянула на майора милиции, набрала полные легкие воздуха, затем, надув щеки пузырем, тяжко выдохнула: «Уф»...

— Только ради вас, Иван Иванович, чтобы восстановить в ваших глазах свое доброе имя.

Ему хотелось уточнить: не восстановить свое доброе имя, а оправдаться... Но Генералова ему помогала, и ссориться с ней не стоило. Кроме того, это была женщина, которую уважал Саня и даже однажды сказал о ней: «Люблю».

Несколько минут в ожидании Пряникова оба молчали. Тягостные минуты, когда «по большому счету» сказать уже нечего, а болтать «по мелочам» нет настроения.

Наконец мимо окна кабинета проплыла массивная фигура плечистого человека, одетого в модный джинсовый костюм. (Коттон. Импорт.)

— Он, — сказала Генералова.

— Екатерина Ильинична, вы можете оставить нас с глазу на глаз?

— Да-да, мне надо к директору.

Пряников вошел с загадочной улыбкой, которая при виде постороннего тут же угасла. Маленькие острые глазки стали колючими, как острые шипы прошлогодней гледичии.

— Я — к директору, — проговорила Генералова. — Вы тут уж без меня...

Она прихватила папку и быстренько исчезла.

Первое впечатление от Пряникова было не из приятных. Нечто такое монолитное, плотное, годное на таран, каким воины хана Батыя дробили неприступные стены осажденных городов. Большая лобастая голова. Темные волосы, редкой ныне прической ежиком, и широкие, мохнатые брови над маленькими немигающими чуть вприщур глазами да породистый мясистый нос придавали его внешности выражение «архитектурной завершенности». Шея настолько короткая, что, казалось, голова пришита прямо к широким квадратным плечам. Руки — длинные, крепкие, жилистые. Ему бы боксом заниматься... На длинных дистанциях — равных не было бы.

«Решительный мужик, — невольно подумал Иван Иванович. — И ума — палата. Такого на кривых не объедешь».

План разговора вызрел мгновенно.

— Прошу извинить, Петр Прохорович, но я, как у Гоголя в «Ревизоре», пригласил вас, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие...

— «...к нам едет ревизор»! — в тон ему досказал Пряников.

— Нет, ревизия — это не по моей части. Ваша машина ДОН ноль-ноль семьдесят один попала в тяжелую аварию под Тельманово. Вначале поступило сообщение, что погибла женщина. Затем оказалось, что она только пострадала. Прудков, сидевший за рулем, отправлен в больницу в тяжелом состоянии. А вот третий, сидевший рядом с ним, судя по всему, не выкарабкается. Превышение скорости, — печально констатировал Иван Иванович.

Он напряженно ждал, как отреагирует Пряников на то, что в автомашине вместе с его зазнобой находился «третий лишний» — Прудков. Майор Орач вычислил: за рулем мог сидеть только Прудков-Кузьмаков, превосходный автомеханик и, должно быть, ас-водитель. Не сама же Тюльпанова преодолела сто семьдесят километров за час сорок пять, проскочив два больших, со сложным уличным движением города: Донецк и Мариуполь. По всей вероятности, третьим человеком в машине, стрелявшим из автомата по дежурному на Тельмановском посту ГАИ, был Дорошенко. Но это лишь предположение, не подтвержденное фактами. А вдруг стрелявшим был не Дорошенко-Победоносец, а третий бородач «Юлиан Иванович Семенов»? И Пряников это знает... Ошибись майор милиции в этом эпизоде, Пряников усомнится и во всем остальном. Так пусть же аналогии и ассоциации работают на розыскника. Поэтому побольше обтекаемых формулировок, многозначительных намеков. А факты — только самые достоверные.

Пряников нервно пошарил по карманам, извлек пачку сигарет. Большие сильные руки дрожали. Сунул было сигарету в рот, но не оказалось спичек. Скомкал и пачку, и сигарету.

— Стерва! Доигралась! — вырвалось у него.

— Вы об Алевтине Кузьминичне? — посочувствовал Иван Иванович хозяину разбитой машины. — Петр Прохорович, надеюсь, вы понимаете, разговор наш официальный, и должен быть запротоколирован.

Пряников это прекрасно понимал и против протокола не возражал. Иван Иванович отметил про себя, что собеседника нимало не удивил тот факт, что Кузьмаков был с Тюльпановой, не возражал он и против предположения, что в машине был третий! А вот Алевтина Кузьминична это напрочь отрицала. Так что данные о том, кто был с Тюльпановой или кто бы мог быть, необходимо в протоколе четко зафиксировать, с выверенными формулировками, от которых бы позже не открестился Пряников и которые не позволили бы Тюльпановой двояко толковать один и тот же факт.

— По сведениям ГАИ, вам не везет на машины. Вот и в прошлом году...

— Возвращался из Мариуполя, какой-то гад ослепил. «Волга» пошла прахом. Но главное — погибла женщина. Со мной ехала одна семья. Отец — выпивоха, девчонка в девятом классе, умница. А по моей вине, можно сказать, осиротела. Суд установил мою невиновность... Но совесть-то гудит... Простить себе не могу, — сокрушался Пряников так искренне, что если бы у Ивана Ивановича не было на эту тему разговора с Лазней («Угрохает Петя эту дуреху Вальку»), он бы поверил в чистосердечное раскаяние Петра Прохоровича.

— Лишилась девчонка кормилицы, — подыграл Иван Иванович собеседнику, — моральной опоры.

— Я ей материально помогаю, — вздохнул Пряников.

— Хватает на жизнь? Девятый класс — невестится девочка.

— Должно хватать.

— Если не секрет, сколько?

На этот вопрос Пряников предпочел бы не отвечать, но деваться некуда.

— Двести до совершеннолетия. По истечении этого срока — по сотне до замужества, а если поступит в институт, — врачом мечтает быть, — то до выпускного вечера...

— По двести! — воскликнул Иван Иванович. — Не обременительно?

— Разве человеческую жизнь в деньгах оценивают! — сокрушался Пряников. — А наша совесть?

«Совесть — это убедительно!» — с сарказмом подумал Иван Иванович.

— Кстати, я вам не представился: майор милиции Орач.

— Ну что за формальности! — поспешил Пряников заверить собеседника в своей лояльности.

— Петр Прохорович, как же случилось, что Алевтина Кузьминична Тюльпанова оказалась в вашей машине?

— Моя близкая подруга... После аварии у меня отобрали права, а она водит машину неплохо. Я и оформил на нее доверенность. А тут приходит вся в слезах: «Умирает мать. Может, надо будет свозить ее к профессору». Говорю: «Бери «Жигули». Да только как ты управишься: в один конец без малого тысяча километров и обратно...» А она: «Не первый раз». Раньше она ездила с мужем. Я не возражал, — сокрушался Пряников.

И было из-за чего! Вторая машина разбилась! Если в год — по машине...

— Петр Прохорович, нескромный вопрос: давно у вас с Алевтиной Кузьминичной?

— Шестой год. А это важно?

— Для понимания глубины человеческих отношений. Вы ей доверили новую машину, а она ее передоверила... Кстати, у Прудкова, оказывается, нет прав. И вообще при нем не оказалось никаких документов. Надо установить личность. Он ссылается на вас, мол, начальник участка подтвердит, кто я такой.

— Работал... Но уволился. Сейчас с шахты многие бегут: порядки кончились, заработки тают, как Снегурочка на солнышке. Ну и кто куда... — Пряников поморщился, давая понять, что ему неприятно вспоминать о «дезертирах трудового фронта».

— Если не секрет, где вы познакомились?

— С Прудковым?

— И с Прудковым... Но я имел в виду Тюльпанову.

— С Прудковым — в нарядной участка. Пришел: «Примите на работу». Люди были нужны, я подписал заявление: «Иди к бригадиру, что он скажет». У нас на участке такой закон: последнее слово — за бригадиром. Ему с людьми работать, ему и подбирать их.

— Вот так сразу и приняли? — постарался как можно искренне удивиться Иван Иванович. — А если он до этого никогда и в шахту не спускался?

Пряников просветлел, улыбнулся.

— Вот так глянешь на человека, на его лицо, руки, посмотришь, как на ногах стоит, скажешь: «Покажи ладони». А на них — вся биография. У горняка руки особые: в трещинах, в ссадинках. Одни заживают, другие появляются. Вот и вас бы, товарищ майор, я взял забойщиком: мужик хлесткий, глаза — умные, плечи — широкие. А опыт приходит со временем.

— Спасибо, Петр Прохорович, за лестные слова. Дослужу до пенсии, вспомню о вашем приглашении. Ну, а с Тюльпановой как?

— Очень просто... Захожу однажды вот в этот кабинет. Вижу — сидит симпатичная бабенка. Екатерина Ильинична ее представляет: «Моя близкая подруга, от которой у меня нет секретов». Рекомендация отличная. Протягиваю руку: «Петя». Она мне свою крохотулечку: «Анна». Стрельнула в меня глазками, я — в нее. И сразу почувствовал: «Это моя». Тары-бары-растабары... Веселая, смешливая. Знаете, люблю женщин сорок второго размера. Анна — сорок четвертого. Но такая, во всех направлениях аккуратная, прорисованная... Посидели. Бутылочка шампанского нашлась. Говорю: «Могу отвезти куда прикажете». Отвез ее на работу. Вечером, как условились, позвонил. Все и произошло без проволочек. У нее квартира...

«Ну и нахал! — удивился Иван Иванович откровенности Пряникова. — Хоть бы постеснялся обнажать свое «я» перед работником милиции...»

Во всем этом был один пикантный момент: Тюльпанову, «лучшую подругу, от которой не было секретов», сосватала Пряникову Екатерина Ильинична. Она не могла не знать, что Петр Прохорович по женской части — дока и своего не упустит. Зачем это надо было Генераловой? Полюбовная сделка? «Ты мне — своего мужа, я тебе — чужого»... Не исключена и другая причина: если Тюльпанова когда-нибудь упрекнет свою подругу: «Что же ты мужей отбиваешь?», то в ответ получит: «От такой же слышу!»

Но Ивану Ивановичу почему-то не хотелось плохо думать о женщине, которой симпатизирует его сын. Впрочем, говорят же: любовь зла, полюбишь и козла.

— У Алевтины Кузьминичны есть квартира. А как с мужем? — поинтересовался Иван Иванович.

— Вначале она заверяла, что не замужем. А потом выясняется: есть и муж. Вы с Тюльпановым случайно не встречались? — спросил Пряников.

— Нет, не доводилось, — признался Иван Иванович. — Но горю желанием.

— Под два метра! Мускулы — хоть на выставку. Пятидесятикилограммовыми гирями как жонглер мячиками играет. Увидел я его в первый раз и подумал: «Крышка! Он меня — как комара! Хлоп — и только мокрое место останется». Да только оказалось, что брак у них с Анной — фиктивный. Расписались они, он ей и говорит: «Как мужчина — я никуда не гожусь. Но хочу, чтобы люди думали, что я женат. Вот тебе квартира со всеми удобствами, живи. Но прошу соблюдать формальности: я — твой муж, встречаю с работы, есть время — провожаю на работу, мы ходим вместе в кино, в театр, к моим знакомым. Если найдешь человека и тебе нужна будет свобода, — мы разведемся».

«Как мужчина я никуда не гожусь» — вот это новость! А как же его роман с Генераловой? Может быть, брак с Тюльпановой ему нужен был только для того, чтобы прикрыть свои взаимоотношения с Екатериной Ильиничной?

В какой-то оперетте король имел право пригласить ко двору только замужнюю женщину. Предполагалось, что она будет блюсти свою честь, да и муж всегда на страже, следовательно, король и его двор по этой части останутся вне подозрения. Так и женатый Тюльпанов при доме академика Генералова. Но в оперетте уличная певичка готова на смерть ради любви к такому же бродячему музыканту. Не прельщает ее роскошная жизнь при дворе в роли фаворитки короля.

Вспомнилась первая беседа Ивана Ивановича с Генераловой. Была какая-то недосказанность в ее словах о Тюльпанове, показная «откровенность» уводила от главного. Своим поведением Генералова демонстрировала: «Александр Васильевич Тюльпанов — мой близкий друг...» А верить в эту пошлятину не хотелось.

Вот и Саня о том же. Как он вспылил, когда отец позволил себе высказаться не совсем деликатно в адрес Тюльпанова. Наговорил отцу всяких колкостей, да еще упрекнул: на себя посмотри, как ты-то в семье живешь! Всю жизнь любил старшую сестру, а женился на младшей.

«И в самом деле, чужая семья — темный лес».

Наверно, можно было бы посочувствовать Тюльпанову, пожалеть Алевтину Кузьминичну и закрыть глаза на ее взаимоотношения с Пряниковым, если бы не случай на тельмановском посту ГАИ: из пряниковской машины обстреляли пост и тяжело ранили милиционера.

Иван Иванович стал лукавым:

— Петр Прохорович, если уж у нас пошла такая откровенная беседа... Ваша близкая подруга, которой вы доверили новые «Жигули», поехала с кем-то... А как сердечко по части ревности? Или жена Цезаря выше подозрений?

— Да что она мне, жена? Пришел — моя, ушел — свободная.

— Слишком уж упрощенная схема взаимоотношений, — поморщился Иван Иванович.

— Реалистическая, без лишних иллюзий, — объяснил Пряников. — Она меня с самого начала предупредила: «Прежде чем придти — позвони. Без звонка не пущу на порог».

— Естественно, женщина замужем. Какой-никакой, а муж.

— Да Тюльпанов живет у своей матери! — возразил Пряников. — Что-что, а уж это я уточнил.

— В таком случае не понимаю вас, Петр Прохорович.

— А что тут непонятного? Надо смотреть на мир вокруг себя открытыми глазами. А то блефуем, как в покере, врём порою даже себе и осложняем свое существование. Вообще я скажу вам, товарищ майор, чисто по-мужски: жизнь — такой забавный калейдоскоп из цветных стеклышек! Вот и у поэта: «Обнимал березку, как жену чужую». Чужая — всегда тайна за семью замками. Правда, у одной все семь одной отмычкой открываются. Зато у другой на каждом запоре — свой контроль. Первые — «клевые», на них «клюют», с ними проводят время. Вторых уважают, в домашних условиях их любят, на людях ими гордятся. Но так уж повелось: нам нравятся чужие. Следовательно, и наши кому-то. Это в человеческой натуре, так запрограммировано природой. Только одни, вот как я, действуют открыто, а другие прикрываются словоблудием. — Но, видимо поняв, что его собеседник «из другого теста», быстро переориентировался и заключил: — А вообще-то Анна — баба классная. По всем статьям: и как женщина, и как хозяйка. Заботливая, чистоплотная, ласковая. И при отменных заработках.

— Так, может быть, вы напрасно ее в чем-то подозреваете? Прудков был не один — с другом.

Пряников безнадежно махнул рукой:

— Ну что мы с вами тюльку на болоте травим! И вы — по работе, и я — по своей жизни прекрасно знаем: если женщина захочет устроиться, она найдет и время, и место. Читали такую книгу — «Декамерон»? Ей шестьсот лет. Там вся правда о жизни. Загнала мужа на дно глубокой бочки, мол, осмотри, а сама, можно сказать, прямо у него на глазах устроилась со своим приятелем тут же. За шестьсот лет мир не стал праведнее, наоборот, цивилизация сделала нас хитрее, подлее и изощреннее. Будете мне возражать — значит, вы не откровенный человек: фарисействуете. Я с вами как на духу, а вы что-то крутите.

Замолчал, словно объявил приговор. Сверлит маленькими немигающими глазками собеседника, загоняет в угол, требует от него раскрыться.

— Да вот то и кручу, Петр Прохорович, что третий-то человек в вашей машине — в безнадежном состоянии. Все началось как легкий флирт: «Петенька, дай машину съездить к маме». А чем закончилось?

Разбитую машину Пряникову было, конечно, жалко. Это выражало его лицо. Иван Иванович решил воспользоваться переменой в настроении Пряникова и задать важный вопрос.

— Екатерина Ильинична говорила, что Прудков дружил с Егором Победоносцем?

Пряников насторожился. По всей вероятности, Иван Иванович переоценил обстановку в свою пользу.

— Кто с кем дружит, пьет водку в свободное от работы время, ездит вместе на курорт — не моя забота. Помнится, Прудков работал на проходке, Победоносец — в лаве, это я знаю. А остальное знать не хочу.

«Знать не хочу» — это что же, заявка на будущее? Пряникову известно о своих бывших рабочих что-то выходящее за рамки обязанностей начальника участка. Он человек умный и заранее от всего открещивается.

Ивану Ивановичу хотелось спросить о Юлиане Ивановиче Семенове, но он побоялся, что выдаст свои планы, и решил этот вопрос оставить для более благоприятного момента. Главное сделано: Пряников не усомнился в том, что в машине вместе с Тюльпановой был Прудков-Кузьмаков. По заявлению Генераловой, Кузьмаков-Прудков — крупнейший специалист по автомобилям. Проскочить за час сорок пять минут по улицам двух крупных городов в час пик и одолеть сто семьдесят километров может только водитель-ас. Кузьмаков для этого как раз подходит.

Оставалось неясным: знал ли Пряников, с какой целью взяла у него Тюльпанова машину, или не знал?

— Когда выехала Алевтина Кузьминична из Донецка? — спросил Иван Иванович.

— Не докладывала, — пробурчал Пряников. — Днем позвонила: «Пришла телеграмма. Мать при смерти». Вечером я заскочил к ней. Ну... подосвиданькался, передал ключи. Вчера около одиннадцати она забрала машину. Сказала, надо загрузиться. В село нынче с пустыми руками не ездят, тем более к больной матери. А если повезет родительницу к профессору... — Он махнул рукой, мол, все понятно.

— Ну что ж, Петр Прохорович, по первому вопросу мы с вами побеседовали, — признался Иван Иванович.

— А что, есть еще и второй? — насторожился Пряников.

— Да, но вас он, можно сказать, почти не касается, — поспешил успокоить его Иван Иванович. — Скажите, Лазня у вас работал бригадиром?

— Сквозным. А что? — с опаской спросил Пряников. — И почему «работал»? Он тоже попал в аварию?

— Если бы авария! Он арестован по подозрению в причастности к ограблению мебельного магазина. И меня будет интересовать ваше мнение о Лазне. Вы же с ним работали не один год, хорошо знаете как человека. В каких случаях ему можно верить, в каких — нельзя?

Пряников заволновался, хотя и старался не подавать вида. Да, он готов послужить милиции верой и правдой, конечно же, поможет изобличить преступника, но сначала надо разобраться, кто есть кто.

— Богдан — хороший организатор, в бригаде пользуется авторитетом, — начал перечислять заслуги подчиненного, загибая при этом в кулак короткие, заросшие черной шерстью пальцы.

Саня видел в зеркало волосатые руки, державшие автомат, но они были покрыты рыжеватой шерстью.

Впрочем, у Ивана Ивановича не было и в мыслях, что Пряников стоял в магазине с автоматом в руках: круг непосредственных участников был выяснен, теперь надо разобраться в прямых и косвенных помощниках, определить, кто создал психологический климат, в котором могло совершиться преступление, и разыскать «бородатую троицу».

— Что же, Петр Прохорович, заедем в управление, познакомитесь с показаниями Лазни. Там есть и такое, что будет небезынтересно лично для вас.

Этот намек должен бы взбудоражить Пряникова; не зная, что именно сказал Лазня, но чувствуя за собой вину, Пряников будет думать о тех злополучных деньгах, которые он советовал жене Лазни завернуть в тряпочку и выбросить на клумбу. Он просил Елизавету Фоминичну, чтобы она убедила Богдана взять все на себя. Но как поступил Лазня?

Всю дорогу до милиции Иван Иванович молчал: «Пусть терзается мыслями и предположениями».

Раскольников совершил преступление за считанные минуты, а совесть мучала его до конца жизни.

Крутояров оставил на столе Орача конверт с запиской: «Сплю на ходу. Все ваши указания выполнил: расписку о невыезде взял. Протоколы у меня в сейфе. По номеру ЦОФ 94—32...»

«Стоп!» — удивился Иван Иванович... «Все ваши указания выполнил, подписку о невыезде взял».

Но подписка о невыезде — это мера пресечения. Не мог Иван Иванович дать такое указание. Саня во время инцидента в магазине стоял нос к носу с продавщицей, и она это должна была подтвердить. Говорить что-либо иное не могла: просто не было смысла. «Старательный идиот — опаснее коварного врага», — подумал Иван Иванович о Крутоярове. Посмотрел на личный сейф своего подчиненного. Протоколы.

Но это все потом, сейчас важнее другое.

«...По номеру ЦОФ 94—32, — читал Иван Иванович послание Крутоярова и чертыхался: «Заставь дурака богу молиться — он и лоб расшибет». — Хозяин продал своего «жигуленка» с таким номером год назад кому-то из Еревана. По дороге машину украли. Нашли ее через полгода раскуроченную где-то под Нальчиком. Краснодарцы этим делом не занимались: случай не их».

Еще один эпизод... Накапливаются случаи, факты, эпизоды, составляя одну общую невеселую картину.

Не может преступник существовать сам по себе, он член общества, его боль, его уродство. Поэтому и преступность — явление социальное.

Вполне возможно, что, готовясь к очередному преступлению, Кузьмаков с Дорошенко загодя продумали все мелочи. И не спешили. Да и куда им было спешить? Прожиточный минимум им обеспечивал Пряников: зарплата до тысячи в месяц. Кое-что перепадало им и за «совместительство» — они «пасли» бригаду мужиков. От добра добра не ищут. И они до поры до времени сидели тихо и мирно. Но исподволь готовились к делу. Добывали автомат на кубанском мосту, не исключено, что у них и пистолет убитого под Кущевской станицей милиционера. Затем раздобыли номера вместе с документами на машину марки «Жигули», турнули на шахте «Три-Новая» благодетеля директора Нахлебникова, как говорят в таком случае в воровском мире, «лафа закончилась», дармовой кормежке пришел конец. И вновь взялись за свое основное ремесло, используя последний шанс, — грабят магазин и уходят.

Разгадана очередная загадка. А то Ивана Ивановича едва не сбило с толку несоответствие: номера машины, на которой ездил вокруг магазина Кузьмаков, краснодарские, а обстреляли пост ГАИ из машины, прописанной в Донецке.

Впрочем, неопределенность оставалась: что влекло Кузьмакова с дружком в кубанские степи? Хотели отсидеться в укромном местечке или рвались дальше — на Кавказ?

Они ушли. И выйти на преступников теперь можно было только через Тюльпанову и Пряникова.

Иван Иванович дал Пряникову ту часть протокола допроса Лазни, где тот признавался, как создавал себе «железное» алиби. Петр Прохорович читал очень внимательно. Все, что было в протоколе, лично его не касалось. Удовлетворение неожиданным оборотом дела выразилось даже на его лице: скулы стали мягче, а то он сдавливал белые зубы, будто раскусывал маньчжурский орех.

— Ваше мнение? — поинтересовался Иван Иванович, когда Пряников отложил протокол и, откинувшись на спинку стула, с облегчением вздохнул: «Похоже, Богдан не заложил».

— Что-то не верится. Зачем ему встревать в это дело? Заработки у нас приличные. Правда, дела на шахте пошли хуже некуда, — утверждал Пряников, — и появилась необходимость в дополнительном заработке... Но брать магазин?.. Не пойдет Богдан на такое. Он трудяга. Когда нужны были гро́ши теще на дом — он во время своего отпуска копал картошку где-то в Белоруссии.

«Такую же оценку давал Лазне Саня», — вспомнил Иван Иванович.

Затем протянул Пряникову протокол изъятия из машины Лазни шести с половиной тысяч рублей.

Прочитав его, Пряников воскликнул:

— Вы считаете, что это его доля?

— А вы как считаете? — задал Иван Иванович встречный вопрос.

— Не знаю, что и сказать...

Пряников избегал давать какую-либо оценку этому факту, опасаясь, что все может обернуться против него. Грабеж не касается двух бригад «сговорчивых мужичков», которых на участке «пасли» Дорошенко, Кузьмаков и тот третий, который скрывался под именем Юлиана Семенова.

Иван Иванович взял в руки протокол об изъятии восьми с половиной тысяч рублей. Но не передал его Пряникову, как предыдущий. Он рассчитывал на то, что Петр Прохорович пока что осмысливает прочитанное. То, что скажет ему сейчас Иван Иванович, тот воспримет, как комментарий к следующему документу.

— Лазня утверждает, будто эти деньги — ваши...

Пряников от таких слов похолодел. Глаза остекленели. Нижняя губа задрожала.

Выждав секунду-вторую, Иван Иванович бросил Пряникову «спасательный круг»:

— Вроде бы он когда-то занимал их у вас...

У Пряникова вырвался вздох облегчения. Он мгновенно проглотил брошенную ему приманку.

— А... Ну да... Когда собирался покупать машину.

— И сколько же вы ему одолжили?

— Что-то около семи тысяч... — Пряников старался угадать сумму. Он только что прочитал протокол об изъятии у Лазни шести с половиною тысяч рублей.

— Точно не помните? — старался уточнить Иван Иванович. — Расписку не брали?

— Ну что вы! Какая расписка между друзьями! Всё на доверии.

— Значит, запишем в протокол: два года тому вы одолжили Лазне Богдану Андреевичу семь тысяч рублей. Ни копейки больше, ни копейки меньше. Учтите, Петр Прохорович, это очень важные показания в пользу Лазни.

Снова «наживка», которую должен был на лету проглотить Пряников, мучимый страхом: заложил его Богдан или все взял на себя?

— Пишите. Все так и было. Семь тысяч.

Когда Пряников подписал страницу протокола, Иван Иванович протянул ему акт об изъятии в гараже у Лазни еще восьми с половиною тысяч рублей.

— Богдан Андреевич утверждает, что это тоже ваши деньги.

Надо было видеть эту немую сцену!

— Может быть... и пятнадцать... Я уже забыл. Знаете, когда-то я попал под завал: четыре дня сидел в каменном мешке. Попридавило, и с тех пор порой у меня что-то с памятью...

Пряников врал и понимал, что завирается, видел, что ему уже не верят, но остановиться не мог, его все несло и несло. А Иван Иванович выразил свое недоверие.

— Петр Прохорович, не будем детьми. Семь тысяч и пятнадцать тысяч, это, как говорят в Одессе, две большие разницы. А вы запамятовали, словно в вашем распоряжении триста пятьдесят тысяч годового дохода...

Триста пятьдесят тысяч — число не случайное. Если Пряникову две бригады «сговорчивых мужичков» приносили в месяц тридцать тысяч, то за год как раз и могло набежать столько.

— Ну, откуда у меня могут быть такие огромные деньги, — поспешил отмежеваться Пряников от дохода в триста пятьдесят тысяч. — Зарплата начальника передового участка... Жаловаться, конечно, грех, меньше тысячи не помню.

— Вот и я так думаю: откуда у начальника передового участка, зарабатывающего всего тысячу в месяц, может взяться годовой доход в триста пятьдесят тысяч? Это в Америке на биржевых спекуляциях зашибают такие суммы.

Теперь Пряников вполне созрел для главного вопроса. Он, по мысли Ивана Ивановича, сейчас уже ни о чем другом, кроме этих пятнадцати тысяч рублей, думать не мог. Пряников понимал, что горит сам и, по всему, топит Лазню. А уж если ты впутываешь коллегу по преступлению, отягощая его вину, то и от него не жди пощады. Систематические поборы с подчиненных потянут по уголовному кодексу этак лет на пятнадцать, если не на высшую меру. Сто десять человек только основных специальностей, и с каждого по триста в месяц. В течение многих лет! Это попахивает миллионами. Конечно, Пряников проворачивал дела не один. «Мотором» была святая троица: Кузьмаков, Дорошенко и тот третий, скрывающийся под фамилией Юлиана Семенова. Но был и мозговой центр, который обдумывал «техническую сторону» изъятия миллионов из государственного кармана. Он, наверняка, и получал львиную долю прибылей. Так кто же стоит за Пряниковым?

Иван Иванович показал Пряникову ту часть протокола, где Лазня признавался в том, что он привез к магазину «бородатого». Когда Петр Прохорович недоумевающе вернул листки бумаги — каждый с подписью Лазни, Иван Иванович разложил перед ним портреты бородатой троицы изображением вниз.

— Петр Прохорович, надеюсь, вы понимаете, что не в ваших интересах темнить! — Он перевернул портрет бородатого Кузьмакова, и рядом положил его же фотографию без бороды. — Фамилия, имя, отчество! — потребовал он.

— Кузьма Иванович Прудков, — четко произнес Пряников.

— Настоящая его фамилия Кузьмаков, по кличке Суслик. А эти? — Он перевернул портреты двух других бородачей.

Пряников не сопротивлялся:

— Егор Иванович Победоносец...

— Настоящая фамилия Дорошенко, кличка Жора-Артист. А этот?

— Юлиан Иванович Семенов... Его еще называли папой Юлей.

— «Папа» — так на воровском жаргоне величают главаря банды.

— Так вот, Петр Прохорович, есть основания полагать, что во время ограбления мебельного магазина была использована ваша машина.

Пряников побагровел, надулся как индюк, стал раза в два выше и шире. Глаза навыкате. Налились кровью.

— Не может этого быть! На моей машине Анка уехала к больной матери!

— Под Тельманово в вашей машине, кроме Тюльпановой, были Прудков-Кузьмаков и Победоносец-Дорошенко. При попытке задержать их они открыли огонь из автомата. Постовой вынужден был тоже применить оружие. Все это и послужило причиной аварии.

И вдруг этот здоровяк, смахивающий на комель, из которых в древности изготовляли стенобитные орудия, побледнел, начал, словно рыба, вытащенная из воды, хватать широким ртом воздух и съехал со стула на пол. Да так ловко, что Иван Иванович не успел его подхватить!

Кувшин с водой! Плеснул в стакан. Набрал полон рот и брызнул в лицо потерявшему сознание мужику, как это делала мать, когда катала рубелем белье (утюгов в Карповом хуторе в ту пору еще не было).

— Петр Прохорович! — похлестал майор Орач по ядреным жестким щекам Пряникова. — Вот уж чего не ожидал от вас!

Еще стакан воды ему на голову — и начальник четырнадцатого участка открыл глаза.

Он плакал навзрыд.

— Честное слово, поверьте, Анка сказала мне: «Еду к матери». И телеграмму показывала...

Может, и была такая телеграмма, но это придется проверять.

— Надеюсь, вы понимаете, Петр Прохорович, что вам придется у нас задержаться на некоторое время. Привезут Тюльпанову, и мы с вами продолжим беседу.

Пряников все прекрасно понимал, более того, он готов задержаться, если это надо для дела, но...

— У меня в час наряд. Кто поедет в шахту? Богдана вы арестовали, и я у вас... задерживаюсь.

— Представьте, что с вами случилось несчастье... Бывает. Вы по каким-то делам задержались. Наконец, оформляетесь в отпуск. Видел я приказы в отделе кадров: на тридцать рабочих дней, да еще за участие в ДНД, отгулы за дни повышенной добычи. Незаменимых людей нет, Петр Прохорович.

— Если бы я кого-то предупредил... Может, съезжу, дам наряд и вернусь? — молил он о невозможном.

— А вдруг вы нам именно в это время и понадобитесь? Вот вам телефон — садитесь, руководите.

Пряников тяжело вздохнул и в отчаянии махнул рукой:

— Что уж теперь... Обойдутся! Все-таки какая стерва эта Анка! Я же ей как себе верил! Скажите, товарищ майор, я похож на сумасшедшего? Дать машину для участия в грабеже!

— Самый нормальный человек, — успокоил его Иван Иванович. — Вот только ваша жизненная позиция расходится с общепринятой у нас в стране моралью. Впрочем, это уже не по моей части: моя специальность — розыск особо опасных преступников. В частности, меня интересует человек по кличке папа Юля. Попрошу вас нарисовать его словесный портрет. Для начала в общих чертах: внешность, возраст, рост, характерные приметы...

Пряников снова изменился в лице. Его сковал страх. Вытащили из лунки окунька, бросили на лед, потрепыхался он и притих, налившись холодом. Глаза выпучились, хвост задрался, так и застыл навеки.

— Смелее, смелее, Петр Прохорович, попробуйте доказать свою непричастность к ограблению мебельного и последующим трагическим событиям. Не забывайте — есть жертвы.

Предупреждение подействовало. Пряников зашевелил губами, облизал их сухим языком и выдавил из себя:

— Ну, такой... Лицо круглое... — Он скосил глаза на стол, где лежали портреты бородатых.

Иван Иванович поспешил убрать их, ему не нужна была словесная копия бородатого, на что нацелился Пряников.

— Ну... вашего роста... Жилистый такой... Глаза — упрямые... И вообще... не помню, — вдруг попросил пощады Пряников. — На участке — двести сорок человек, всех в лицо не запомнишь. Люди уходят и приходят.

— Ну, папа Юля — не из тех, кто приходит и уходит. Он, по мнению Екатерины Ильиничны, играл особую роль в наведении дисциплины на участке.

При упоминании Екатерины Ильиничны Пряников резко дернулся, внимательно посмотрел на майора Орача. И тот понял, что попал в точку: Генералова кое-что из биографии папы Юли знала, или могла знать.

— Все с нее и началось! Святоша! Это она подсунула мне Анку! — прохрипел Пряников.

— А Алевтина Кузьминична порекомендовала вам папу Юлю, — догадался Иван Иванович.

И опять попал в точку. От досады Петр Прохорович замычал. Затем вскочил: лицо — без кровинки, глаза — лубяные. Ринулся вперед и с разбега стукнулся головой о стенку. Загудело, задрожало многоэтажное здание областного управления МВД. Пряников со стоном рухнул на колени. Густой ежик волос начал чернеть и лосниться. Выступила кровь.

«Довел мужика до белого каления!» — ругал себя Иван Иванович. Но это была победа: Пряников признал свою вину — от отчаяния, от безвыходности, в которую он попал. Надо было срочно вызывать врача.

Чтоб заискрило, нужно кресало

Положив голову на руки, Иван Иванович сладко спал за рабочим столом. Но сработал инстинкт, он неожиданно проснулся и увидел, как на цыпочках из кабинета выходит Крутояров.

— Олег Савельевич, — окликнул он коллегу.

Тот повернулся:

— Вижу: укатали сивку крутые горки, пусть, думаю, подремлет.

Иван Иванович поглядел на часы: 15.21. Ого! Часа два прокимарил!

Но голова гудела, как сто ос в банке.

«Крутояров... Санька...» — вспомнил он.

— Что там у вас по магазину?

Хотел спросить без обиняков: «Что за история с распиской о невыезде?» Но что подумает о своем начальнике Крутояров?

Крутояров молча извлек из кармана связку ключей на кожаном брелоке, выбрал самый большой и открыл сейф. Он понимал, что нужно Орачу, — подал тоненькую папку с протоколами.

Крутояров — аккуратист. На обложке четкими печатными буквами, почти типографским шрифтом, написано «Дело об ограблении мебельного магазина «Акация».

Спросонья, что ли, Иван Иванович никак не мог понять, какое отношение эта папка с делом «об ограблении» имеет к Сане, вернее, к тому, что у Сани взята подписка о невыезде, как у соучастника преступления.

Раскрыл злополучную папку. Рисованная схема: торговый зал мебельного. «Солдатиками» указаны места, где во время ЧП находились грабители: один, с автоматом, возле центрального входа; он контролировал всех находившихся в магазине, в том числе и тот отдел, где, как отмечено на схеме, стоял столовый гарнитур на шестнадцать предметов из Арабской Республики Египет.

Второй, с пистолетом, отмечен рядом с кассой. Третий выведен за пределы торгового зала — он разговаривал с директором магазина Матронян. Вооружен ножом типа «выкидушка».

Схема составлена по всем правилам, со сносками и пояснениями.

Оказывается, возле гарнитура работы АРЕ стоял четвертый соучастник, вооруженный, как утверждает схема, наганом.

Санька!..

— Олег Савельевич? — растерялся Иван Иванович.

— Все по протоколу опроса, товарищ подполковник, — с достоинством пояснил Крутояров. Факты не нуждались в комментариях.

Иван Иванович пробежал глазами страницы протокола. Заведующая отделом «Импорт» Жеболенкина Ирина Сергеевна утверждала, что бородатый мужчина уперся наганом ей в живот и сказал: «Крепись, милая. Помешать нам вы не сможете, мы свое возьмем». Где-то неподалеку от нее была кнопка сигнализации, которая связывала отдел с кабинетом директора магазина. (Привилегия отдела «Импорт».) «Я хотела нажать кнопку сигнализации, — рассказывала Ирина Сергеевна Жеболенкина, — но бородатый схватил меня за руки и прижал к себе. Потом бросил меня на стул: «Сиди, а то утоплю». Когда тот, с автоматом, вышел, этот, с наганом, вслед за ним к выходу. Он сел в машину у входа с поднятым багажником. Тут закричали: «Милиция, ограбили!», и машина умчалась».

Иван Иванович отупело перечитывал короткий протокол во второй и в третий раз, и до него никак не доходило: «С наганом... Уперся дулом нагана в живот и сказал: «Крепись, милая. Помешать нам вы не сможете, мы свое возьмем». И тут он вспомнил: «Это же слова Сани!» Да, да, рассказывая о событиях в магазине, Саня сказал: «Говорю продавщице: «Крепитесь... Помешать им мы не сможем, они свое возьмут». И дальше все почти по тексту протокола, только совершенно в иной трактовке всех событий.

Иван Иванович поднял глаза на Крутоярова, который настороженно ждал реакции своего начальника.

Вид у майора Орача был растерянный и жалкий. Крутояров, сочувствуя, сказал:

— Я сделал все, как вы приказывали, товарищ подполковник. Там есть вторая схема, по отделу: кто как стоял. Слова продавщицы соответствуют обстановке. Когда она увидела вашего сына, вцепилась в него и в истерику: «Вот он! Вот он!» Пришлось оттаскивать. Понять ее нетрудно: перенервничала во время грабежа. Женщина впечатлительная. Говорила: «Стрельнул бы он в меня... А дома двое детей, младший в первый класс пошел!» Я эти слова в протокол не вносил, считаю, что они к делу не имеют отношения.

«А все остальное по делу...» — подумал Иван Иванович.

Крутояров — педант, во всем скрупулезный. Записал в протокол только то, что говорила пострадавшая.

Уперся наганом в живот...

— Где... этот? — Иван Иванович постучал костяшками пальцев по столу. Сказать «сын» — не годится, сказать «участник грабежа» — язык не поворачивается.

— Исходя из материалов следствия, я счел необходимым выбрать меру пресечения — оформил подписку о невыезде. Все-таки участие в вооруженном грабеже, товарищ подполковник... — оправдывался Крутояров.

«Какой-то идиотизм!»

Чего сейчас было больше в Крутоярове: бессмысленного служебного рвения или желания подсидеть своего начальника, который его опередил в продвижении по служебной лесенке?

— Олег Савельевич, пока приказ не объявлен, я — майор.

— Как прикажете, товарищ подполковник.

— Майор! — повторил Орач.

— С момента подписания приказа министром вы — подполковник, так будет записано и в личном деле, — настаивал на своем Крутояров.

— Не будем об этом. Давайте по протоколу.

Из головы не шел Санька. Где он? Что делает? Парень болезненно самолюбивый. Не натворил бы глупостей, как тогда в детстве...

Закадычный дружок, сын председателя колхоза, который помогал молодому участковому Орачу вживаться в службу в труднейшие послевоенные годы, попрекнул Саньку отцом: мол, тех, под школой, в том числе и учительницу Матрену Игнатьевну, расстрелял Гришка Ходан, а он и есть твой родной отец. Санька посадил обидчика на вилку. Как карася. Воткнул ее ему в мягкое место пониже спины. Скандал был на весь район. А после того, как Иван расписался с Аннушкой, Санька вообще ушел из дому, совсем еще мальчонком, только что исполнился девятый год. Чтобы как-то прохарчиться, он нанялся в одном из совхозов перебирать картошку. Директор совхоза позвонил Ивану Орачу: «Чтобы не польстился на чужое, я его приспособил к делу. Самостоятельный мужик, говорит: «Чужой хлеб есть не хочу». Позже, когда он вернулся к Ивану, Санька сказал: «Теперь у тебя свои дети будут, я тебе не нужо́н».

Словом, не сразу выкатался характер у Александра Орача, нет-нет и вылезет какой-нибудь острый шип.

— В протоколе записано: «Ткнул в живот наганом». Что, эта заведующая отделом «Импорт» Жеболенкина — крупный специалист по маркам оружия? Пистолет системы Макарова, револьвер системы Наган, системы Браунинга?..

— Она так сказала, — начал оправдываться Крутояров. — Что вы ко мне-то придираетесь, товарищ подполковник! Я и так писал только самую суть. Я же понимаю... Скажете: «Крутояров копает». Ничего подобного. Прикажите — я порву протоколы, будто их и не было. Пошлите на повторную беседу с Жеболенкиной кого-нибудь другого. Вы бы видели эту сцену... Сидим втроем у директора в кабинете: я, ваш сын и Матронян. Входит Жеболенкина. Как увидела вашего сына, сразу бросилась на него! В волосы вцепилась: «Это он! Это он вчера хотел убить меня! А у меня двое детей...» Верещит на весь магазин, Матронян тоже в крик, на нее. Я — на обеих. Словом, базар. И сразу по магазину пошло: «Поймали одного из тех, которые...» Сын вам расскажет... Я действовал по обстановке, согласно вашим указаниям. Давайте порвем протоколы, — снова предложил Крутояров.

Порвать протоколы дело нехитрое. Но куда деть сам факт: участие в вооруженном грабеже? Жеболенкина во все инстанции напишет: «Милиция скрывает преступника». И будет права. В магазине человек пятьдесят сотрудников, можно сказать, тоже свидетели. По крайней мере, они слышали, как верещала в кабинете директора Ирина Сергеевна, вцепившись в густую шевелюру «бородатого бандита», а подписав протокол дознания и покинув кабинет Матронян, гражданка Жеболенкина такие «подробности» выдала сослуживцам! И пойдет по городу молва.

Нет, никаких противоправных действий сотрудник милиции Орач не допустит. Но он проведет дополнительное расследование. Жеболенкина должна будет сама убедиться в ошибочности своих впечатлений. Дело надо вести тонко, учитывая нервное потрясение Ирины Сергеевны и состояние психологического климата в коллективе после известных событий. Ну, а если вдруг все подтвердится, тогда никакой пощады!

В Ораче вдруг закипела ярость. Залила сердце, вот-вот захлестнет мозги. Неужели кровь Гришки Ходана взяла свое?

Стоп! Куда тебя понесло! Остынь. И подумай. Взвесь все «за» и «против».

Как ему сейчас не хватало Строкуна! Уж тот что-нибудь присоветовал бы. Нужное и мудрое, не оскорбляющее человеческого достоинства ни Ивана Ивановича, ни Саньки, ни Жеболенкиной, ни Крутоярова.

Иван Иванович представил себе Саню. Сидит где-нибудь в одиночестве. Разве что с Мариной поделится. Нет у него от нее секретов.

Звонок телефона. Междугородный: длинный и тревожный. Можно отвлечься от проблемы, отодвинуть ее решение на потом. Если бы можно было задвинуть ее в далекий ящик, запереть, а ключи выбросить в бурное море.

Звонил начальник Тельмановского райотдела. Слышимость ужасная, ни одного членораздельного слова. В трубке трещало, стрекотало, чей-то баритон, перекрывая помехи, кого-то убеждал: «Червону руту не шукай вечорами...»

— Мне нужен полковник Строкун!

— Его еще нет, он где-то там, у вас.

— Улетел. И простреленную машину отправили...

— Я его еще не видел. Давно улетел?

— Часа полтора тому назад, А кто это говорит?

— Замнач угро майор Орач.

— Это вы, Иван Иванович? Не узнаю что-то по голосу.

— Разбогатею. Что там у вас?

— В колхозе «Червоний Жовтень» исчез с фермы трактор «Беларусь». Кормораздатчик нашли, а трактора нет.

— Сами, что ли, не можете разобраться?

— Можем. Но полковник Строкун предупредил: что бы ни случилось в районе — звонить ему. А ферма, с которой угнали трактор, в четырех километрах от того места, где нашли автомат.

— Так что, все-таки нашли автомат?

— Нашли, в болотине, неподалеку от подстреленной машины.

— А когда угнали трактор?

— То ли вчера вечером, то ли сегодня утром. Кормораздатчик стоял за скирдой, а трактора не было. Бригадир решил, что трактор забрали по приказу председателя, а председатель уехал в область. На ферму дали другой трактор. А когда председатель вернулся, выяснилось, что он трактора никому не давал. Стали искать, нам позвонили минут десять тому назад. Кормораздатчик стоял за скирдой, а лафета для вывоза навоза нет. Кормораздатчик отцепили, лафет прицепили.

— Понял. Спасибо. Строкун появится — доложу. Ищите пропажу, ищите, трактор — не лесина, не распилишь, в печь не всунешь.

— На запчасти разобрать можно, с руками оторвут. Трактор-то был новенький.

— Спасибо. Что пропишется, позвоните. Строкуну доложу.

Трактор... С лафетом... Гениальное решение! Увезти кормораздатчик — тут же спохватятся, поднимут бучу: нечем раздавать корма, скот голодный, ревет. А лафет для вывозки навоза когда еще потребуется! Трактор — наилучшее решение транспортной проблемы, если знаешь, что на всех перекрестках тебя ждут спецпосты. На Тельмановском посту работник ГАИ уже стрелял, прострелил скат. Надо уходить как можно быстрее и дальше. Но как? На тракторе! Кому придет в голову проверять тракториста, да еще с лафетом? Если трактор угнали вчера вечером, часов двадцать тому... На сколько трактору хватает горючего? Впрочем, разжиться соляркой не так уж и трудно.

Трактор. Теперь только он мог указать, в какую сторону подался тот, кто обстрелял пост ГАИ из окна пряниковской машины. На Таганрог и дальше — на Ростов, а там — куда заблагорассудится, широка и бескрайня матушка-Россия. Но можно вернуться и назад, в Донецк. Здесь есть свой резон: залечь на каком-нибудь лежбище-квартире и пережидать лихолетье, главное — носа не высовывать. Денежки есть, с голода не помрешь.

И тревога по поводу Саньки как-то притупилась, отодвинувшись «на потом». Вот возвратится Евгений Павлович...

Строкун был легок на помине. Он позвонил из своего кабинета по прямому телефону.

— Зайди, — только и сказал.

Иван Иванович прихватил все документы, которых оказалось уже довольно много: протоколы бесед с Генераловой, Лазней, Пряниковым, обыска гаража и квартиры, изъятия двух сумм денег, портреты «бородатой троицы», безбородого Кузьмакова. Посмотрел пристально на Крутоярова и положил в эту же папку протоколы опознания Жеболенкиной. «Все — так все! Без исключения», — подумал Орач.

— Я велел запросить из архива старое дело по Кузьмакову и Дорошенко, — напомнил он Крутоярову, который по-прежнему стоял чуть ли не по команде «смирно».

Иван Иванович поймал себя на мысли, что присутствие Крутоярова выводит его из себя и ему стоит больших усилий, чтобы не вспылить, не нагрубить, не выставить из кабинета этого служаку. «Когда уже закончат пристройку!» — подумал он. К старому довоенному зданию областного управления МВД второй год делали пристройку — семиэтажку в современном стиле. Все ждали, когда можно будет расселиться, по крайней мере, улучшить условия для работы ведущих отделов. Тогда и у замначальника угро будет свой отдельный кабинет, обещал генерал.

«Эта физиономия не будет мне мозолить глаза».

— Дело по Кузьмакову и Дорошенко у генерала. Вы сами приказали доставить их ему.

Да, он говорил. Но когда это было? Впрочем, нечего придираться к сослуживцу. Задания он выполняет исправно. «А злишься ты, Иван, потому, что волею судьбы майор Крутояров стал очевидцем этой дурацкой истории с Саней».

Не мог старший оперуполномоченный явиться к генералу и потребовать: «Верните дело Кузьмакова-Дорошенко, оно потребуется Орачу, когда он вернется».

— Я к Строкуну. Подождите моего возвращения, — приказал Иван Иванович Крутоярову.

— Слушаюсь, товарищ подполковник, — вытянулся тот в струнку.

В кабинете Строкуна нечем дышать от табачного дыма. Он сидел уставший, разбитый, откинувшись на спинку кресла, и стряхивал пепел в бумажный тюричек, скрученный из небольшого листка «Для заметок».

— Автомат мы нашли, — прохрипел он, — голубушку Тюльпанову привезли. Фрукт, доложу я тебе. А ты тут, сказал генерал, пофамильно с адресами.

— Считай, что повезло, на старых знакомых наткнулся. А как вы с автоматом управились? — спросил Иван Иванович.

— Элементарно, — ответил Строкун. — Это результат невезения. Мы же не предполагали, что постовой ГАИ подстрелил машину. Вот и бросились искать их там, куда они могли бы укатить на «Жигулях». С тех пор, как они прорвались через пост, прошло два часа. Отсчитали сто пятьдесят — двести километров от Тельмановского поста и прочесывали в этой зоне шоссе и полевые дороги. В основном подальше от Тельманово. Всю ночь. Я лично израсходовал ящик осветительных ракет. Задержали несколько машин. И лишь когда рассвело, обнаружили в посадке подстреленные «Жигули». С шоссе машина не видна, а со стороны поля ночью глядеть было некому. Возвращаемся — представляешь настроеньице? Всю ночь без толку. Улизнули, голубчики. И тут летчик: «Вижу в посадке машину». Глазастый, черт! Сделали круг: стоит при въезде в посадку. Начали снижаться, а из машины выскакивает мужчина и — как заяц — через все поле на мотоцикле. Что бы ты на моем месте подумал?

— Приблудный. Сидеть всю ночь до утра в подбитой машине и ждать напарника с мотоциклом — не резон. Проще заменить простреленный скат. Для опытного шофера — это минутное дело.

— То-то и оно! Как потом выяснилось, в машине не было инструмента. Видать, он остался в гараже. Пряников по какой-то надобности вынул его, а Тюльпанова не проверила. Беглеца мы задержали. Подлетели, прижали к земле. Так и лежал, пока не подошли. Оказался тракторист. Неподалеку была ферма, где он работал на кормораздатчике. Утром возвращался от матери, у которой ночевал, накануне с женой погрызся (показания позже подтвердились), и заприметил в посадке «ничейную» машину. Решил, что ему повезло. Снял скаты — отвез подальше, спрятал в лесочке, который рос по балке. Балка — мокрая, болотистая, течет ручеек. Снял радиоприемник, магнитофон, уже и за двигатель принялся, а тут и мы. Показал он нам свой «склад». Гляжу: а местность-то удобная для скрытого маневра. Если уходить в сторону Таганрога — лучшего маневра, как сбить собаку со следа, не придумаешь: шлепай по водице. Говорю ребятам: «А ну-ка прощупайте балку километра на два в обе стороны». Пока я допрашивал тракториста, вернулись ребята: «В муляке[2] — автомат!» Вызвали эксперта, фотографа... Вот, полюбуйся! — Строкун показал несколько больших фотоснимков 18 на 24.

Общий вид местности. Холмистая донецкая степь. Между холмами — неказистый ручеек, все, что осталось от некогда могучей реки. Полвека тому здесь еще жила речушка, славная окунями, таранью, плотвой. Да распахал человек все подходы к балке, и потекли в низину с дождями мутные потоки, отравленные ядохимикатами и гербицидами. Замулило балку, засосало грязью животворные родники. И туда, где когда-то буйствовала жизнь, подступила смерть. Ей сопротивлялся лишь зачахлый лесочек, тянувшийся к остаткам воды.

Следующий кадр — болотина. Утопают по щиколотку босые ноги, закатаны штаны по колено, рядом с ногой торчит диск автомата. Крупным планом — автомат. Его вынимают из ила чьи-то руки. Приклада у автомата нет, спилили. Нет у ствола и кожуха — тоже спилили. Да и сам ствол укорочен.

Еще один набор фотографий. Машина в посадке. Номерные знаки крупным планом. Скаты и запчасти, снятые с автомобиля, а рядом — парень лет тридцати, в простенькой куртке из болоньи — такие куртки теперь заменили рабочим прославленную некогда фуфайку. В простеньких джинсах и дешевеньких спортивных туфлях. Парень смущен.

— Этот тракторист случайно не из «Червоного Жовтня»? — поинтересовался Иван Иванович, вспоминая, что из этого колхоза, по сообщению начальника Тельмановского райотдела милиции, угнали трактор «Беларусь».

— Из «Жовтня». А что? — насторожился Строкун.

Иван Иванович рассказал историю с трактором.

Тут Евгения Павловича прорвало. Последними словами ругал он тракториста и себя.

— Не он ли хозяин того трактора? Не польстись, дурак, на «ничейную» машину, мы бы его не задержали до полудня, и тогда история с трактором, возможно, выплыла бы много раньше, еще утром. Пришел на ферму — трактора на месте нет. Поднял бы шум. Кстати, почему трактор на ночь оставили возле фермы? Ему положено быть на мехдворе.

— Не знаю, — признался Иван Иванович. — Должно быть, во время беседы с начальником Тельмановского райотдела я еще не дозрел до такого вопроса, не спросил. Но думаю, процветает в колхозе безалаберщина и безответственность. Телятник, по всей вероятности, на выселках, где-нибудь на старом хуторе... От мехдвора до него далековато, вот и закрепили трактор за фермой. Тракторист убедил начальство, что каждый день гонять туда-сюда невыгодно: перерасход горючего. А лично ему так лучше: когда ушел с работы, когда пришел... Ручаюсь, дела на этой ферме неважнецкие, корма воруют подводами и машинами.

— Полная характеристика хозяйства! — пошутил Строкун. — Приятно иметь дело со специалистом.

— Если бы все всюду делалось по-хозяйски, милиции наполовину было бы меньше работы, — пробурчал Иван Иванович. — Многое идет от нашей беспечности. «Ладно, пройдет!» А оно — раз прошло, второй пронесло, а на третий зацепило, да так, что мы потом чешем затылок и удивляемся: «Кто бы мог подумать?»

— Что-то ты, Иван, нынче злой. Какая муха тебя укусила? — удивился Строкун.

А Иван Иванович думал о Сане, о Лазне, о Пряникове, о бригаде сговорчивых мужичков, готовых выделять по триста рублей с тысячи для «папы». Откуда у них такие деньги? Ясно, что сосали государство, как пиявки.

— Будешь тут злой! Доброта наша порой хуже воровства, — боком вылезает.

И он стал подробно докладывать. И об одиссее Богдана Лазни, и о бородатом, которого тот привез к магазину.

Прочитав материалы, которые имели отношение к Сане, Строкун внимательно посмотрел на Ивана Ивановича и сказал:

— Один — ненормальный, вторая — неврастеничка. — Он отложил материалы по Александру Орачу отдельной стопкой на левый край стола. — «Уперся наганом в живот», — процитировал из протокола. Вышел из-за стола. — Ну-ка, встань! — приказал он Ивану Ивановичу. Подошел к нему вплотную, смотрит в глаза. И неожиданно ткнул пальцем в живот.

— Каким пальцем я тебя продырявил?

Иван Иванович растерялся:

— Вот так вдруг разве определишь...

Строкун вернулся к столу и плюхнулся в кресло.

— Гражданка Жеболенкина — крупнейший специалист по оружию: даже через платье она определила марку пистолета: к ней прикоснулись наганом.

— Крутояров записал с ее слов. Всему городу, поди, уже известно про этот наган.

— На чужой роток не накинешь платок, — согласился Строкун. — Попрошу Дробова, он мужик сообразительный, горячку пороть не любит, но из дотошных, — пусть поговорит с Жеболенкиной в спокойной обстановке. В конце концов, эту женщину можно понять: вчера такое пережила, а сегодня — он перед ней... И общее впечатление невольно перенесла на одного человека. Это называется «сдвиг по фазе».

Когда круг вопросов, подлежащих обсуждению, был исчерпан, Строкун сказал:

— Уже невмоготу, валюсь с ног от усталости. Заскочу часика на три домой, а ты тут погутарь с Тюльпановой. Сделайте по ее описанию фоторобот того, которого она подобрала на мариупольской развилке.

— Уж она нарисует — помесь жабы с носорогом! — заключил Иван Иванович.

— Тряхни молодостью, поищи пути к сердцу женщины, тем более что у вас общие знакомые: Кузьмаков и Дорошенко. Ты меня убедил: вместе с ней в машине была эта пара, а может, и вся троица. Примени свое красноречие, убеди Алевтину Кузьминичну.

— У меня в запасе есть еще Тюльпанов: куда он ездил на генераловской машине?

— Пора и с ним встретиться, — одобрил Строкун план дальнейшей работы. Он вспомнил о последнем сообщении начальника Тельмановского райотдела и чертыхнулся: — Обвели они нас вокруг пальца с этим трактором. За двадцать часов, пусть по пятнадцать километров в час... это триста километров! В какую сторону? Днепропетровск? Одесса? Ростов? Харьков? Ох, ротозеи! Оставили трактор на ночь без присмотра! Часов в восемь, поди, и пошабашили. Когда на ферме заканчивают вечернюю кормежку? Ты же сельский.

— Где-то в это время...

— Подобного хода я предусмотреть не мог! — ругал себя Строкун. — Век живи — век учись, а помрешь чуркой на растопку. Мы прочесываем посадки, контролируем перекрестки, барражируем вертолетами дорогу на Таганрог, а они — «трудолюбивые колхознички» — везут мимо нас навоз. Пойду каяться перед генералом. Надо искать трактор. Но я бы на их месте уже расстался с трактором и пересел на молоковоз. — Он набрал номер телефона. — Строкун, — доложил кому-то. — Где Папин-Мамин? Отдыхает? Живут же люди! — вздохнул он с завистью. — Двух суток не потрудился — уже завалился спать. Срочно запросите все свои посты и отделы: в Тельмановском районе угнали трактор «Беларусь» с лафетом для вывозки навоза. Найти во что бы то ни стало! И еще одно: любая информация по угону транспорта: от велосипеда до самолета... Поняли? Докладывать мне лично каждый час. Телефонистка будет знать, где я.

«Вот тебе и домой часика на три», — подумал Иван Иванович.

Строкун встал из-за стола:

— Понесу генералу заготовку под ореховую фанеру, — постучал он себя ладошкой по груди. — А на твоей совести — Тюльпанова со всеми ее дружками.

Иван Иванович ожидал, что Строкун, прежде чем окончательно отпустить его, скажет что-то утешительное о Сане: мол, не суши себе голову, все будет хорошо, но тот промолчал, очевидно обдумывал, что скажет генералу.

Тюльпанова оказалась миниатюрной блондинкой с быстрыми карими глазами. На месте выбритых бровей — рисованные длинные шнурочки. Губы сочные, чувственные. Рот как у лягушки, большой. Рост — где-то в пределах ста пятидесяти сантиметров. Вся такая кругленькая, рельефная. Одним словом, «пикантная дама». Одевалась Тюльпанова дерзко, вызывающе, предпочитая желто-фиолетовые тона. Несмотря на все это, Алевтина Кузьминична чем-то сразу «взяла» Орача за душу. Такую приметишь издалека, будешь смотреть, пока она не поравняется с тобой, а потом обернешься и поглядишь вслед.

Она сидела забросив ногу за ногу. Вперилась в Ивана Ивановича презрительным взглядом. Орач молча рассматривал ее, еще не зная, как начать беседу. Строкун предупредил его: «Фрукт».

— И долго будем играть в гляделки? — не выдержала она паузы. — Задавайте свой вопрос: где я подцепила того сопляка?

— Вы о ком? О том, который стрелял? — Иван Иванович положил перед ней портрет бородатого Дорошенко. — Или о том, который сел на ваше место за рулем и протаранил шлагбаум? — Словно раскладывай пасьянс, он положил рядом с Дорошенко портрет Кузьмакова. — Хотя ни того, ни другого «сопляком» не назовешь.

Тюльпанова скривила губы:

— Можно было бы придумать что-нибудь и поинтереснее.

— Признаюсь, Алевтина Кузьминична, служба розыска — дело скучное, я бы даже сказал — нудное. Романтика — только в книгах и фильмах, а в жизни — самое забубенное дело. Вот и мы с вами начнем с простого: вы мне разложите по минутам весь свой вчерашний день и сегодняшний. Встала, пошла, встретилась. Что вы делали, что говорили... С теми, кого вы назовете, я встречусь, побеседую и сообщу вам, в чем ваши показания не совпадают. Итак, экономя свое и мое время...

— Если вы, как и ваш начальник, заранее решили, что я порядочная дрянь, то о чем нам с вами разговаривать! — На лице Тюльпановой презрение, губы выгнулись дугой.

— Я в своей жизни еще ни одну женщину не назвал «порядочной дрянью», это не из моего лексикона. А поговорим мы о том, что хорошо известно вам и непонятно нам, милиции. Итак, по порядку: день вчерашний.

— С кем спала и как — это тоже в подробностях? — нагло посмотрела на Ивана Ивановича.

Доводилось ему работать и с такими... Женщина — это и божество, и вдохновенье, помогающее нам совершать подвиги и толкающее на преступления. Но если женщина теряет то, что ее возвышает над мужчиной, опускается с пьедестала чистоты, то она летит в такую пропасть, куда даже самый грешный из мужчин страшится заглянуть.

Такие «фрукты» порой выводили Ивана Ивановича из себя и он терял самообладание

— Если вы имеете в виду последнее свидание с Пряниковым, когда он передал вам ключи от машины, то, думаю, интимные подробности можно опустить, за шесть лет вашего знакомства пропала острота первых впечатлений. Меня в основном интересуют факты: время и тема разговора, — жестко заметил он. — Итак — вчерашний день. В котором часу вы проснулись?

— На работе я появляюсь без четверти десять... Детей нет, заботами не обременена, так что люблю с утра понежиться в постели.

— Как так — «нет хлопот»? — Иван Иванович сделал удивленный вид. — А муж?

— Это вы о Саше? Если вам известно о Пряникове, то, наверняка, и о Тюльпанове. Только не притворяйтесь, вы не актер, вас выдают глаза. Когда говорите неправду — прячьте их.

Ивану Ивановичу стало не по себе от ее проницательности. «Чертова баба!» — молча выругал он Алевтину Кузьминичну.

— Пряников рассказывал... — признался Иван Иванович. — Такая необычная история... Что в ней правда, а что вымысел?

— Никакой вымысел здесь не поможет. Мне бы на третий день после свадьбы подать на развод... Но он, на вид такой могучий и сильный, вдруг заплакал. Я никогда не видела, чтобы так рыдал мужчина. И согласилась. Пожалела. Мы, бабы, — дуры. Жалость нам порой заменяет любовь. А Саша — большой ребенок, совершенно беззащитный в жизни. А потом подвернулся Пряников. Он меня вполне устраивал. Без лишних претензий, без этих дурацких требований: «Скажи, что ты меня любишь, что у тебя больше никого нет». Любовь — не подаяние, ее не вымаливают, а заслуживают. Если бы мой Тюльпанов был мужчиной, я бы пошла за него в огонь. Но судьба обидела его. В детство он попал под машину, два года пролежал в гипсе... Лет с пятнадцати все понял и начал накачивать себе мускулы. Сейчас более красивой фигуры, чем у него, не сыщешь во всей округе.

— А Генералова? — вырвалось у Ивана Ивановича.

— На машине катаются? Это напоказ. Я ему напоказ, он — ей... Она тоже умирает от жалости к Саше. Такая же дура, как и я, только наизнанку. По курортам его возит. Все ахают: «Какая пара!» А ей это в утеху. Она меня и с Пряниковым познакомила, чтобы мне не было скучно.

Иван Иванович начинал даже сочувствовать Тюльпановой, в нем невольно появилось к ней уважение. «Каждый имеет ту судьбу, какую себе выбрал...» Судьбу Тюльпановой легкой и безоблачной не назовешь.

— Мы отвлеклись, Алевтина Кузьминична.

Она почувствовала смену в его настроении и продолжала уже без выкрутасов:

— В полдевятого позвонил Саша. Он живет у матери. Ему к девяти на кафедру. У Генералова — юбилей. Предупредил, что мы должны быть обязательно. А через полчаса после этого позвонили с почты: «Вам телеграмма». Прочитали: «Лукерья Карповна тяжело больна. Приезжай. Тетя Лена». У меня мать — в Кущевской. Всю жизнь страдалица. Было шестеро детей. Попала в хату бомба. Мама в это время на огороде возилась, я, простите за нескромность, по нужде за сарай выскочила. Вот и остались живы. А пятерых собирали потом по кусочкам. Отец не вернулся с фронта. Ближе матери у меня никого нет. Человек она болезненный. Уговаривала ее переехать ко мне в Донецк, — слышать не хочет: «Я, — говорит, — в твоем городе от тоски помру». У нее в станице сад, огород, всякая живность. Кряхтит, стонет, а рано-ранехонько поднимается. От телеграммы я наревелась и забыла о Саше. Побежала на работу, оттуда позвонила Пряникову: «Дай машину...» Он мужик не жмотистый: «Бери...» До шести — на работе. В шесть пятнадцать подъехал Саша. Мне надо было мотнуться по знакомым, разжиться продуктами, в село нынче с пустыми руками не ездят...

Все в рассказе Тюльпановой совпадало с показаниями Пряникова. «Или она говорит правду, или же они с Петром Прохоровичем все заранее отрепетировали... В таком случае Пряников должен знать, для какой цели брала у него Анка машину».

Но если он не знал — дать свою машину для такого ненадежного дела может только идиот, — то не исключено, что Тюльпанова выехала из Донецка одна. А что если Кузьмаков и Дорошенко добирались до мариупольской развилки не на пряниковской машине, а на какой-то другой, с номерами ЦОФ 94—32, и потом решили «сменить лошадей»? Когда на Тельмановском посту работник ГАИ остановил машину, они почувствовали, что ищут именно их, ну и пальнули из автомата, чтобы выиграть время. Если убили (на что и рассчитывали), то пока примут меры — они успеют уйти. Время вечернее. «Жигули» — машина скоростная...

— Но Саша поехать со мной не мог, он на это не спросил разрешения у Генераловой. Я и не настаивала. Можно было бы позвонить Катеньке, но подумала: все равно брать у Пряникова «жигуль»... Вечером, в начале одиннадцатого, явился Пряников, привез ключи. Около трех часов уехал. На следующий день где-то в одиннадцать я взяла в гараже пряниковскую машину. Мотнулась по знакомым, достала сыру, сухой колбасы, хорошей свинины.

— И когда выехали из Донецка? — поинтересовался Иван Иванович. (Факт для протокола.)

— Знаете, как-то не до того было, не посмотрела на часы... Под Волновахой, возле поста ГАИ, была без десяти семь.

«Волновахский пост в пятидесяти километрах от Донецка», — отметил про себя Иван Иванович.

— А мужа так и не предупредили? Вы должны были идти на юбилей к академику Генералову.

— Ну что вы, как можно было уехать, не повидавшись с ним! Он очень мнительный и болезненно реагирует на каждую мелочь в наших взаимоотношениях. Взяла на базе мясо, сажусь в машину, подходит один старый знакомый, — когда-то работал мясником в гастрономе «Ленинград». «Подвези до Северного». Говорю: «До Северного не могу, но на трассу вывезу». Встретились с Сашей в условленном месте. Передала ему мясника и помчалась.

Иван Иванович, внимательно слушавший Тюльпанову, прервал ее.

— Алевтина Кузьминична, давайте уточним кое-что о вашем давнем знакомом. Кто он? Где работает?

— Знаете... Знакомство у нас с ним было чисто деловое и закончилось года два тому назад. Работал он в мясном отделе гастронома. Звать его Михаилом. Фамилию, извините, в таком случае не спрашивают. Услуга за услугу: он мне — мясо, колбасу, я ему — лечебный массаж. У него давление и почки. Но что для него массаж, если человек каждый день выпивает литр водки и съедает три килограмма жареной свинины. Не в обиду вам, Иван Иванович, будет сказано, мужик по натуре хам. Пожалеешь его просто по-человечески, а он тут же к тебе с предложением. Вышел у нас с Мишей неприятный случай. Вы не смотрите, что я кнопка, — улыбнулась Тюльпанова, — постоять за себя всегда умею. Признаюсь, меня еще девчонкой обидели. И я тогда занялась борьбой, так что при случае могу продемонстрировать, чему научилась. Эта ручка, — показала она свою маленькую, почти детскую ладонь, — разобьет кирпич. Специальность массажистки отлично укрепляет мышцы. — Она улыбнулась Орачу. — С тех пор мы с тем боровом не виделись... Отоварилась я на продуктовой базе и уже садилась в машину, вдруг подкатывается Мишуня, хвостиком повиливает: «Потолковать надо, дело есть». Отвечаю: «Мы с тобой уже натолковались. Забыл?» «Нет, — отвечает, — помню. Я тогда неделю на работу не выходил. Ты же шуток не понимаешь». Я ему: «Ты пошутил, я пошутила. Выходит, мы оба шутники. Давай короче, мне некогда». Он садится в машину: «Подкинь на Северный, по дороге расскажу». Едем. Он мне: мол, можем с тобой хорошо заработать, у тебя солидная клиентура, у меня — деликатесы. Я ему откровенно: «Предпочитаю с уголовным кодексом не иметь дела. Мне хватает и того, что я имею за сеанс массажа. Да пяток клиентов в нерабочее время. Меня не обижают: то пару апельсинов, то коробку приличных конфет. Словом, оплата по труду».

Иван Иванович поразился откровенности Тюльпановой. С одной стороны, такое обнажение человеческой сущности приводило в смущение, а с другой — вызывало уважение. Умеет постоять за себя во всем.

— Подъехали мы к тому месту, где меня ждал Саша, — рассказывала Тюльпанова, — мой кабанчик пересел, я передала Саше кое-что для Генераловой и помчалась дальше. В Мариуполе делать мне было нечего, при въезде свернула через поселки, мимо стана «Три тысячи». Я всегда той дорогой езжу. На развилке голосует какой-то парень: «На Таганрог не возьмете?» Гляжу — ничего из себя, симпатичный, веселые глазки. Думаю, будет с кем поговорить, а в одиночку, на трассе, да еще вечером после хлопотного дня — и уснуть за рулем недолго.

— А не боязно вот так, с первым встречным? В степи...

Она покачала головой:

— Иван Иванович, вы меня недооцениваете. С любым управлюсь запросто, даже если он с ножом или с железякой, заставлю землю есть! — Она рассмеялась.

— По дороге что-нибудь бросалось вам в глаза в его поведении? — поинтересовался Иван Иванович.

Она пожала плечами:

— Не помню... Наверно, ничего такого не было. Смеркалось, знаете: еще не вечер, но уже и не день. Дорога серая, кромки не видно, включишь фары — еще хуже, свет рассеивается. Так что все внимание на дорогу. О маме думала... Нет, ничего особенного не заметила, — заключила Тюльпанова. — Ах да, вертолет летал, раза два прошел низко над дорогой и вернулся. Ну и еще... под Мариуполем, за Касьяновкой, меня обошел «Москвич». Глянула на спидометр — сто двадцать, а он меня так запросто. Еще подивилась: что за мотор на этой лайбе?

— На номер внимания не обратили? — осторожно спросил Орач.

— Я же вам сказала, какое было время: серо. И «москвичок» серенький, не наш, не донецкий. ЦЕ, ЦО... Что-то в этом роде.

— Может, ЦОФ? — пытался уточнить Иван Иванович.

— Не знаю, не углядела. Вильнул кормой и ушел. А врать не хочу.

Хотелось ей верить.

ЦО... ЦОФ... А почему бы и нет? Опередили Тюльпанову, вышли на развилке. О том, что вертолеты летают неспроста, догадаться было нетрудно, вот и решили «сменить лошадей»...

Иван Иванович внимательно изучил телеграмму, позвавшую Алевтину Кузьминичну в дорогу: ее обнаружили в «бардачке» угнанной машины. «Лукерья Карповна тяжело больна. Приезжай. Тетя Лена».

Отправлена из Кущевской, принята в Донецке. Дата. Реквизиты.

— Что это за «тетя Лена»?

— Соседка. Такая же солдатка, как и мама. Только у нее совсем никого нет. Война всех подобрала.

Надо было решать, что делать с Тюльпановой: задержать до выяснения всех обстоятельств или оформить подписку о невыезде и отпустить с миром. Женщина и без того настрадалась.

— Алевтина Кузьминична, простите за вопрос не по существу: когда вы последний раз ели?

— Вчера перед выездом из Донецка. Перехватила на скорую руку. Ничего в рот не лезло, все думала о телеграмме...

Майор Орач отложил в сторону бланк и внимательно посмотрел на собеседницу. Мучило его одно сомнение. Тюльпанова категорически отрицала, что у нее в машине было двое, а Строкун не сомневался: один сидел за рулем, второй прицельно стрелял из автомата по постовому.

Сказала бы она: в машине было двое — сначала сел один, а потом, когда отъехали, он попросил прихватить приятеля, — и все стало бы на свои места, Иван Иванович поверил бы в невиновность Тюльпановой.

Уж очень убедительно прозвучало воспоминание о сереньком «Москвиче» с номерными знаками то ли ЦЕ, то ли ЦО. Хотелось верить, что это был номер ЦОФ 94—32.

Кто мог стрелять в постового? Тот, кто знал, что его ищут. Летают вертолеты. А искали-то Кузьмакова, Дорошенко и «папу Юлю».

«Пожалуй, придется повременить с подпиской о невыезде», — решил Иван Иванович.

— Алевтина Кузьминична, у меня к вам просьба: я познакомлю вас с молодым симпатичным человеком, майором Крутояровым. Помогите ему составить словесный портрет вашего попутчика. А пока суд да дело, я что-нибудь принесу вам из нашего буфета.

— Если можно, Иван Иванович, разрешите мне сначала сходить в туалет. Тоже со вчерашнего дня. От страха обо всем забыла...

Орач перепоручил Алевтину Кузьминичну майору Крутоярову, шепнув ему на ухо о ее просьбе.

— Ну и, как всегда, Олег Савельевич, за вами фоторобот.

Иван Иванович принес из буфета холодный бифштекс без гарнира, соленый огурец, баночку сметаны и бутылку молока.

В нем жило неосознанное чувство вины перед Тюльпановой. Из головы не шел ее рассказ о матери. Была семья, полная хата детворы. Шестеро детей! Попробуй прокорми такую ораву в голодное военное время. Правда, в селе было легче: при всех поборах кое-что удавалось припрятать.

И вот однажды, в одно мгновение — ничего не осталось, только глубокая воронка, где еще недавно стояла хата, шумела голосистая орава. Никого! Только пыль да звенит в ушах пугающая своей пустотой тишина. Алевтине тогда шел пятый год. И с замужеством ей не повезло...

Иван Иванович поглядел на часы: без десяти семнадцать.

Тюльпанов сейчас наверняка в гостях у академика Генералова. И Саня там же.

Вторгаться в чужую жизнь в такой торжественный день. Но с Тюльпановым необходимо было побеседовать, и именно сейчас, пока Алевтина Кузьминична с Крутояровым составляют фоторобот. А затем уже решать дальнейшую судьбу задержанной. Прямых улик против нее нет, лишь подозрения, нуждающиеся в проверке.

— Поехали, Сережа, знакомиться с директором гастронома «Ленинград», — сказал Иван Иванович водителю.

Гастроном с двумястами пятьюдесятью тысячами рублей суточного оборота — сложное хозяйство. Нужно вовремя выписать товар, завезти его, распределить по отделам, расфасовать и продать...

Иван Иванович решил остановиться вдали от служебного входа: там и без того тесно от машин. Стояли под разгрузкой рефрижераторы, прибывшие, видимо, издалека. Тут же, в сторонке, выжидали легковые автомашины. Их хозяева не знают, что такое очередь, они превосходно изучили все служебные входы и выходы.

Иван Иванович зашел в магазин. Здесь пахло мукой, рыбой пряного посола и еще чем-то специфическим.

— Подскажите, как пройти к директору магазина, — попросил он женщину в белом халате.

— К Александру Яковлевичу? — переспросила та.

— Именно к Александру Яковлевичу, — подтвердил Иван Иванович.

— Поднимитесь на второй этаж.

Приемная директора была под стать кабинету министра: стены выложены цветным пластиком, пол паркетный, покрытый лаком. На окнах — занавеси из шелка. У входа на должности цербера — миловидная девчушка. Одним отвечает: «Александра Яковлевича нет, уехал в горком», а других тут же проводит к шефу.

— Вы не возражаете, если загляну к Александру Яковлевичу? — обратился к ней Иван Иванович и, не задерживаясь в приемной, тут же открыл дверь в кабинет. Девушка и опомниться не успела.

За столом сидел сухощавый мужчина, возраст — где-то шестьдесят. Он разговаривал по телефону. Поднял на Ивана Ивановича уставшие серые глаза, что-то сказал в трубку тихим вкрадчивым голосом и положил ее.

— Извините, Александр Яковлевич, вас оторвал от дела областной уголовный розыск. Майор Орач, — представился Иван Иванович.

Состоялся обычный церемониал знакомства.

— У меня к вам вопрос: вы не помните, года два тому назад у вас в мясном отделе работал человек по имени Миша? По всему, человек в теле. Выпивал литр водки и съедал три килограмма жареной свинины. За один присест или за день — не могу сказать.

Александр Яковлевич улыбнулся. У него были обескровленные, сухие губы, так что улыбка получилась кисловатой.

— Щеранский. Он уже более года у нас не работает, — уточнил директор гастронома.

— А не подскажете, где он сейчас обитает?

— Городской холодильник.

Адрес был точен. Имя, фамилия известны. Остальное, как говорят футбольные комментаторы, «дело техники».

Иван Иванович собрался уходить, когда директор спросил:

— Он вам очень нужен?

Иван Иванович почувствовал в этом вопросе какой-то скрытый смысл, поэтому ответил осторожно:

— Уголовный розыск к товарищу Щеранскому претензий не имеет, но рассчитывает получить от него нужную информацию.

— В таком случае ищите его под другой фамилией — Михаил Александрович Шурин, — уточнил директор.

— Он что, женился на молодой даме и принял ее фамилию? — осведомился Иван Иванович.

— Нет, расписался со старой, с которой прожил двадцать лет. И вместе с фамилией сменил заодно имя-отчество.

— А был? — поинтересовался Орач.

— Щеранский Моисей Аронович стал Михаилом Александровичем Шуриным. В связи со сменой фамилии и ушел от нас, чтобы не было насмешек.

Ну что ж, жизнь есть жизнь: человек устал от собственного имени.

Теперь возникла дилемма: куда ехать? На холодильник, где работает Михаил Александрович Шурин, или к Тюльпанову? Кто из них нужнее? Оба. Тюльпанов — на именинах у Генераловых. Он никуда не денется. А вот с Шуриным сложнее. Дать о нем справку может отдел кадров. Но сегодня уже тридцатое апреля, впереди — три дня праздников...

Иван Иванович взглянул на часы и понял, что уже поздно не только ехать на холодильник, но и звонить туда. Оставалось разыскать Шурина через паспортный стол: установить его домашний адрес.

Так проблема разрешилась сама собой: к Тюльпанову.

В доме играл магнитофон, музыку было слышно на улице. Иван Иванович нажал кнопку звонка на калитке. Тут же щелкнул динамик, и мягким голосом Матрена Ивановна сказала:

— Не заперто нынче у нас, щеколду, мил-человек, нажми.

Иван Иванович и в прошлый раз звонил, не пытаясь войти обычным способом: нажать щеколду и толкнуть калитку. Уж больно внушительные были ворота, как в крепости.

Веселье в доме было в разгаре. Гости собрались на просторной веранде, оглушительно, как нынче принято, орал магнитофон, будто вокруг были глухие.

На пороге стояла Екатерина Ильинична. В длинном черном платье из блестящей материи с люрексом. Голову ее украшала замысловатая экстрамодная прическа (иной у Генераловой и быть не могло). В глазах — веселые чертики. Озорная, игривая. Увидев гостя, обрадовалась:

— Иван Иванович, честное слово, не ожидала. Какой вы все-таки молодец! Пришли. Викентий Титович! — крикнула она в глубину дома. — К нам еще один Орач. Ты жаждал познакомиться с ним...

Надо было объяснить, что он пришел сюда не в гости, а по службе. Но не успел. К ним подошел высокий, стройный академик. Взглянув на него, майор милиции определил: «Сухощавый и все еще не утративший былой гибкости».

Иван Иванович именно таким и представлял себе академика Генералова: седоватый, с умными добрыми глазами, с мягкой улыбкой мудреца, приветливый, радушный хозяин. Длинные цепкие пальцы поймали и мягко стиснули руку гостя.

Иван Иванович хотел сказать: «Поздравляю», но вспомнил предупреждение Екатерины Ильиничны о том, что после семидесяти всякое поздравление — насмешка над возрастом.

— С весною! Сто лет вам здравствовать, и еще полстолько скрипеть пером о тайнах Земли-матушки.

Академик обрадовался:

— Да вы же поэт, молодой человек!

Ивану Ивановичу необычно было услышать в свой адрес слова «молодой человек». Полвека за плечами, какая уж тут молодость. Разве что «полная зрелость» — ближе к увяданию.

— Спасибо вам за сына, — тряс руку Орача академик. — Знаете, чем черт отличается от ангела?

— Черт — нормальная скотина, способная к продолжению рода своего... Так утверждал Пушкин. А ангел — что-то вроде евнуха.

Академик от души рассмеялся.

— Нет, каков юморист! Марк Твен наших дней! Но я их классифицирую иначе: черт — злой гений, ангел — добрый. Злой гений предложил перекрыть плотиной Берингов пролив, отрезав от теплых вод юга Ледовитый океан. Раскусили, чем это пахнет? Тогда он предлагает: перекрыть плотиной Карабогаз... Ибо если не перекроем — выпьет он Каспий... Перекрыли — и сразу же изменился климат во всех среднеазиатских республиках. Ведь такыры и сероземы без воды — пустыня. Пришла в цветущие долины засуха. И полив не помогает, лезет соль на поверхность, гибнет земля. А добрый гений сказал: «Байкал — замкнутый геофизический район, уникальный экологический заповедник. Любое вмешательство в экологию этого района разрушит его целостность, и мы потеряем сокровище, ценность которого для человечества нельзя себе представить».

— Иван Иванович, — вмешалась в разговор Екатерина Ильинична, — спешу вам на помощь, академик каждого новоявленного в этом доме спешит приобщить к своей вере. Ради этого он готов заговорить вас до смерти.

— Катюша! — удивился академик. — Но я же — о Сане! О доброте его таланта. Хотел сказать Ивану Ивановичу спасибо за сына.

Он еще раз с жаром пожал руку Орачу.

— Иван Иванович, вы как раз вовремя. Позвонил Саня, вот-вот прибудет, и мы сразу за стол. Вы давно с ним расстались? — спросила Екатерина Ильинична, вкладывая в эти слова особый, понятный только Ивану Ивановичу смысл.

— У него еще были свои дела...

И сразу же вспомнил ту дурацкую историю с подпиской о невыезде. Опаздывать Саня не любит, должен был бы уже придти, тем более на именины к академику.

Мелькнула тревожная мысль: «Чего доброго, подался объясняться с Жеболенкиной... А это сейчас ни к чему».

— Екатерина Ильинична, а меня к вам снова привела служба... Тюльпанов Александр Васильевич здесь?

— Что-то сверхсрочное? — Генералова не хотела верить в то, что гость пришел не на семейный праздник, а по неприятному делу.

— Алевтина Кузьминична взяла у Пряникова машину, чтобы навестить больную мать, и попала в не совсем приятную историю.

— Разбилась?! — вырвалось у Генераловой.

— Жива и невредима, но история все-таки неприятная.

— Тайна?

— Просто я суеверный и не люблю говорить о незаконченных делах. Вот станет все на свои места — тогда с меня история на целый роман.

— С убийством! — потребовала Екатерина Ильинична. — Но хочу обратиться к вам, Иван Иванович, с просьбой.

— Я весь внимание, — ответил он и прищелкнул игриво каблуками.

— Александр Васильевич — человек легко ранимый, так вы уж с ним поделикатнее...

— Только так, — заверил ее Орач.

Иван Иванович, не откладывая дела в долгий ящик, тут же от Генераловых позвонил в справочное бюро и запросил адрес Щеранского-Шурина.

Екатерина Ильинична завела Ивана Ивановича в гостиную, где на полу, на ковре, прислонившись спиной к креслу, и смотрел телевизор белобрысый человек в белых брюках и бледно-голубой рубашке. Шлепанцы стояли рядом.

— Александр! Опять на полу! Да что за манера! В белом костюме.

Тюльпанов рывком поднялся и виновато, по-детски, отряхнул брюки.

— На ковре чисто. А мне так удобнее.

Иван Иванович считал себя высоким — метр семьдесят восемь. А Тюльпанов выглядел выше него на голову. Стальные подвижные мускулы на груди и на плечах играли под рубашкой. Орач вспомнил признание Пряникова, который неожиданно встретился с мужем своей близкой подруги. «Увидел и испугался: думал — прихлопнет, как муху. Пятидесятикилограммовыми гирями — как мячиками!..»

Иван Иванович и не подозревал, что в Донецке живет такой огромный человек с добрыми синими глазами.

— Александр, познакомься: Орач-старший.

— Вы Санин отец? — обрадовался тот. Схватил Орача за руку и давай трясти.

— Александр! Ты что, решил сделать из сотрудника милиции инвалида?

Силачу стало неловко, и он, улыбнувшись, выпустил руку Ивана Ивановича.

— Говорят, чтобы узнать человека, надо съесть с ним пуд соли... Ну, если не пуд, то полпуда соли мы с Саней съели: были в двух экспедициях на Байкале. Для чего, по-вашему, при строительстве здания нужен бетонный раствор? Вязать в единую стенку кирпичи. Вот и Саня объединял разных по характеру людей в дружную семью.

— Александр, — предупредила Тюльпанова Екатерина Ильинична, — у Ивана Ивановича совершенно иная тема разговора. — Она решительно подошла к телевизору с намерением выключить его.

Тюльпанов взмолился:

— Решающий матч первого круга... Катюша, умоляю!

— Всё-всё! Несколько минут вам на беседу, и ждем к столу. — Она направилась к дверям, но обернулась. — Надеюсь, во время разговора с Иваном Ивановичем ты не будешь сидеть на полу. Может быть, это удобно, но неприлично.

Генералова вышла. Тюльпанов вздохнул и с тоской посмотрел на выключенный телевизор. Он был обаятельнейшим человеком.

— А вы футбол любите? — спросил он, скосив глаза на дверь, за которой скрылась строгая Екатерина Ильинична.

— Люблю, наверно... Но мало времени.

— По долгу службы вы должны заниматься каким-нибудь видом спорта. Например, самбо...

— Только в рамках служебной необходимости. Не умею грамотно распоряжаться своим временем, — признался Иван Иванович. — Присядем, — предложил он.

— И... включим телевизор, — произнес шепотом Тюльпанов. — Без звука, на табло покажут результаты...

«Ребенок! Взрослый ребенок!» — удивился Иван Иванович непосредственности Тюльпанова.

— Включайте, — согласился он против своей воли. Опасался, что Тюльпанов будет отвлекаться, не сосредоточится на вопросах Орача. Но начинать поиски доверия, на которое рассчитывал Иван Иванович, с запрета не годилось.

Тюльпанов подкрался на цыпочках к телевизору, включил его. По лицу его кругами, словно волны по речной глади от брошенного камешка, расплылась улыбка.

— Знаете, я в своей жизни всем обязан спорту. В детстве меня сбила машина: перелом таза и позвоночника. Казалось, жизнь кончилась. К пятнадцати годам я это осознал и, стыдно теперь признаться, пытался покончить с собой. Тогда отец принес мне в больницу книгу о том, как стать сильным и красивым. Какого-то американского специалиста по силовым упражнениям. А в книге — фотографии: такие мо́лодцы — ну, каждого на витрину! Не налюбуешься. Отец сказал: «И ты будешь таким, если очень захочешь». И я захотел. Первые десять лет было, конечно, трудно. Надо было победить себя и неверие окружающих. Не менее шести часов в день — по специальной программе. Настойчивость, которую я приобрел вместе с мускулатурой, позже не раз выручала меня и в институте, и в экспедициях. Как-то мы с вашим Сашей...

Выслушивать столь откровенные признания было недосуг. Иван Иванович оборвал его:

— Александр Васильевич, я бы хотел сейчас о другом. Меня к вам привело серьезное дело.

— Ну, конечно же... Извините, я натура увлекающаяся. Если меня начнет заносить на поворотах, вы одергивайте, не стесняйтесь. Я не обижусь.

— Тема нашей беседы не из приятных. Для начала расскажите мне о вчерашнем вечере. Когда вы вернулись с Екатериной Ильиничной с прогулки? Время не помните?

— Без двадцати шесть, — удивился Тюльпанов. — А что случилось?

— Объясню чуть позже. Пока вы отвечайте на мои вопросы. Что было потом?

— Так уж заведено в нашей семье, в начале седьмого я встречаю жену.

— Где и как?.. Понимаю, вопрос щепетильный, но я задаю его не из праздного любопытства, — предупредил Иван Иванович.

Не хотелось Тюльпанову отвечать на этот вопрос. Он покраснел и по-детски надул пухлые губы. Вот-вот обидится, встанет и уйдет. И будет прав: милиционер вторгался в сферу его сложнейших, не подлежащих обнародованию отношений с женой.

Тюльпанов забыл о телевизоре и смущенно смотрел на свои комнатные туфли.

— Иногда иду пешком, иногда подъезжаю к салону красоты на машине Екатерины Ильиничны. Аля выходит. Беру из ее рук сумку с продуктами. Аля — массажистка самого высокого класса. Это у нее от природы. Видели бы вы ее руки! Их мало увидеть, надо почувствовать в движении. Бегут ее пальчики по вашему лицу, по шее, по волосам, и словно шепчут вам о чем-то вещем, изначальном. Шесть лет тому назад эти руки околдовали Александра Тюльпанова. — Он вдруг вспыхнул до корней волос, подумав о чем-то своем, сокровенном. — Я самый счастливый человек, меня любит такая необычная женщина. Вы мне верите? — вдруг спросил он. — Верите?

Не верить Тюльпанову было просто невозможно.

— Вы ее встречаете, — направил разговор в нужное русло Иван Иванович, — берете из рук хозяйственную сумку с продуктами...

— Ну да, — спустился Тюльпанов с небес на землю. — Извините за бытовизм, в наше время всяких дефицитов очень важно иметь широкий круг знакомых... За все услуги Аля платит своим трудом. Вы бы знали, как порой на непогоду ноют у нее руки, особенно пальцы в суставах. Она же имеет дело с разными мазями. В малом количестве они полезны, а если каждый день по восемь часов на работе, да потом еще визиты на дом... И нельзя отказаться. Кто приглашает-то! В рабочее время в салон может попасть далеко не каждый, там своя элита. А после работы Аля обслуживает нужных людей, из тех, кто хочет сохранить остатки былой молодости. Мы молодость-то сначала на распыл пускаем, а когда ее уже нет — начинаем собирать крошки. Обидно за человека. Я иногда сомневаюсь: действительно ли мы совершенство природы? Почему она дала нам такой примитивный механизм самосохранения? Мы травим себя всевозможными ядохимикатами, алкоголем и планомерно уничтожаем среду своего обитания. Поверьте, я говорю это как геолог, который кое в чем разбирается. Вот уже поговаривают о геофизическом оружии. Оказывается, человек может породить смерч, который по разрушительной силе равен ста ядерным бомбам! Скажите, пожалуйста, зачем человеку такие знания? Иногда мне хочется обратиться в суслика, забиться в нору и ни о чем не знать... Да мы и без того похожи на сусликов, которые тащат все в свою нору. Ты — мне, я — тебе, как говорил Райкин. Без связей человек нынче нуль без палочки. Екатерина Ильинична просит: «Анюта, достань полкилограммчика икорки... К академику на именины придут гости». И Аля передает ей поллитровую баночку свежей икры. Сегодня не деньги определяют социальный статус человека, не знания, и даже не должность. Ну, уж куда бы выше: академик Генералов, ученый с мировым именем, а зависит от массажистки, принесет она ему баночку икры или нет. Социальный статус человека определяют связи и, как ни странно, в основном в торговых кругах. Вы считаете, что это правильно? — недоумевал Тюльпанов.

Иван Иванович был с ним согласен. Тюльпанов говорил о психологическом климате, в котором и зарождается преступность. В ином случае Орач поговорил бы на эту тему, у него были свои соображения, но сейчас его интересовало другое.

— Ну вот вы встретили Алевтину Кузьминичну, — вернулся Иван Иванович к начатому разговору, — взяли из ее рук сумку...

— Если позволяет погода и время, идем пешком до самого дома.

— А Екатерина Ильинична утверждает, что вы с Алевтиной Кузьминичной живете врозь...

Это майору Орачу сказала сама Тюльпанова («Алик живет у матери»), но не мог он сейчас выдать Александру Васильевичу «голую правду», это было бы слишком обидным и оскорбительным для него.

Тюльпанов вновь стал пунцовым. Даже светлые волосы, густой волнистой шапкой украшавшие его круглую голову, казалось, налились огнистым червонным золотом.

Иван Иванович коснулся запретного. Конечно же, он не имел на это морального права, но интересы общества, которые он сейчас защищал, требовали своего.

— Александр Васильевич, извините, — признался он, — но я знаю о вашей трагедии. Почему я об этом заговорил: Алевтина Кузьминична взяла у Пряникова машину, чтобы навестить больную мать. По дороге случилась неприятность...

— Авария? — всполошился Тюльпанов.

— Нет, не авария. Она жива и здорова, но милиция вынуждена была ее задержать. И вот выясняем кое-какие детали, сопутствующие происшествию. Поэтому и прошу вас быть снисходительным ко мне, если вам кажется, что я задаю неуместные вопросы.

Иван Иванович ждал вспышки гнева («Я не позволю вторгаться в мою личную жизнь!»), но Тюльпанов с облегчением вздохнул и сказал:

— Если вам все известно, то мне будет легче с вами разговаривать. Я постоянно живу под каким-то угнетением. Говорю одно, думаю другое, делаю третье. Я уже устал от этого. А как живут нормальные люди? Я им завидую. Им не надо фальшивить, у них нет необходимости врать друг другу... Другое дело я, человек неполноценный.

— Да разве дело только в этом! — Ивану Ивановичу было жалко Тюльпанова, глубоко страдающего от своего недуга. — Жизнь с годами всех приводит к общему знаменателю, одних — раньше, других — позже...

— Когда человек в годах — это одно, но в моем возрасте, при моих внешних данных... Я же стал объектом для насмешек. Идешь по улице, а на тебя глядят...

— Так вы же видный, красивый мужчина! Вот и я невольно залюбовался вами. С вас лепить Геркулеса или Геракла!

— Не-ет! — покачал головой Тюльпанов. — В каждом взгляде я видел насмешку. И только Аля была другой. Как-то в экспедиции я подвернул ногу. Екатерина Ильинична посоветовала обратиться к «волшебнице» Але. Во время сеанса я пожаловался ей, что у меня порой болит голова. Она сказала: «Несколько сеансов массажа — и все пройдет». И в самом деле... Но это — после. А во время первого массажа во мне появилась такая нежность, что я взял Алину руку и поцеловал ее. Такое случилось впервые в моей жизни! Раньше я боялся женщин, избегал их. А тут... поцеловал руку. Она спрашивает: «Почему вы не женитесь?» Отвечаю: «Потому что никому не нужен...» А она: «Любить такого человека, как вы, — это счастье».

Мы съездили в станицу к ее маме. Какая замечательная женщина Лукерья Карповна! Как она рисует разных зверушек и цветочки! Увидела меня, обняла, расплакалась. Говорит: «Уж вы не обижайте Аннушку, несуразную жизнь дал ей бог». И рассказала мне на ухо о ее беде. Когда училась она на первом курсе в медтехникуме, над ней надругались. После этого она стала мне еще ближе. Вскоре закончился курс массажа, я испугался, что у меня больше не будет повода встречаться с ней. Пригласить в кино или в театр — это совсем не то. Я хотел чувствовать ее руки на своем лице, ее дыхание. Ну и ляпнул: «Выходите за меня замуж». Это с отчаяния, что теряю ее навсегда, и она согласилась... Теперь-то я понимаю, — продолжал Тюльпанов, — лучше бы мне с кручи да в омут. Но человек всегда живет надеждой. Что я в то время думал? Были ведь девушки и женщины, которые отказывались от мирской суеты и уходили в монастырь, взяв на себя обет безбрачия. Это подвижницы во имя идеи... Мне тогда показалось, что и Аля — особая, ни на кого не похожая. Человек — сложная загадка. Никто никогда не проникнет в душу другого. Если мы что-то и знаем о близких, то лишь по аналогии с собой. А это очень ненадежная мера познания — аналогия. У одного человека глаза голубые, у другого серые, у третьего карие, у четвертого зеленые. И не могут все четверо видеть мир в одних и тех же оттенках. Каждый видит свое, думает по-своему, чувствует по-своему. Человек соткан из противоречий. Самый добрый при определенных обстоятельствах может совершить злой поступок, а закоренелый убийца может стать однажды милосердным. Мы лепим богов по своему подобию, наделяя их тем, в чем сами остро нуждаемся: силой, добротой, вечностью... Я рассказал Але обо всем на второй день после свадьбы. Даже представить себе не мог, как зазеленеют от гнева ее глаза! Сколько она тогда наговорила мне обидных слов! Самой безобидной фразой было: «Ты мне испортил жизнь!» Я ей отвечаю: «Хочешь, я сейчас повешусь, и тогда ты будешь снова свободной». Она обозвала меня «дураком», обняла и заплакала. Тогда я ей сказал: «Живи как знаешь, как умеешь, как хочешь, я тебе не судья. А если встретится человек с серьезными намерениями, я тебе тут же дам развод». Она хорошая. Я разгадал ее и живу ее милостью, ее добротой. Аля наполнила смыслом всю мою жизнь. Утром встаю и спешу к ней проводить ее на работу. Читая лекции, ищу на лицах студенток ее черты и, когда нахожу, радуюсь встрече. Стою под теплым душем и чувствую прикосновение ее ласковых рук. Подставляю солнцу лицо, зажмуриваю глаза — и вижу ее улыбку. Это надо прочувствовать, ощутить. Передать такое невозможно. Мы говорим: у человека добрая душа. Но попробуй нарисуй. Можно изобразить на холсте губы, лицо. Но душа — это невидимое, то, что скрыто в нас, наша сущность. Вот и ее улыбка: достаточно мне закрыть глаза, подумать о ней, и я вижу ее. — Он зажмурился и громко рассмеялся: — Знаете, как в сказке про конька-горбунка: «Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мною, как лист перед травою». — Он открыл глаза, широко улыбаясь. — Не успел проговорить и — вот она.

— Да, вы счастливейший человек, — вырвалось у Ивана Ивановича. — Так любить!

Он вспомнил Аннушку, прожитые с ней двадцать с лишним лет. Ничего подобного он никогда не испытывал. Подумать только, что у человека столько чувств, столько эмоций, а выхода им нет. Был бы Тюльпанов как все — тогда другое дело, а так — пустая трата сил.

Почему-то вспомнилась Марина. Когда-то и Орач тоже загорался от одного прикосновения ее рук. Но это было так давно, что казалось теперь неправдой. Каждому овощу свое время...

Любить — это талант, а на таланты природа скупа. И далеко не каждый из одаренных может распорядиться своим талантом. Вполне возможно, для того, чтобы пробудился талант у Александра Тюльпанова, он должен был встретить именно Алевтину. Чтобы родилась искра, кремню нужно кресало.

— А как же Пряников? — подумал вслух Иван Иванович.

Тюльпанов стал грустный-прегрустный.

— Мужчина, видимо, от природы собственник и эгоист. Даже в моем положении... Аля сразу предупредила меня: «Я живая, грешница со всеми вытекающими отсюда последствиями». А потом появился Пряников, очень неприятный тип. Я ее спрашиваю: «Это любовь?» А она: «Злая необходимость». В наших отношениях внешне, можно сказать, ничего не изменилось. Но я почувствовал себя лишним. Как долго ни задерживался у Али, все равно уходил. Но однажды все-таки встретился с этим типом. Он ворвался бесцеремонно. В руках — бутылки и пузатый портфель с закуской. Увидел меня, оторопел. Я ему: «Здравствуйте, я муж Алевтины Кузьминичны». Он осторожно протянул руку. Меня словно облили кипятком, ну, думаю, сейчас раздавлю его в «дружеском рукопожатии». Но не смог, ладонь оказалась потная, скользкая. Я крепко сжал ее, а она выскользнула, словно тающая ледышка. Тогда он говорит мне: «Я не ко времени!» — и шмыгнул в дверь. Аля засмеялась. А когда я спросил ее: «И не противно тебе с таким ложиться в постель?» — она заплакала и сказала: «Когда-нибудь я перережу этому Петеньке глотку!» И в тот момент я ей поверил: может. Спрашиваю: «Если ты его так ненавидишь, то что же вас связывает?» А она мне: «Уйди! Иначе я и тебя возненавижу». Я ушел. Ровно неделю мы не виделись. Это были черные дни в моей жизни. — Он замолчал, растерянно глядя на Орача.

— Александр Васильевич, извините, но у меня чисто профессиональное любопытство. Как же в ваш треугольник — вы, Алевтина Кузьминична и Пряников — вписывается еще и Генералова?

Он перевел дыхание.

— Она — самый надежный друг... Секретов у меня от нее нет с тех пор, как я переступил порог ее дома. Она и об Але с Пряниковым все знала. Екатерина Ильинична не любит этого человека. Не раз говорила и мне, и Але: «По Пряникову не только тюрьма, но и веревка плачет». Она о нем знает нечто такое, что он ее побаивается. Ну, а когда Аля отлучила меня от себя на неделю, я с горя едва ума не лишился. Екатерина Ильинична и говорит: «Беру, Александр, тебя в любовники! Мы с тобой еще удивим мир и кое-кому нос утрем». И стали мы с ней напоказ всему миру и в кино, и в театр ходить, а однажды даже на курорт в Сочи ездили. Дикарями. Сняли там комнатушку. Она таскала меня за собой повсюду. Сначала я ужасно стеснялся своего дурацкого положения, а потом как-то привык к роли «любовника». Странно, но это сразу же подняло меня в глазах других людей. И почему так мир устроен? — удивился Тюльпанов.

А Иван Иванович никак не мог решить: что же связывает Тюльпанову и Пряникова? Как говорил сам Петр Прохорович о своей подруге: пришел — моя, ушел — чужая. Да и Тюльпанова, похоже, особой симпатии к Петеньке не испытывала.

Генералова знает о начальнике четырнадцатого участка такое, что заставляет его лебезить перед ней. Что может знать заместитель директора шахты по кадрам? О порядках, заведенных на участке, о сговорчивости бывалых мужичков?

Конечно же, Екатерина Ильинична поступила с Тюльпановым прекрасно, помогла ему сохранить реноме. Но каким способом! Впрочем, он внешне красавец. Иван Иванович снова окинул взглядом Тюльпанова. С таким пройтись по улице — честь для любой женщины. Этакий Алеша-русский богатырь. Глаза голубее неба. Шевелюра в крупных локонах на зависть принцессе-золотовласке. Мускулы — хоть на выставку культуристов. Щедрый, безобидный, послушный как ребенок.

Да только на словах совершать подвиги поди как легко. А когда приходит время взяться за дело, тут кузнецов своего счастья сразу убывает.

Кого в создавшейся ситуации мог осуждать Иван Иванович? Алевтину Кузьминичну? Тюльпанова? Екатерину Ильиничну? Пряникова? Не мог оставаться в стороне и академик. Что-то и он знал, по крайней мере, о личной трагедии своего ученика, которого за его талант выделил среди остальных: ввел в свой дом.

Уж очень неустойчивая основа была у той жизни, в которую в силу служебной необходимости заглянул сотрудник милиции Орач.

— Александр Васильевич, вы всегда после работы встречали свою супругу, я это уяснил. А что происходило вчера?

— Вчера... — Тюльпанов смутился. От смущения он краснел до корней волос и выглядел виноватым, взгляд его добрых глаз становился заискивающим. — Она позвонила еще перед обедом: «С мамой плохо. Еду». Я знал, что она поедет на машине Пряникова, он ей доверяет свой автомобиль. Спрашиваю: «Я тебе нужен?» Отвечает: «Я тут кое-что достала для Екатерины Ильиничны, она просила... Подъезжай к шести часам к Пролетарскому переезду, жди рядом с автобусной остановкой. Только без опозданий, у меня каждая минута на счету: дорога ведь дальняя». В шесть я был на условленном месте. Она подъехала с каким-то мужчиной. Шепчет мне: «Отвези этого мясника куда скажет. Нужный человек». Передала для Екатерины Ильиничны поллитровую баночку черной икры и коробку с двумя палками колбасы. Колбаса особая, каждая палка завернута в фольгу. Мужчина сел на заднее сидение, Аля чмокнула меня в щеку и прошептала: «Я тебя люблю. Знай это, что бы со мной ни случилось». Села в пряниковскую машину и уехала.

Его рассказ ни в чем не расходился с показаниями самой Тюльпановой и Пряникова.

— А кто был в машине с Алевтиной Кузьминичной? — полюбопытствовал Иван Иванович.

— Кто там мог быть? — удивился Тюльпанов. — Я не заметил... По-моему, никого. А что?

— Дорога-то дальняя, в оба конца без малого две тысячи километров. Да там, на месте, придется поколесить. Слыхал краешком уха, будто Генералова ей: «Возьми моего механика...» Ну, Прудкова, который помогал Екатерине Ильиничне ухаживать за машиной, — пояснил Иван Иванович, стараясь не давать Тюльпанову повода для ревности.

— Да нет, будто никого не было. А по совести, я и не приглядывался. Разволновало меня ее признание. Таких слов я от нее за все шесть лет ни разу не слыхал. Только однажды, перед свадьбой. Но с тех пор как она узнала, какой ей достался муж, — ни разу.

В сказке «Аленький цветочек» Настенька тоже не сразу сказала Чудищу: «Люблю». Нужно было время, чтобы родилось это светлое чувство в ответ на доброту.

Но чем вызвано предупреждение: «Что бы со мной ни случилось»? Что могло случиться с Алевтиной Кузьминичной? Неважно, где к ней подсели спутники: в Донецке или на Мариупольской развилке, но о том, что будет обстрелян Тельмановский пост ГАИ, она в любом случае не могла предположить. Если бы она думала о больной матери, то сказала бы «что бы с мамой ни случилось», но Тюльпанова почему-то сказала «со мной».

— А как выглядел тот «мясник»? — интересовался Иван Иванович. — Сколько ему лет? Какая внешность? Особые приметы: борода, усы, шрамы, родимые пятна?..

— Я к нему не присматривался. Не люблю Алиных знакомых, в каждом из них мне чудится Пряников... Не поверите, но я очень ревнивый. По сравнению со мной Отелло — невинный ребенок. Но мне хочется удушить не Алю, а всех, кто... Словом, вы меня понимаете. Соперников! Сел он на заднее сидение, и я старался не глядеть на него. Но ему где-то лет под пятьдесят... Глаза умные...

— А особые приметы? — намекнул Иван Иванович.

— Не знаю... Я же говорю, мне было неприятно смотреть на него... В сером свитере.

— С бородой?

— Бороды не было, это помню хорошо.

Умные глаза — конечно, тоже примета. Но скорее это эмоции. Одному глаза показались умными, а другому — злыми и хитрыми.

У Ивана Ивановича возникла мысль: взять Тюльпанова и нагрянуть с ним в гости к Щеранскому-Шурину (адрес в справочном, наверное, уже подготовили). А вдруг Александр Васильевич опознает: «Этого я возил на Северный автовокзал». Проверить Щеранского-Шурина. Фамилию-то он сменил, да натура осталась та же. Нашел себе теплое местечко: холодильник. Возможно, предлагал Алевтине Кузьминичне «дело»: «У тебя солидная клиентура, у меня — солидный товар». А уж в городском государственном холодильнике солидный склад всяких продуктов, в том числе самых дефицитных.

Познакомиться с Шуриным-Щеранским все равно придется. Но всему свое время. В розыске важно из множества возможностей выбрать ту, которая ведет к цели самым коротким путем. Является ли в данный момент Шурин М. А. именно тем звеном, которое ведет к истине?

— Александр Васильевич, где вы расстались с мясником?

— Он сказал: «На Северный». Подъехали к автовокзалу. Он подтолкнул меня в плечо, мол, здесь. Я остановился у тротуара. Он хлопнул дверцей и пошел куда-то назад, за машину. Я с облегчением вздохнул и поехал сюда, к Генераловым. Вот и все.

«Негусто», — подумал Иван Иванович. Не прибавилось ни одной детали к обвинению против Тюльпановой.

У этой загадки — другая отгадка

Иван Иванович не видел никакого смысла держать Тюльпанову под арестом. Во имя чего?

Полковник Строкун убежден, что в машине, из которой обстреляли Тельмановский пост ГАИ, было двое. Но подтвердить это сможет только экспертиза и следственный эксперимент, на что требуется время. А уже на исходе тридцатое апреля, потом будут три дня праздников, время повышенной готовности милиции. Кому же заниматься экспертизой? Не исключено, что баллистическая экспертиза породит новые вопросы, не ответив на прежние. Что она может подтвердить? Что стреляли из того автомата, который позже нашли в канаве, — в этом Иван Иванович и так не сомневался. Стреляли на ходу или с места. Это тоже известно.

Хорошо бы обнаружить в машине отпечатки пальцев Кузьмакова и Дорошенко. Их сравнят с теми, которые есть в картотеке. И тогда можно припереть Алевтину Кузьминичну фактами. А пока — лишь подозрения. При выезде из Донецка в 18.08 с ней в машине, по показаниям Тюльпанова, никого не было.

Правда, за это время она могла доехать от магазина «Акация» до места встречи с Тюльпановым. Но магазин грабили бородатые, а с ней сидел безбородый «мясник» в сером свитере. Неужели успел переодеться за несколько минут, пока они ехали от мебельного до Пролетарского переезда, где их ждал Тюльпанов?

Придется провести следственный эксперимент, — решил Иван Иванович. Но только в том случае, если во время беседы с Шуриным возникнет что-то подозрительное. А если у человека чистое алиби: был на продуктовой базе...

Иван Иванович начинал уже нервничать: все факты какие-то неопределенные, их можно толковать и так и сяк. Даже нечего доложить Строкуну, не говоря уже о том, чтобы за что-то зацепиться, как это ему удалось в случае с Кузьмаковым и Дорошенко.

Иван Иванович встал с кресла и поблагодарил Тюльпанова, к которому испытывал особую симпатию. Вошла Екатерина Ильинична:

— Сани все нет и нет, не знаю, что и думать. Мой академик голоден, рычит по-волчьи. А как у вас дела?

— Уже поговорили... Но мне — в управление.

— Иван Иванович! Чтобы я отпустила вас голодного? Убеждена, что вы за весь день ни разу по-людски не поели.

Он вспомнил холодный бифштекс, который пережевал на ходу, пока нес еду Тюльпановой, и у него вмиг засосало в желудке.

— Времени не хватает, — оправдывался он.

— Мы нужны государству здоровыми, — резонно возразила Генералова. — А с язвой вы будете интересны лишь хирургу и терапевту. За стол! Академик так и сказал: «Подай мне хотя бы одного из Орачей».

Екатерина Ильинична подцепила Ивана Ивановича под руку и повела за собой.

Они спустились на веранду. Именинник уже сидел за столом и озорно, как мальчишка, стучал вилкой и ножом по краю пустой тарелки.

— С голоду умираю! — твердил он.

Екатерина Ильинична поцеловала мужа в макушку.

— Привела Орача. Начинаем.

Стол был богатый, сытный и разнообразный. Все сели, зазвенели ложки и ножи. Компания готовилась к первому тосту.

Зазвонил телефон:

— Саня! — сказала Генералова, вставая из-за стола. — Будет оправдываться... Но выволочки ему не миновать!

Она обращалась ко всем, но Иван Иванович понял, что эти слова предназначались для него.

Генералова выплыла из-за стола, сняла трубку. Лицо ее выразило недоумение:

— Здесь, — подтвердила она. — Здравствуйте, Евгений Павлович. Передаю. — И Орачу: — Вас, Иван Иванович... Разыскали пропажу.

Евгений Павлович был явно расстроен. Говорил сдержанно, старался сохранить спокойствие. Но за долгие годы совместной службы Орач изучил его.

— Погутарил с Тюльпановым? Ну что?

— Бои местного значения, — ответил Иван Иванович, давая понять, что ничего существенного он здесь не обнаружил.

— Кончай именинничать, жду. — И повесил трубку.

После такого заявления начальства аппетит пропадает моментально.

— Извините! — сказал Орач хозяйке дома. — Служба.

Екатерина Ильинична начала готовить ему в дорогу «тормозок».

— У вас с Евгением Павловичем все еще продолжается вчерашний день. Перехватите.

Генералова пошла провожать Орача к машине, которая стояла у ворот. Она несла нажористый сверток. Передала его водителю:

— Сергей, скормите ему хотя бы половину.

Когда машина тронулась, Сергей сказал:

— Иван Иванович, и в самом деле поели бы... Потом будет некогда: вас по рации разыскивал полковник. Я ответил, что вы у Генераловых.

«Что же там стряслось? — с тревогой думал Иван Иванович. — И Саня где-то задержался. Не связаны ли эти события?»

Он взял бутерброд с красной икрой и маслом, начал жевать, не чувствуя вкуса.

— А ты-то? — спросил он водителя.

— Матрена Ивановна закормила до полусмерти, — ответил Сергей.

Войдя к Строкуну, Иван Иванович спросил:

— Что тут случилось?

И увидел Марину. Она сидела в уголке возле стены в привычной для нее позе — вполуоборот: повернуться ей мешала подрезанная когда-то жила на шее.

«Санька!» — забилось, заклохтало сердце всполошившейся квочкой, которую согнали с гнезда. — Неужели что-то с ним?..»

Иной причины, которая заставила бы Марину придти сюда, к ее давнему знакомому Строкуну, не было.

— Сдать оружие, гражданин Орач! — приказал Строкун, поднимаясь из-за стола. — Вы арестованы.

Первой мыслью, промелькнувшей в тот момент в голове Ивана Ивановича, была «разыгрывает».

— Что за дурацкие шутки! — возмутился он.

Но Строкун был по-прежнему суров. Кроме того, в кабинете сидела «посторонняя» — Марина. Нахмурилась, сверлит недобрыми глазами Ивана. Словно обвиняет в тяжком преступлении. Только не помнит Иван Орач за собой грехов.

— Вы же знаете: оружия при мне нет... Да объясните же, в конце концов, что это все значит.

— Гражданин Орач, отставить р-разговорчики! — оборвал его Строкун.

Вышел из-за стола. Демонстративно поставил посреди кабинета стул, как арестованному на допросе. И ткнул на стул указательным пальцем.

Иван Иванович сел. Строкун протянул ему пачку протоколов, подписанных короткой, ломаной на конце подписью: «Крохина М.»

— Гражданка Крохина явилась к начальнику областного управления МВД генералу Гладышеву с повинной, — пояснил Строкун. — Она призналась, что двадцать девятого апреля в восемнадцать ноль две вместе с двумя сообщниками, Иваном Орачем и Александром Орачом, совершила вооруженное ограбление мебельного магазина «Акация». Она «брала» кассу, Александр Орач в это время устроил «шмон» в кабинете директора, а Иван Орач стоял с автоматом в дверях и наводил страх на присутствующих. Для маскировки все трое прикрепили фальшивые бороды. Показания Крохиной убедительны, они не противоречат имеющимся в следствии данным. Вам, гражданин Орач, осталось лишь прочитать показания Крохиной и признаться в содеянном. Если вы вернете следствию награбленное, я по старой дружбе впишу в протокол, что вы это сделали добровольно.

Иван Иванович вскочил со стула:

— Пошли вы... оба!!!

— Гражданин Орач, если вы не прекратите безобразие, я вызову конвой и запишу в протокол, что вы оскорбляли полковника милиции, который находился при исполнении служебных обязанностей.

Иван Иванович взмолился:

— Да мы же сидели с тобой вдвоем, когда позвонил участковый... Решили покончить с курением, я еще выбросил в окно твою последнюю пачку сигарет. И свою тоже.

— Неубедительно, гражданин Орач, — Строкун показал на горку окурков в пепельнице: мол, ссылка на то, что выброшена в окно «последняя пачка» — несостоятельна. — И кто с кем где «сидел» — в протоколе не записано, — делая ударение на слове «сидел», сказал Строкун.

— Да бросьте вы меня разыгрывать! — возмутился Иван Иванович.

Строкун разложил на столе портреты бородатой троицы.

— Подойдите ближе, гражданка Крохина. Кого вы здесь узнаете?

Марина подошла и ткнула пальцем в один из портретов.

— Это он, — она кивнула на Ивана Ивановича. — Это — я, глазастая. А третий — Александр Орач, мой племянник.

— Да ты что, белены объелась! — не выдержал Иван Иванович.

— А ты — мухоморов? — вдруг перешла в атаку Марина. — Отдал распоряжение взять у Саньки подписку о невыезде! И язык не отсох при этом. А ну, покажи, есть он у тебя! — Она подступила к Ивану, намереваясь вцепиться ногтями в его физиономию.

— Но, но! Сообщники! — прикрикнул Строкун. — Марш на свои места!

— Какая-то шизофреничка нагородила черт знает что, и он на основании этого возвел на сына обвинение! Грабил магазин вместе со мной! — заорала она. — Попробуй докажи, что нет! Под расстрелом это же подтвержу! — Ее колотила нервная дрожь.

Конечно же, она была права. Защищая Ивана Орача двадцать лет тому назад, она пошла на нож, на унижение. А сейчас с неменьшим неистовством защищала своего любимца Саню.

— Извини, Марина, — покаялся Иван Иванович. — Перегнул... Решил: пусть все будет по закону. Саня не виновен, так что все встанет на свое место. И еще этот Крутояров мозолил глаза. Я же понимал, что он ждет не дождется, когда я где-то в чем-то ошибусь, допущу какую-нибудь оплошность, и он тут же по инстанции напишет докладную.

— И правильно сделает, — поддержал ретивого служаку Строкун. — А ты, подполковник Орач, не ошибайся и не допускай оплошностей, тогда на тебя докладную не напишут, ограничатся анонимкой.

— Столько случайностей нагромоздилось, — каялся Иван Иванович. — Грабили бородатые в спортивных куртках. Лазня привез к магазину тоже бородатого. Фоторобот определил: Александр Орач. Лазня делает себе «железное» алиби. У Лазни находят деньги. Начальник участка Пряников уговаривает жену Лазни завернуть в тряпочку улики и выбросить их с балкона. На участке, где когда-то работал Саня, процветали Кузьмаков и Дорошенко вместе с «папой Юлей». Причем все это в какой-то мере имело отношение к Сане. Ну, чтобы не было кривотолков, я и приказал Крутоярову делать все по закону. Убежден, что никто ничего плохого в адрес Сани показать не может. Уходя, полушутя сказал: в случае чего — оформите подписку о невыезде. А тут — эта Жеболенкина... Кто мог подумать?

— Кто? Ты и должен был подумать! — опять подала голос Марина. — Он, видите ли, «полушутя»... Ты — полушутя, Крутояров — полусерьезно, а каково Сане? Ты когда-нибудь находился под следствием? Нет? Когда на тебя все глазеют с подозрением. Не бывал — так походи! Чтобы знал, какую долю определил сыну. Двадцать лет в милиции! Очередное звание ему присвоили! Да тебя надо гнать в три шеи по статье несоответствия! Прежде чем предъявить обвинение...

— Марина, да никакого обвинения я не предъявлял! — защищался Иван Иванович.

— Не предъявлял, так способствовал этому, что еще хуже. По отношению к своему сыну! А как же тогда с другими? Ты проверил материалы следствия? Сопоставил показания? Ведь речь идет о сыне! О твоей чести, о твоей гордости, а ты...

— Та́к его, Марина, та́к! — поддержал ее Строкун. — Ему еще никто не говорил правды в глаза. Шепчемся по углам, а сказать в глаза боимся — обидится.

— Почему ты не посоветовался со своим другом и начальником? Почему дал ход делу без его санкции? — бушевала Марина. — Теперь походишь под следствием сам. Попробуй отмыться. Грабил магазин вместе со мной — и все тут!

Строкун поднялся из-за стола.

— Вы тут погомоните по-родственному еще чуток, а я — к генералу. Доложу ему, что главный преступник задержан, признался и сейчас дает показания.

Они остались вдвоем. И сразу Марина обмякла, притихла. Глядела виновато на Ивана.

— Извини, Марина... Глупо все вышло, — признался он.

— Дурак ты, Ваня, причем — круглый, как колобок. — Она вздохнула. — В Саниной душе еще ноют старые раны: помнит он, что Гришка Ходан был ему родным отцом. А ты на старую рану — соли.

Иван Иванович был ей признателен. В его сердце забушевала буря, как двадцать лет тому назад, после суда, в арестантской комнате. Он готов был сказать Марине что-то очень важное для обоих. Тогда он не осмелился.

Теперь же им никто не мешал. Но Иван понял, что ничего уже не скажет: поезд ушел. Тогда, двадцать лет назад, его ничего не обременяло, ничего не связывало по рукам и ногам — вольный казак! Решил поехать вслед за любимой — и подался. Топал пешком, полз на коленях. Любовь! Что еще в жизни выше и чище этого! Подстрелили лебедушку, и лебедь с высоты падает вниз, сложив крылья. Любовь сильнее смерти.

— Саня мне сказал: «Ты всю жизнь любишь Марину, а она — тебя!» Чудак...

— Чудак петух: воду пьет, а не мочится, — с горечью ответила ему Марина. — Съеду я от вас, Иван. Невмоготу уже мне все это. И Саню уведу.

Он испугался:

— Да ты что! Без тебя дом осиротеет. Ты — душа всего...

— Когда-нибудь и душе отдохнуть надо. Успокоиться. А то ведь всю жизнь жарят на медленном огне...

Ивану нечего было возразить. Он молчал. Лишь один раз в жизни человек может встретить счастье. Второго раза не дано. Не текут вспять реки, земля крутится в одну сторону: неумолимо бежит время вперед.

— Дай-ка погляжу на твоих бородатых, — попросила Марина.

Иван Иванович подал ей портреты, оставленные Строкуном на столе.

Долго присматривалась Марина. Затем сказала:

— Этот, глазастый, Суслик. Жил крысенком и сдохнет в норе. Такие чуму разносят. И чего их закон жалеет? Неисправимых надо так: поймали второй раз — и к стенке. Зла на земле меньше будет. А этот — Жора-Артист, — ткнула она пальцем в портрет Георгия Победоносца. — Умен, хитер. Его бы на необитаемый остров, творил бы там чудеса пуще Робинзона. Попадись ему Пятница, он бы и его съел. А этот... Гришка Ходан, — показала на портрет «папы Юли».

— Быть такого не может! — вырвалось у Ивана Ивановича. — Он же в сентябре сорок третьего погиб: раздавил наш танк подводу с полицаями.

— Знать, не всех раздавил. Говорила тебе: виделась с Гришенькой на пересылке в Сибири. Его этап уходил, наш пришел. Лицом к лицу! Он на меня вытаращился, я уставилась на него. Мне ли не узнать Гришеньку!

Ходан! Матерый фашист, профессиональный убийца. Сколько жертв на его черной совести!

Но если это действительно Гришка Ходан, надо немедленно писать рапорт в Комитет государственной безопасности. Только чем Иван Иванович подтвердит свое подозрение? Двадцать лет тому осужденной Крохиной показалось, будто она мельком увидела своего истязателя. А не почудилось ли измученной женщине? Ведь с Гришки Ходана начались все ее страдания, заведшие ее в места не столь отдаленные.

Нужны факты. И он их найдет! Или опровергнет версию Марины.

«Папа Юля» — волк стреляный. Это он со своими дружками «пас табун» сговорчивых мужичков на четырнадцатом участке. Не исключено, что он подкинул Пряникову и саму идею этой аферы.

Но ушел «папа Юля». Хватанул выручку в мебельном, не упустил свой шанс, и подался в бега. Теперь ищи ветра в поле.

От генерала Строкун вернулся вместе с Саней. Парень смущенно глянул на отца. На смуглом лице виноватая улыбка. В глазах — радость.

— Ну что, родственники-грабители, роли между собой распределили? Кто где что делал. Кто с автоматом, кто с пистолетом типа наган. — Он взялся свертывать из бумаги тюричек, готовясь закурить. Настроение у него было озорное. — Генерал считает, что с присвоением очередного звания Орачу поспешили: не дозрел до подполковника, ему вернуть бы капитана... Вкатал он мне, Александр не даст соврать, — ну, а я уж отыграюсь на вас, подполковник, сполна.

— Ругался, — подтвердил Саня. — Знаешь, что после работы случилось с Жеболенкиной? Пришла домой, мужа с детьми нет. Заперлась, забаррикадировала входные двери. Откуда только сила взялась, — подтащила к дверям трехстворчатый шкаф. Муж вернулся, она не пускает, не отзывается. Он стучал-стучал, решил, что с женой беда. Хотел взломать дверь, взял у соседа топор. Услышав, что к ней в квартиру ломятся, Жеболенкина выпрыгнула из окна с криком: «Грабят! Убивают!» Живут Жеболенкины на втором этаже. Под окнами асфальт, так что изрядно покалечилась. Отвезли в травматологию. Она и там бушевала, мол, врач пытался ее убить.

Иван Иванович поймал на себе взгляд Марины. Нельзя сказать, чтобы она торжествовала, но в ее глазах можно было прочитать злой упрек.

— Трагедию Жеболенкиной запиши, Иван Иванович, на нашу совесть, — сказал Строкун. — Жертва происшествия в мебельном. А с Дробовым побеседуй, из участкового может получиться хороший оперативник.

Теперь стало ясно, от кого поступили сведения о Жеболенкиной.

Строкун подошел к Марине, пожал ей руку:

— Марина Ивановна, спасибо за проявленную чуткость. Если бы не ваши решительные действия, наш новоиспеченный подполковник наделал бы тут — на семи самосвалах не вывезешь.

Он взял под руки Марину и Саню и повел их к дверям.

Проводил и вернулся. Сел за стол и долго молчал, изредка пристукивая пальцами по столу.

— Все, что я должен был бы сказать тебе по этому поводу, высказала Марина. Вспомни ее слова и подкрепи их мужскими выражениями. Но итог подведу: не пошел бы я нынче с тобой, старший сержант Орач, в разведку.

Иван Иванович обиделся. Поднял глаза: это почему же?

— Веры в тебя поубавилось, — ответил Строкун на его немой вопрос. — За друга, за сына, за Родину надо драться до изнеможения, до последнего вздоха. Драться даже тогда, когда, казалось бы, нет уже никаких надежд. Надо же верить до конца в нашу правоту, в наше дело. А ты все пустил на самотек: куда кривая выведет. Скажи спасибо Марине, это она перехватила тебя на скользкой дорожке предательства.

— Ну, уж ты закрутил! — не мог согласиться Иван Иванович с таким обвинением. — «Предательство».

— А кто выдал Саньку Крутоярову? Убежден в правоте — борись до победы. Тебя — на дыбу, тебя — в петлю, тебя — в реку с камнем на шее, а ты — свое! Только так может выжить правда. Одним словом, напишешь объяснительную записку на имя генерала. Теперь поговорим о том, как тебе погостевалось на именинах у академика.

Ивана Ивановича обидела такая несправедливость. Он, можно сказать, света белого не видит на этой работе! За двое суток впервые присел к столу, и то не дали поесть по-человечески.

— Не лясы я там точил, проверял показания Тюльпановой, — огрызнулся Иван Иванович.

— Ну и что же ты напроверял? — спросил Строкун.

— А то! — горячился Иван Иванович. — Доведется освобождать ее под расписку.

— По части расписок о невыезде ты у нас в управлении самый крупный специалист, — с издевкой заметил Строкун. — А конкретнее?

Конкретнее...

А конкретнее Орачу и сказать толком нечего. Трагическая судьба Алевтины Кузьминичны? Это лишь факт для адвоката, который, если дело дойдет до суда, увидит в нем смягчающее вину обстоятельство. Александр Тюльпанов — прекрасный человек и беззаветно любит свою жену. Жить без нее не может. Но это из области лирики. А что Орач может рассказать как розыскник?

В восемнадцать ноль восемь Тюльпанова встретилась со своим мужем на автобусной остановке у Пролетарского переезда. Она подъехала на машине Пряникова, передала Александру Васильевичу полкилограмма икры и две палки сухой колбасы для Генераловой — та просила. Вместе с Тюльпановой в машине был некий Михаил Александрович Шурин, рабочий городского холодильника. Полтора года назад он сменил фамилию: был Щеранский, работал мясником в гастрономе «Ленинград». Тюльпанова пояснила, что взяла его со двора продовольственной базы. Адресный стол по Щеранскому-Шурину готовит справку. Тюльпанова сказала мужу: отвези мясника. Александр Васильевич отвез его на Северный вокзал. Мясник был без бороды, в сером свитере ручной вязки.

Строкун прищурился. Он думал.

— С посторонними на грабеж не ходят. Тут или — или. Или Шурин-Щеранский «свой в доску», или же Тюльпановой под мебельным не было. Хотя... Говоришь, в восемнадцать ноль восемь она была на автобусной за переездом?.. От мебельного это километра полтора, даже меньше. За пять минут — вполне. Но куда девалась троица? Увез Лазня? Эту версию мы уже отработали.

— Отработали. Но в свете новых данных... Тюльпанов заверил, что в машине жены ничего подозрительного не заметил.

— А ты хочешь, чтобы Кузьмаков с Дорошенко, если они там были, открыли дверцы и махали Тюльпанову синим платочком, мол, мы уезжаем.

Ивана Ивановича покоробил сарказм Строкуна в адрес Тюльпанова. Конечно, Евгений Павлович многого не знал. Для него Александр Васильевич — подозреваемый, который через пять минут после ограбления мебельного куда-то отвез какого-то человека. А Орач воспринимал доцента Тюльпанова как друга своего сына, человека трагической судьбы, доверчивого и непосредственного, словно ребенок. Но Иван Иванович ничего не расскажет о нем Строкуну, не заслужил он нынче его доверия.

Но вдруг Иван Иванович понял: если очистить исповедь Тюльпанова от эмоций, то что в ней остается? Любимая жена открыто живет с Пряниковым, которого сама не очень жалует. Пряников — личность крайне неприятная, вызывающая брезгливость. И все-таки Тюльпанова не гонит его от себя. Что же их связывает?

— Пока нам известно одно, — хмуро подытожил Строкун, — стрелял кто-то из троих: Кузьмаков, Дорошенко или «папа Юля». Но все-таки: сколько человек село в машину к Тюльпановой на развилке? Если, конечно, они сели на развилке, а не в Донецке возле мебельного...

У Ивана Ивановича не шел из головы Александр Тюльпанов. Чем больше накапливалось фактов, которые позволяли причислять Алевтину Кузьминичну к соучастникам ограбления, тем меньше оставалось у Тюльпанова шансов на встречу с ней. Орач с болью в сердце подумал о том, что разрушается мир розовых грез человека такой трудной судьбы. Как он сказал? «Ее существование наполняет смыслом всю мою жизнь». И далее: «Я ищу в лицах встречных ее черты, а когда нахожу — радуюсь неожиданной встрече. Подставляю солнцу лицо и чувствую ее улыбку. Вижу ее даже с закрытыми глазами». И теперь на белом свете станет меньше на одного счастливого человека. Разве так уж много их, счастливцев? Хотя по закону диалектики они — это будущее человечества. Ведь у каждого из нас в душе есть тепло и ласка. Укреплять бы счастье ближних, а мы его разрушаем то ли умышленно, то ли в силу служебного положения. Постепенно исчезает милосердие из наших душ, разрушается нравственная основа общества.

«Эх, Товарищ Тюльпанов, чем же тебе помочь? Закрыть глаза на преступление? Но разве на фальшивую монету обретешь счастье?»

Евгений Павлович снял телефонную трубку.

— Адресное? Розыск запрашивал адресок... Да, Шурин, бывший Щеранский. Записываю... Тридцать четыре года, жена Раиса Львовна, двадцать девять лет, заведующая парикмахерской. Место жительства: Матросова, двенадцать, квартира двенадцать. — Он протянул Ивану Ивановичу свою запись: — Если Тюльпанова вместе с Шуриным были в половине шестого на продбазе, то участие гражданки Анны в ограблении придется поставить под вопрос.

— Но Марина опознала всю бородатую троицу, — сказал Иван Иванович.

— Как «опознала»? — не понял Строкун.

— Ты ушел к генералу, она попросила еще раз взглянуть на портреты, и назвала Кузьмакова и Дорошенко, они ведь проходили когда-то с ней по одному делу «Универмаг Нильского». А в третьем признала... Кого бы ты думал? Григория Ходана! Полицай в свое время попил из нее кровушки. Как-то я тебе говорил: ей показалось, будто она видела Гришку где-то на этапе в Сибири. Но мы тогда не придали значения ее словам.

— Словам-то мы значение придали, — возразил Строкун. — Только подтверждения им не нашли. Я и сейчас не очень верю в воскресение Ходана. Ты оформил протоколом ее показания?

— Нет, — удивился Иван Иванович. Ведь разговор с Мариной не был допросом, так что о протоколе не могло быть и речи.

Строкун взбеленился:

— Орач! Ты как розыскник, похоже, окончательно выдохся! Там — перебдел, здесь — недобдел. У тебя четко выраженное служебное несоответствие!

Иван Иванович обиделся: ну, промахнулся с Мариной. Но разве это может перечеркнуть все то, что им сделано за двое неполных суток! Лазня с его деньгами, Пряников с «послушными мужичками», Кузьмаков, Дорошенко и, возможно, Григорий Ходан, он же «папа Юля».

— Пишите приказ, отстраняйте от дела, — вспылил Иван Иванович.

— Нет, Орач, при дефиците рабочей силы в стране нерадивых наказывают иначе, это в восемнадцатом веке щуку топили в воде, а в наше время виновного заставляют все переделывать заново. Разыщи Крохину и оформи ее показания протоколом. Да при случае скажи генералу спасибо за сына. И посмотри, что там в лаборатории сочинил Крутояров с Тюльпановой: не терпится мне узнать, кто же все-таки обстрелял пост ГАИ. Если не из этой троицы, а кто-то четвертый, значит, гражданка Тюльпанова темнит. Тогда возникает вопрос: во имя чего?

Иван Иванович возвращался к себе в кабинет униженный и оскорбленный.

«По дороге домой заскочу-ка к Шурину-Щеранскому, может, после разговора с ним появится что-то обнадеживающее».

В тупике коридора, где ютился розыск, Иван Иванович услышал истошные крики:

— Помоги-ите! Да помоги-и-те же! — хрипло, надсадно взывала женщина. Кто-то пытался зажать ей рот, а она вырывалась и звала на помощь.

«Тюльпанова!» — узнал он голос кричавшей.

Заскочил в отдел, рванул дверь в свой кабинет, но она оказалась запертой изнутри на ключ. Иван Иванович дергал за ручку, но массивная дверь не поддавалась.

Тюльпанова, продолжая с кем-то бороться, взывала о помощи.

— Да что же это делается! Боже, как вам не стыдно!

Иван Иванович затарабанил кулаками в обшитую черным дерматином дверь. Это не помогло. Тогда он стал колотить в дверь каблуком.

— Крутояров! Перестаньте! Отпустите женщину! Отоприте дверь!

Но все его призывы оставались гласом вопиющего в пустыне.

Иван Иванович заглянул в замочную скважину, в ней торчал ключ. В кабинете выключили свет и ничего не было видно.

Первой мыслью Ивана Ивановича было вызвать дежурного. С топором или пожарным ломиком. Но на это уйдет время, а сейчас дорога каждая минута: за дверью его кабинета творилось безобразие!

В отчаянии он хотел позвать Строкуна: может быть, Крутояров внемлет голосу полковника и перестанет мучить свою жертву? Но Орач представил себе реакцию заместителя начальника областного управления МВД: «Подполковник Орач расписался в собственном бессилии, он не знает, как надо действовать в подобных случаях». А Иван Иванович действительно не знал, что следует предпринять, если в твоем кабинете твой подчиненный при закрытой двери в темноте истязает женщину, к тому же задержанную.

Орач продолжал ломиться в неподатливую дверь. И вдруг она распахнулась. Из кабинета выскочило какое-то существо в оранжевых лохмотьях и опрометью, словно огненный шар, покатилось по коридору. Наверное, надо было попытаться догнать и перехватить истерзанную беглянку, но Иван Иванович поспешил в кабинет. Нащупал на стене у дверей выключатель, зажег свет.

Кабинет напоминал поле битвы. Всё — вверх тормашками. Занавеси на окне оборваны, они валялись на полу вместе с деревянным карнизом. Стулья перевернуты. Орач искал Крутоярова. Тот лежал на полу, за сдвинутыми «лоб в лоб» столами и стонал. У него был крайне неопрятный вид.

Но Орачу было сейчас не до него. Из коридора долетали отчаянные крики Тюльпановой. «Помогите, помогите, люди добрые!»

Иван Иванович бросился за ней. Он представил себе, как растерзанная женщина мечется по коридорам управления.

А Тюльпанова, сбив при выходе дежурного, который попытался остановить ее, выскочила на улицу.

Площадь Дзержинского освещали уличные фонари. Здесь, в сквере, отдыхали на лавочке пенсионеры. Было много прохожих. Площадь Дзержинского — крупный транспортный узел. Отсюда уходят несколько трамваев, связывающих старую часть города — центр — с новыми микрорайонами. В час пик здесь невообразимое столпотворение.

Тюльпанова мчалась по скверу и истерично кричала:

— Помогите! Помогите! Помогите!

Иван Иванович едва догнал ее возле трамвайной линии. Женщина бежала, не обращая ни на кого внимания, и у Орача мелькнуло опасение: бросится под трамвай! Только этого не хватало! Отчаяние придало ему прыти: он схватил растерзанную Тюльпанову за руку и прижал к себе. Думал, будет по-прежнему неистовствовать, но она, увидев его, узнала, припала головой к его груди и разрыдалась.

Сквозь слезы она лепетала:

— Я понимаю... С мужчинами это бывает. Но зачем же так?.. Я же не полено, которое надо колуном... А он... схватил за горло... Думала — удушит.

Вокруг них начали собираться зеваки. Надо было поскорее увести Тюльпанову от чужих глаз. Не то поползут по городу слухи: сбежала-де из милиции растерзанная, избитая насильником женщина...

— Алевтина Кузьминична, пойдемте... Ну, что мы на улице... Сейчас во всем разберемся.

— Нет-нет, Иван Иванович, без прокурора я и шагу не сделаю. — Тюльпанова уперлась маленькими ладошками ему в грудь, стараясь освободиться от невольных объятий. — Он еще там, в лаборатории, в темноте пытался подержаться за мое колено. Вежливо убираю его руку, думаю, ну, повело мужика на нежность. А вернулась в кабинет — и он прямо: «Чего, дура, ломаешься, как елочная игрушка! Если я тебе не помогу, отхватишь срок...»

Нельзя сказать, что Крутояров был неисправимым бабником. Но к «вечно голодным» по этой части его можно было причислить. Жена у него частенько болела, и он жаловался на нее: «Опять к Чайке подалась» (Чайка — известный в городе профессор-гинеколог). Любил Крутояров похвастаться своими мужскими способностями, но в управлении бытовало мнение, что он просто балаболка. Как-то сказал: «Жаль, что я не правоверный мусульманин. Коран учит: «Из всех наложниц, что есть у тебя, — возьми себе в жены одну, две, три, четыре — не больше, чтобы не обидеть их и детей твоих твоим имуществом». Было бы у меня четыре жены — одна заболела — три ей на подмену». Ребята, присутствовавшие на этом разговоре, высмеяли его: «Коран писан не про наши доходы. У товарища Крутоярова и на одну жену с тремя детьми едва хватает зарплаты. А четырех жен, да еще у каждой по трое детей, надо одеть, обуть, накормить, обогреть, укрыть от непогоды. Не обеспечишь — взбунтуются, начнут разбегаться кто куда, взяв себе на память о любимом по волосинке, и станет твоя кудрявая голова похожей на пест, которым в ступе толкут».

Крутояровы, видно, не умели вести домашнее хозяйство, им вечно не хватало до получки, и Олег Савельевич за неделю до зарплаты начинал «стрелять» по пятерочке у сослуживцев. Возвращал деньги исправно, так что недоразумений на этой почве не возникало, но над ним вечно подтрунивали...

Тюльпанова категорически отказывалась возвращаться в управление. Она твердила одно: вызовите прокурора, пусть он все увидит сам. А вид у Алевтины Кузьминичны, надо сказать, был весьма шокирующий. Волосы — дыбом, глаза зареванные, тушь застыла потоками на щеках. Да еще эти выщипанные и заново нарисованные брови! Ни дать ни взять попугай какаду, побывавший в когтях у кошки.

Иван Иванович убеждал пострадавшую, что непременно разберется во всем случившемся и будут сделаны все необходимые выводы. Но Алевтина Кузьминична, обливаясь слезами, умоляла оставить ее здесь, прямо на трамвайной остановке.

— Я не верю! Никому не верю в вашей милиции! — во весь голос, так, чтобы ее слышали собравшиеся зеваки, выкрикнула она.

Надо было прекращать эту безобразную сцену.

— Алевтина Кузьминична, вы должны понимать, что я не могу отпустить вас одну в таком состоянии. Тем более после всего случившегося... Прошу вас, вернемся в управление. Без вашей помощи я не разберусь в происшедшем.

Она посмотрела на Орача с доверием, взяла его за руку, как ребенок берет мать при переходе через улицу, и сказала:

— Только вам одному еще и верю.

В кабинете, куда они вернулись с Алевтиной Кузьминичной, уже был Строкун. Крутояров беспомощно сидел на стуле и тяжело дышал.

Увидев его, Тюльпанова бросилась к своему обидчику и дала ему пощечину, затем вторую. От этих резких ударов у Крутоярова лишь дергалась голова, у него не было сил ни защищаться, ни сопротивляться. В его глазах застыли слезы.

Ивану Ивановичу даже стало жалко его. Он схватил за руку Тюльпанову:

— Да успокойтесь же, Алевтина Кузьминична...

— Если уж ему так приспичило... то можно было как-то иначе... ласково. А он словно поймал меня ночью на окраине города, — неистовствовала она. — Вцепился в шею, душит...

Иван Иванович убедился, насколько сильна рука у профессиональной массажистки, которая к тому же увлекается борьбой самбо. Недаром говорила: «Люблю продемонстрировать охломонам, чему научилась». Он посмотрел на Крутоярова — да, досталось ему на орехи.

— Дослужились! — зло заметил Строкун. Ему было неприятно присутствовать при этой сцене.

— Прокурора! — требовала Тюльпанова. — Пусть он все увидит собственными глазами.

Строкун, сурово взглянув на женщину, сказал Ивану Ивановичу:

— Разберитесь! С этого... — кивнул на Крутоярова, — объяснительную. С пострадавшей — протокол по всей форме. Сочтете нужным — приглашайте следователя прокуратуры. — Он направился к выходу и на пороге, не оборачиваясь, заключил: — Распустились!

Только теперь Иван Иванович осознал, что основная ответственность за происшествие лежит на нем, руководителе службы.

Бросил взгляд на обессилевшего Крутоярова, на Тюльпанову, напоминавшую сейчас мокрого, рассерженного хорька, и сказал:

— Привели бы себя в порядок.

Прежде всего ей надо было что-то делать с одеждой — сшить лохмотья от кофточки не удастся. Во что же переодеться Тюльпановой? Отпустить ее домой? Пойти с ней вместе?

— Нет, нет, — протестовала она. — Прокурор должен все увидеть своими глазами.

— Хорошо. Мы вас сфотографируем. И его тоже, — кивнул Иван Иванович на Крутоярова, молча сидевшего на стуле. — И место происшествия, — он обвел рукой вокруг себя. — Приложим фото к протоколу. Вас это устраивает?

Она заплакала, прикрыв лицо ладошками.

Иван Иванович не мог смотреть на плачущих женщин.

ПРОТОКОЛ

допроса пострадавшей Тюльпановой А. К.

от 30 апреля сего года. 20.07 минут.

Я, Тюльпанова А. К., предупрежденная о юридической ответственности за дачу ложных показаний, свидетельствую:

Мы с майором Крутояровым О. С. работали в лаборатории, составляли портрет человека, которого я посадила к себе в машину на Мариупольской развилке. В помещении было темно. Работал проектор, на экране высвечивались разные части лица, а я угадывала, похожи или не похожи. Крутояров все время прижимался к моей ноге. Я отодвинулась на край стула. Тогда он стал хватать меня рукой за колено. Я убирала его руку. Когда мы вернулись в кабинет, он запер дверь на ключ изнутри и выключил свет. Я спросила, зачем он это делает? Он ответил: «А ты не догадываешься?» Прижал меня к себе, начал целовать и все хотел завалить на пол, шептал: «Не ломайся, дура!» Я просила его оставить меня в покое, грозилась, что пожалуюсь, но он продолжал нахальничать. «Если я, говорит, не помогу тебе, ты схлопочешь срок». Я вырывалась, отбивалась. Тогда он схватил меня за горло и стал душить. Тут я изловчилась и пнула его в живот. Он отпустил мое горло. Не помня, что делаю, я ударила его стулом. Затем открыла дверь, запертую на замок, и выбежала из кабинета. Как потом выяснилось, и это может подтвердить сотрудник милиции Иван Иванович Орач, на мне была порвана не только кофта, но и все нижнее белье. На моем теле — следы побоев. Прошу привлечь к наказанию по всей строгости закона моего обидчика — сотрудника милиции Крутоярова Олега Савельевича.

А. Тюльпанова.

Заместителю начальника областного управления МВД полковнику Строкуну Е. П.

старшего оперуполномоченного областного угрозыска Крутоярова О. С.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Мы работали с Тюльпановой А. К. в лаборатории. Когда на экране появлялось изображение, она ласково брала меня за руку, пожимала ее и говорила: «Не то». И объясняла почему. Тюльпанова все время льнула ко мне, пытаясь погладить по руке.

Понимая, что во мне начинают закипать недозволенные чувства, я отодвинулся на край стула.

Мы работали долго. Наконец мне дали фотокопию портрета, составленного по описанию Тюльпановой. Это был молодой человек лет тридцати, чем-то похожий на меня: мои глаза, лоб, уши, подбородок. Я понял, что Тюльпанова просто издевается над розыском. По предварительным данным было установлено, что с Тюльпановой в машине было двое: один за рулем, второй стрелял из автомата. Личность Кузьмакова-Прудкова в принципе была уже установлена. В деле имелся его портрет, составленный фотороботом ранее со слов свидетеля Новгородского А. И. Я показал этот портрет Тюльпановой и сказал, что он создан на основании ее показаний. Я хотел увидеть, как она прореагирует. Но не мог предусмотреть того, что произошло дальше. Тюльпанова ловко, профессионально применила против меня прием, ударила ногой в пах. От боли я согнулся. Тогда она огрела меня по голове стулом. Затем повалила на пол, стала расстегивать мои штаны. Она рвала на себе одежду, била себя по лицу кулаками, изодрала в кровь лицо. Снова нанесла мне несколько ударов ногой и закричала: «Помогите!» Кричала до тех пор, пока кто-то снаружи не стал ломиться в дверь. Тогда сорвала занавеску с окна, разбросала бумаги, которые лежали на моем столе, еще раз пнула меня, плюнула и, открыв дверь, убежала.

Вскоре подошел заместитель начальника областного управления полковник Строкун и сказал: «Приведи себя в порядок, петух недорезанный». И помог мне подняться с пола.

М-р Крутояров.

30 апреля сего года.

Заместителю начальника областного управления МВД полковнику Строкуну Е. П.

и. о. начальника угро майора Орача И. И.

ДОКЛАДНАЯ

В 19.32, покинув кабинет полковника Строкуна, я направился к себе в управление.

Подходя к кабинету, услышал призывы о помощи, которые доносились из-за двери. Дверь была заперта изнутри. Я слышал приглушенные звуки борьбы. Затем дверь распахнулась, и мимо меня проскочила растерзанная женщина в порванной одежде. Я зашел в кабинет, включил свет и увидел неприглядную картину: майор Крутояров лежал в углу в неприличном виде. Я поспешил за убежавшей и догнал уже на улице возле трамвайной остановки. Уговорил ее вернуться в управление. По возвращении застал в кабинете полковника Строкуна.

И/о нач. угро м-р Орач.

Слово «майор» в обоих случаях было перечеркнуто красным карандашом и рукой генерала дописано: «подполковник».

Начальнику областного управления МВД Донецкого облисполкома генералу Гладышеву Д. И.

полковника Строкуна Е. П.

ДОКЛАДНАЯ

Уточнив задание подполковнику Орачу, я собрался уходить, когда услышал призывы о помощи и тут же поспешил на крик. Когда я вошел в кабинет зам. нач. угро, то увидел неприглядную картину разгрома. Майор Крутояров пытался встать на колени. Одежда его была в беспорядке.

Вскоре в кабинет вернулся подполковник Орач с задержанной по случаю ЧП на Тельмановском посту ГАИ Тюльпановой А. К. Одежда на ней была разорвана. Тюльпанова А. К. требовала, чтобы немедленно был вызван прокурор, заявила, что работникам милиции больше не доверяет.

П-к Строкун Е. П.

Заместителю начальника областного управления МВД полковнику Строкуну Е. П.

дежурного по посту № 1 старшего сержанта Якушенко К. Н.

ДОКЛАДНАЯ

Во время дежурства, приблизительно около восьми часов вечера, я услышал женский крик о помощи. Крики неслись откуда-то из глубины помещения. Затем я увидел бегущую по коридору женщину с взлохмаченными волосами. Я хотел остановить ее, расставил руки и преградил ей путь. Но она неожиданно ударила меня головой ниже груди и выскочила на улицу. Через некоторое время ее привел работник уголовного розыска майор Орач, которого я хорошо знаю в лицо.

Ст. сержант милиции Якушенко.

30 апреля.

Заключение судебно-медицинской экспертизы — І.

Я, судебно-медицинский эксперт, кандидат медицинских наук Янкель М. М., вызванный в областное управление милиции, обследовал сотрудника милиции гр-на Крутоярова О. С. и установил, что он имеет травму черепа (пролом в области лба 3 на 2,5), которую получил в результате удара жестким тупым предметом. Имеются все признаки сотрясения мозга. Травмированный нуждается в госпитализации.

К. м. н. Янкель М. М.

30 апреля с. г.

Заключение судебно-медицинской экспертизы — ІІ.

Я, судебно-медицинский эксперт, кандидат медицинских наук Янкель М. М., вызванный в областное управление милиции, обследовал гражданку Тюльпанову А. К. и установил, что на ее теле имеются следы покровного повреждения:

а) в области лица и головы;

б) в области груди;

в) в области живота.

К. м. н. Янкель М. М.

30 апреля с. г.

В просторном кабинете начальника областного управления сидели трое. Генерал внимательно рассматривал фотографии пострадавшей:

— Вид, скажу я вам... — неодобрительно заключил он. — Иван Иванович, начнем с вас, как с младшего. Ваше мнение? Но прошу учесть: если Тюльпанова права в своих претензиях, мы вынуждены будем передать Крутоярова суду офицерской чести, демобилизовать из рядов МВД, после чего он предстанет перед народным судом.

— Не знаю, товарищ генерал, кто о кого терся в лаборатории, но не могу понять, зачем Крутоярову понадобилось блефовать с портретом Кузьмакова? — высказал свое недоумение Иван Иванович.

— Полистал я тут на досуге старое дело Кузьмакова и Дорошенко, — сказал генерал. — Хотя и минуло двадцать лет, надо признать, что еще в ту пору эта пара была весьма примечательна... Так вы считаете, Иван Иванович, что причиной для инцидента послужило излишнее служебное рвение майора Крутоярова?

— Хотелось, чтобы так было, товарищ генерал. Но по материалам предварительного следствия, которые собраны, вину Крутоярова считаю доказанной. Убежден, что следователь прокуратуры сделает такой же вывод.

Генерал еще раз просмотрел документы, лежавшие перед ним, поморщился:

— Евгений Павлович, а ваше мнение?

— Я бы этого майора, — сурово проговорил Строкун, — разжаловал в сержанты и отправил в школу милиции изучать приемы самообороны. Подумать только — профессионального оперативного работника так легко одолела какая-то кнопка!

— Не «какая-то кнопка», — не согласился с ним генерал. — Эта «кнопка», как вы сказали, легко прорвалась через пост, сшибла головой дежурного и была такова. Один случай можно было бы считать случайностью, а два — это уже система. Так что ваша Тюльпанова не столь уж беззащитна, как это может показаться при первом знакомстве с ней. Но это общие рассуждения. А конкретнее?

Не хотелось Строкуну отвечать на этот вопрос. Морщился, мялся:

— Я бы посоветовал жене нашего уважаемого майора держать своего теленка с козлиными замашками при себе на более короткой шворке. Тогда он, может, был бы более сдержанным.

— Это тоже не конкретно! — повторил генерал.

— Он во всем виновен! — высказал свое мнение Строкун.

— Виновен-то виновен, — усомнился в выводе Строкуна генерал, — только в чем? Есть такая детская игра — «в жмурки». Завязывают одному глаза, и он «водит», а остальные помогают ему, кричат: «Холодно... теплее, совсем тепло». Всеобщая радость, когда в объятия «жмуры» попадает девчонка, в которую он влюблен: «Горячо! Огонь!» Так вот, Крутояров, играя с Тюльпановой «в жмурки», думается, сразу же попал в точку. Только вместо того, чтобы кричать от радости «Огонь!», она, увидев в руках оперуполномоченного портрет Кузьмакова-Прудкова, приняла контрмеры. Как говорится: мы не только оправдались, но и обвинили.

— Может, и так, — вынужден был согласиться Строкун.

— Товарищ генерал, разрешите! — поднялся со стула Иван Иванович.

— Да сидите. Что там у вас?

— Припоминаю, Пряников проговорился, что его на «папу Юлю» вывела Тюльпанова. Правда, сразу же начал отрицать это. Тогда мне показалось, что он просто защищает Тюльпанову. Но после того, как Крохина признала в «папе Юле» фашиста Григория Ходана, мне думается, Пряников все отрицал потому, что боялся «папы Юли».

— Мысль, — одобрил его генерал. — Если предположить, что «папа Юля» и Ходан — одно и то же лицо, то становится понятным, почему он стрелял в постового ГАИ, казалось бы, в безобидной ситуации. Ну, проверили бы у Тюльпановой документы. Они в полном порядке. Конечно, постовой мог бы к чему-нибудь придраться, имея ориентировку на серые «Жигули», за рулем которых сидит женщина, но, помурыжив, отпустил бы ее. Однако у тех, кто был в машине, не выдержали нервы. Доказав, что в машине Тюльпановой было несколько человек, в том числе Кузьмаков, вы тем самым поможете Крутоярову.

Извлечь из плевел правду — в этом и будет помощь пострадавшему. Но кого в данной ситуации считать пострадавшим: Тюльпанову или Крутоярова?

Орач вспомнил разговор с доцентом Тюльпановым. Он сказал, что «мяснику» — под пятьдесят. По данным адресного бюро, Шурину лишь тридцать четыре. Откуда такая разница? Шурин-Щеранский выпивает в день литр водки и съедает три килограмма жареной свинины, значит, почки, гипертония и прочее? Или у этой загадки есть еще другая отгадка?

На коммутаторе замигала лампочка. Генерал снял трубку.

— Где? — спросил он того, кто ему звонил. — Понятно. — Повесив трубку, сказал: — Обнаружен трактор, который угнали вчера в Тельмановском районе. И где, по-вашему? В Иловайске, на привокзальной автостоянке! Трактор уже без лафета.

Иловайск — крупный железнодорожный узел. Через эту станцию в оба конца проходит за день около сорока пассажирских поездов. Да еще бессчетное количество товарных...

— Фоторобот по Кузьмакову пошел еще в первой половине дня, — доложил Строкун, опережая вопрос генерала. — Портреты бородатых, считаю, пускать в дело бесполезно. Если у них и были бороды, то их сняли, как театральный реквизит, либо сбрили. Других характерных примет на портретах нет.

— Но Крохина все-таки опознала всех троих, — усомнился генерал.

— Скорее, по интуиции. Кроме того, она их всех хорошо знала, — стоял на своем Строкун.

— И все же считаю: надо будет самим включиться в активный поиск и нацелить на это железнодорожную милицию. Трактор угнали почти сутки назад. Когда они пересели на поезд? На какой именно? На пассажирский или товарный? В каком направлении? В Ростов, а затем на Кавказ? Или в обратную сторону: Харьков — Ленинград — Москва, а оттуда — в Сибирь, на Дальний Восток?

— Я бы на их месте, товарищ генерал, подался в глубь страны. Великие стройки — там и затеряться легче, — высказался Орач.

— Э, не говорите, Иван Иванович. Кавказ и Крым в летнее время — места многолюдные. Несколько миллионов отдыхающих со всех концов страны. И если есть документы... А мы с вами не знаем, под какими фамилиями гуляет ныне эта троица.

— Считаю, товарищ генерал, что надо раскрутить четырнадцатый участок на «Три-Новая», — предложил Строкун. — Направим туда ОБХСС.

Иван Иванович запротестовал:

— Прошу пока оставить Пряникова и Лазню за мной. Попробуем через них найти выход на «папу Юлю». ОБХСС вспугнет.

— Почему вы решили, что ОБХСС обязательно вспугнет? Наоборот, займет широкий круг людей и отвлечет соучастников от главного, — высказал свои соображения генерал.

А с начальством, как известно, не спорят. Недаром шутят: «Что такое обмен мнениями? Это когда ты несешь начальству свои соображения, а возвращаешься от него с его мнением по данному вопросу».

— Что по автомату? — спросил генерал.

— Номера стерты, но металлографическая экспертиза восстановила их. Тот самый кубанский автомат, — доложил Строкун.

— Выходит, краснодарцы должны быть заинтересованы в сотрудничестве с нами: у них по автомату нераскрытое дело. Позвоню начальнику краевого управления, — решил генерал. — Итак, Иван Иванович, за вами — Тюльпанова. Евгений Павлович, ваша задача — беглецы. Вы розыскник со стажем. Пряникова и Лазню передаем под начало ОБХСС. — Перехватив тоскливый взгляд Орача, он с теплотой в голосе сказал: — Иван Иванович, ваших любимцев никто у вас не забирает: Пряников и Лазня до поры до времени будут числиться за вами. Но нельзя объять необъятное, управьтесь хотя бы с тем, что вам досталось: с Тюльпановой. Евгений Павлович, вы свободны. Дорога каждая минута. А вы, Иван Иванович, отправляйтесь домой. Закажите билет на Краснодар и отдыхайте до самого рейса. Передавайте привет Марине Ивановне. Весьма решительная женщина, — улыбнулся он.

Иван Иванович поставил перед собой задачу ответить на три вопроса. Первый: сколько человек было в машине; второй — кто именно пофамильно; и третий — где эти люди сели в машину к Тюльпановой: в Донецке, возле мебельного или на Мариупольской развилке. Уж больно смущали его слова Тюльпановой о том, что в нескольких километрах от Мариуполя ее обогнал «Москвич» серого цвета с номерными знаками, начинающимися на букву «Ц»... ЦЕО... или ЦОФ.

По дороге домой решил проведать Шурина, потом будет не до того — уедет, захлопочется. И вообще, все, касающееся Тюльпановой, ему может пригодиться в поездке.

Матросова, 12... Старая довоенная постройка. В те времена еще не экономили на лестничных пролетах и туалетах. Двухэтажный дом на два подъезда. Он стоял внутри двора, образованного современными коробками. Рядом прижались к забору детского сада несколько гаражей.

Иван Иванович внимательно оглядел двор, обошел вокруг дома из красного кирпича, затесавшегося среди великанов. Поднялся на второй этаж. На площадке — три двери. Дверь в квартиру № 12 была обита импортным дерматином, запиралась она на три фасонных замка и ручку-защелку. Открывалась дверь наружу, а не вовнутрь, как соседние. Было нетрудно догадаться: дверь двойная.

Сейчас он нажмет на кнопку звонка. С противоположной стороны кто-то посмотрит в «глазок» и осторожно спросит: «Вам кого?» Что ответит Иван Иванович? «Милиция». Тогда могут не открыть. Придется показывать в «глазок» свое удостоверение. Лучше бы явиться с десятидворным. Должна быть в большом квартале такая должность на общественных началах. Какой-нибудь отставник или бойкая пенсионерка. Организовать субботник, напомнить нерадивым жильцам о том, что надо вовремя вносить квартплату...

Иван Иванович нажал на кнопку. Где-то далеко звонок пропел мелодию «Широка страна моя родная...» Иван Иванович ждал. Никто не отзывался. Он еще несколько раз нажимал на кнопку. По всей вероятности, дома никого не было.

А чему удивляться? Порядочные люди уже начали отмечать Первомай. Сидит Шурин где-нибудь в компании друзей...

Приоткрылась на цепочке дверь в десятую квартиру, и скрипучий голос старика с характерным акцентом спросил:

— Вам кого?

— Мне Шурина Михаила Александровича. Я не ошибся адресом?

— Адресом-то вы не ошиблись, — ответил из-за двери старик. — Только он такой же Шурин, как я Лев Толстой.

Иван Иванович мгновенно оценил обстановку:

— Щеранский, я это знаю.

— Вот-вот. — Звякнула цепочка, дверь открылась, и на лестничной площадке показался сутуловатый седой старик, длинноносый и почти лысый, с большими выпуклыми глазами диабетика. — Мы с Ароном Щеранским всю войну прошли: он был танкистом, я — истребителем танков. Арон имел четыре ордена, два из них Красного Знамени. И когда в полку зачитывали приказ Верховного Главнокомандующего, Арон гордился своей фамилией. Правда, у него не было тогда личной «Волги», гаража с двухэтажным подвалом и холодильником. У Арона Щеранского не было и дачи на Азовском море, за которую магаданские золотоискатели дают сто тысяч. Он был рядовым начальником смены прокатного стана и не мог проигрывать в карты по десять тысяч за вечер. Так что его жена по ночам не плакала, она спала. И видела счастливые сны. Может, было бы больше детей — меньше знали бы горя.

Иван Иванович представился:

— Майор милиции Орач Иван Иванович. — И показал удостоверение.

Старик был, по всему видать, дальнозорким, глядя на документ, он невольно откинул голову назад.

— Я на фронте тоже был истребителем танков. — В груди у Ивана Ивановича потеплело, словно он встретил однополчанина. — «ЗИС семьдесят шесть».

— А я — сорокапятчик, «пистолет на колесах», — пояснил старик с невольной гордостью от своего превосходства.

«Сорокапятка» — маленькая пушечка, которая обычно стояла на самом переднем крае рядом с пехотой. Иван Иванович с особым уважением посмотрел на легендарного артиллериста.

— А я вас еще во дворе приметил. Ходите, присматриваетесь. И к гаражам подходили. А потом к нам в подъезд. Еще подумал: «На Мишкиного клиента не похож, те идут смело, как к себе домой, знают адрес».

«Чертов пенсионер, расшифровал меня», — весело подумал Иван Иванович.

— Только гараж-то Мишкин не здесь, а на шахте «Три-Новая», — уточнил старик.

Это была новость, заслуживающая внимания. Шахта «Три-Новая» связала всех в один узел: бригаду «сговорчивых», троицу, Пряникова, Лазню, Тюльпанову... и Генералову. Иван Иванович вынужден был включить сюда и Екатерину Ильиничну, хотя ему этого крайне не хотелось. Но истина дороже. Теперь еще и Шурин-Щеранский.

«Интересно, — размышлял Орач, — как это работнику гастронома удалось получить место под гараж на территории шахты, где и без него такая конкуренция? Или купил готовый?»

— Давно у него там гараж?

— Да вот как женился — пятый год.

«Купил! У кого и за сколько?»

— Вы гаражом интересуетесь... Не просто же так? Может, Мишка человека сбил? Он пьяный — дурак дураком. Говорю: «Не гоняй пьяный». А он: «Тогда и ездить незачем».

Старик подсказал Орачу причину, по которой мог явиться к его соседу работник милиции.

— Есть подозрение...

— А я гляжу: он так быстренько собрался и укатил. Говорит: «В отпуск. Вы тут присматривайте». А чего присматривать, когда квартира на учете в милиции.

— Когда он уехал? — поинтересовался Иван Иванович.

— Вчера к вечеру. Укатил на ночь глядя. Если и правда в отпуск, то это на месяц.

«Остальное уточним после праздников в отделе кадров по месту его работы». — Иван Иванович был благодарен разговорчивому старику за ценную информацию.

О чем свидетельствовали новые факты, полученные Орачем? Подтвердилось, что «мясник Миша» существовал реально и в том амплуа, какое ему определила Тюльпанова. Выехал он вчера вечером, значит, вполне мог встретиться с Алевтиной Кузьминичной во дворе продбазы. Правда, если у него есть машина, а по натуре он барин, то почему бы не на своей «Волге»? Допустим, на продбазу его привели те же обстоятельства, что и Тюльпанову: собрался в отпуск и решил отовариться, но, по словам Тюльпановой, с базы он возвращался «пустой» и к тому же пешком.

Все эти сведения были в пользу Алевтины Кузьминичны.

Иван Иванович еще не переступил и порога, как на него обрушилась Аннушка:

— Ты что там наплел Марине? Чем ее обидел? Собрала в чемоданчик свои вещи и ушла. Спрашиваю: «Куда?» А она: «С глаз долой». Я ее не пускала, так она знаешь что мне сказала? «Не держи, все равно уйду и Саньку с собой уведу, а останусь — ты со своим Иваном расстанешься». Совсем рехнулась...

Час от часу не легче, вздохнул Орач.

Впрочем, почему «рехнулась»? Довела всё до логического завершения.

Но не мог он сказать об этом Аннушке, не мог — и все. И никогда не скажет. Сам заварил кашу, ему и расхлебывать.

Слабым утешением было то, что неудачи в личной жизни бывают, видимо, у всех. Примеры налицо: Александр Тюльпанов, Алевтина Тюльпанова, Генералова, Санька, Марина... Пряникова в число «пострадавших» он зачислить не мог, это просто распущенный человек с преступными наклонностями.

Прав поэт, сказавший: «В каждом доме свои мыши, своя нужда».

Отчего случаются несуразности в нашей жизни? Сами их плодим: по каким-то причинам не хотим с самого начала называть вещи своими именами, а потом всю жизнь каемся. Живем полуправдой, сетуя, что правда слишком жестока. Но она, как нож хирурга, отсекает больное, помогая организму выздороветь и выжить.

И вот Иван Орач снова слукавил перед собой, перед Аннушкой и Мариной, ему снова не хватило духу на откровенность:

— Марину надо вернуть. Всю жизнь были вместе, а теперь, когда годы пошли на закат, она...

Он хотел сказать «дурит», несправедливое слово, но застряло у него в горле; не дурит, просто поступила честно по отношению к нему, Ивану, к сестре и к себе...

— Я ее обидел... Не хотел, — случайно.

— А ты извинись! — потребовала Аннушка.

Но разве просят извинения у той, которой невольно искалечил жизнь?

— Саню, говорит, уведу! — возмущалась Аннушка. — Да что он, теленок на веревочке! — И вновь заплакала. — Женить бы его, Ваня...

— Теперь не домостроевские времена... Найдет по сердцу — сам женится. Знаешь, что он мне сказал? «Если не встречу такую, как тетя Марина, останусь холостяком на всю жизнь».

Аннушка с удивлением подняла на мужа глаза.

— Что же особенного он в ней нашел? Она ни разу даже борща не сварила. Ну, шьет...

Нет, не дано было Аннушке понять сестру, поэтому и ревновала к ней Саню.

Иван Иванович хотел рассказать жене, какой фортель выкинула Марина, явившись к генералу: «Это я вместе с Иваном Орачем ограбила мебельный». Но решил, что Аннушка не поймет ее поступка.

Зазвонил телефон.

— Товарищ майор, вас беспокоит экспертиза. Генерал приказал сообщить вам: в машине на заднем сидении обнаружено семнадцать стреляных гильз.

— В постового стреляли с заднего сидения? — удивился Иван Иванович и обрадовался: «Хоть в этом вопросе навели ясность».

— Так точно, с заднего.

— Спасибо. Как с отпечатками пальцев?

— Криминалисты работают, товарищ майор. Когда что-то пропишется, позвонят.

Значит, в машине у Тюльпановой были все-таки двое.

Это подрывало веру и в ее показания.

Немедленно — к ней! Глаза в глаза и спросить: «Где же все-таки правда?»

Иван Иванович вызвал дежурную машину. Он был как в лихорадке.

— Ваня, ты не заболел? — всполошилась Аннушка. — Тебя всего трясет. И лоб потный. — Она провела ладонью по его лицу, по волосам.

Ему это было неприятно.

— Некогда!

Аннушка обиделась:

— Всю жизнь тебе некогда...

— Служба, — буркнул он.

С Тюльпановой Орач встретился в следственном изоляторе. Алевтина Кузьминична успела переодеться, теперь на ней были двухцветная велюровая кофточка и джинсы.

— Саша принес, — пояснила она. — Позвонили — и он пришел. Но я его не видела, не разрешили...

Все правильно, в соответствии с порядками, заведенными в таких учреждениях: задержанный не должен общаться с внешним миром, чтобы не повлиять на ход следствия.

— Так сколько людей было с вами в машине, когда вы подъехали к Тельмановскому посту? — в упор спросил ее Иван Иванович.

Тюльпанова вдруг заплакала. Она не мигая смотрела на него округлившимися глазами, а слезы все капали и капали...

Ее следовало бы успокоить, но Ивану Ивановичу не хотелось этого делать. Он ждал.

Наконец она заговорила:

— А как бы поступили вы на моем месте? Остановилась я на развилке, посадила парня. А тут, откуда ни возьмись, на заднее сидение забирается второй. Я ему: «Ты куда, дядя?» А молодой: «Это со мной, не бойся, он у меня смирный». Высадить обоих? На развилке — никого, темнеет. Было бы больше пространства, применила бы против одного прием самбо, а уж со вторым как-нибудь управилась бы. А так в машине негде развернуться, один — справа, другой — сзади. Не показываю виду, но внутренне приготовилась ко всему. Едем. Молодой болтает со мной, потчует анекдотами. А второй, слышу, сзади похрапывает. Откинулся на спинку и дремлет. Мне это видно в зеркальце. Успокоилась. На Тельмановском посту, вижу, закрыт шлагбаум. Говорю молодому: «Снова ящур, что ли... В прошлом году закрывали... Тут неподалеку колхозные фермы». Меня удивило, почему не подходит гаишник. Он же обязан подойти, представиться. А тут сидит в будки и машет рукой, мол, иди сюда. Его на свету хорошо видно. Говорю молодому: «Зажрался гаишник, задницу лень поднять». Достаю из «бардачка» документы: права, технический паспорт, доверенность. Знаю, что будет придираться. Время вечернее, да еще доверенность. Тут второй хватает меня за шею и давит. А ручищи-то у него огромные. «В машине с тобой — один пассажир. Поняла? Едешь с ним из самого Донецка. Ляпнешь лишнее — удавлю». А второй в это время — нож под бок. Захомутали они меня — пикнуть не могу. Вышла из машины, подхожу к будке, оглядываюсь. В это время моя машина срывается с места. Фары выключены. Поняла: угоняют «жигуль». А что я Пряникову скажу? Тут они из автомата... Мне показалось, что в меня. Ткнулась в землю мордой, лежу, от страха сознание теряю. Очнулась, вижу — в будке стекла нет, гаишник грудью на подоконник навалился. Я к нему. Он весь в крови. Бросилась на дорогу, надо кого-нибудь позвать на помощь. Но кого? Вокруг ни души. Я снова к гаишнику. Слышу — дышит. Надо бы его перевязать, да нечем. Гимнастерку на нем зубами рвала, все хотела до нижней рубашки добраться. Знаете, в кино так делают: рвут на бинты нижнюю рубашку. А он был в майке. Сколько я с ним провозилась — не знаю. Вижу, по дороге фары светят. Подобрала палочку гаишника, выбежала, встала поперек... Остановила. Колхозная машина с удобрениями возвращалась. Отвезли мы гаишника в местную больницу и уже оттуда позвонили в милицию.

От того, как мне тот дядька горло сдавил, у меня до сих пор шея болит. Ну, и не забыла его предупреждение: «В машине с тобой один пассажир. Ляпнешь лишнее — удавлю!»

Закончила Тюльпанова свою исповедь, ждет, что ответит ей Орач. На бледном лице выражение вины.

— Он приказал вам говорить, что едете вместе из самого Донецка? — заметил Иван Иванович.

— Он-то приказал... Но ведь они застрелили гаишника. Думаю, скажу лучше, как было на самом деле.

— Но не сказали, Алевтина Кузьминична. Пока я вас фактами не припер, всё упорствовали: один в машине.

— Какие же факты, Иван Иванович! — удивилась Тюльпанова. — Вы пришли и спросили: «Так сколько людей было с вами в машине?» Я вам тут же и призналась. Давно хотела. Но сразу соврала, а потом случая не подворачивалось признаться. Понимала, что делаю глупость, да все не решалась. Когда портрет в лаборатории составили, поклялась: при первой же встрече покаюсь перед вами. А тут история с этим майором. Как он там? Я его не пожалела, выдала сполна. Он полез нахалом, вспомнила я, как меня в молодости терзали... словно резиновую, рвали на части... С тех пор я мужиков не жалею. Все они одним миром мазаны.

Сколько злости было в словах Тюльпановой! В какой-то мере Иван Иванович ее понимал.

— Не пожалели, это верно, лежит в санчасти с сотрясением мозга, — ответил Орач.

— Знаете, Иван Иванович, я в чем-то виновата, — призналась она. — Вижу — мужик загорается. Сидим в потемках, он рукам волю дает. Я ему еще и подыграла. Только не думала, что он начнет охальничать. Вернулись в кабинет — он двери на ключ, свет гасит... Ну, тут уж я не сдержалась... До конца жизни не забуду, как тогда обошлись со мной. Две недели в больнице провалялась. От позора попыталась повеситься, да дежурная медсестра застала меня за этим делом в туалете. Отчехвостила, как мать родная. С тех пор ненавижу мужичье. Один лишь Саша — человек. Люблю его.

— А Пряников? — усомнился Иван Иванович.

— Я бы ему с удовольствием перерезала глотку! — прошипела Тюльпанова.

— А к себе допускаете...

— Кто же мне, кроме него, даст машину съездить к матери? — ответила она.

Иван Иванович едва сдерживал свое возмущение.

— Продаемся за машину.

Тюльпанова не обиделась:

— А кто из нас не продается? За машину, за должность, за то, чтобы стать чьей-то женой. Не любят, а живут. Как-то Саша дал мне журнал. Там статья. Уже в первые пять лет половина молодых семей распадается. Опросили десять тысяч из тех, у кого сохранилась семья. Спрашивают: «Что вас держит вместе?» Так вот: ответили «люблю» менее десяти процентов. А остальные: «Куда деваться?!», «У других еще хуже», «Дети...», «Квартира», «Он неплохо зарабатывает...». Я, Иван Иванович, баба грешная. Не поверите: после того, как появился в моей жизни Саша, никого, кроме Пряникова, у меня не было. На нем я остановилась потому, что он противный. И чем противнее, тем мне дороже Саша. Как мужчина Пряников меня вполне устраивает, хотя, признаюсь, мне угодить не легко.

Иван Иванович в очередной раз был шокирован откровенностью Тюльпановой. Умела она говорить о щепетильных вещах как-то просто, по-житейски, и невольно хотелось верить каждому ее слову. Вот и с тем, вторым, в машине... Все логично, все понятно и объяснимо.

А как бы в аналогичной ситуации вел себя Иван Иванович, будучи женщиной? Может быть, так же.

— И все-таки я не верю вам, Алевтина Кузьминична, — вдруг сказал он.

— Воля ваша, — не стала возражать она. — Я виновата, с самого начала соврала.

— И портрет вы рисовали не того человека, который был с вами в машине, — решили разыграть Крутоярова. По вашему описанию, уж очень ваш спутник смахивает на него.

— Может быть, и так, — призналась она. — Начал он меня щупать в потемках, как курицу на базаре, я и подумала: «Если тебе не нужен этот портрет, то мне и подавно». Ну и созорничала. А потом все произошло, как я и думала: в кабинете он дверь на ключ и выключил свет. А еще работник милиции! Вот я и доказала вам, какие у вас кадры. Убедительно получилось?

Возможно, впервые за всю свою практику Иван Иванович не мог овладеть ситуацией. Он шел на поводу у Тюльпановой. Она предлагала ему «чужую» тему, и он поддавался ей.

Тюльпанова, по существу, признавалась в том, что спровоцировала Крутоярова на его дикую выходку. Но как бы то ни было, факт оставался фактом: Крутояров повел себя далеко не так, как подобает офицеру милиции.

— Можем ли мы с вами вернуться в лабораторию? — спросил Иван Иванович.

— Конечно, — сразу же согласилась Тюльпанова. — Только хочу вас, Иван Иванович, предупредить: того, второго, я толком не разглядела. Он сел на заднее сидение, хлопнула дверка и свет в салоне погас. Затем отвалился на спинку и прикрыл лицо кепкой. Я повернула зеркальце заднего вида, чтобы наблюдать за ним. Думала: если молодой что-либо позволит себе, я где-нибудь поверну покруче, выдерну ключ зажигания и, открыв дверцу, выпрыгну... На просторе они мне не страшны. Но молодой и ухом не повел. Его-то я запомнила получше. Могу описать.

Иван Иванович пожалел, что при нем нет сейчас портрета Кузьмакова без бороды. Тюльпанова, словно угадав его мысли, сказала:

— Если бы вы мне еще раз показали ту живопись, которую подсовывал майор... Похож на того. Только тот, кажется, моложе... А может, мне в потемках так показалось. Ехала в напряжении, все ждала какого-то подвоха: следила за движением обоих, не до их физиономий было.

Иван Иванович расстался с Тюльпановой в начале двенадцатого. В душе его были сомнения. Он уже сомневался во всем: и в показаниях Алевтины Кузьминичны, и в Крутоярове, и в своих способностях разобраться во всем трезво, не наломав дров.

Неожиданно похолодало, подул студеный ветер. Если днем горожане нежились в тепле, то сейчас впору было одевать шинель. По погоде и настроение. В чем завтра лететь? И будут ли вообще летать самолеты? Рейс в 12.40. Полтора-два часа лету. Если гостя из Донецка в краевом управлении ждут, то еще ничего. А если нет — болтаться ему все праздники, пока вновь не настанут будни.

Дома, кроме Аннушки, никого не было. Да и она уже спала. Услыхала, как хлопнула входная дверь, и поднялась навстречу мужу, на ходу одевая халат.

— Ужинать будешь?

Вопрос едва не вывел его из себя. Считай, двое суток не садился за стол, а она еще спрашивает. Но он промолчал. Вымыв руки, спросил:

— Саня не звонил?

— Звонил. На именинах у академика. Сказал, чтобы не беспокоились.

Ивану Ивановичу захотелось услышать голос сына. Он считал себя виноватым перед Саней и тяжело переживал все случившееся.

Набрал номер телефона Генераловых. Трубку по обычаю подняла Екатерина Ильинична.

— Я душой с вами, — признался он.

Генералова обрадовалась:

— Берите жену и приезжайте к нам.

— Спасибо за приглашение, — отказался он. — Завтра улетаю в командировку. Хотелось бы перекинуться парой слов с Саней.

— И когда порядочные люди начнут жить по-человечески! — посочувствовала ему Екатерина Ильинична.

Трубку взял Саня.

— Ну как ты там? — осторожно спросил Иван Иванович.

— Нормально. А ты?

— Да тоже... Можно сказать, что нормально. Марины у вас случайно нет? — выведывал Иван Иванович.

— Она уехала в Волноваху. Завтра — пасха. Сказала, хочет побывать на кладбище, привести в порядок могилы родных.

У Ивана Ивановича полегчало на сердце. Мы становимся такими невнимательными к тем, кто ушел в небытие раньше нас. Они сделали свое дело и почили. А каково живым? В могилах — наша память, наша связь с прошлым, с теми Орачами, которые пахали землю, сеяли хлеб, кормили родину и сто лет тому назад, и двести, и тысячу... Не было бы тех Орачей — не было бы на белом свете и Ивана, как не было бы без нас детей, а без них — нашего будущего.

— Когда вернется? — спросил он Саню.

— Не сказала. Наверно, как управится, к концу праздников.

В словах сына — ни капли тревоги. Обычное дело: тетя Марина поехала проведать родных и знакомых.

— А я — в командировку, — признался Иван Иванович. Он хотел, чтобы Саня посочувствовал ему.

— Когда вернешься? — поинтересовался тот.

— Не знаю. Рассчитываю дня на два-три. Если бы не праздники... А так, чего доброго, задержусь и на неделю.

Саня уловил грустное настроение отца.

— Тебе трудно?

Иван Иванович утешился: сын его понимает.

— Одиноко, — признался тот.

— Я всегда с тобой, — тихо ответил Саня. И тут же, словно застеснявшись, перевел разговор на другое. — А мы тут все тебя вспоминаем.

— Ругаете?

— Ну что ты! Даже Матрена Ивановна — и та в тебя влюблена.

Иван Иванович положил трубку на рычаг.

Может быть, и в самом деле он со своей хлопотной службой еще кому-то нужен?

Поцеловал Аннушку в щеку:

— Давай, мать, ужинать. А Марина никуда не денется: подалась в Волноваху на пасху. Хочет на кладбище сходить. И нам бы надо проведать родные могилы. Вот вернусь из Краснодара...

Аннушка уже давно перестала верить в его обещания.

Две воли — две доли

Первомай был хмурым; срывался снежок, правда, упав на землю, мелкие снежинки тут же превращались в капли и застывали бусинками на покрывшихся первой листвой деревьях, на изумрудной траве, поднявшейся мягкой, шелковистой щеточкой на газонах.

Приятно поваляться с утра, в постели понежиться. И на работу идти не надо...

Кому — праздник, а для милиции и «скорой помощи» — это напряженные трудовые будни.

Аннушка уже заступила на свою вахту на кухне, что-то жарила, варила, по квартире гуляли вкусные, вызывающие аппетит запахи.

Иван Иванович вспомнил вчерашний разговор с Тюльпановой. Показать бы ей портрет Кузьмакова без бороды... Авось признает?

Такое признание теперь нужно было не столько для розыска, сколько для самой Алевтины Кузьминичны: решался вопрос, верить ее показаниям (тогда можно отпустить ее под расписку о невыезде) или отвергнуть их как ложные и требовать санкции прокурора на ее арест.

— Съезжу на часок в управление, — сказал жене Иван Иванович.

— Но генерал приказал тебе отдыхать до самого рейса, — опечалилась Аннушка. И нежным голосом заключила: — Неугомонный ты у меня. Когда уезжаешь в отпуск, как-то же без тебя обходятся.

— К тому времени я подгоняю все дела. Но разве не случалось, что отзывали?

В отпуск они всегда ездили вместе: единственная возможность побыть вдвоем.

Аннушка безнадежно махнула рукой: если уже приспичило — поезжай.

Была половина восьмого, когда Иван Иванович добрался до управления. В это время вся милиция, включая генерала, уже вышла на свои посты. Естественно, Строкуна на месте не оказалось.

Иван Иванович позвонил в следственный изолятор, попросил предупредить Тюльпанову, что он через несколько минут проведает ее. Приказал Сергею готовиться в дорогу и взял из дела двадцатилетней давности портреты «бородатой троицы», — фотографии молоденького, тощего, как Кащей Бессмертный, Кузьмакова, кучерявого красавца Дорошенко и «папы Юли». Лаборатория по заданию генерала пересняла эти фотографии.

Уложив их в папку, он подумал, в какой последовательности лучше предъявить их для опознания Тюльпановой. И решил: начнем с «папы Юли».

Пора! Окинул прощальным взглядом кабинет. Иван Иванович не признавал фетишизма, не обожествлял окружающие его предметы, он не говорил столу «прощай, мой верный друг» или телефонному аппарату «не скучай тут без меня», но в его душе возникло какое-то грустное чувство. Вроде бы и уезжает не впервые. Вся его служба — сплошные командировки в неизвестное. Так почему сегодня он волнуется больше обычного?

Может, оттого, что улетает, можно сказать, за тридевять земель — в другую республику. Конечно, все это чисто условно, однако границы между республиками существуют. Если надо срочно позвонить, к услугам розыскника — специальная служба связи «ВЧ». Но только в пределах своей республики. А в Краснодар — только через Киев, с разрешения столицы. На выезд за пределы республики — нужно «добро» свыше.

Тюльпанова встретила его, как заждавшаяся невеста своего суженого.

— С праздником, Иван Иванович! Пусть к вам придет удача во всем, особенно в личной жизни.

— Почему «особенно в личной»? — удивился он.

— Да потому, что нет у вас никакой личной жизни. Я же вижу, как вы отдаетесь службе: и днем, и ночью... Вы добрый и хороший, как мой Саша. Только он весь — в геологии, а вы — в розыске.

Она смотрела на него такими глазами, что ему стало не по себе. И улыбка на спелых губах — такая же загадочная, как у знаменитой Джоконды.

«Так, поди, «подыграла» и Крутоярову», — сработала у него интуиция самозащиты.

— Алевтина Кузьминична, я хотел бы поздравить и вас с Первомаем, да только в нынешних условиях эти слова прозвучат неестественно. Так что давайте перейдем к делу.

— Не век же будут продолжаться нынешние условия. Вот тогда и поздравите меня с праздником. Договорились?

Она была оптимисткой, верила, что для нее все закончится благополучно, и заражала этим Ивана Ивановича.

Он положил перед ней портрет, на котором, по убеждению Марины, был изображен Григорий Ходан.

Тюльпанова восприняла его равнодушно.

— Какое-то мурло. Карабас-Барабас с подстриженной бородой, — заключила она.

На портрет Дорошенко она прореагировала иначе:

— Похож на детский рисунок: «Точка, точка. Два кружочка. Палка, палка. Огуречик. И готовый человечек». Где вы их таких понабирали?

Увидев бородатого Кузьмакова, насторожилась:

— Ну и гляделки! — Выставила «вилкой» два пальца и ткнула ими в фотографию: — У-у! — И проговорила: — Есть что-то в этих глазах.

— Знакомое?

— Не знаю. Тревожное. Злое и упрямое.

А вот и четвертый портрет: Кузьмаков без бороды.

Растерялась.

— Иван Иванович, кабы помоложе лет на пятнадцать, да подобрее, сказала бы, что тот.

Орач молча положил рядом фотографию молодого Кузьмакова.

Тюльпанова от удивления всплеснула руками:

— Он! Только еще сосунок. Посадить этого щеночка на цепь — со временем из него такой волкодав выгавкается!

— Так что, Алевтина Кузьминична, так в протокол и запишем?

— Пишите, — вздохнула она. — Только если я им когда-нибудь попадусь на глаза, они из меня рыбную котлету сделают. Расстрелять вы их не расстреляете, а все сроки рано или поздно кончаются. Явятся они ко мне: «Ну, голубушка!» — и вцепятся в горло.

— Надеюсь, вы до этого не допустите! Одного — под дыхало, другого — стулом по голове.

— Если стул окажется под рукой, — ответила она в тон Орачу, понимая, что он намекает на случай с Крутояровым.

Наконец Иван Иванович выложил перед ней свой последний козырь: фотографию чубатого Дорошенко.

— Лихой казак! — удивилась Тюльпанова. — Сколько за свою грешную жизнь девок перепортил, сколько дурочек с ума свел. Жаль, на меня не нарвался, уж я бы заставила его землю жрать, — со злостью процедила Алевтина Кузьминична.

Иван Иванович положил рядом с фотографией Дорошенко портрет бородатого. Он ничего не говорил, он ждал реакции Тюльпановой.

Она покачала головой.

— Хотите сказать, что это один и тот же тип? Нет, Иван Иванович, ничего общего.

— Ну что ж, и на том спасибо, — подытожил он.

Алевтина Кузьминична легонько прикоснулась к его руке. Ивана Ивановича пронизала насквозь дрожь, будто он случайно прикоснулся к оголенному электрическому проводу. Пальчики у Алевтины Кузьминичны были нежные, ласковые. Они чуть подрагивали, словно о чем-то шептали. Без слов было понятно, что это чувство признательности. Не такое ли волшебное прикосновение ее пальчиков взволновало когда-то и Александра Тюльпанова, после чего он неожиданно для себя влюбился.

— Иван Иванович, — доверительно проговорила женщина, — не держите на меня зла из-за Крутоярова. Дурак он, хотя и майор. Скажите ему при случае, что Алевтина еще никогда никого за решетку не отправляла, расправлялась с обидчиками сама. Получил — и этого ему хватит на всю оставшуюся жизнь. Прополоскают его на суде офицерской чести, да еще жена подсинит за то, что позарился на другую... Женщины — ужасные собственницы. Не поверите, даже я, в своем пиковом положении, ревную Сашу к Генераловой. Ничего у них не было и быть не может, Катенька по-собачьи предана своему академику, а поди ж ты, как только вспомню, что они ездили вдвоем в Сочи, так и начинают скрести на сердце кошки.

Все-таки удивительное создание женщина! Если верить Библии, то мужчину сотворили из глины, использовали, так сказать, то, что оказалось под рукой. Женщину же мастер вытачивал из кости. Сказка сказкой, но за каждой легендой стоит жизненное наблюдение. Почему же две неделимые половины человечества нужно было создавать из двух столь разных материалов? Глина — вещество неорганическое, а кость — порождение живой природы.

Нет, не дано Адаму до конца познать свою Еву, ибо они из двух разных миров.

Тюльпанова опознала Кузьмакова — это уже кое-что. Вне сомнения, машину вел на таран он, а стрелял в постового ГАИ — второй. К сожалению, о нем пока ничего не известно.

Ивану Ивановичу хотелось поделиться своей новостью со Строкуном. Он позвонил из приемной следственного изолятора. Дежурная телефонистка ответила, что полковник сегодня на связи еще не появлялся.

«Где-то в бегах», — понял Иван Иванович.

Данные о Кузьмакове были очень важные. Орач позвонил в приемную генерала, зная, что тот сейчас на первомайской демонстрации. Порученец записал сообщение и заверил, что непременно передаст его начальнику управления.

Радостное чувство победы не оставляло Ивана Ивановича. Ему надо было выговориться. Позвонил домой Аннушке.

— Мать, приготовь чего-нибудь из печива, надо проведать Крутоярова.

Но прежде чем отправиться домой, он еще раз заехал в управление и написал обо всем Строкуну. Хотел в конце добавить: «Считаю, что Тюльпанову можно отпустить под расписку», но передумал. «Лучше скажу ему при встрече. Хотя задерживать ее, пожалуй, нет смысла. Никуда она не денется. Если понадобится — вызовем».

Он поверил в откровенность Алевтины Кузьминичны и уже сочувствовал ей: «В следующий раз будет осмотрительнее».

Но потом понял, что осмотрительнее Тюльпанова не станет. Она специально ищет себе жертву, чтобы продемонстрировать свое мастерство в самбо.

«Подлая она все-таки баба», — сделал он вывод. Но, как ни странно, в душе не осуждал ее: «Может, так и надо учить нашего брата-дурака...»

Крутоярова в санчасти не оказалось. Сосед по койке доверил тайну: «Решил сбежать на праздники домой».

Иван Иванович осудил сослуживца за беспечность: с сотрясением мозга не шутят. Чего доброго, не удержится и выпьет по случаю Первомая. А потом болячка даст рецидив.

Но тут вспомнил исповедь Алевтины Кузьминичны: «Прополоскают его на суде офицерской чести, да еще жена подсинит за то, что позарился на другую...» «Отправился наш Олег Савельевич налаживать подгоревшие контакты, — решил Иван Иванович. — Только не закоротило бы где-то... Попробуй в такой ситуации убедить свою благоверную, что ты ангелочек с крылышками!»

Да, не хотел бы он быть сейчас на месте этого донжуана. Иван Иванович не сомневался: Тюльпанова создала прецедент, поставила ловушку, а Крутояров, не моргнув глазом, попался в нее. Как говорится: факт имел место.

Иван Иванович прибыл в аэропорт, когда уже заканчивалась регистрация пассажиров. Дежурная за стойкой отчитала его:

— Я уже ведомости закрыла. Разве что по случаю праздника...

Объявили посадку. Иван Иванович решил еще раз позвонить Строкуну. Не надеялся, но так, на всякий случай. Евгений Павлович снял трубку и хриплым недовольным баском пробурчал:

— Строкун слушает.

Иван Иванович обрадовался: вот кто оценит его работу!

— Я там оставил записку и протоколы. В машину на Мариупольской развилке подсели Кузьмаков и еще кто-то. Скорее всего, «папа Юля». Если это Григорий Ходан, тогда понятно, почему он взялся за автомат: знает, что при встрече с правосудием вышка ему обеспечена.

— Читал и твою писульку, и протоколы... — Евгений Павлович был чем-то недоволен, он всегда язвил, когда что-то складывалось не так, как ему хотелось. — Только и без твоей Тюльпановой уже известно, что за рулем сидел Кузьмаков: криминалисты идентифицировали отпечатки пальцев.

— Тюльпанова этого знать не могла, она призналась во всем, можно сказать, добровольно, — защищал ее Иван Иванович.

— Можно и «сказать», но лучше — не говорить, — бурчал Строкун. — Умная баба, почувствовала, что мы обойдемся без нее, вот и раскололась. Ты, Иван, не очень полагайся на ее слова о том, что она якобы подцепила эту пару на Мариупольской развилке. Представь мне объективные данные, тогда, может быть, я и поверю.

Иван Иванович рассердился на упрямого начальника: не хочет считаться с действительностью!

— Шурин — лицо реальное. Он находился в машине Тюльпановой, когда она выезжала из Донецка. Александр Васильевич тоже подтверждает, что в машине никого из посторонних не было, — с жаром перечислял Иван Иванович убедительные, по его мнению, факты.

— А вот этого доцент Тюльпанов как раз и не подтверждает. Сидел он в своих «Жигулях», к машине жены не подходил, в салон не заглядывал. Так что не забывай, подполковник Орач, старую истину: где у черта не получается, он посылает женщину в образе твоей Тюльпановой.

Ивана Ивановича раздражала такая манера разговора:

— Почему «моя»? Могу ее подарить...

— Поддался и ты ее чарам, — заключил Строкун. — И слепнешь. Как бы это «джентльменство» не вылезло тебе боком. Помни о судьбе Крутоярова.

Иван Иванович возмутился:

— Мне хватает и жены! — выпалил он.

— Да я не о том, — начал оправдываться Евгений Павлович. — Найди неопровержимые доказательства, что Кузьмаков с напарником добирались до Мариупольской развилки не на тюльпановской машине, и я лично освобожу твою Алевтину Кузьминичну под расписку.

— Да никакая она не «моя», — кипятился Иван Иванович. — Тюльпановскую машину за Касьяновкой обогнал на скорости ста сорока километров серый «Москвич» с номерными знаками, начинающимися на букву «Ц».

— Это показания Тюльпановой. Я их изучал. А ты положи мне на стол докладную инспектора ГАИ о том, что «Москвич» с номерными знаками ЦОФ 94—32 двадцать девятого апреля в девятнадцать десять в районе Касьяновки превысил скорость.

Такого документа у Ивана Ивановича не было.

Пока еще не было...

Никто в краснодарском аэропорту Ивана Ивановича не встречал. До города пришлось добираться автобусом.

Демонстрация уже закончилась, и очистительные машины елозили по центральным улицам, подбирая лопнувшие шарики и остатки растоптанных цветов у длинной трибуны, которая, отслужив свой недолгий срок, одиноко стояла на краю площади.

В сизом небе, словно подсолнух, висело огромное солнце. По улицам праздно бродили нарядные горожане. Детишки в цветастых кофточках и платьицах несли в руках связки шариков: длинных, как сосиски, и круглых, как футбольные мячи. Играла музыка. Вокруг веселье, оживление.

У Ивана Ивановича было тоже приподнятое настроение: большое, сложное дело наконец сдвинулось с места. «Поехало», как говорил в таких случаях генерал.

Он нашел управление. Вызвал «кого-нибудь из розыска». О нем знали, его ждали. Навстречу Ивану Ивановичу вышел человек в гражданском и представился:

— Подполковник Звягинцев. В свое время занимался случаем на кубанском мосту, так что это нераскрытое до сих пор дело числится за мной. Сообщили, что у вас «всплыл» автомат.

— Не всплывал, он так и лежал на дне, но река Сухой Яр обмелела, вот автомат и вылез наружу, — в тон подполковнику Звягинцеву ответил Иван Иванович и тоже представился: — Майор Орач.

Они понравились друг другу. Это гарантировало успешную совместную работу в будущем.

Когда они прошли в кабинет, Иван Иванович вкратце изложил своему краснодарскому коллеге всю историю с автоматом. Показал снимки места обнаружения, которые привез с собой, копию акта металлографической экспертизы, обнаружившей стертый напильником номерной знак оружия.

— Вам в подарок, — сказал он.

— Еще бы и ту троицу в придачу, — пошутил подполковник Звягинцев.

— За ней я и приехал. Найдем — поделимся.

Звягинцев был чуть помоложе Ивана Ивановича. Легкий, подвижный, белобрысый. Светлые глаза. Открытое лицо. В глазах — лукавинка. Парень с юмором. Такие быстро находят общий язык со всеми, независимо от ранга и возраста. Его звали Игорем Карловичем. («Сын папы Карло», — пошутил он.) Через полчаса Звягинцев был уже с гостем на «ты» и требовал, чтобы тот, в свою очередь, тоже величал его по имени.

— Так себя чувствуешь моложе, — пояснил он.

И хотя Иван Иванович привык обращаться к коллегам по имени-отчеству или по званию и фамилии («подполковник Звягинцев»), он перешел на более простую форму: Игорь.

— Ты когда-нибудь бывал в Краснодарском крае?

— Не доводилось.

— Оно и чувствуется. От Ростова через Батайск до Кущевской — рукой подать. Там есть железнодорожная ветка. А ты ложку в рот — через левое ухо: в столицу края.

Признавая правоту Звягинцева, Иван Иванович все-таки возразил:

— Мне же надо было вначале встретиться с тобой. Поинтересоваться, что есть в архивах. В частности по Тюльпановой. Девичья фамилия Шорник. Тридцать четыре года. Уроженка Кущевской.

— По случаю праздника архивы опечатаны, — отрубил Звягинцев. — Но в Кущевской побываем. Это двести километров с хвостиком. На Калинино, далее на Березанскую — и по трассе на Ростов. Понимаешь, по Кущевской за мной числится еще одно «мокрое» дело — участковый. Прихлопнули мальчишку, забрали пистолет, а труп — в полую Ею. Так говоришь, ваш мебельный брали с пистолетом? — Звягинцев так быстро тараторил, будто торопился освободиться от лишних слов.

— И с автоматом тоже.

— Выходит, снабжаем «ваших» оружием.

Иван Иванович разложил свою фотокартотеку. Нет, никого из этого семейства подполковник Звягинцев ранее не встречал.

— Пока что не пересекались стежки-дорожки, — огорчился он.

Иван Иванович показал телеграмму, вызвавшую Тюльпанову к больной матери. Звягинцев повертел ее в руках.

— Отправлена из Кущевской, не вижу здесь никакой «липы».

Он извлек из несгораемого шкафа бутылку коньяку, полбуханки белого каравая и кусок колбасы домашнего производства.

— По случаю праздника. Бог не выдаст — свинья не съест, а начальству нынче не до нас. Все порядочные отмечают праздник, а мы с тобой вкалываем. Разве это по-божески? — Он налил коньяк в стаканы.

Иван Иванович не стал отказываться от угощения. Впрочем, в те годы такая форма общения была почти повсеместно.

— В Кущевской нас ждут караси в сметане. Приходилось пробовать?

— Слыхивал.

— А теперь отведаешь. Там у меня свой человек, дядька погибшего участкового, колхозный механизатор. Кстати, твой тезка: Иван Иванович Иванов. Мужик — из настоящих. Сам увидишь.

До Кущевской — три часа езды. Пока добирались, Звягинцев успел прочитать курс лекций по истории родного края, начиная с тех времен, когда по здешним местам кочевали отпрыски некогда могучих племен ногайцев, и до наших дней.

— Наше богатство — виноград, табак, конопля, рис. Горы риса! Чай, кукуруза, подсолнечник. Сады. А какая пшеница! Лучшая в мире! Посевы сахарной свеклы за последние годы выросли в шесть раз! — горделиво перечислял он. — В прошлом году собрали восемь миллионов тонн зерна. А в самом сытом предвоенном, сороковом, — всего три миллиона. А как у вас, в Донбассе?

На этот вопрос Иван Иванович не мог ответить. У него в голове держались совершенно иные цифры: в Донбассе пять с половиной миллионов жителей, из каждых десяти — девять горожане. А урбанизация, как известно, придает свои оттенки общей оперативной обстановке.

Открытием для Звягинцева стало и то, что в Донецке жителей в два раза больше, чем в Краснодаре. А какой промышленный потенциал!..

Звягинцев, сделав вид, будто рассердился, сказал:

— Зато у вас нет таких карасей, как у нас. Это раз. Во-вторых, в чем у вас квас? В бочках. А у нас — в дижах. И в-третьих, «наша мама отправляется в полет, потому что наша мама называется пилот».

Он был общительный человек.

В Кущевскую въехали уже затемно.

Бывают деревни, села и станицы. Кущевская напоминала поселок сельского типа. Ехали-ехали по станичным улицам, пока не уперлись в широкие ворота, венчавшие штакетный забор.

Семья сельского механизатора, потомственного казака Ивана Иванова, встречала давнего друга на пороге дома. Со Звягинцевым облобызались все, даже детишки. С таким же радушием приняли они и Орача.

— Не прогоните? — спросил улыбающийся Звягинцев. — Как Лиса Патрикеевна выговаривала себе место? Хвостик — под лавку, голову — на лавку...

— Гость в доме на праздник — к добру, — шумливо говорил хозяин.

А узнав, что они с Орачем тезки, загомонил еще веселее.

— Иваны — стержень России: ее ноги, ее руки, ее голова.

Щедра кубанская земля. Это было видно по тем простым, но обильным яствам, которые красовались на столе.

Жили Ивановы, судя по обстановке, на городской лад. Мебель современная, полированная. На стенках — ковры, как в сакле у родовитого черкеса. И все это было не напоказ, как иногда бывает, — стоит мебель в доме хозяином, а люди при ней — за прислугу, чтобы протирать, наводить лоск. Здесь же все было «рабочее», повседневное, нужное человеку.

— Пока хозяйка хлопочет, погутарим про мужские дела, — предложил Иван Иванов.

Они вышли на просторный двор, обтянутый густым шатром винограда. Сели на лавочку. Горел свет, освещая зеленый купол из молодых листьев.

— Как караси? — поинтересовался Звягинцев. — А то я разбахвалился...

— Преют в сметане. Окромя карасей, что от меня надобно? — перешел прямо к делу сельский механизатор. — Ты же звонил, намекал, что что-то проясняется насчет Лешки.

Звягинцев пояснил Орачу:

— Лешка — его племянник, участковый, тело которого выловили из реки. У них в Донбассе что-то прописывается, — кивнул он в сторону Орача.

Орач поспешил внести ясность.

— Знаете, как оно бывает? Пал вечерний туман на речную долину, вверх не поднимается, отяжелел от сырости. Со стороны глянуть — разлито молоко по низине. А луну видно. И звезды в небе. Да только над речушкой от этого холодного света не стало меньше тумана.

Хозяин все понял.

— Ты сельский, что ли? — спросил он.

— От дедов-прадедов — хлебороб. И фамилия такая: Орач, значит пахарь. А интересует меня жительница вашей станицы Лукерья Карповна Шорник. Не знаете такую?

— Ну как же не знать! Знаменитая в наших местах женщина: на сахарной свекле в свое время орден заработала, а медалей и грамот не счесть.

Эта новость заслуживала внимания.

— А как у нее со здоровьем?

— Старый корень. Макушку смахнуло, но пока при земле — все гонит соки наверх.

— Так что помирать не собирается? — спросил Орач.

— Карповна? — удивился хозяин. — Да она еще нас с вами переживет.

Орач дал хозяину телеграмму, позвавшую Тюльпанову в дорогу. Прочитал ее Иван Иванов и рассмеялся:

— Клятая баба! Наверняка слукавила, хотела, чтобы дочка приехала к ней на праздники.

Вот оно что! А Орач черт знает что было подумал.

— Кто это «тетя Лена», подписавшая телеграмму?

— Соседка. Такая же бедолашная, как и Карповна, а может, еще несчастнее. Они одногодки, но у Карповны уже родился пятый, когда Пантелеевна только замуж вышла. За бездетного вдовца. Нарожать детишек не успела, война призвала мужа. Вернулся инвалидом. Лет десять с ним мучалась — ранение в позвоночник, лежал лежнем. Похоронила, тут бы и передохнуть. Но ушли бабьи годы, так и осталась вековухой. Ну и организовали они с Карповной что-то вроде вдовьей коммуны: одна без другой — ни шагу. Кто у нас нынче держит в станице коров? Раз-два и обчелся. А жалуемся: масло в магазин редко завозят. Раньше крестьянин масло не покупал, а продавал. Нынче как? Восемь часов отволынил — и давай ему всего от пуза по полной норме. Отучили нас работать. Абы день до вечера протянуть. У Пантелеевны тоже нет коровы. У них с Карповной одна на двоих. По очереди доят и кормят.

Орачу все было ясно: две солдатские вдовы, одна другой опора в беде, в труде и в радости.

— Тезка, — обратился Орач к гостеприимному хозяину, — расскажи мне о Лукерье Карповне. Семья... Дети... Словом, все, что знаешь.

— Как не знать! Всю жизнь — через улицу. Она звеньевая на сахарной свекле, я при том звене трактористом. Муж Кузьма был знатным конюхом, специалист по рысакам. Но не повезло мужику, не вернулся с войны. Лукерья вышла замуж, считай, малолеткой, и начала рожать детишек, как попадья: что ни год, то малец. А перед самой войной взяла передышку. Станичные бабы так и говорили: «Шорничиха перестала рожать — не к добру это». А весной сорок третьего, накануне освобождения от фашиста, в хату к Шорникам угодила бомба. Здоровенная. И бомбежки, говорят, особой не было. Летел фашист проведать наших на Кубани, по дороге и освободился от лишнего груза. Карповна — баба трудолюбивая, словно пчела. Огород — как колхозное поле. Корова. Бычка каждый год выкармливает. Кабаняку держит, кур, гусей... И в колхозе — не последняя. В тот год все по хатам сидят, своих дожидаются, а она — на огороде копается, словно квочка. Попала бомба в хату — осиротела Лукерья, осталась одна младшая дочурка.

Все это Орач уже знал. Тюльпанова ничего не сочиняла, рассказывая о своей матери, о детстве.

— Ну и как же потом сложилась у нее жизнь?

— У Карповны?

— Ну и у нее... Но я имею в виду дочку.

— Стервоза. Уж и наревелась мать из-за нее. Из шестерых одна уцелела. Так Карповна в нее, как в копилку, все совала и совала. Девчонка в пятый класс ходила, а Карповна ей золотые часики. Мать на своем хозяйстве пашет, словно трактор, а эта бездельница не умела даже корову выдоить, не научилась. Зато парням глазки строила. Видели бы ее — пигалица, а парни за ней табуном, один здоровее другого. Кобель сучку чует.

— По этой части у дочери неприятностей тогда не было? — поинтересовался Орач, вспоминая исповедь Алевтины Кузьминичны.

— Не знаю... Нет, вру, однажды станичные парни накрыли ее сетью, чтоб не брыкалась, да старики им мозги вправили. Но это случилось много позже. Станичная школа в ту пору была семилетней. Карповна вырядила дочку в Краснодар. Сколько она там отвалила, никто никогда не узнает, но Анка поступила в медицинское училище. Года не прошло — привезла мужа. А у самой нет еще паспорта, не расписывают. Карповна ездила в город к адвокату. Тот сказал, можно обойти закон. Есть такая статья: для сироты-безотцовщины скидка по возрасту. Но для этого надо ехать на Украину, там разрешено раньше выходить замуж. Хотя и там нужен паспорт. Карповна готова была отдать корову, чтобы Анку расписали, только не пошли на это в сельсовете. Уехала Анка в город. Ходили слухи, будто связалась она там с дурной компанией и попала под суд. Карповна заняла у соседей несколько тысяч, продала корову, кабана, все хозяйство разорила, но выкупила дочку у закона, вымолила ей поблажку. Года два-три не появлялась Анка в станице. Затем прикатила на мотоцикле. Гоняет по улицам — кур давит. Подросла, а не поумнела. В физкультурной секции занималась, что ли. Говорили станичники, будто могла по голой стене наверх взбежать, ногой потолок проломить, а потом, как кошка, спрыгнуть на землю. Парни за ней табуном увивались. Городская, на здешних не похожая. А она прижмется к лопоухому дурачку, распалит его, а когда он забудется, нахрапом полезет, ногой ему в живот. С одним так обошлась, с другим, с пятым... Обидно им стало, пошла по станице молва: девка-малявка штаны с парня спустила и крапивой высекла. Собрались обиженные, подстерегли Анку на выпасе и заловили в сеть. Что там было, только ночка темная знает. Подала бы Анка в суд — дали бы парням срок. Пришли старики к Карповне просить за своих олухов. Анка отвечает: пусть придет каждый отдельно, у меня в ногах поваляется и прощенья на коленях попросит... Первый пришел, так его потом со двора отвезли в больницу. Вскоре перебралась на Украину. Вышла замуж. Порядочный человек попался. Карповна не нахвалится зятем. Раза два приезжал он с Анкой к теще. Карповна говорит, какой-то ученый. Умный, видать, человек, и не понятно, что он в этой бешеной бабе нашел.

Все это было известно Орачу. Разница в рассказах колхозного механизатора и Тюльпановой была в мелочах. Она утверждала, что сначала ее «обидели», а уже потом она стала учиться приемам самбо. По рассказу сельского механизатора дело выглядело несколько иначе: Анна насолила местным парням, и они ее «заловили» в старую рыбачью сеть. Такое смещение фактов вполне естественно: пострадавшая хотела выглядеть лучше, чем в действительности. Новым для Орача было то, что в неполных шестнадцать лет Анна Шорник уже имела парня, которого представила матери как мужа. И второе: в те же годы она оказалась связанной с неблагополучной группой подростков.

— А нельзя ли встретиться с Лукерьей Карповной? — поинтересовался Иван Иванович.

— Что нам мешает? Отведаем карасей, выпьем по рюмочке и пойдем поздравить человека с праздником. Станица — не город, тут особых приглашений не надо. Есть и повод: на торжественном вечере председатель колхоза зачитал приказ — Лукерье Карповне выдать денежную премию. Дело не в деньгах, главное — внимание. Карповна — тетка гостеприимная, разговорчивая. Мы прихватим бутылочку и карасей, так что она в лепешку разобьется.

Орач был готов направиться к знатной звеньевой хоть сейчас. Но хозяйка звала гостей за стол. Отказаться от щедрого угощения значило обидеть гостеприимных людей.

Прошло часа полтора, пока они управились с карасями. Орач все это время сидел как на горячей сковороде, то и дело поглядывал на часы. Иван Иванов заметил это, встал из-за стола, сытно икнул.

— Спасибо, мать, — поблагодарил он жену.

Дом у Лукерьи Карповны стоял на высоком фундаменте, из кирпича, под двухцветным шифером, выложенным шахматной доской. Строение метров на двенадцать. Тут же под одной крышей сарай и коровничек.

Пахло навозом, приготовленным для отправки в поле. Эти запахи, от которых городской житель воротит нос, были для Орача почти родными. Они сразу же перенесли его в далекое детство.

— Карповна, гостей принимаешь? — с порога спросил колхозный механизатор, постучав для приличия в дверь.

— Гость в хате на святой день — это к добру, — пропела сухощавая остроглазая женщина, опаленная за прожитые годы степным солнцем.

Иван Иванович ожидал увидеть в ее облике нечто родственное Алевтине Кузьминичне, от которой после первой встречи остается общее впечатление: кругленькая. Но ее мать оказалась совершенно иной породы. Лицо с острым подбородком. Острый нос. Сухие, узкие плечи, длинные руки с большими широкими ладонями, заскорузлыми от вечной работы. Из-под белого платка пробивались темные волосы.

— Спасибо, Иваныч, что на святой день привел во вдовью хату двух мужиков. — Она была веселой и озорной женщиной.

Стол, как и обещал сельский механизатор, накрыт по-праздничному. В центре — высокий, украшенный цветным сахаром кулич, блюдо с яйцами и прочая снедь. Стоял и допотопный граненый графинчик, заткнутый скрученной в жгут бумагой.

— Чего у тебя, Карповна, нет на столе, так это карасей в сметане.

Здороваясь со знатной звеньевой, Орач пояснил:

— Сидим мы, Первомай отмечаем, а я и говорю Ивану Иванычу: у вас в Кущевской живет Лукерья Карповна Шорник. А он: «Соседка, как не знать, в одном звене трудимся». Я с вашей дочерью Алевтиной Кузьминичной только вчера разговаривал, а с Александром Васильевичем вместе по телевизору футбол смотрели.

Женщина обрадовалась:

— Что же вы сразу ко мне не пришли! Разве у меня в хате места для такого гостя не найдется? Как они там? Приезжали в прошлом году, с тех пор не показываются. На Анну я давно рукой махнула, она на письма ленивая. А вот Александр Васильевич хоть и ученый, человек занятый, а найдет время — пишет. И все — о ней. Прошлым летом на Байкал ездил в командировку, два письма прислал и посылочку с тамошними орехами. — Она повернулась в красный угол, где висели иконы, и воскликнула: — Господи, как только благодарить тебя за то, что ты послал Анне такого уважительного мужа! — И снова к Орачу: — Любит он ее, уж так любит! Я говорю Анне: обидишь Александра Васильевича — голову положу на бревно, ногой приступлю и — топором по шее. Грех на душу приму, в тюрьму из-за тебя сяду, но его в обиду не дам. Уж до чего уважительный, до чего уважительный! — восхищалась зятем Лукерья Карповна.

— Часом, не их ждете? — спросил Орач, показывая на праздничный стол.

— Скажете такое! — отмахнулась хозяйка. — Теперь года через два, раньше не заявится.

— Что так?

— У Анны такой цикл, чтобы матери меньше дошкулять. В минувшем году, на ноябрьские, Александр Васильевич вернулся из командировки — и пожаловали. Привезли мне рыбки. Омулем зовется. Может, и хорошая по тамошним понятиям, да запах у нее не нашинский. Я к нему так и не смогла привыкнуть. Уехали они, я хотела отдать омуля свиньям, но Иваныч возмутился: «Очумела! Первостатейный продукт — свиньям. Да этот омуль на вес золота, любимое лакомство байкальского медведя». Говорю: «А я — не медведь, по мне лучше картоха с конопляным маслом». Отдала рыбу мужикам, у них под водку идет всякая. Еще и благодарили.

— Приезжали-то на машине? — поинтересовался Орач, желая проверить, насколько прочны связи Тюльпановой с Пряниковым.

— На белой «Волге», — не без гордости подтвердила Лукерья Карповна. — Говорю Александру Васильевичу: «Не доверяйте руль этой балахманной, себя угробит и вас не пощадит». А он только улыбается в ответ. Чудной такой... Теперь года через два, раньше не появится, — повторила она.

Звягинцев посмотрел на Орача. Они оба подумали о злополучной телеграмме. «Если не ждет дочку в гости, то выходит, что и не вызывала...»

Звягинцев лукаво подмигнул хозяйке и доверительно посоветовал:

— А вы бы Анне — телеграмму, мол, так и так, в церковь ходила, куличи святила, слегла-занемогла, бог к себе призывает, приезжай на парное молочко, а то корову доить некому.

От таких слов Лукерья Карповна даже перекрестилась.

— Свят-свят, да разве ж можно на здорового человека напраслину возводить! Так и в самом деле беду накличешь.

В игру неожиданно подключился сельский механизатор, которому Орач давал почитать телеграмму. По всему, Иван Иванов мужик сообразительный и успел разобраться в ситуации.

— А зачем самой грешить? Намекнула бы Пантелеевне, уж она для подружки расшибется, а сделает.

— Иваныч, — возмутилась Лукерья Карповна, — не знала бы я тебя сорок пять лет, сказала бы, что ты лукавый мужик, которого надо обходить седьмой дорогой. Чему учишь? А ну, забирайся вместе со своими карасями!

Иван Иванов взмолился:

— Да пошутил я, Карповна. А ты шуток не понимаешь.

— То-то же, пошутил, — обмякла хозяйка. — Позоришь меня на людях. Что обо мне подумают?

— Что есть, то и подумают, — торжественно, как на митинге, проговорил Иван Иванов. — Что ты у нас передовая звеньевая, что тебя наградили орденом...

— Поехал наш Иваныч, — смутилась женщина от похвалы. — Садись-ка лучше за стол и гостей приглашай.

— А где Пантелеевна? — спросил колхозный механизатор.

— У нее в погребе на сегодняшний случай припасена банка огурцов, побежала и, как всегда, пропала.

Пантелеевна легка на помине. Вот о ней можно было бы сказать: Алевтинина бабушка. Ее-то худой не назовешь. На вид лет под восемьдесят, все лицо испещрено морщинками. Рот беззубый, губы запали. Не предупреди Ивана Ивановича колхозный механизатор, что Карповна и Пантелеевна сверстницы, им нет еще шестидесяти, — ни за что бы не определил возраст этой бабули. Само собой стало ясно, что Пантелеевна не из тех, кто разыгрывает ближних.

Лукерья Карповна представила ей гостя:

— А это Иван Иванович, из Донецка. Еще вчера видел и Анну, и Александра Васильевича. Привез мне от них привет.

Относительно «привета» хозяйка преувеличила, но уж очень хотелось матери получить добрую весточку от детей и невольно похвастаться перед подругой: видишь, не забывают меня, а ты их оговаривала.

Посидели. Выпили. Поговорили о том, о сем. Орач воспользовался тем, что Лукерья Карповна вышла со Звягинцевым на несколько минут (он специально увел хозяйку), и показал Елене Пантелеевне телеграмму. Она смутилась.

— Не поверишь, сынок, но я неграмотная. Учиться не довелось. В семье была старшей. Детишек много, мать постоянно болела. Все хозяйство лежало на мне, не до школы. Оттого и замуж пошла поздно, за вдовца. Мать умерла, отец женился на другой, братья-сестры подросли, я стала лишняя в доме. Я не здешняя, приезжая, из-под Курска. Если что в том письмо, так ты уж мне прочти.

— А я думал, что вы решили сделать для Карповны доброе дело и вызвали Анну, чтобы она приехала на праздники, — пояснил Орач и зачитал телеграмму.

Женщина покачала головой:

— Нет, сынок. Это кто-то пошутковал. Анка в свое время тут многим насолила. Потом приезжала с мужем. Такой солидный, ладный, красивый. Она с ним прогуливалась под руку по станице дня три. Как уехала, на год разговоров было. Может, кто из зависти? Анка хоть и непутевая, но любит мать. Вот и решили ей досадить, мол, мать при смерти. Анка, поди, напереживалась. Но почему же не приехала по вызову? Ума не приложу.

— Не смогла. — Орач понимал, что такой довод смахивает на отговорку, и поспешил уточнить: — Ее с мужем пригласили на именины к академику. Человек почтенный, учитель Александра Васильевича, которому он всем в жизни обязан. Отказать — обидится. Тем более, что телеграмма пришла с опозданием, когда они уже приняли приглашение.

Это была стопроцентная ложь. Генераловы пригласили Тюльпановых, все верно.

Но Алевтина выехала по телеграмме и теперь сидит в изоляторе.

Врачи иногда тоже лечат больных полуправдой...

Объяснение Анкиного знакомого, человека солидного, вполне устраивало Елену Пантелеевну.

Когда пришло время расставаться, Лукерья Карповна категорически заявила трактористу:

— Иваныч, имей совесть, с тебя хватит и одного гостя. Своего забирай, а моего не сманывай. Мы с ним хоть об Александре Васильевиче погутарим. Сам знаешь Анку, — где сел, там и слез, лишнего слова из нее не выжмешь. А матери все знать хочется...

Для пользы дела Орачу следовало бы заночевать у Лукерьи Карповны. Оставались невыясненными два щепетильных вопроса: первое замужество Алевтины Кузьминичны и ее связь с компанией «трудных» подростков. Конечно, матери вспоминать об этом периоде жизни своей дочери будет не очень приятно. Пока она воспринимает Орача как доброго знакомого Анны и ее мужа. А если начнет копаться в грязном белье, какими глазами Лукерья Карповна поглядит на гостя?

Конечно, если Анну судили, подробности можно узнать в управлении в Краснодаре. А вот о первом муже... Что он за человек? Кто такой?

— Я, пожалуй, останусь у Лукерьи Карповны, — решил Орач. И пояснил хозяйке: — Провожу ребят и вернусь. Нам с Игорем надобно погутарить.

— Знаю я этого Иваныча! — усомнилась Лукерья Карповна. — Набрасывается на гостя, как кошка на мышку. Оставайся у меня, а то потом скажешь — дороги не нашел.

— Найду! — заверил он гостеприимную хозяйку. — Я же фронтовик.

Она обрадовалась:

— Тогда я тебя буду ждать. Зажгу на базу́ свет.

Не хотелось ей отпускать гостя.

Когда они отошли от дома, Звягинцев сказал:

— Телеграмма — за мной. Завтра всю станицу переверну, но автора установлю. Я бы поверил, что кто-то из зависти решил досадить Анне, испортить праздничное настроение, но уж слишком много неясности вокруг уважаемой Алевтины Кузьминичны.

Лукерья Карповна убрала, сменила посуду, выставила новую закуску.

— Может, еще рюмочку? — предложила она.

— Сыт покуда, съел полпуда, — отказался Орач. — Разве что чайку... Если не трудно.

— Воду я тебе подогрею мигом, но нет в доме заварки, не держу. Мы, станичные, больше пьем узвар. Сад свой: насушишь яблок, груш, вишни... абрикос... Вот и варим всю зиму фрукты. Юшку сама выпьешь, гущу за милую душу слопает поросенок. Может, тебе кофею? Привозила Анна, когда приезжала с Александром Васильевичем. Но мне он без надобности.

Орач от кофе отказался:

— Потом не уснешь. А вот водички...

Лукерья Карповна постелила ему в большой комнате, где стояли сдвинутые две широкие металлические кровати с сетками.

— Перина — пушинка к пушинке, своими руками собирала. Предлагала Анне: забери. А она смеется: «Эту штуку выдумали, когда хаты топили соломой. К утру выдует, на стенах иней, а под периной тепло. В городе — паровое отопление, так что пуховая грелка без надобности». Такая перина рублей двести пятьдесят стоит, ан не нужна, — вздохнула Лукерья Карповна. — Живешь ради детей, стараешься, копишь, хочешь им отдать то, что дорого тебе, и вдруг оказывается, что им ничего твоего не надо. То, что ты ценила, — для них лишнее. Звал меня Александр Васильевич к себе, мол, комната у вас будет своя, ни о чем заботиться не надо. Открыла холодильник — бери, что душа пожелает. Да только уходить в чужой мир от того, с чем родилась и жизнь прожила, не годится. В этой хате родилась, здесь и помирать буду. — И тут же спохватилась: — Это я так, к слову. На самом деле хата эта совсем другая, и не на том месте. В родную хату угодила бомба и осиротила меня. Пятерых детишек похоронила. Ставить новый дом на пепелище не захотела. Заложила сад. В память о каждом по вишенке, по яблоньке, на мальчишек — по абрикосу, девчонкам — по груше. Цветет сад на весне, а мне в каждом цветочке чудятся их глазенки. Летает пчела, сытно гудит, а я сяду поодаль и пою колыбельную. В молодости я была певунья и хохотунья. И куда все делось? Если и поём теперь с Пантелеевной, то все печальное, — взгрустнула Лукерья Карповна, вспоминая прошлое, и закончила свой рассказ очень просто: — Новую хату поставила на огороде. У меня шестьдесят соток: с марта по ноябрь успевай только поворачиваться. А появится какая копейка — все Анне. Много ли мне одной-то надо! Она молодая: и то хочется, и это...

Вместо воды Карповна принесла из погреба компот: кисленький, настоявшийся. Он пах осенним садом. Орач с удовольствием выпил целую кружку.

— Вот уж вкуснотища! Как у нас на хуторе. Говорю жене: почему у тебя не получается, как когда-то у моей матеньки? А она: вырос ты, Ванюша, в детстве времена были голодные, все и казалось вкуснее. А оказывается, секрет-то в другом.

— Наложи полкастрюли всякой сушки — вот тебе и весь секрет, — улыбнулась Лукерья Карповна. — У нас все свое, а в городе — за каждую граммульку заплати, да еще сходи за ней... Ты ложись, — вдруг сказала она, — а я посижу рядом, как, бывало, сиживала возле своих сыновей. Пела им песенки и байки рассказывала.

Она дождалась, пока он лег. Справилась, как подушки? Не дать ли еще одну? Подоткнула, словно младенцу, под плечо одеяло и присела на табуретку у его изголовья.

— Расскажи об Александре Васильевиче. Счастлива мать, имеющая такого сына. Но и я, хоть чужим счастьем, а все согрета.

Начал было Орач сочинять о подвигах кандидата геологических наук доцента Тюльпанова, да тут же и выдохся. Вспомнил кое-что из Саниных рассказов о том, как они были на Байкале. Об уникальном озере, хранилище чистейшей воды, которая, будто «святая», век будет стоять в сосуде и хоть бы что.

О чем еще поведать? Память шарит по пустым кладовым... О том, что сорокалетний дядя Саша Тюльпанов до самозабвения любит футбол и предпочитает смотреть его по телевизору, сидя на полу?

Увы, мы так мало знаем хорошего о людях.

А майор милиции Орач собирал, в основном, информацию отрицательного характера. Сведений о сумбурной жизни Алевтины Кузьминичны ему вполне хватило бы на роман с продолжением. Почему с продолжением? Да потому что пока было неизвестно, чем все это закончится...

Добрых чувств к Александру Тюльпанову у Орача тоже хватило бы на поэму. Но шли на ум общие слова: отзывчивый... мягкий... душевный... любимый ученик академика Генералова...

Пословица гласит: дурная слава далеко бежит, а хорошая под камнем лежит. Почему она залегла под тяжелым камнем? Кто ее туда упрятал? Наше равнодушие к ближнему? Наша зависть к чужой удаче? А ведь человек — высшее творение природы! Но, увы, не совесть природы...

Лукерья Карповна предложила гостю полистать семейный альбом.

Иван Орач еще из школьной истории помнил, что кубанские казаки — переселенцы из Запорожской Сечи. Перебрались они с Днепра на дальние кордоны государства Российского, да и прижились на степной вольнице. Об этом и поведал ему старинный альбом с металлическими застежками.

— Наши с мужем фотографии пропали, когда разбомбило хату. А этот альбом мне достался от тестя. Умер старик, я и забрала.

Мужики в галифе с лампасами, в косоворотках под поясок, в форменных фуражках. Бородатые, чубатые... Рядом с ними — чинные, гладко зачесанные матроны в многоярусных юбках и высоких шнурованных ботинках. А вокруг многочисленная детвора. Детей у всех было много, очень много.

Шорники, должно быть, жили неплохо, по крайней мере, имели возможность приглашать к себе в дом фотографа.

Но Орача больше интересовал сегодняшний день. Обратил внимание на цветное фото Лукерьи Карповны при всех регалиях. «Ого!» — удивился Орач. Вся грудь в наградах, улыбается, смущенная, не привыкшая к параду.

— Меня на Героя готовили. Приехал фотограф, отснял. В газетах писали. Но, знать, не дошел тогда мой черед, дали мне орден Трудового Красного Знамени — и на том спасибо. Да и какие я совершаю подвиги? Работаю. Земля своего требует, я ей угождаю, и всех-то делов. Деды-прадеды наши на этой же земле работали не меньше и не хуже нас. Правда, тогда еще не было сахарной свеклы, но были пшеница, подсолнечник и кукуруза, бахча и огород. Надо было жить, детей растить, вот и делали свое дело. Никто им не давал за это орденов. А меня отметили из всего рода.

Дальше шли любительские фотографии. Некоторые из них уже выцвели.

— Это все Анна. Купила я ей фотоаппарат: на́, только не бездельничай. Да не хватило у девчонки терпения. На всякое серьезное дело человеку нужно терпение. А у нее в ту пору гулял ветер в голове.

И вдруг... Принимаясь за альбом, Иван Иванович, конечно же, надеялся найти в нем что-то интересное. Но не такое. Групповой снимок. Семь человек. Шестеро пареньков и одна девчонка. Если бы не такой вызывающий вид — кто-то выставил напоказ бутылку с вином, — можно было бы подумать: школьники-старшеклассники или учащиеся техникума.

Орач сразу узнал Анну. Молоденькая, прехорошенькая. Лукавые глазки. Сочные губы. Волосы в завитушках. Словно принцесса из сказки, которую влюбленный великан носил в шкатулочке у себя на груди. Уже округлилась пухленькая фигурка. Анна стояла в центре, а обнимал ее за плечи....

Нет, это могло только померещиться. Анну облапил обеими руками Кузьмаков! И пьяно улыбался. Узкие, злые глазки прищурены, мелкие зубы, тонкие губы... «Суслик» — в этом не могло быть сомнений.

Кузьмаков выглядел гораздо старше всех. Всем было лет по пятнадцать-шестнадцать, а ему не менее двадцати двух — двадцати пяти.

— А это кто? — осторожно спросил Иван Иванович.

— Ее дружок, — недовольно ответила мать.

— Что же вы бережете такую фотографию? — удивился Иван Иванович.

— А другой, где была бы молоденькая Анна, больше нет.

Сопоставив все, что он узнал о Тюльпановой, Иван Иванович подумал: уж не Кузьмакова ли привозила Анна в дом в качестве мужа?

Ну и Алевтина Кузьминична! Если она так хорошо знакома с Сусликом, значит, он подсел к ней в машину не случайно. Пока неважно, где именно: в Донецке или на Мариупольской развилке.

«Водила всё нас за нос с «опознанием»...»

Остаться в дураках — всегда обидно, а опытному розыскному тем более. «Клюнул на бабью исповедь! Размяк, как старая галоша в бензине», — ругал себя Иван Иванович.

Пришло время показать Лукерье Карповне фотографию, которую он прихватил с собой.

— Лукерья Карповна, не сходить ли нам с вами к моему тезке, у него остался мой портфель с бритвой. Утром встану — нечем подмолодиться.

— У тебя что за бритва? А то у меня от мужа осталась, первостатейная, «Золинген».

— Я бреюсь электробритвой.

— Давай тогда сходим, — согласилась женщина.

— А не поздно? — Орач посмотрел на часы: начало первого.

— Можно и завтра. Подою корову, угощу тебя парным молоком. Ты парное пьешь?

— На хуторе вырос. Первым делом было — парное молоко.

— Я нацедила Александру Васильевичу кружечку, а он побрезговал. Сказал: «Не хочу спозаранку... Еще зубы не почистил». Я слыхала, как он жаловался Анне: коровой пахнет.

Спал Иван Орач на мягких жарких перинах. Вот где насморк выгревать — лучше любой ингаляции.

Утром проснулся — мысли все о том же: почему Алевтине удалось его провести? Да потому, что говорила правду, да не договаривала. Не всю правду, как и он вчера Пантелеевне. Та спросила: почему дети не приехали? А он ей: их на именины пригласили. Пригласить-то пригласили, да только где теперь Алевтина Кузьминична?

Он сходил за портфелем и взялся в очередной раз раскладывать «пасьянс» из портретов и фотографий. Увидев безбородое лицо Кузьмакова, Лукерья Карповна ахнула:

— Видать, провела его жизнь по крутым тропам: постарел.

— А кто из нас молодеет, Лукерья Карповна! — философски заметил Орач. — Двадцать лет прошло.

— Двадцать третий, — уточнила женщина. — А тебе-то откуда известно про то? — с опаской спросила она.

Он молча выложил перед нею фотографии Кузьмакова и Дорошенко, переснятые из старого дела.

— Они! Вот таким Кузьма и был! — еще больше удивилась гостеприимная хозяйка. — Да и Георгий тоже...

— Когда это было? Когда Анна привела его в дом и сказала: мой муж?

— Иваныч, — простонала Лукерья Карповна, — да откуда тебе все известно?

— Все оттуда же, — ответил он. — Лет двадцать пять тому этот Георгий огрел меня ломиком по затылку, а Кузьма бил каблуком по руке, чтобы я выпустил чемодан. Теперь я, Лукерья Карповна, служу в милиции и ищу эту пару.

— Господи! Покарай ты их обоих! — взмолилась она, крестясь. — Этот Георгий пришел за свата, мол, отдайте Анну за Кузьму, не пожалеете: в шелках будет ходить, в шампанском ноги мыть. Увидела я, что дело никудышнее. Привела его Анна и говорит: «Стели нам с мужем вместе». А самой-то еще и шестнадцати не было, паспорт не оформили. Что мне было делать? За волосы отодрать? Поздно. Нынче бы сказала: «Оставь девчонку в покое». А тогда испугалась срама: ославят девку на всю станицу. И давай хлопотать, чтобы их расписали. Не сумела.

— Может, и к лучшему, — подумал вслух Иван Иванович.

— И то так, — согласилась хозяйка. — Был бы возле нее Кузьма, не встретила бы Александра Васильевича.

К двум часам Звягинцев привел чернявого мальчишку лет четырнадцати.

— Отправитель телеграммы, — доложил он. — Расскажи-ка нам еще разок, как все было. Да не дрожи: бить я тебя не буду, заработанных денег не отберу.

Мальчишка не сразу справился с волнением. Наконец заговорил, сначала сбиваясь, потом все увереннее:

— Он меня встретил возле станции, мы там с ребятами играли. Спрашивает: «Хочешь три рубля заработать на конфеты?» Отвечаю: «Мне конфеты без надобности, от них зубы болят». «А что тебе нужно?» — «Удочку, — говорю, — бамбуковую, с леской и крючками». Он говорит: «На почту смотаешься — будет тебе бамбуковая удочка с крючками и леской. Я, — объясняет, — работаю на элеваторе. Меня попросили отправить телеграмму, да уже не успеваю. Сбегаешь?» «А чего ж!» Дает мне бланк и говорит: «Пиши». Ну, я и написал. Потом дает десять рублей. «Отправишь телеграмму — сдача твоя. Но квитанцию принесешь мне сюда, на вокзал». Я принес ему квитанцию.

На бланке отправленной телеграммы был написан обратный адрес Лукерьи Карповны Шорник, улица и номер дома, где она живет.

— А это откуда? — показал Орач пальцем на обратный адрес на изъятом бланке. — Он продиктовал?..

— Он, кто же еще!

Иван Иванович разложил перед мальчишкой свою коллекцию портретов.

— Кто-нибудь из них похож на того дядьку?

Присмотревшись, мальчишка выбрал фотографию молодого Дорошенко.

— Ну что ж, спасибо, — отпустил Орач мальчишку.

Но Звягинцев сказал:

— Придется познакомиться с его родителями. Допрашивать таких сопляков надо в присутствии папы-мамы, иначе протокол будет считаться недействительным.

Звягинцев с мальчишкой ушел, а Орач погрузился в невеселые думы.

Может показаться странным, но за двадцать лет работы в розыске, имея дело с матерыми преступниками, он не разучился верить людям. И первое знакомство с подозреваемым чаще всего начиналось именно с доверия к нему. Потом уже, вникая в детали дела, докапываясь до истины, он часто ругал себя за такое головотяпство. Но поручали новое дело — и все было по-прежнему: он верил в то, что человек случайно оказался причастным к преступлению. Иван Иванович много думал над тем, почему так с ним случается? И пришел к выводу: верить людям — черта его характера.

Теперь можно было объяснить, почему Тюльпанова посадила на глухой развилке к себе в машину двоих мужчин: она их хорошо знала! Если с ними были связаны лишь неприятные воспоминания более чем двадцатилетней давности, зачем было бы останавливаться? Увидела, опознала, прибавила газа и — будьте здоровы! Но она остановилась и позволила им сесть в «Жигули».

Что из этого следует? Значит... Стоп, майор милиции Иван Орач! Не увлекайся! Не принимай желаемое за действительное. Пока еще нет неопровержимых доказательств, что они сели в машину к Тюльпановой возле мебельного магазина. Это лишь домысел.

Когда они со Звягинцевым возвращались в Краснодар, тот радостно сказал:

— Теперь я верю, что дело об автомате с меня спишут, мы его раскроем.

Третьего мая был рабочий день. Звягинцев нашел в архиве старое дело, где главными действующими лицами были Кузьмаков и Алевтина Шорник. На скамью подсудимых тогда село восемь человек: шестеро мальчишек и две девчонки. Они называли свое сборище «шарагой». Алевтина, по кличке Крошка, считалась «королевой». Собирались обычно вечером, начинали «с пузырька». Своих денег на такое мероприятие, как правило, не было. Из шестерых работало двое, один учился в институте, один в десятом классе и один в ремесленном. Обе девчонки — из медицинского училища. Кузьмаков был «вольной птицей». Он, не стесняясь, определил на суде свою специальность: «Я — вор. Так и запишите: вор в законе».

Деньги на вечеринки добывали просто. Алевтина с подругой подыскивали возле гостиниц и ресторанов «клиентов», из приезжих. Идти в номер отказывались, мол, там могут «накрыть», и предлагали более «безопасное» место. «У подруги родители уехали в отпуск... Оставили ключи от квартиры. Подруги дома нет, вернется под утро. Но все это будет стоить двадцать пять рублей», — сразу же предупреждала «королева».

Обе девчонки были молоденькие, и «клиенты» «клевали». В подъезде или подворотне заранее облюбованного дома приезжих кавалеров уже поджидала «шарага». Забирали часы, деньги, ценности. Документы и одежду не брали. «Чтобы не бежали в милицию», — поясняла на суде Алевтина Шорник.

В деле имелось тридцать шесть фотографий. «Королеву» фотографировал кто-то из своих. И разоблачение «шараги» началось с того, что один предприимчивый студент сделал из снимков фотобуклеты и продавал их в общежитии.

Понимая, что разговор с Тюльпановой предстоит нелегкий, Иван Иванович прихватил с собой несколько таких снимков. Он возвращался с твердой убежденностью, что Тюльпанова — соучастник ограбления мебельного магазина. Все было сделано по продуманному сценарию, начиная с телеграммы о болезни мамы и кончая «случайной» встречей с Кузьмаковым и Дорошенко.

Для Ивана Ивановича было ясно одно: сценарий, в котором было задействовано такое количество не связанных между собою людей, писал некто весьма неглупый. Он учел даже тонкости характеров отдельных персонажей, таких как Тюльпанов и Генералова, щепетильность их взаимоотношений. И все-таки в чем-то промахнулся. Казалось бы, все предусмотрел... Да только в какой-то момент сдали нервы у одного из исполнителей, и он схватился за автомат на Тельмановском посту ГАИ. Не прояви бдительности постовой, явных следов не осталось бы, и пришлось бы раскручивать дело совершенно с другой стороны, где главными героями оказались бы Пряников и Нахлебников с бригадами «сговорчивых мужичков».

Кто же он, этот стратег, разрабатывавший организованное преступление? Алевтина Тюльпанова в его руках была всего лишь «отмычкой» к чужим душам. А вот Пряников с Нахлебниковым оказались активными соучастниками. Без их содействия «стратег» не смог бы существовать.

Таким лидером, по мнению Ивана Ивановича, мог быть кто-то из «святой троицы». Кузьмаков — вздорный, неуравновешенный. Он и в давние времена ходил на побегушках (в «шестерках», как принято говорить в воровской среде) у Дорошенко. Его вечно унижали и оскорбляли, вот и вырос угодником, готовым лизать пятки тому, на чьей стороне сила.

Дорошенко — умен, хитер, ловок. Но, пожалуй, слишком бесшабашный. Лихой казак, из породы тех, о ком говорят: халиф на час. Подвернулась удача — он ее не упустит. Сорвалось дело — беги на все четыре стороны.

Выходит, «папа Юля»? Если Марина не ошиблась, это Гришка Ходан...

Другие — Строкун и генерал — могли в это не верить, но Иван Орач не сомневался, что рано или поздно встретится с тем, кто расстрелял из пулемета его младшего брата Леху, зверски замучил в благодатненской школе свою учительницу Матрену Игнатьевну, ставшую ему матерью, и других...

Гришка Ходан — это зло, против которого борется Иван Орач всю свою жизнь. Борется, да никак не может до конца искоренить его. Рассыпались по свету ядовитые споры. В одном месте выкосишь их всходы, а они лезут из-под земли в другом.

И казалось Ивану Орачу: если извести́ Гришку Ходана, то исчезнет и зло.

Из аэропорта Иван Иванович позвонил домой. Трубку взяла дочь.

— Здравствуй, Иришка.

— Здравствуй, папулька.

— Как вы тут без меня?

— Нормально. А ты?

— Да вот прилетел. Как Саня?

— В институте.

— А тетя Марина?

— На работе.

— А мама?

— Тоже.

— А ты что же дома?

— Забежала переодеться. Спешу в библиотеку.

Вот и исчерпана тема разговора с дочерью, в которой он души не чает. О своей работе не расскажешь. А если ты в силу служебной необходимости таишься даже от самых близких, то на чем же строятся ваши взаимоотношения? Семья — единый организм, где все зависят друг от друга. А здесь давно уже каждый живет своей внутренней жизнью. У каждого свои радости и огорчения, свои друзья и свои враги.... Не в этом ли один из признаков нашего времени?

В управлении Иван Иванович подробно доложил Строкуну о результатах своей поездки в Краснодар. Выслушав его внимательно, Евгений Павлович с присущим ему юмором заметил:

— Ну что ж, подполковник Орач, — теперь тебе и карты в руки: оформляй расписку о невыезде Алевтины Тюльпановой и отпускай ее на все четыре стороны.

Иван Иванович был признателен полковнику за то, что тот в свое время не позволил ему пороть горячку.

— Поспешишь — людей насмешишь, — признался он. — Думаю, дело тут не в Тюльпановой, всему голова «папа Юля». Пока можно было в компании с Пряниковым «доить» шахту, он сидел тихо. Но вот убрали директора шахты Нахлебникова, который обеспечивал главное прикрытие всех махинаций на четырнадцатом участке, и «папа Юля» понял, что лафа закончилась, понял — и сразу же со своими дружками ушел с шахты. А на дорожные расходы «взял» мебельный. Подозреваю, что на мебельный «троицу» вывела Тюльпанова. Очевидно директор магазина Матронян была клиенткой Алевтины Кузьминичны и выболтала ей необходимые сведения.

— Не исключено, — согласился с его версией Строкун. — У нас тут тоже произошло кое-что интересное. Во время праздников из отдела кадров шахты «Три-Новая» исчезли учетные карточки всех, кто работал на четырнадцатом участке.

— Как так «исчезли»? — удивился Иван Иванович.

— Исчезли — и всё. Помещение опечатали. Уходили на праздники после застолья все вместе. Пришли третьего — печать целая, а стеллаж, где хранились дела по четырнадцатому, — пуст. Все испарилось, до последней бумажки.

— Бумага не испаряется, — сказал Иван Иванович.

— Если б сгорела, остался бы пепел. Но и его нет. Никаких следов. Вот тебе, Иван Орач, и повод заняться четырнадцатым участком и вообще всей шахтой службе ОБХСС.

— А что же Генералова? Она-то как объясняет это происшествие? — спросил с тревогой Иван Иванович.

— Так же, как и я тебе: вышли все вместе тридцатого после небольшого застолья, около четырнадцати часов. Пришли третьего к восьми часам — ничего нет. А в остальном пусть разбирается милиция.

— Интересно! — заключил Иван Иванович, думая, какими последствиями все это может обернуться для Генераловой.

— Весьма, — поддакнул Строкун. — Особенно если учесть, что окна и двери остались в неприкосновенности.

— А сигнализация?

— Ее только собрались устанавливать.

Конечно, на четырнадцатом участке и, возможно, не без помощи «папы Юли» собрались весьма высокие специалисты, которые имели не одну судимость. Но чтобы сработать вот так ювелирно...

— Убежден, что «мебельный» и «кадры» — две параллельные, которые по законам геометрии Лобачевского пересекаются в пространстве, — философски заключил Иван Иванович.

— Ого! — воскликнул Строкун. — Какие познания!

— Для этого надо иметь сына — без пяти минут кандидата геологических наук и дочку — студентку политехнического института, — ответил Орач.

— Что же мы конкретно можем доложить генералу? — спросил Евгений Павлович.

— Считаю, что у нас есть достаточно материала для серьезного разговора с Тюльпановой. Я когда-то тебе говорил: Пряников обмолвился, что его на «папу Юлю» вывела Тюльпанова. Надо добиться от него признания в этом.

Строкун по натуре скептик. Он во всем сомневается.

— Заранее знаю, что скажет Тюльпанова: ни о каком «папе Юле» она не знает. А Дорошенко с Кузьмаковым просто шантажировали ее прошлым; мол, если не поможешь нам, о твоих похождениях станет известно мужу. А услуга невелика: заберешь троих от магазина в восемнадцать ноль-ноль и отвезешь, куда скажем. Твое алиби будет обеспечено — получишь телеграмму от больной матери.

Доводы Строкуна были убедительны, но они не устраивали Ивана Ивановича.

— У меня есть веский довод. Тюльпанов говорил: мяснику — за пятьдесят. А по анкетным данным, Шурину нет сорока. Возьму Тюльпанова, побываем с ним в отделе кадров городского холодильника. Надеюсь, там учетные карточки на месте. И Тюльпанов по фотокарточке определит: подвозил он Шурина или кого-то другого. Я убежден, что в машине Тюльпановой был кто-то из «троицы», и она пересадила его в машину к мужу, как знакомого мясника. Отку́да только у нее сведения о том, что Шурин уезжал вечером с семьей в отпуск? Не исключено, что от Пряникова или от кого-то из компании сговорчивых мужичков, ведь гараж Шурина при шахте... И кто-нибудь видел, как он готовил машину в дорогу...

— Мыслишь ты правильно, — похвалил Евгений Павлович друга. — Действуй, прижимай Алевтину Кузьминичну фактами до полной капитуляции.

Оперативка у генерала затянулась. Начальник управления дотошно разбирался в каждой детали. От него, как от старшего, ждали конкретных решений и указаний.

— Есть за что похвалить розыск, — сказал генерал, подводя итог. — Неплохо сработали на промежуточном этапе. Но главные исполнители пока остаются на свободе.

На коммутаторе рядом со столом генерала замигала лампочка. Во время совещания начальник управления не отвечал на телефонные звонки — для этого в приемной есть порученец и помощник.

Дверь в кабинет приоткрылась, на пороге появился порученец.

— Товарищ генерал, извините, полковник Папин-Мамин. По срочному делу.

Начальник управления снял трубку и долго слушал. Лишь изредка бросал отдельные фразы: «Где?», «Когда?», «Действуйте».

Когда разговор закончился, он тяжело положил трубку на рычаг и отыскал глазами Орача и Строкуна. Иван Иванович понял: что-то случилось.

Генерал сказал:

— В семнадцать сорок на пятнадцатом километре по Мариупольскому шоссе произошло дорожно-транспортное происшествие. Потерял управление ВАЗ с номерными знаками СЛГ 18—17 и пошел под откос.

«Генералова! — екнуло сердце у Ивана Ивановича. — Вместе с Тюльпановым...»

Начальник областного управления МВД подтвердил его догадку:

— Двое пострадавших отправлены в травматологию. Экспертиза работает на месте происшествия. Первый вывод: превышение скорости. Возможно, вышло из строя рулевое управление. Иван Иванович и Евгений Павлович, вы свободны. Один — на место происшествия, другой — в травматологию. Вернетесь — доложите, где бы я ни был.

В коридоре Строкун с сожалением сказал:

— Ну вот, Иван, кто-то перепутал нам все козыри.

Иван Иванович не сразу сообразил, о каких «козырях» говорит Евгений Павлович. И вдруг вспомнил свои слова: «В деле Шурина мой козырь — Тюльпанов».

Но сейчас не об этом! Главное — Тюльпанов и Генералова! Что с ними?

— Я, пожалуй, в больницу, — решил он.

— В таком случае, я на место происшествия. Так, глядишь, и стану экспертом по угнанным и покалеченным машинам, — мрачно пошутил Строкун.

Областная травматологическая клиника — крупное учреждение, занимающее чуть ли не целый микрорайон. Здесь десятка два специализированных отделений, и у каждого — санпропускник.

Иван Иванович нашел нужное отделение, представился дежурному врачу и сказал, что его интересуют двое недавно доставленных пострадавших. Дорожно-транспортное происшествие на Мариупольском шоссе, Генералова Екатерина Ильинична и Тюльпанов Александр Васильевич. Для пущей важности зачем-то добавил: кандидат геологических наук, доцент кафедры общей геологии политехнического института.

Генералова тоже была кандидатом наук, но сейчас Иван Иванович об этом забыл.

Врач ему ответил:

— Наступает момент, когда все звания, награды и должности теряют свое значение. На операционном столе все равноправны: министр и дворник, лысый и кучерявый, старый и молодой, добрый и злой. Скальпелю — все равно. С Екатериной Ильиничной мы когда-то вместе работали. Талантливая женщина. Будь она более дипломатична с начальством, давно бы уже защитила докторскую диссертацию.

— Несколько дней назад мы с ней сидели за одним столом, чествовали именинника, — признался Иван Иванович. — Как она?.. — осторожно спросил он.

— Трудный случай, — ответил врач.

— Жить будет? — прошептал с тревогой Орач.

— Если выживет — останется инвалидом...

Беспощадный приговор. Екатерина Ильинична стояла у него перед глазами в своем длинном черном платье с золотистым люрексом и улыбалась.

— А как ее спутник? — осторожно выведывал Иван Иванович, сохраняя призрачную надежду на чудо.

— Отвезли в морг, — сухо ответил врач. — Какой богатырь! Моя б воля, я бы забальзамировал это тело. Каждая мышца — наглядное пособие для студентов.

Ивана Ивановича шокировал такой цинизм врача.

— Кстати, при нем не было никаких документов. Вы можете установить его личность? Надо сообщить родственникам... Терпеть не могу этих слов: «Ваш муж умер». Акушерам куда легче: «Ваша жена»... или «ваша дочь родила».

Он вызвал медсестру и попросил ее проводить сотрудника милиции в морг.

— Покажите ему того красавца.

— Считайте, что вы родственникам уже сообщили, — ответил врачу Орач. — Жену я сам извещу.

Он сожалел, что так и не познакомился с матерью Александра Васильевича — не было необходимости. Да и с самим Тюльпановым их свел случай. Сколько проходит мимо нас таких щедрых, милосердных людей, а мы их не замечаем. И беднеем от этого душой.

В морге Иван Иванович пробыл недолго. Засвидетельствовал: да, это был он, Александр Васильевич Тюльпанов.

Закончив все формальности, он вышел из морга и побрел снова в санпропускник. Зачем он шел туда, не знал и сам. Открывая тяжелую дверь, вдруг понял: ему необходимо позвонить. Кому? Конечно же, Сане, Аннушке, Марине...

В приемном покое на стуле сидела Матрена Ивановна. Голова ее была по-вдовьи повязана черным платком. По ком траур? Екатерина Ильинична пока еще жива. Может, по Тюльпанову?

И лишь от такого предположения эта женщина вдруг стала Ивану Ивановичу родной и близкой.

— Здравствуйте, Матрена Ивановна!

Увидев его, она прослезилась:

— Беда-то какая, Иван Иванович! Говорила я ей: поумерь прыть, иначе все кончится бедой. Но она всегда все делала по-своему... Каюсь, это я накликала беду.

— Да по́лно вам, Матрена Ивановна! — успокоил ее Иван Иванович.

Он хотел сказать: судьба, но вспомнил, что каждый из нас выбирает себе судьбу сам, лепит ее, согласно своему пониманию добра, зла и меры совести. Екатерина Ильинична хотела быть не такой, как все, а в действительности оказалась такой же, как и другие.

Несчастная, гордая женщина.

— Нет, Иван Иванович, это я накаркала, старая дура, — сокрушалась Матрена Ивановна.

— При чем тут вы! — удивился Орач. — Там что-то с рулевым управлением. А скорость она всегда любила.

— Да что вы, Иван Иванович, машина была в порядке. Утром приходил Кузьма Иванович и все проверил.

— Кузьмаков? — не поверил Иван Иванович своим ушам. — Простите, оговорился, — Прудков?

— Ну да, Кузьма Иванович. Фамилию не знаю, он не первый год ухаживает за нашей машиной.

Вот это новость! Кузьмаков в Донецке. Трактор, угнанный в Тельмановском колхозе, найден на узловой станции Иловайске, и все в розыске были убеждены, что похитители его сели на поезд и подались в бега. А Кузьмаков, оказывается, вернулся в Донецк. Ну и дела! И не просто вернулся, а даже побывал у Генераловой, рискуя попасть в руки милиции.

— Матрена Ивановна, выйдемте-ка во двор. Посидим на лавочке. И вы мне поподробнее расскажете о визите Кузьмы Ивановича. О состоянии здоровья Екатерины Ильиничны я вас проинформирую. Крепко ей досталось, теперь все зависит от мастерства хирургов.

— А как Александр Васильевич?

— Нет больше Александра Васильевича, — признался он. — Не хотел вас окончательно расстраивать... Извините.

Матрена Ивановна перекрестилась:

— Господи, прости грехи великомученику Александру!

Она по-народному мудро восприняла весть о смерти Тюльпанова. Не стенала, не голосила, лишь глубоко сожалела о случившемся.

Двор травматологической больницы утопал в зелени. Они выбрали ближнюю лавочку и присели.

— Матрена Ивановна, когда вас посетил Кузьма Иванович? — спросил Иван Иванович.

— Катюша ушла на работу, как всегда, к восьми. У них там неприятность, исчезли учетные карточки четырнадцатого участка, милиция приехала. К девяти ушел наш академик. Вскоре позвонил Кузьма Иванович. Говорит, Екатерина Ильинична просила осмотреть машину, мол, давно не проверял. Говорю: приходи. Пришел. Я его посадила за стол, угостила. Поговорили о неприятностях у Катюши на работе. Потом он, как всегда, взял ключи от гаража и пошел к машине. Я занялась по хозяйству. Через часик он вернул мне ключи и сказал: «До самой смерти служить будет».

— Так и сказал: «До самой смерти»? — удивился Иван Иванович, пораженный его цинизмом.

— Так и сказал, — подтвердила женщина. — Я его еще отругала: «Типун тебе на язык за такие слова». А он рассмеялся.

— Матрена Ивановна, вы даже не представляете себе, какие важные сведения мне сообщили, — сказал Иван Иванович. — Придется вам съездить со мной в милицию. Там вы повторите свой рассказ, а мы его запишем.

«Чем же была опасна для «троицы» Генералова?» — не выходило из головы у Ивана Ивановича.

Она знала нечто такое, что заставило Кузьмакова пойти на риск. Казалось бы, «святой троице» удалось скрыться. Но нет, Кузьмаков возвращается. И вряд ли по собственной инициативе, ему дали такое задание. Может, Генералова знала, где его искать? Или как-то могла вывести розыск на его след, назвать людей, которые могли указать место пребывания матерого преступника?

Уже по дороге в управление Ивану Ивановичу вдруг пришла в голову мысль: «А может, самым опасным свидетелем для «троицы» был Тюльпанов? Он кого-то из них отвез на северный автовокзал... Если это был не Шурин, а кто-то из «троицы», тогда начисто летят все алиби Алевтины Кузьминичны».

Иван Иванович связался по рации со Строкуном и объяснил ему ситуацию.

— Не могли бы вы, Евгений Павлович, срочно подъехать в управление?

— Буду, — коротко ответил тот.

Они выслушали Матрену Ивановну и записали ее рассказ на магнитофонную пленку. После этого она заспешила в больницу, веря, что Катюше станет легче на операционном столе, если она, Матрена Ивановна, будет находиться где-то рядом.

Когда Матрена Ивановна ушла, Иван Иванович высказал предположение:

— Надо немедленно прочесать весь Донецк.

— Это совершенно бесполезно. Сотворив подлость, Кузьмаков тут же ушел из города. Теперь нам даже неизвестно, в какую сторону и на каком транспорте. Не исключено, что на самолете. Мы же с тобой его нынешней фамилии не знаем.

— Зато у нас есть его фотографии, — горячился Иван Иванович.

— Двадцатилетней давности, — парировал Строкун. Помолчав, заговорил о другом: — ОБХСС изучил приказы по тресту, которые имели отношение к шахте «Три-Новая». Могу тебе уже сказать, где Пряников с Нахлебниковым брали деньги для высокой зарплаты на участке: только по официальным документам шахта давала ежегодно полтора-два миллиона сверхпланового убытка и перерасходовала триста пятьдесят — четыреста тысяч рублей по фонду заработной платы. «Зарплата» — прямиком попадала в руки Пряникова и Нахлебникова.

— Каким образом? — удивился Иван Иванович.

— До этого не додумался бы даже Остап Бендер. Лава длиной в сто девяносто метров, а в маркшейдерском плане пишут сто семьдесят. Это за неделю давало две-три тысячи «сверхпланового» угля. На проходке, наоборот, завышали планы. В наряде штрек двенадцать квадратов, а Лазня со своей бригадой «сговорчивых» гонит девять квадратов. Через два года составляется акт: «штрек задавило горным давлением», и его перекрепляют на девять квадратов. Это значит: поменяли сломанные верхняки, ошкурили кое-где стойки и получили денежку за работу, которой не делали. К тому же какая экономия материалов! По результатам работы — хоть представляй этих «молодцев» к наградам!

— И представляли! — воскликнул Иван Иванович, вспоминая, как легко достался Сане знак Шахтерской славы, полученный благодаря стараниям Пряникова. — Но какой круг лиц причастен к афере! Нормировщики, маркшейдеры, бухгалтерия, ревизоры...

— Бери выше: комбинат и министерство! — уточнил Строкун.

— Ну уж вы скажете: министерство! — усомнился Иван Иванович.

— Конечно, не все министерство в целом, но кто-то же списывал эти миллионные убытки и сотни тысяч перерасхода по фонду зарплаты, — стоял на своем Строкун. — В этом еще разберутся и назовут виновных.

— Как ведет себя Пряников? — поинтересовался Орач.

— Пока никак. С ним еще не беседовали. Готовят сюрприз. Так что ежели у тебя есть к нему какие-то вопросы, выясняй побыстрее, а то за него примется ОБХСС.

— В таком случае я пойду к Тюльпановой, — сказал Иван Иванович.

— Мир да любовь вам с ней. Только помни: Крутояров все еще в санчасти.

Тюльпанова держалась скромно и стеснительно. Появлению Орача обрадовалась.

— Что-то давно вас не было.

— Скучали?

— Если скажу «да», все равно не поверите. В здешних условиях хорошо думается.

— Ну и до чего же вы додумались? — Он не скрывал своей иронии.

Она внимательно посмотрела на него.

— Давайте отложим наш разговор года на три.

— Это вы себе такой срок определили?

— Вы сегодня несправедливый. Куда-то исчезла та доброта, которая роднила вас с Сашей. Что-то произошло?

— Многое, Алевтина Кузьминична, гораздо больше, чем вы себе можете представить. Начнем с того, что я побывал в гостях у Лукерьи Карповны. Спешил, думал, дай предупрежу больную старушку, чтобы не дожидалась любимой доченьки, помирала без нее.

Тюльпанову передернуло от этих слов. Иван Иванович был готов к любому ее выбрыку. Но она лишь сказала:

— Есть святые вещи и понятия. Зачем кощунствовать? Вам, Иван Иванович, это не к лицу.

— Мне, милиционеру, возмущаться «не к лицу», а вот вам — все дозволено.

— Да, я женщина, которую обвиняют, я защищаюсь.

«Актриса», — подумал Иван Иванович. Он уже не верил ни одному ее слову.

Орач молча положил перед ней групповое фото «шараги», на котором Кузьмаков облапил свою Крошку. Затем еще два снимка бывшей «королевы шараги» — во всей ее красоте.

— Надеюсь, теперь вы не станете утверждать, что не знаете, кто сидел с вами в машине у Тельмановского поста ГАИ?

Тюльпанова ухватилась маленькими пальчиками за сидение стула, будто ее подбросило в поднебесье. Закусила губы, глядя на милиционера немигающими глазами. Наконец призналась:

— Жора-Артист тоже начинал со мной переговоры с этих фотографий. Запугивал, что развесит их на доске объявлений политехнического института, где работает Саша. Из-за этой ошибки молодости я уже дважды надевала себе на шею петлю. Надеюсь, мама вам и об этом рассказывала.

Нет, об этом Лукерья Карповна не обмолвилась и словом. Иначе нужно было бы рассказать и о причинах попытки самоубийства. Мать не могла обливать грязью дочь, у которой теперь такой хороший муж.

— Может быть, перестанем препираться и поговорим начистоту? — Иван Иванович так и не справился со своим раздражением, которое овладело им при виде Алевтины Кузьминичны.

— Что вы хотите от меня узнать? — с безразличием спросила Тюльпанова.

— Все, что вам известно об ограблении мебельного магазина.

— Я уже вам говорила: к ограблению мебельного магазина я не имею никакого отношения. Мне приказали быть к половине восьмого на Мариупольской развилке. А чтобы муж не поднимал скандала, прислали телеграмму.

— Вы и сейчас неискренни, — упрекнул ее Иван Иванович, заставивший себя успокоиться.

— Вы хотите, чтобы я свидетельствовала против самой себя?

— Нет, я хочу, чтобы вы помогли мне.

— В чем вы меня конкретно обвиняете?.. — потребовала Алевтина Кузьминична.

— В том, что вы вместе с Кузьмаковым убили сегодня своего мужа Александра Васильевича Тюльпанова.

Она вскочила со стула, готовая ринуться в яростную атаку.

— Сидеть! — властно приказал Орач.

Но она продолжала стоять.

— Вы же знаете, что Саша для меня дороже собственной жизни. Зачем же так жестоко?

— Я только что из морга. Опознавал труп.

Алевтина Кузьминична плюхнулась на стул и исступленно зашептала:

— Не может быть!.. Не может этого быть! Вы пошутили! Иван Иванович, да скажите же наконец, что вы пошутили! — молила она о снисхождении.

— По вашей милости Генералова тоже останется инвалидом на всю жизнь. — Иван Иванович был беспощаден.

Тюльпанова зарыдала.

— Как это случилось? — простонала она.

— Когда в доме Генераловых, кроме Матрены Ивановны, никого не было, туда явился Кузьмаков.

— Суслик? — невольно вырвалось у Тюльпановой.

— Удивляетесь? После всего, что произошло на Тельмановском посту ГАИ, он вдруг снова появился в Донецке... Признаюсь, я этого тоже не ожидал. Кузьмаков, видимо, расшплинтовал тягу рулевого управления, зная, что в половине шестого вечера Генералова и Тюльпанов, как всегда, выедут на прогулку. Остальное доделало пристрастие Екатерины Ильиничны к скорости, на что и был сделан расчет. На вашем месте, Алевтина Кузьминична, я бы поинтересовался, за что убили вашего мужа. Александр Васильевич был опасным свидетелем; он отвез на Северный автовокзал Дорошенко вместе с награбленными деньгами. Кузьмакова и «папу Юлю» вы упрятали на заднем сидении. Когда Александр Васильевич с Дорошенко отъехали, за руль сел Кузьмаков. Вы вели машину лишь у постов ГАИ в хуторе Широком и в Волновахе. На Тельмановском посту вас остановил шлагбаум. «Папа Юля», изменник Родины, фашист, прекрасно понимал, что ему попадаться в руки правосудия нельзя, и взялся за автомат. Остальное — вам известно.

— Фашист и изменник Родины? — удивилась Тюльпанова.

— Этого вы могли и не знать, что отнюдь не уменьшает вашей вины. Александр Васильевич — в морге, Екатерина Ильинична — на операционном столе.

Тюльпанова вдруг застонала, стала рвать на себе волосы, бить кулаками по лицу.

Орач вызвал охранника. Тот вбежал, собираясь схватить осатаневшую женщину, но Иван Иванович помнил случай с Крутояровым и строго приказал сержанту:

— Не трогать!

Ему просто нужен был свидетель на случай, если Алевтина Кузьминична вновь надумает разыграть сцену попытки изнасилования.

Тюльпанова ослабела и плавно опустилась на пол.

— Не верю... Покажите мне Сашу! Покажите — и я вам всех продам! Отвезите меня к Саше!

— Встаньте. Сядьте на стул и приведите себя в порядок, — приказал Иван Иванович.

Тюльпанова была послушна, как ребенок.

— Принесите ей воды умыться, — попросил Орач дежурного.

Тот, с опаской оглядываясь на арестованную, вышел.

— Хорошо, — сказал Иван Иванович, — я отвезу вас в морг. Но в наручниках. И чтобы без эксцессов. Мне памятна история с Крутояровым.

— Ваш Крутояров дурак и хам! — возразила Тюльпанова.

— Не такой уж он дурак, Алевтина Кузьминична, — не согласился с ней Иван Иванович, — он инстинктивно разгадал вас — и вы с ним расправились так же, как Кузьмаков с Александром Васильевичем. Только там был смертельный исход, а Крутоярова вы лишь травмировали.

— Он получил то, что заслужил! — снова начала закипать Тюльпанова. — Если я и передала лишку, то самую малость. В потемках, пока работал проектор, он меня ощупывал, словно базарную курицу. Единственно, в чем моя вина, — я не сопротивлялась: хочется мужику, думаю, пусть побалует, а я его на этом поймаю. Вернулись в кабинет, он решил, что будет продолжение спектакля, и ко мне. А когда я ему сказала: «Не в то купе сели», он начал меня пугать: показывает рисованный портрет Суслика и говорит: «Сделан по твоим показаниям». А я-то лепила его собственный портрет. И тут меня разобрало...

Когда Орач прихватил одной стороной наручников свое левое запястье, а второе кольцо предложил Тюльпановой, то она неожиданно воспротивилась. Ее широкоскулое лицо покраснело.

— Иван Иванович... Не надо нас обоих. Окольцуйте уж одну меня. Клянусь вам, я смирилась со всем. Если не стало Саши, нет смысла и мне жить.

— Это ж почему? — переспросил Орач.

— Сейчас поймете, — торопливо ответила она, опасаясь, что он не выслушает ее. — Саша был чистый и наивный во всем. И очень ласковый... Месяца через три после нашей свадьбы я поняла, что нашла свое счастье. А через полгода... Саша был как раз в колхозе со студентами, на уборке овощей. Возвращаюсь я домой, отпираю дверь, а у меня в квартире сидят и пьют вино Суслик с Жорой-Артистом. Я остолбенела. Первое мое желание было убежать. Я же о них лет десять ничего не слыхала с тех пор, как уехала из Краснодара. Жора улыбается: «Здравствуй, Крошка». Спрашиваю: «Зачем пожаловали»? А он, как давеча вы, выкладывает фотографии... те, где я... с «шарагой»... И говорит: «А что, если их наклеить на доску объявлений в политехническом институте... Вот будет потеха!» Я понимала, что это не пустые слова, и сразу подумала о Саше. Он же ничего о моем прошлом не знал. Никогда не спрашивал. Любил меня такую, какой я была. А с ним я была хорошей. Поверьте. И вот эти подонки явились, чтобы разбить мое счастье. Я готова была убить их.

— А ваше каратэ?.. Вы же в состоянии справиться с двоими, даже вооруженными, — напомнил Иван Иванович Тюльпановой ее же слова.

— Они не хуже меня владеют всеми приемами... — тяжело вздохнула она и продолжала: — Вот Жора-Артист и толкует: «Есть разговор. Тебе привет от «папы»...

— От «папы Юли»? — уточнил Иван Иванович.

— Да... Страшный это человек. Я испытала на своей шкуре. И вообще...

— Ну и наградила же вас судьба дружками! — покачал головой Иван Иванович.

Он уже не удивлялся очередной откровенности Тюльпановой.

— В тот первый раз Суслик с Жорой ушли, ничего не сказав, — продолжала исповедываться Алевтина Кузьминична. — А через день возвращаюсь с работы — сидят трое. Все, что было у нас с Сашей в баре, вылакали. Жора-Артист с Кузей могут вдвоем выпить целую бочку. «Папа Юля» до такого состояния не напивается. Он всегда настороже, опасается. Никому не верит, даже Суслику и Артисту. «Папа» и говорит: «Муж у тебя — импотент, а ты баба — со вкусом, подберу тебе хорошего мужика». «Никого мне не надо», — отвечаю я. А он смеется. Страшно смеется, одними глазами. Они становятся у него маленькими и острыми. Уставится — аж мороз по коже. Говорит: «Я лучше знаю, что тебе надо. На шахте Три-Новая есть начальник четырнадцатого участка — Пряников. Приведешь его к себе». «Зачем?» — спрашиваю я. «Он на баб охочий, а ты у нас ягодка-малина. И будешь с ним столько, сколько потребуется для дела». Я начала было артачиться, тогда он подошел ко мне медведем... Помню только, как его рука мелькнула у меня перед носом, и я отключилась. Пришла в себя: лежу на полу, а Суслик отливает меня водой.

— Что же вы, Алевтина Кузьминична, так оплошали? — не удержался Иван Иванович. Он помнил, как ловко Тюльпанова расправилась с Крутояровым.

— Иван Иванович, я же всю науку по каратэ получила от «папы Юли». Еще в «шараге» он как-то сказал: «Тебе это пригодится». Потом я поняла, что могу подняться над всеми, и стала заниматься. Он хвалил: «Ты — талант!» Вы не можете представить себе, какая мгновенная реакция у «папы Юли». А в каратэ — это самое важное: опередить противника, не дать ему поймать тебя на контрприеме. Он меня учил, а практику я проходила у себя в станице... Не будь «папа Юля» вором, стал бы чемпионом мира по каратэ. Не смотрите, что ему под шестьдесят, он еще ого-го!.. Итак, я на мокром ковре, а «папа Юля» инструктирует: «Ты к своей подруге Генераловой присмотрись: кадры — дело нужное». С Пряниковым вышло все, как было задумано. Пришел он... пьяный кобель, липнет ко мне, в кровать тянет. А я-то знаю, что в соседней комнате — «папа Юля». Выходит. Похлопал Пряникова по голой спине, сказал какую-то пакость. Тот вскочил: «Кто такой?» А папа Юля: «Хочу дать тебе заработать». Я ушла в ванную, а они быстро нашли общий язык. «Папа Юля» говорит: «Нам на троих — десять кусков на месяц. И устроить на работу. Зарплата — как всем. На кадровичку не скупись, она нужный человек, жена академика, — так что вне подозрений. Анке в месяц — кусок. Двадцать кусков — тебе с директором шахты. У вас будут большие расходы: маркшейдеры, нормировщики, прочие соглядатаи... Ну и те, кто будет вас прикрывать, тоже хотят жить. Помни: щедрость в этом деле хорошо оплачивается. Вложил червонец — вернется сотня». Больше «папу Юлю» я не видела. Шесть лет они меня не беспокоили. Иногда позвонит Жора-Артист: «Не обижай Петеньку». Потом они уволились с шахты. Я вздохнула с облегчением, думала — всё, избавилась. Но двадцать седьмого апреля позвонил «папа Юля»: «Крошка, двадцать девятого возьмешь у Пети машину, загрузишь багажник харчами понажористее и будешь там, где укажет Жора. Только без глупостей и без опозданий. Уходим и даем тебе свободу. Поняла?» Двадцать девятого около трех часов зашел Жора. Сказал, где и когда мне ждать. Предупредил, что один из них останется в городе. «Передашь его своему Тюльпанову. Скажешь: мясник из гастронома «Ленинград»... А все остальное вы знаете, — закончила она.

Иван Иванович не стал надевать на нее наручники. Сергей подогнал машину вплотную к дверям морга, и Алевтину Кузьминичну пропустили вперед. Сергей остался при входе, Иван Иванович шел следом за ней.

Тюльпанов лежал выбритый, в новом костюме. Алевтина Кузьминична подошла к нему, коснулась его руки.

— Извини, Саша, не успела...

Возвращались молча. Тюльпанова сидела рядом с Иваном Ивановичем и даже не пошевелилась. Когда зашли в изолятор, Алевтина Кузьминична сказала:

— Оставьте мне бумагу и ручку, а сами идите отдыхать. Мне надо о многом подумать.

Иван Иванович вызвал конвойного и передал ему арестованную. Когда Орач был уже у порога, она повернулась к нему и срывающимся голосом проговорила:

— Простите меня, если можете...

— Не мне вас судить, — ответил он.

— Спасибо. — Тюльпанова вдруг схватила его руку и поцеловала.

Конвойный равнодушно наблюдал за этой сценой. За годы работы в изоляторе он насмотрелся всякого.

Утром, когда Иван Иванович умылся и сел за стол завтракать, позвонили из следственного изолятора.

— Товарищ подполковник, у нас беда: ночью перерезала себе вены Тюльпанова.

— Как это произошло? — после минутного молчания спросил он.

— Вечером что-то писала. Потом легла спать. А на побудку не встала.

— Врача вызвали?

— Вызвали. Но тело уже холодное.

Иван Иванович выругался:

— Откуда у нее бритва?

— Понятия не имею. Она тут оставила записку: «Ивану Ивановичу Орачу, лично».

— Прочтите мне ее.

— «У папы Юли» лежка в Шиткинском леспромхозе, где-то на валке. А у Суслика в Краснодаре тетка. «Шарага» собиралась у нее. По суду квартиру у нее отобрали, но она после срока поселилась где-то неподалеку от города. А еще к вам просьба: похороните меня в одной могиле с Сашей. Спасибо за все. Алевтина».

1982

Примечания

1

Речь идёт о романе Олеся Гончара «Знаменосцы». — Прим. Tiger’а.

2

Муляка — слой ила на дне ручейка. — Прим. Tiger’а.

Content

Пеунов Вадим Константинович Последний шанс

Вадим Пеунов Последний шанс Роман

Чужая потеря не приносит счастья

Фунт любви и лиха

Вера живет нашей надеждой

Жестокая истина

Всякая вина — виновата

Непростительное варварство

Когда хорошее хуже плохого

Не верь речам — верь очам

Чтоб заискрило, нужно кресало

У этой загадки — другая отгадка

Две воли — две доли

Примечания