Джек Джордан

Не навреди ему

Jack Jordan

Do No Harm

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2022 Jack Jordan

This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Сандра Джеррад,

я бесконечно вдохновляюсь матерями, готовыми на все ради детей, как ты была готова ради меня. Эту книгу невозможно было бы представить без тебя

Прежде всего не навредить.

Гиппократ

Прежде всего, не навреди.

Клятва Гиппократа, наши дни

Врачи сталкиваются с психическими заболеваниями… Поэтому не слишком увидивительно, что некоторые черты психически нездоровых людей присутствуют у тех, кто поднялся на вершину нашей профессии.

Дж. Пегрум и О. Пирс, Королевский колледж хирургов, август 2015

Часть первая

1

Анна

Четверг, 4 апреля 2019 года, 16:32

У меня на шее кровь.

Крошечная точка, не больше веснушки. Совсем незаметная на фоне более важных вещей. Передо мной человек, плоть рассечена, видны кости: черные, в запекшихся пятнах легкие разошлись в стороны, обнажив сердце. Кровавое месиво, а я только и думаю, что об этой крошечной точке.

Перекладываю лезвие из левой руки в правую и вращаю кистью, пока не слышу приятный хруст под кожей. Здесь так тихо, что от холодной плитки на стенах отражается слабое эхо этого звука.

Все присутствующие наблюдают за мной, оценивая твердость моей руки, блеск скальпеля под ярким светом люминесцентных ламп. Кровь окрасила кончик лезвия в розовый. Несмотря на давление, ладони у меня сухие, а скальпель твердо лежит в руке. Но внутри, под слоем форменной одежды, сердце у меня колотится так, что я едва ли не пробую его на вкус.

Но сердце Питера холодное как лед.

Коронарное шунтирование мистера Даунинга шло как по маслу, а потом что-то случилось. Я открыла грудную клетку скальпелем, потом пилой, с помощью шунтов, изготовленных из бедренных вен, шунтировала закупоренные артерии, чтобы кровь начала поступать к мышце сердца. С аорты снят зажим, кровообращение восстановлено, удален холодный раствор калия, который использовали для прекращения сокращений сердца во время операции, и теперь оно должно ожить.

Я смотрю вниз, в его рассеченную грудную клетку, и жду спазма, судороги, первого удара, который станет признаком жизни.

Ничего не происходит.

– Отодвиньте легкие, пожалуйста.

– Отодвиньте легкие, – повторяет доктор Бёрке.

– Верните на аппарат.

– Возвращаем на аппарат, – откликается Карин со стойки перфузиолога.

Я передаю скальпель помощнице и жду в оглушающей тишине. Когда сердце снова подключено к аппарату искусственного кровообращения, я чувствую, что напряжение утекает из комнаты, как жаркий, затянувшийся вздох.

– Дадим ему время, – говорю я, пережимая аорту, – оно, бедное, наверное, совсем вымоталось.

– Как и все мы, – острит доктор Бёрке, ободряюще подмигивая мне поверх очков.

Он так проявляет заботу, но мы оба знаем, что помочь мне не может никто. Каждая операция – коллективная работа, вплоть до этого момента. Доктор Бёрке занимается препаратами, дыхательной трубкой, следит за показателями; Карин сидит на аппарате искусственного кровообращения; хирург на другом конце подготавливает бедренные вены для трансплантации; у каждого специалиста есть помощники. Возле меня стоит Марго, подает инструменты и тампоны. Но когда дело касается сердца, ответственность только на мне.

По спине у меня пробегает волна жара, между лопатками покалывает.

Сосредоточься.

Я осматриваю грудную полость. Операцию технически сделали хорошо, чисто, шунты пришили надежно. Мы даем сердцу возможность восстановиться, вливаем целый «коктейль» препаратов, чтобы симулировать электрическую активность, ищем метаболические нарушения или что-то, что могли пропустить. Я проверяю, перепроверяю и довожу до совершенства проделанную работу, надеясь, что совершила какую-то ошибку, которую смогу исправить. Ничего не помогает.

Бросаю взгляд на часы на стене. Стремительно приближается конец четырех часов, в течение которых сердце можно держать на аппарате без повреждений. Каждую следующую секунду можно считать очередным гвоздем, забитым в гроб пациента.

Губу у меня покалывает от стекающего пота. Приходится сдерживать желание вытереть ее, повторяя про себя совет моего наставника.

«Никогда не показывай, что нервничаешь. Если ты запаникуешь, запаникуют они. Нельзя привести корабль в гавань, если вся команда попрыгала за борт».

Я сжимаю сердце в руке, сжимаю и разжимаю в том ритме, в котором оно так долго билось раньше, и осторожно кладу его в грудную клетку. Плоть стала ярко-розовой и странным образом выглядит симпатично, как щека, порозовевшая на морозе.

– Попробуем в последний раз, – говорю я и слышу, как струится между слов их настоящий смысл.

Я медленно протягиваю руку, стараясь продлить жизнь пациента как можно дольше, и снимаю зажим с аорты. В сердце струится река крови.

Но ничего не происходит.

Я несколько раз сжимаю сердце рукой, но даже без раствора калия оно кажется странным, холодным; влажным и скользким, как свиная морда.

Давай, Питер.

Плечи у меня напрягаются, я склоняюсь над столом и со всей доступной мне силой пытаюсь вручную запустить сердце. Лицо у меня покрывается потом; Марго молча появляется рядом и промокает каждую каплю.

Я не знаю, сколько времени прошло – минута, десять минут, но, когда я поднимаю глаза от грудной клетки, тяжело дыша в маске и с блестящим от пота лицом, понимаю, что вся команда смотрит на меня и в их глазах читается жалость. И тогда до меня доходит.

Это сердце больше никогда не будет биться.

Стресс пульсирует и отдается болью в глазах, мышцы плеч свело спазмом. Я смотрю на свои руки. Они дрожат, болят оттого, как сильно я сжимала сердце, и я делаю крошечный вдох.

– Отключайте аппарат.

Карин кивает и отводит взгляд. Сегодня умрет человек, и мы будем руководить этим процессом. Я отдам приказ. Она щелкнет переключателем.

– Аппарат отключен, – сообщает она.

– Легкие, пожалуйста.

– Легкие, – повторяет доктор Бёрке.

А потом мы ждем.

Аппарат искусственного кровообращения отключается. Кровь уходит из трубок и возвращается в кровеносную систему пациента. А потом происходит неизбежное: монитор показывает прямую линию замершего сердца. Этот звук отдается в каждом из нас, визгливым эхом ударяется о стены операционной, отражается от каждого аппарата и каждого стального инструмента.

Я смотрю на часы на стене.

– Время смерти 16:53.

2

Анна

Четверг, 4 апреля 2019 года, 17:10

– Мои соболезнования.

Хирург послабее мог бы в этот момент разглядывать свои ботинки. Если эгоизм не позволил бы ему выдержать взгляд родственника умершего пациента, разбивающий сердце. Но я не отвожу глаз от лица миссис Даунинг и вижу всё: почти беззвучный вскрик, когда на нее обрушивается удар, блестящую пленку слез, застлавшую глаза. Медсестра Вэл из кардиологического отделения рядом со мной нервно дергается.

Я познакомилась с миссис Даунинг, когда они с мужем пришли ко мне на первичную консультацию, и смотрела ей вслед, когда она выходила из кабинета полным надежды упругим шагом. Это должна была быть стандартная процедура; риск, что Питер не вернется домой, был очень невелик. Моя репутация и опыт помогали ей крепко спать по ночам; моя репутация и мой опыт убедили ее мужа подписать документы перед операцией. Как только пройдет шок, она меня за это возненавидит.

– Он страдал? – спрашивает она прерывающимся голосом.

– Нет. Он ничего не почувствовал.

Наверное, она думает, что я бесчеловечная, раз могу твердо смотреть ей в глаза, но у меня просто было много практики. За годы работы я научилась не проявлять в разговоре с родственниками пациентов слишком много сочувствия, чтобы они не сочли это снисходительностью, или грусти, чтобы не перепутали с чувством вины. Если бы я слишком широко улыбнулась, когда подходила к миссис Даунинг, это подарило бы ей ложную надежду. Профессия кардиохирурга означает умение не только чинить сердца, но и разбивать их.

– Миссис Даунинг, – говорю я спокойно, осторожно отстраняясь от ее горя, – Вэл, моя коллега, расскажет вам, что делать дальше, и ответит на любые вопросы. Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к ней.

Вэл берет миссис Даунинг за руку и мягко отводит ее к стулу; ей удается не дать ей разрыдаться, пока я не закрою за собой дверь и не позволю себе расслабить по-британски «застывшую» верхнюю губу.

Закрываю глаза и, перед тем как пойти в раздевалку, делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я уже давно не теряла пациента, сегодня это случилось впервые за долгое время, и внезапно меня охватывает страх, что это может быть началом длинной цепочки ошибок, но я сразу же отмахиваюсь от этой мысли.

Это первое поражение в длинной череде побед. Помни об этом.

Но я уже знаю, что мне не удастся выбросить операцию из головы – то ли привычка, то ли естественное желание исправить недостатки.

Я захожу в раздевалку, стягивая с себя форму. Переодеваюсь, погрузившись в свои мысли.

– Вы в порядке?

Марго стоит возле своего шкафчика, соседнего с моим, и стягивает волосы в хвост. Ей пора бы подкрасить корни.

– В порядке.

Я снова прокручиваю в голове операцию, деталь за деталью, до того момента, как сердце мистера Даунинга перестало работать. Очевидно, сейчас мне не так хорошо, как обычно, удается прятать свои мысли. Есть такое свойство у ошибок: они ударяют в твою броню, обнажая едва заметные уязвимые участки под ней.

– Вы сделали все, что могли.

– Знаю, – лгу я. – Спасибо.

Я чувствую, что ее взгляд задержался на моем лице. Говорю ровным безапелляционным тоном. Без эмоций. Наверное, она считает меня черствой. Возможно, так и есть.

Я чувствую нечеловеческое равнодушие перед тем, как назвать время смерти. Копаясь в чьей-то грудной клетке, я не испытываю никаких эмоций, как электрик, меняющий проводку. Я не думаю о том, кто лежит под хирургической простыней, или о членах его семьи, которые сидят перед операционной и ждут, чтобы их мир пришел в равновесие или схлопнулся. В противном случае я бы сошла с ума. Только когда я выхожу из операционной, на меня наваливается груз последствий, и весь оставшийся вечер я раз за разом проигрываю свои действия в голове.

– Готовы к субботе? – спрашивает она небрежно.

Я забыла. Отвлеклась на операцию мистера Даунинга. В одно мгновение меня снова наполняет тревога.

Через два дня мне предстоит самая важная операция за всю мою карьеру: шунтирование трех коронарных артерий Ахмеда Шабира, члена парламента от Рэдвуда и, если верить слухам, будущего лидера партии лейбористов. Посвященные, которым нельзя разглашать информацию, чтобы не повлиять на результаты будущих выборов, называют его «Пациент Икс». Неповторимые ощущения: размахивать скальпелем, зная, что от тебя зависит судьба потенциального премьер-министра.

– Конечно.

У Марго звонит телефон. Она бросает взгляд на экран и бросает телефон в сумку, оставляя звонить дальше. Я замечаю имя – «Ник», – прежде чем телефон исчезает в ее шкафчике, и достаю из сумки свой, чтобы перечитать нашу с Заком переписку.

Зак

Пожалуйста, я не хочу ехать. Ты обещала, что поедешь со мной.

Он отправил это в обед. Мой сын должен был сидеть и играть, а вместо этого нервничал и писал мне. Я ответила ему между операциями, и от чувства вины меня начало тошнить так, что я оставила свой обед нетронутым.

Я

Я больше всего на свете хочу поехать с тобой в путешествие, но у меня есть очень больные пациенты, которым нужна моя помощь. Мы поедем куда-нибудь летом, вдвоем. Придумай, куда хочешь поехать, и я начну все организовывать. Целую.

Зак

Они всегда для тебя важнее.

Я не знала, что на это ответить.

– Планы на вечер?

Марго скручивает сигарету, облизывает кончиком языка край бумажки, складывает ее и кладет себе за ухо.

Она уже несколько раз пыталась навязаться мне в подруги, как будто поставила себе такую задачу и теперь хочет этого добиться. Но я не мешаю рабочие отношения с личными симпатиями. Если коллеги становятся слишком близки друг другу, неизбежно возникают ошибки. В операционной нельзя расслабляться. Гораздо лучше, если все настороже.

Я надеваю куртку, которую достала из шкафчика.

– Особенно никаких. Мой брат завтра повезет моего сына и свою дочь в Корнуолл на пасхальные каникулы, так что хочу провести вечер с сыном перед его отъездом.

Она прекрасно знает, что за жизнь у медицинского работника в Англии, и не спрашивает, почему я не еду с ними. По крайней мере за это я могу быть ей благодарна.

– Как он, справляется?

Моя рука, застегивающая молнию на куртке, замирает на полпути.

– Что, простите?

Глаза у нее расширяются оттого, каким резким внезапно стал мой тон. Я достаю сумку из шкафчика и с силой захлопываю дверцу.

– Это личное, – отрубаю я и иду к двери. – До завтра.

– Ну да, – грубо отвечает она и произносит себе под нос: – Сучка.

Я задерживаюсь у двери, чувствуя, что на языке скопилась уйма непроговоренных слов, а потом закрываю ее за собой с мягким щелчком.

У своей машины я замираю.

В искаженном отражении в стекле мое лицо напоминает череп: темные, с залегшими тенями глазницы; острые скулы и выпирающий подбородок.

Ну и кому ты теперь будешь нужна?

Я забираюсь в машину и бросаю сумку на пассажирское сиденье. Мотор заводится с утомленным ворчанием, и из вентилятора вырывается еле теплый воздух, отгоняя туманную дымку, которой покрыто лобовое стекло. Я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза.

Зак уже, наверное, поужинал и растянулся на диване перед телевизором, а Пола убирает кухню и делает другие дела, которые возникают по ходу. Если бы раньше, когда мы жили в Лондоне, кто-то из соседей предложил бы забрать Зака из школы и сложить посуду в посудомойку, я бы закрыла дверь у него перед носом и накинула бы цепочку. Удивительно, какие чудеса творят несколько километров расстояния и полное отчаяние.

Я сижу впервые за шесть часов и чувствую каждый сустав. При мысли о том, что надо еще погулять с собакой, прихожу в ужас, но потом вспоминаю мордочку Мишки, и у меня сжимается сердце. Зак всегда мечтал иметь собаку, и, купив ее, я надеялась, что мое отсутствие будет менее заметным. Это просто добавило еще одно имя в список тех, чье доверие я обманула.

Я думаю о своем изможденном лице в отражении на стекле и опускаю козырек, чтобы получше его рассмотреть. Лицо под тонким слоем косметики кажется бледным и измученным, вокруг глаз залегли темные тени. Белки глаз порозовели, а губы, наоборот, совершенно бесцветные. Я натягиваю кожу кончиками пальцев, чтобы повернуть время вспять, и замираю, заметив его.

Пятнышко крови, оно по-прежнему у меня на шее.

Я в панике начинаю скрести кожу ногтями, пока на ней не появляется ярко-красное пятно, и чувствую, как под пальцами возбужденно стучит пульс. Кровь засохла, превратилась в корку и отходит хлопьями. Когда мне удается ее отскрести, на коже остаются длинные неровные царапины. Я закрываю глаза и снова откидываюсь на сиденье.

Снова этот зуд.

Не могу от него отвязаться с тех пор, как не запустилось сердце. Он как червяк, который не переставая шевелится у меня в мозгу и отнимает способность сосредоточиться. Я с усилием открываю глаза. И снова встречаюсь взглядом с изможденной женщиной в зеркале.

Я отклеиваю полоску накладных ресниц с правого глаза, обнажая почти лысое веко. На нем – одна-единственная невыдернутая ресница.

Мне уже несколько недель удавалось не поддаваться этому желанию. Сидя на диване по вечерам, я выдергивала ниточки, ковыряла заусенцы до крови – все что угодно, лишь бы не делать то единственное, что меня успокаивает: эта мания преследует меня, сколько я себя помню.

Я чувствую, как начинает покалывать кончики пальцев, когда я представляю, как поднимаю их к глазам. Сжимаю кулаки, чтобы раздавить эту потребность, и случайно сминаю накладные ресницы в ладони. Я ругаюсь себе под нос и пытаюсь расправить ресницы, но это уже бесполезно – они погнулись, как лапы мертвого паука, который навсегда застыл в своей паутине. Снимаю ресницы с другого глаза, скатываю из обеих полосок шарик и бросаю под пассажирское сиденье.

Потребность никуда не делась. Я закатываю рукав куртки и смотрю на волоски на своей руке. Светлые, ломкие, некоторые растут под странным углом, некоторые расщепились на два из-за того, что их постоянно выдергивают с корнем. Если уж и дергать, то на руке, говорю я себе. Проще спрятать. Не так унизительно. Но это не то.

Осторожно подношу руку к глазам, как будто надеясь обмануть саму себя, и чувствую ресницу между пальцев. Потребность растет, и я уже не могу думать ни о чем другом: навязчивая мысль как опухоль в мозге. Я катаю ресницу между пальцами, наслаждаясь моментом, чувствую, как кружится голова, внутри которой происходит финальная схватка, и, наконец, сдаюсь: дергаю. Едва слышный хлопок, и мгновенное облегчение. Меня охватывает чувство умиротворения. Завершаю ритуал, положив ресницу на язык.

Я вздрагиваю, когда начинает звонить телефон, и мельком ловлю свое отражение в зеркале. Щеки у меня возбужденно порозовели, и мне так стыдно, что я не могу заставить себя встретиться с собой взглядом.

Я фрик. Я просто больная, я извращенка.

Я глотаю ресницу и достаю из сумки телефон, на экране имя Адама. Отвечаю через гарнитуру и выезжаю с парковки.

Надо просто добраться до дома.

– Привет, – говорю я, все еще не успокоившись.

– Привет, как дела?

– Все хорошо. У тебя?

– Все нормально. Только что приземлился в Амстердаме, у меня тут встреча. Хотел узнать, все ли в порядке.

Долгая, напряженная пауза. Мы сказали друг другу пару слов, а я уже чувствую, как нахохлилась. Я выезжаю на дорогу. Всего пара поворотов, и я дома.

– Ты за рулем?

– Я только вышла с работы. Тебе что-то нужно?

Останавливаюсь на пешеходном переходе, Адам мнется на другом конце провода. По переходу ковыляет женщина, скрючившись над своими ходунками, с жестким выражением на лице, подставленном холодному ветру.

«Это твое будущее, – произносит голос у меня в голове. – Иссохшая, одинокая».

Я до хруста стискиваю зубы.

– Мой адвокат хочет пересмотреть сумму, – наконец произносит Адам.

Руль скрежещет под моими пальцами, я вжимаю педаль газа в пол. Мотор ревет так внезапно, что женщина вздрагивает, уже стоя на противоположном тротуаре.

– Нет, это ты хочешь пересмотреть сумму.

– Прости, Анна.

– Если ты увеличишь сумму, мне придется продать дом, ты же знаешь. Зак и так плохо справляется со всеми этими переменами.

– У меня нет денег.

Я насмешливо фыркаю.

– Тут ни у кого нет денег.

– Нет, у меня прямо вообще нет денег.

Я сворачиваю с главного шоссе на Проспект, длинную извилистую дорогу с большими частными домами по сторонам. Мой дом стоит в изгибе дороги, в конце собственного переулка, в стороне от улицы. Рядом только дом Полы и маленький участок леса между домом и территорией больницы. Подумать только, мы с Адамом переехали сюда чуть больше года назад, завороженные возможностью бродить по длинным садовым дорожкам в нашем маленьком убежище в стороне от проторенных троп, думая, что переезд из Лондона в пригород сможет нас спасти.

– Мы затем и платим нашим адвокатам целое состояние, чтобы они обсуждали это вместо нас, – говорю я, сворачивая в переулок. – Ты обещал, что разводом будут заниматься они, а мы посвятим свое внимание Заку.

От дна машины отскакивает гравий. Слева от меня живая изгородь, справа перелесок, впереди медленно вырастает из-за деревьев крыша моего дома.

– Адвокат пытался с тобой связаться, Анна. Ты не отвечала.

– Господи, Адам, я пытаюсь полноценно работать и быть матерью-одиночкой одновременно. Мог бы это учесть.

У подъездной дорожки я резко давлю на тормоз.

Адам продолжает меня уговаривать, но я его не слушаю, потому что теперь все мое внимание сосредоточено на припаркованных у дома фургонах. Дверь дома открыта настежь и слегка колышется на сквозняке, и, присмотревшись, я вижу, что за окнами мелькают тени.

В моем доме чужие люди.

3

Анна

Четверг, 4 апреля 2019 года, 18:02

Я так резко вдыхаю, что чуть не начинаю кашлять. Услышав, что слова застряли у меня в горле, Адам спрашивает:

– Что такое?

– У нас в доме приставы!

– Что?

– Приставы! Фургоны, люди в доме…

– Ты уверена? Кто их впустил?

– Какая разница? У тебя что, настолько нет денег?

– Так, не паникуй, все будет нормально. Я об этом позабочусь. Я все ула…

Я вешаю трубку, поднимаю ручник и выбираюсь из машины в каком-то тумане. Мотор все еще работает, водительская дверь остается открытой, а с приборной панели доносится слабый писк. Но я думаю только о Заке – он сейчас сидит и смотрит, как чужие люди громят его дом, унося за порог все наши пожитки предмет за предметом, и его глаза наполняются слезами.

Господи, Пола просто взяла и впустила их. Она слишком добрая, себе же во вред. Таков порядок, да? Если им удалось попасть внутрь, все по-честному, они заберут все ценные вещи. Им все равно, что здесь принадлежит Адаму, а что мне.

Двое в темных комбинезонах выходят на подъездную дорожку и направляются к одному из фургонов.

– Постойте!

Они продолжают говорить между собой на незнакомом мне языке, обходя фургон. Я иду к ним и стучу того, кто стоит ближе ко мне, по плечу.

– Извините!

Незнакомец оборачивается. Он молодой и симпатичный, у него карие глаза и темная щетина на щеках. Он злобно что-то бормочет и снова поворачивается ко мне спиной. Когда он говорит, мне на щеку падает маленькая капля слюны. Я стираю ее рукой и вытираю ладонь о штанину.

– Послушайте, я не знаю, что происходит, но это не имеет ко мне никакого отношения. Мы с мужем разводимся. Он здесь больше не живет, и все его вещи увезли, когда он… Вы вообще слышите меня?

Они продолжают говорить и смеяться, повернувшись ко мне спиной. Даже если они не понимают по-английски, это не повод меня игнорировать. Я уже собираюсь на них наорать, но вздрагиваю, услышав дрель. Я резко оборачиваюсь.

Дрель работает в моем доме.

Я бросаюсь к двери, чувствуя, как сердце застряло где-то в горле, и вижу, что ковры застелены пластиком. Незнакомцы сминают его своими ботинками, забираясь ко мне на кухню, в гостиную, обходя друг друга на ступеньках лестницы. Повсюду люди: коротко стриженные, широкоплечие, в черных перчатках, с татуировками, выглядывающими из-за воротников. Мысль о том, что они роются в наших вещах, настолько невыносима, что я едва успеваю подавить рыдания.

Я переступаю через порог и, заметив что-то боковым зрением, отшатываюсь в сторону. Со стремянки на меня смотрит сверху вниз человек с дрелью в руке.

Он крепит к стене нечто вроде маленькой камеры.

Я собираюсь что-то сказать, но тут глаза мне застилает мощная плотная пелена штукатурки, осыпающейся со стены. Я, спотыкаясь и закашлявшись в ладонь, иду в прихожую, а за моей спиной начинает реветь дрель.

– Зак? Зак?

У меня пыль в глазах, их режет каждый раз, когда я моргаю. За пеленой слез я различаю крупную фигуру человека, который спускается по лестнице. Каждый его шаг отдается скрипом ступеней.

Сколько их здесь вообще?

– Пола? – мой голос тонет в звуке дрели. – ПОЛА?

Я тру глаза и морщусь, когда пыль въедается глубже. У меня по щекам катятся слезы и затекают под подбородок, когда я поворачиваю лицо в сторону кухни. Мишка должен был залаять. Почему он не лает?

– Зак? – кричу я в тот самый момент, когда стихает шум дрели. Мой голос разносится по прихожей и стремится вверх по лестнице на второй этаж. В нем явственно звучит ужас, даже когда он превращается в эхо.

Пола, наверное, отвела Зака к себе. По крайней мере, ему не придется смотреть на…

– Доктор Джонс.

Я, тяжело дыша, разворачиваюсь к двери, ведущей в гостиную.

– Зайдите к нам, – произносит голос в гостиной.

Это наглое приглашение зайти в мою собственную гостиную излечивает всю мою душевную муку. Теперь мое тело пульсирует злостью, в груди копится яростный жар, пока я не покрываюсь потом в своей куртке. Я быстрым движением вытираю глаза и иду в гостиную.

На меня смотрят трое мужчин. Двое сидят на диване и один – в кресле, каждый держит в руках одну из моих кружек.

– Присядьте, – говорит тот, что сидит в кресле, тем же спокойным тоном. Двое других не отрываясь смотрят на меня с дивана.

– С кем, по вашему мнению, вы разговариваете таким тоном? Вон из моего дома!

– Сядь.

Его глаза полны такой убедительной злобы, что я вздрагиваю, когда встречаюсь с ним взглядом. Я в такой ярости, что меня трясет, и тем не менее я послушно опускаюсь в свободное кресло у камина.

Человеку в кресле около сорока, у него темные волосы с проседью. Костюм и рубашка кажутся слишком тесными для его мускулистого тела. Те, что сидят на диване, немного моложе и покрыты татуировками. У одного из них выбритая голова и тяжелая челюсть, у другого коротко стриженные светлые волосы и следы от прыщей на щеках. Над их головами из угла комнаты за мной наблюдает крошечная камера. Если бы не заходящее солнце в окне напротив, лучи которого отразились от линзы, я бы ее даже не заметила.

Я поворачиваюсь в кресле в поисках других камер и вижу еще одну в противоположном конце комнаты. Она белая, размером с кончик моего пальца и так незаметно сливается с белой стеной и потолком, что я бы не смогла ее рассмотреть, если бы не знала этот дом как свои пять пальцев.

Это не приставы.

– Они здесь в каждой комнате, – говорит человек в кресле.

Все в нем подавляет – от низкого резкого голоса до массивной фигуры, которая едва помещается в кресле. Но доминируют глаза – холодные, пронзительно-голубые, такие светлые и страшные, что я съеживаюсь в кресле.

– Что происходит? – спрашиваю я гораздо менее уверенно. – Где мой сын?

Он наклоняется вперед, чтобы поставить на стол кружку. Я пью из этой кружки каждое утро. Зак раскрасил мне ее сам в подарок на день рождения два года назад. «Самой лучшей мамочке», со звездами и неровными сердечками, с подписью и датой внизу. У меня в горле встает ком.

– Я сейчас скажу кое-что чрезвычайно важное. Не буду повторять дважды, так что слушайте внимательно, не пропустите ни одного слова.

Я открываю рот, чтобы возразить.

– Ваша соседка мертва.

Он так просто это произнес, что я не сразу понимаю ужасное значение его слов. Но когда до меня доходит, это как удар в висок. В мозгу у меня начинает верещать тонкий свисток.

– Ваш сын у нас.

4

Анна

Четверг, 4 апреля 2019 года, 18:27

Я застываю в кресле, глядя на этих людей.

На короткое мгновение все замирает. В моем сознании – кристальная пустота. Сердце глохнет с болезненным толчком. Воздух застывает в легких. А потом все снова разом обрушивается на меня. Я делаю отчаянный, гортанный вдох, а слезы разъедают мне глаза.

Это неправда… Этого не может быть…

– Доктор Джонс, сосредоточьтесь. Это важно.

Я покорно киваю, одна-единственная слеза ползет по моей скуле.

– Ваш сын в безопасном месте, с ним не случится ничего плохого, если вы будете делать, как мы скажем.

Этот человек, которого я вижу впервые, использует против меня мои же методы. У него тот же тон, которым я говорю родственнику пациента, что пациент умер: сочувственный, но твердый. Мои соболезнования.

– Нужно выполнить одно простое задание, и вам вернут его в целости и сохранности.

У меня подпрыгивает сердце, с такой силой и быстротой, что грудь отзывается болью.

– За… задание? – спрашиваю я хриплым от страха голосом.

– Через два дня вам нужно будет убить Ахмеда Шабира на операционном столе.

У меня отказывает желудок. Меня сейчас стошнит. Перед глазами круги. Я хватаюсь за подлокотники кресла и вжимаю ступни в ковер, отчаянно пытаясь обрести почву под ногами.

– Если вы кому-то об этом расскажете, ваш сын умрет. Если во время выполнения задания вас разоблачат, ваш сын умрет. Если вам не удастся убить пациента, ваш сын умрет вместо него.

Двое на диване смотрят на меня так внимательно, что я буквально чувствую, как меня прожигают их взгляды, но не могу отвести глаз от человека в кресле. Он просит меня сделать невозможное. Не только с этической, но и с практической точки зрения. Но при мысли о том, что он сделает, если я не выполню его задание, глаза у меня снова наполняются слезами. Я хочу спросить, зачем ему это нужно, но он меня опережает.

– Мы поменяли замки, так что можем войти и выйти из дома, камеры будут следить за вашими действиями круглые сутки. Это телефон, по которому мы свяжемся с вами, чтобы сообщить дальнейшие шаги.

Я смотрю на журнальный столик как в тумане. На нем лежит связка новых ключей, дешевый предоплаченный телефон и два аккумулятора.

– Это для вашего личного телефона и для рабочего, – говорит он, проследив за моим взглядом. – Чтобы отслеживать ваши передвижения и ваши разговоры.

Я слышу голоса с подъездной дорожки и оборачиваюсь. Двое, которых я увидела первыми, копаются в моей машине.

– Ставят трекер, – говорит он. – Мы узнаем, если вы попытаетесь его убрать.

Это все неправда, думаю я и замечаю, что слегка раскачиваюсь, сидя в кресле. Я прикусываю щеку с внутренней стороны, чтобы почувствовать что-то, кроме чудовищной боли в грудной клетке.

– Мы будем следить за каждым вашим действием, – продолжает он, опуская руку во внутренний карман пиджака. – И уверяю вас: если вы совершите ошибку, то сильно пожалеете об этом.

Он достает руку и с еле слышным звяканьем кладет на журнальный столик пистолет.

– Помните, доктор Джонс: простое задание, и все это исчезнет, как страшный сон.

Смотрю на ствол пистолета, лежащего передо мной, и внешне я мертвенно неподвижна. Но сознание мое превратилось в хаотичную мешанину эмоций. Глаза у меня наполняются слезами от бессилия и потом так же резко высыхают, когда гнев начинает жечь меня изнутри. Я чувствую головокружение и при этом ясно различаю каждый звук. Мой мозг атакуют хаотичные противоречивые мысли.

А потом, совершенно внезапно, удивляю всех, кто находится в этот момент в комнате. Я начинаю смеяться.

Я смеюсь, пока по лицу у меня не начинают течь слезы и становится трудно дышать. Я чувствую, как сильно покраснела. Человек в кресле, двое на диване смотрят на меня в гробовой тишине.

– Вы шутите, – говорю я, вытирая слезы.

Они продолжают смотреть, не произнося ни слова.

Я мгновенно замолкаю.

– Где он? – в панике спрашиваю я, дико глядя на них. – Где Зак?

Они смотрят на меня в мрачном молчании.

– Зак? – кричу я в сторону прихожей, медленно отрывая взгляд от человека в кресле. – Зак?

Я вскакиваю на ноги, инстинктивно бросаюсь к лестнице и бегу наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Добравшись до второго этажа, спотыкаюсь и падаю. В дверях моей спальни смеется, спускаясь со стремянки, человек – он только что повесил на стену камеру. У него в руках еще одна, и я смотрю на маленькую белую линзу, на красный и синий провода, свисающие сзади.

– Зак?

Я поднимаюсь на ноги и бегу по коридору к его спальне, в углу которой стоит еще один человек, тестируя камеру.

– Вон отсюда!

Он вздрагивает и резко поворачивается. Увидев выражение моего лица, он опускает глаза в пол и, бормоча что-то на своем родном языке, проходит мимо меня к лестнице.

Мою грудь наполняет знакомый запах Зака. В его комнате чисто, только кончик пижамной футболки торчит из корзины для грязного белья. Меня охватывает сильное желание зарыться в нее носом и вдыхать.

Зака здесь нет.

Внезапно меня оглушает его отсутствие. До этого момента я не до конца это осознавала, но сейчас при виде его комнаты, его игрушек, пижамы, которую я сняла с него сегодня утром, меня оглушает. Его правда здесь нет. Отчаянный звук, то ли всхлип, то ли вопль, резонирует у меня в горле.

Нет. Не может быть.

Я захлопываю за собой дверь и мечусь между комнатами, в яростной панике выкрикивая его имя и лавируя между людьми, заполонившими мой дом, игнорируя то, как они смеются надо мной. На меня волнами накатывает тошнота. Я бегу, потом замираю, ощущая, как нарастает чувство, что меня вырвет, а кислота жжет горло. Скатываюсь вниз по лестнице и влетаю на кухню.

На сушилке должны стоять кастрюли, сковородки и тарелка с приборами, которыми Зак пользовался за ужином. Но поверхность чистая, я вижу пятнышки засохшего джема возле тостера, где я в спешке лепила нам завтрак.

– ЗАК?

Слышу собственный рев в ответ. Я стою посреди кухни, грудь у меня вздымается и опускается.

В соседнем доме. Они, наверное, в соседнем доме.

Я выбегаю в прихожую и бросаюсь к входной двери мимо человека на стремянке. Он что-то кричит мне вслед. Я надеюсь, что он свалится и раскроит себе череп о собственные инструменты.

Прохладный воздух сразу высушивает слезы на моем лице. У меня в машине сидит человек, он отгоняет ее, чтобы могли проехать фургоны, а другой на пассажирском сиденье роется в моей сумке. Все происходит так быстро, что я хочу крикнуть им, чтобы они подождали немножко, пока я наконец пойму, в чем здесь дело.

Я бегу по подъездной дорожке, потея в своей куртке, потом через лужайку Полы к двери ее дома и начинаю колотить по ней кулаками.

– Зак? Пола?

Не дождавшись ответа, придвигаю к себе один из горшков с лавровыми деревьями, которые стоят по бокам от входа. На ноги мне сыплется земля, я роюсь в горшке в поисках второго ключа. У меня кружится голова, и я пытаюсь собраться, встав на четвереньки на крыльце и дрожа от холода.

Держись.

Открыв глаза, замечаю, как блестит ключ в горшке с землей.

Я выкапываю его и поднимаюсь на ноги. Руки у меня покрыты землей, колени грязные. Меня так сильно трясет, что не сразу удается вставить ключ в замочную скважину, и я поворачиваю его с такой силой, что, боюсь, он сломается в замке.

Дверь распахивается.

– Пола?

Я жду, когда она отзовется, когда Зак выбежит из-за угла меня встретить, а рядом с ним будет восторженно подпрыгивать Мишка.

В доме стоит звенящая тишина.

Я бегу проверять комнаты, сначала кухню, потом гостиную и останавливаюсь у камина, чтобы перевести дыхание. В доме по-прежнему оглушающе тихо.

Их здесь нет, но, даже несмотря на все свидетельства, это никак не укладывается у меня в голове. Если я буду искать дальше, бежать дальше, я найду их целыми и невредимыми. Это не может быть реальностью. Я трясусь всем телом, мне больно дышать, больно думать, потому что каждая новая мысль переполняет мой мозг настолько, что я не могу дальше думать и трясусь еще сильнее. Я стою посреди гостиной почти с минуту и смотрю на фотографию на каминной полке. На ней Пола со своей дочерью.

Может, они пошли гулять с Мишкой, чтобы быть подальше от всего этого? Это похоже на Полу.

Но разве она не позвонила бы мне?

Я инстинктивно хлопаю себя по карману в поисках телефона, и у меня падает сердце, когда я вспоминаю, что оставила его в сумке. В той самой сумке, где копался один из незнакомцев у меня на подъездной дорожке.

По оставленной мною же дорожке из земли я возвращаюсь к двери и снова бегу по лужайке. Темнеет, и мне приходится напрягаться, чтобы разглядеть землю под ногами. Из двери моего дома выходят один за другим люди, некоторые уже собирают оборудование под звук захлопывающихся дверей фургонов.

Они не уедут, пока я не выясню, где он.

Я бросаюсь в дом и падаю, когда у меня из-под ног неожиданно вырывают пластик. Я приземляюсь на бедро, и боль отдается в ляжке. Я оглядываюсь, не понимая.

На противоположном конце прихожей стоит человек. Он сворачивает пластик в рулон, на губах у него расползается усмешка. Когда он начинает смеяться, меня охватывает желание заставить его заткнуться. Я с трудом встаю на ноги и иду в гостиную. Там стоят трое, ждут меня.

– Где мой сын?

Я бросаюсь на человека с холодными голубыми глазами и с такой силой хватаю его за воротник, что он отступает назад.

– Где он?

Я отчаянно, с силой колочу его по груди, размахиваясь и ударяя вслепую, пока не попадаю ему по носу. Из ноздрей у него брызгает кровь.

Какие-то руки хватают меня сзади и оттаскивают назад с такой силой, что ноги у меня почти отрываются от земли; они швыряют меня об стену с оглушительным стуком. В шее что-то хрустит, перед глазами плывут круги. Я чувствую запах крови у него из носа, чувствую дыхание тех, кто пригвоздил меня к стене.

– Закройте ей рот.

Рот мне накрывает большая рука в перчатке.

– НЕ ВЗДУМАЙ! – слышу я, вгрызаясь в руку. Меня снова ударяют головой об стену, и по позвоночнику пробегает жаркая острая боль. Комната бешено вращается у меня перед глазами. Я пытаюсь схватить ртом воздух, перчатка покрывается моей слюной.

Я не могу дышать.

Голубоглазый ищет что-то в телефоне, втягивая носом кровь, лицо у него призрачно-белое в свете экрана. Я щурюсь от яркого света, когда он подносит его к моему лицу.

На фотографии Пола. Ее кожа приняла тошнотворно-серый оттенок. Глаза у нее распахнуты, губы приоткрыты. В середине лба зияет глубокая темная дыра, уходящая внутрь черепа. Ее тело бросили в какой-то колодец, и густо-черная вода пропитала ее одежду.

Я кричу в ладонь, которая закрывает мне рот, и так сильно рыдаю, что им приходится держать меня вдвоем, чтобы я не извивалась. Но я все равно не могу отвести взгляда от фотографии. Человек убирает телефон в карман брюк.

– Если не сделаешь так, как мы говорим, твой сын к ней присоединится. Я сам засажу ему пулю в голову. Поняла?

Рука в перчатке больше не прижимается к моим губам. Я ловлю ртом воздух.

– Почему я должна вам верить? Как я могу быть уверена, что он еще жив?

Я кричу, рыдаю, но ничего не могу с собой поделать. Он смотрит на меня своими холодными голубыми глазами и вздыхает. Капля крови падает у него из ноздри и приземляется между ботинок. Он достает телефон и прижимает его к уху. Мы все ждем, слушая отдаленные гудки.

– Дай ему трубку, – произносит он.

Он подходит ко мне, и я сжимаюсь, ожидая еще один удар об стену, но вместо этого он подносит телефон к моему уху.

На другом конце я слышу приглушенное шуршание, как будто одна штанина трется о другую при ходьбе, и эхо шагов по твердому полу. Со скрипом петель открывается дверь. Я тяжело дышу в трубку, переводя взгляд с одного лица на другое.

– Мам?

Звук его голоса выбивает из меня дух. Я замираю, открыв рот, по лицу у меня катятся слезы.

– Малыш?

Зак разражается слезами, как будто до этого долго крепился. Я никогда не слышала, чтобы он так плакал, и мне так хочется заключить его в объятия, гладить по голове, целовать каждый миллиметр его лица. Понимая, какое между нами расстояние, я начинаю рыдать еще сильнее. Я закусываю губу, чтобы собраться, и стараюсь говорить как можно четче.

– Малыш, послушай меня. Слушаешь? С тобой все будет хорошо. Я обещаю, что вызволю тебя. Понял?

– Ма-ма-мамочка…

Каждый его всхлип отзывается невыносимой болью. В груди у меня нестерпимо жжет. Они могут меня бить, могут связать, могут выпустить обойму мне в голову, но ничего не сравнится с этой болью.

Человек отнимает телефон от моего уха.

– Нет! Я должна сказать, что люблю его!

К моим губам поднимается рука в перчатке.

– Пожалуйста!

Рука зажимает мне рот. Когда он вешает трубку, у меня подгибаются колени. Двое рывком ставят меня на ноги.

– Теперь понимаешь, что поставлено на карту?

Я яростно киваю под рукой в перчатке, мокрой от моих слез.

Я не могу дышать, я не могу дышать, я не могу дышать.

– Дайте ей сказать.

Рука приподнимается. Я глотаю ртом воздух и выдыхаю с отчаянным стоном:

– Да!

Они меня отпускают. Я мгновенно оседаю на пол и плюхаюсь на копчик.

Сквозь пелену слез вижу, как тот, кого я била, достает что-то из кармана, а его приспешники выходят из комнаты. Это мой телефон. Он достает из него аккумулятор и вставляет тот, который взял с журнального столика, а потом делает то же самое с моим рабочим телефоном. На подъездной дорожке один за другим загораются фары, так ярко освещая комнату, что я едва могу разглядеть что-то, прищурившись. Я откидываюсь на стену, голова у меня кружится, слушаю ворчание заводящихся моторов, отдаленные шаги, лопотание незнакомой речи.

– Просто выполните задание, доктор Джонс, – говорит голубоглазый. – Вот и все, что от вас требуется.

Он с грохотом захлопывает за собой дверь, и этот звук разносится по всему дому.

Некоторое время я всхлипываю, качаясь из стороны в сторону и обхватив себя руками. Из моего приоткрытого рта течет дорожка слюны. Когда голова перестает кружиться, я открываю глаза.

В комнате темно. В доме тихо.

Вот и все, они ушли.

5

Марго

Четверг, 4 апреля 2019 года, 17:20

Я неплохой человек. Я все время себе это повторяю.

Мельком оглядываюсь через плечо и, наклонив голову, прислушиваюсь к звукам в комнате. Здесь какая-то изощренная планировка, ряды шкафчиков образуют лабиринт узких коридоров со множеством уголков, где можно спрятаться. Но слышу я только бормотание труб в стенах и шум голосов в коридоре за дверью.

Убедившись, что никого нет, я вытаскиваю деньги из сумки Карин и засовываю к себе в задний карман, закрыв шкафчик с легким щелчком.

Будь я плохим человеком, я бы взяла все деньги. Я могла бы взять ее телефон, ее дебетовую карту, дизайнерские часы, которые она всегда прячет внутри своего левого ботинка, но я беру какие-то жалкие десять фунтов. Но несмотря на предлоги, которые я для себя выдумываю, я знаю, что не обчистила ее до нитки не из добрых чувств, а чтобы свести к минимуму шанс, что она заметит пропажу.

У меня в груди загорается огонек вины. Я быстро его задуваю.

Я неплохой человек.

Я иду к двери и замираю, когда вижу, что на нее приклеили очередное объявление.

Осторожно!

Здесь орудуют воры. Просьба обеспечить безопасность своих вещей и оставлять в раздевалке только самое необходимое. Личные вещи остаются без присмотра под вашу ответственность. Если вам известно что-либо, имеющее отношение к недавним кражам, просьба поставить в известность своего непосредственного руководителя.

Сердце у меня забилось сильнее. Быстрыми нервными толчками в грудной клетке.

Первую пропажу заметили только несколько месяцев спустя. Месяцами я торчала здесь допоздна, чтобы остаться одной, рылась в вещах своих коллег и думала, что бы взять. Отсутствие чего они заметят в последнюю очередь? Что им меньше всего нужно? Но чем больше я этим занималась, тем меньше меня заботило, что мои шалости могут вызвать у них какие-то затруднения. К тому времени, как они начали замечать, что что-то происходит, я уже отваживалась залезать в их шкафчики, как только они поворачивались спиной. Я начала воровать не только чтобы сводить концы с концами и расплатиться с долгами, но и ради развлечения. Это зуд, который мне никак не удается заглушить.

Я говорю себе, что я неплохой человек. Может быть, в один прекрасный день я в это поверю.

Я открываю дверь и вздрагиваю. Прямо за дверью стоит мой начальник.

– А вот и вы, – говорит он. – Я вас искал. Можем поговорить?

Кэлвину я никогда не нравилась. Он профессионал и очень редко это показывает, но иногда, когда он думает, что я не вижу, я ловлю на себе его взгляд: он пытается меня разгадать.

Может, у меня паранойя.

– Это подождет до завтра? Мне надо бежать.

У меня от нервов сжимается горло. Мы оба слышим это в моем голосе.

– Это не отнимет много времени, – отвечает он с натянутой улыбкой.

Он знает.

Я отвечаю ему такой же улыбкой. Сердце у меня бешено стучит.

– Да, конечно.

Он ведет меня к себе в кабинет в молчании. Невысокий и квадратный, пряди мышиного цвета волос у него на голове редеют, а из-за темных круглых очков глаза кажутся гораздо меньше, чем на самом деле. Когда мы остаемся одни, Кэлвин обычно первым завязывает разговор, чтобы избежать неловких пауз, но сейчас он даже не пытается это сделать.

Ему больше не нужно притворяться, что я ему нравлюсь. Теперь он может просто меня уволить.

Мы плутаем по коридорам, ведущим к его кабинету, и я думаю обо всем, что в моей жизни будет разрушено, если меня сейчас уволят. Я не смогу расплатиться с долгами и еще больше задолжаю за квартиру; не удивлюсь, если в конце месяца Сэнди поменяет замки. Уже сегодня мне звонил Ник и оставил несколько злых сообщений, спрашивая, когда я верну ему деньги; и я думаю, как далеко мне придется зайти, прежде чем он перейдет к рукоприкладству. Чем больше я об этом думаю, тем больше впадаю в панику, пока не начинаю трястись всем телом и плохо соображать. Подходя к двери кабинета Кэлвина, я отчаянно пытаюсь выдумать правдоподобную ложь.

Он открывает дверь вытянутой рукой, приглашая меня войти.

Карин сидит перед его столом рядом с Белиндой, она тоже операционная медсестра. Они обе оборачиваются, когда мы входим, и по выражению их лиц становится понятно, что они тоже не знают, о чем пойдет речь. Карин смотрит на меня в недоумении. Я пожимаю плечами.

– Садитесь, – говорит Кэлвин.

Я сажусь рядом с Карин. Ее десятифунтовая бумажка сминается в моем заднем кармане. Она мельком мне улыбается, и я заставляю себя улыбнуться в ответ. От усилия у меня подрагивает уголок рта.

Кэлвин садится за стол и поочередно смотрит на каждую из нас.

– Спасибо, что пришли без предварительного объявления о встрече.

– В чем дело? – спрашивает Карин, бросая взгляд на часы.

– Нас сокращают? – спрашивает Белинда. В ее голосе отчетливо звучит паника, а еще хрипотца курильщицы, которая выкуривает по двадцать штук сигарет в день. Мне точно надо бросать, если я не хочу с возрастом быть похожей на нее. Даже смерть с косой поморщится, когда придет ее забирать.

– Нет, нет, – отвечает он, выставив ладони в успокоительном жесте. – Я со всеми в нашем отделении провожу встречи по поводу недавних краж в женской раздевалке.

У меня по позвоночнику поднимается жар. Когда он смотрит на меня, у меня дергается веко.

– Почему только с нашим отделением? – спрашиваю я. – Мы не одни пользуемся этой раздевалкой.

– Не одни, но мы посмотрели на даты и время, и выяснилось, что кражи происходят в период нашего дежурства.

Об этом я не подумала.

– Так, – говорит Кэлвин, складывая ладони вместе. – Хочу спросить: кто-то из вас замечал что-то подозрительное в последнее время? Или обнаружил пропажу вещей?

Я воровала у каждого, кто присутствует в этой комнате: деньги, сигареты, еду из общего холодильника. Я чувствую, что у меня горят щеки, и стискиваю зубы, чтобы сдержаться. Тело такой стукач. Сразу все выдает.

– У меня пропадали деньги, – выпаливаю я. – Не очень много, пять или десять фунтов время от времени. Я сначала думала, что ошибаюсь в расчетах, но потом начала записывать расходы и увидела, что не сходится.

– Так, – кивает Кэлвин, записывая мое заявление. – Вы кому-то об этом докладывали?

– Я сама только поняла. Как я уже сказала, я думала, что сама забываю, где что потратила.

– Понятно.

Он не смотрит на меня, поэтому мне сложно понять, поверил ли он моей лжи. Пытаюсь разглядеть малейшие признаки: не поднял ли он бровь, не сжал ли губы. Он ничем себя не выдает.

– У меня то же самое, – говорит Карин. – Небольшие суммы, как будто надеется, что я не замечу. Но после каждой смены я теперь пересчитываю деньги, и несколько раз не хватало пяти или десяти фунтов.

«Пять раз, – думаю я. – Я крала у тебя пять раз».

– У меня сигареты пропадают, – говорит Белинда.

Кэлвин бросает на нее недовольный взгляд. Белинда складывает руки на груди.

– Пропадают, Кэл, пропадают. Я курю двадцать штук в день, ни больше, ни меньше, и почти каждую смену недосчитываюсь одной или двух. Все вместе выходит прилично.

– Ну ладно, по крайней мере, теперь мы знаем, что она курильщица.

Самокрутка у меня за ухом жжет мне висок. Кончик ее указывает прямо на него. Я провожу рукой по волосам, пытаясь замаскировать самокрутку, осторожно, чтобы не смахнуть с насеста.

– Прошу прощения, – говорит Карин, наклоняясь вперед, – но вы только женщин опрашиваете? Ничто не мешает мужской половине персонала зайти в женскую раздевалку. Мы все знаем, что их код отличается на одну цифру.

Я убедительно киваю.

– 1-2-3-4 и 2-3-4-5. Не так уж сложно взломать.

– Вот именно, – добавляет Карин.

«Кто бы говорил, – думаю я. – У твоего шкафчика код 1-1-1-1».

У Кэлвина краснеют щеки.

– Мы поменяем коды. Но мы уверены, что преступник – женщина.

– Почему? – спрашивает Карин.

– Пропадают не только личные вещи, но и больничные запасы. Из тех, которыми пользуются только женщины.

Блин.

– Например? – произносит Карин.

У меня колотится сердце, и ремень сумки в моей потеющей руке становится влажным.

Отвратительная комната. Маленькая, душная. Я смотрю на окно за спиной у Кэлвина, но оно наглухо закрыто.

– В последние месяцы пропадали средства женской гигиены и только недавно… тесты на беременность.

У меня пылают щеки, я опускаю взгляд себе на колени.

– Понятно, – говорит Карин. – Ну тогда вам недолго осталось подождать, чтобы по воровке стало видно.

– Если эта женщина беременна, конечно, – отвечает он. – Тест был положительный…

– Кэлвин, – перебиваю я, – тебе не кажется, что это слегка неуместно? Сотрудницы больницы не должны чувствовать вину за то, что беременны. Если все об этом узнают, вы навлечете подозрение на всех беременных женщин в больнице. Это собрание превратилось в какой-то брейнсторминг, и я бы не хотела в этом участвовать.

– И я не хочу, – быстро вставляет Белинда, хотя я вижу по тому, как она все быстрее и быстрее качает ногой, что дело здесь не в морали, а в том, что ей хочется поскорее выйти на улицу и закурить.

– Вы правы, – говорит Кэлвин, снова покраснев. – Примите мои извинения. Но если вы услышите или увидите что-то, имеющее отношение к недавним кражам, хочу подчеркнуть, что вы можете обратиться ко мне строго конфиденциально.

Мы трое встаем в неловком молчании, в полной тишине, если не считать скрипа отодвигающихся стульев и смачного стука моего сердца.

– Хорошего вечера, – говорит он, обращаясь к Карин и Белинде. – Марго, задержитесь на два слова?

Я себя выдала. Он заметил румянец у меня на щеках, нервную испарину на лбу и на верхней губе. Я киваю, но не сажусь. Я слышу, как за спиной с щелчком закрылась дверь.

– Я просто хотел убедиться, – говорит он, – что у вас дома все в порядке.

Я чувствую, как мой рот наполняется защитным ядом. Это происходит каждый раз, когда кто-то пытается лезть в мою жизнь; мой язык становится острым, как скальпель.

– Почему вы спрашиваете?

– Ну… – он окидывает меня взглядом, – вы в последнее время сильно похудели.

«А ты растолстел», – хочется сказать мне.

– Вам кажется, что это уместно? Обсуждать с сотрудницей ее тело?

Глаза у него расширяются на долю миллиметра; он выпрямляет спину.

– Я не имел в виду ничего предосудительного, просто… – он запинается, откашливается, – просто беспокоюсь.

– Не стоит беспокоиться. Я могу идти?

Он смотрит на меня в недоумении, как будто пытается понять, как так получилось, что его забота вызвала такую реакцию, а потом слегка вздыхает и говорит:

– Да, можете идти.

Я отрывисто киваю и ухожу, не обернувшись, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди.

Если он заметил, что я похудела, он может начать меня подозревать. В конце концов, я сперла у него обед.

Я иду в сторону фойе и думаю о словах Карин.

Ну тогда вам недолго осталось подождать, чтобы по воровке стало видно.

Горло у меня перехватывает от волнения. Когда становится видно, на двенадцатой неделе? Тогда у меня осталось три. Может, мне повезет и я буду одной из тех, по кому нельзя определить, что они беременны. Хотя ма любила шутить, что уже в какие-то шесть месяцев ей приходилось из-за моего веса ходить вразвалку.

Ты была моя маленькая жадина Мэггот, всегда хотела еще.

Я всегда ненавидела это прозвище. Мэггот[1]. Но к тому времени, как я поняла, что это означает, кличка уже прилипла: для всех я была Мэггот Барнс.

Выхожу из больницы и делаю глубокий вдох. Прохладный ветер щиплет мне щеки. Я достаю телефон, чтобы посмотреть, сколько времени, и вижу последнее сообщение.

Ник

Ты завралась, подруга. Заплатишь завтра в пять или будешь подбирать с пола зубы.

У меня во рту не остается слюны. Пытаюсь перечитать сообщение, но оно расплывается – так сильно трясется у меня рука. Он дал мне большой пакет травы, когда я еще была у него на хорошем счету, и сказал, что смогу заплатить, когда у меня будут деньги. Проблема в том, что денег, чтобы с ним расплатиться, у меня так и не появилось, а долги продолжали только расти. Очевидно, у него закончилось терпение.

Я достаю из кармана десятифунтовую бумажку Карин и смотрю, как она трепещет на ветру. Это все деньги, которые у меня есть. Мою зарплату сожрали овердрафт и долг по кредитке. Следующая зарплата мне тоже не поможет, потому что произойдет то же самое: как только деньги появятся на счету, их засосет воронка моего банкротства.

Я вздрагиваю, услышав свое имя, и засовываю бумажку обратно в карман.

Карин проходит мимо меня с улыбкой, крепко прижимая локтем сумку. Интересно, она уже заглянула в кошелек?

– Пока, дорогая! – говорит она, помахав рукой.

– Пока!

Я иду к автобусной остановке, опустив голову, чувствуя, как ветер треплет волосы на голове. Чувство вины вскоре перекрывает зудящий голод, от которого меня начинает тошнить.

Мне не так повезло, как Карин: у меня нет богатых родственников, на которых можно опереться в случае чего, или мужа, который оплачивает половину счетов. Я принадлежу к тем представителям рабочего класса, которым достаточно один раз оступиться, чтобы развалилась вся их жизнь, которым приходится до конца своих дней расплачиваться за одну-единственную ошибку. Я думаю о докторе Джонс, которая приезжает на работу на своем «Мерседесе» и до недавнего времени носила на безымянном пальце бриллиантовое обручальное кольцо, и глотаю обиду.

Наверное, им тоже нужны эти деньги. Но мне они нужны больше.

У меня так сильно начинает урчать в животе, что я отвлекаюсь от своих мыслей. Достаю из-за уха сигарету и закуриваю, чтобы обмануть голод. В кебабной по дороге куплю картошку фри.

За тебя, Карин.

Но внутри набухает чувство вины. Я вспоминаю доброжелательную улыбку, которой она встретила меня, когда я села рядом. Она и не подозревала, что последнее, чего я заслуживаю, – это доброты. Заставляю себя идти дальше, затягиваясь сигаретой, и пытаюсь игнорировать голос ма, который шипит мне в уши.

Жадина Мэггот.

Открываю дверь и захожу в свою пустую квартиру.

Каждый звук эхом отражается от голых деревянных полов и углов. На стенах никаких картин или рамок с фотографиями, на встроенных полках – ни одной книги. Остались только кресло, повернутое к окнам от пола до потолка, и самый дешевый телевизор, который я только смогла найти в комиссионке, куда пришла продать свою плазму. В спальне то же самое: матрас на полу и моя одежда, сложенная стопками у стены.

Я загнала все, что не было прибито к полу: диван, оттоманку, каждую книгу от дешевых изданий в мягких обложках до экземпляров с автографами авторов, которые были так дороги бывшему. Когда начали приходить счета на погашение долга и меня все сильнее затягивало в банкротство, мне нужно было все до последнего пенни, чтобы платить за квартиру. Но я выиграла всего пару месяцев; с тех пор прошло много времени.

Я вылезаю из мокрой куртки и собираюсь повесить ее на вешалку, пока не вспоминаю, что продала ее кому-то в интернете за пятнадцать фунтов, которых не хватило даже на день. Я вешаю куртку на дверь спальни, пытаясь не замечать эха своих шагов в пустой комнате, и с тяжелым вздохом опускаюсь в кресло.

Отсюда мне виден весь Рэдвуд: широкое пространство огоньков, мигающих под навесом из темных туч. Сижу так какое-то время, думая о том, что за жизнь ведут люди за другими окнами. Довольны ли они ею или, может быть, как я, смотрят в свои окна и пытаются угадать что-то о жизни других, надеясь, что их собственная когда-нибудь наладится. Мы с Дэном сидели вот так и смотрели на город вместе. Пили вино, курили траву, и вечер обычно заканчивался сексом на диване, а потом на полу. Нам было хорошо.

Подпрыгиваю от громкого стука в дверь. Сердце у меня сжимается, как кулак, отдаваясь дрожью боли в руке.

– Марго, я видел, как ты вошла. Открой дверь.

Дэн. Он, наверное, ждал напротив дома, пока я вернусь. Я сижу не шевелясь, слушая, как он колотит в дверь, и думаю, догадался ли он уже, где все его вещи. Надеюсь, меня здесь не будет, когда он узнает.

– Ладно, можешь меня игнорировать. Но суд тебе проигнорировать не удастся, когда тебя вызовут. Это последнее письмо от моего адвоката, последняя возможность отдать мои вещи, Марго. У тебя было гребаных шесть месяцев!

Он подсовывает под дверь конверт, и я сижу не дыша, как будто он может почувствовать малейшее движение. Он уходит, а я еще долго смотрю на конверт, как будто он все еще здесь, ждет, когда я расслаблюсь. Наконец вытираю слезы с лица и снова поворачиваюсь к окну, положив руку на маленькую жизнь, которая растет у меня внутри. Которую поселил туда Ник.

В первый раз это случилось, когда он просто пришел отдать мне траву. Я покупала у него каждый раз, когда Дэн уезжал в свои долгие командировки и мне становилось одиноко. Трава заглушала мою грусть, и прикосновения Ника подпитывали мою потребность быть желанной. Если бы только я не предложила ему остаться тем вечером и выкурить со мной косяк, чтобы не поддаться чувству одиночества. За этим последовал ленивый трах, в медленном монотонном ритме, который закончился его угрюмым мычанием. После этого он перекатился с меня на спину и сразу уснул. Через три часа он проснулся, засунул траву себе в карман и тихонько вышел за дверь, не сказав мне ни слова и оставив в еще большем одиночестве. Но мне недолго пришлось горевать; Дэн вернулся из поездки раньше времени и застал Ника в дверях с расстегнутой ширинкой. Мы с Ником регулярно этим занимались, пока не пришел конец его щедрости, а я не обнаружила, что у меня задержка месячных.

Сначала я решила делать аборт. Во мне мало материнского: я эгоистичная, безответственная, да и ма не была особенно хорошим примером. Но чем больше мир у меня забирал, тем сильнее мне начинало казаться, что эта беременность, может быть, единственное, что действительно принадлежит только мне.

Но блин, что же мне теперь делать?

Я иду в спальню. Там, в маленькой деревянной шкатулке для драгоценностей, я храню свои запасы. Я раскладываю инструментарий на кровати: шарик травы, табак, бумагу и мельницу с блестящим листом марихуаны на крышке – половина стразов уже отвалилась. Запах такой сильный, что у меня начинают слезиться глаза. В шкатулке лежит кое-что еще, я совсем забыла, что его туда спрятала.

Это полароидный снимок нас с Дэном. Его сделал старый друг летним днем в парке. Мы залиты солнцем, улыбаемся. Тогда я думала, что наконец-то жизнь наладилась. Хороший мужчина рядом, классная квартира, надежный двойной доход. Чтобы вернуть меня туда, где мне и место, потребовалось всего лишь расстаться с парнем и пару месяцев не выплачивать кредит с высоким процентом. Мне нужно было съехать из квартиры, а не Дэну, мы оба понимали, что я одна не потяну такую арендную плату, но я отчаянно цеплялась за жизнь, которую вела, и меня приводила в ужас мысль о том, где я могу оказаться.

«Ты окажешься там, где тебе и место», – шепчет ма.

Я запихиваю фотографию обратно в шкатулку и кручу косяк, чтобы выдуть из головы мысли. Мне не следует курить, я ведь беременна, но воровать у коллег, чтобы прокормить нас обоих, тоже не следует. И потом, стресс матери плохо влияет на младенца, так ведь? По крайней мере, это нас обоих немного расслабит.

Я морщусь от этого слова. Мать.

В детстве я клялась себе, что моя жизнь будет не такой, как у ма. Я прилежно училась, поступила в университет, избавилась от акцента и все равно каким-то образом оказалась на проторенной моей мамашей дорожке: я беременна от отвратительного мне мужика, я краду у хороших людей, чтобы есть – чтобы мы могли есть.

Подношу косяк к губам и жадно затягиваюсь. Когда первые несколько затяжек ударяют мне в голову, я снова достаю фотографию из шкатулки и вмазываю кончик косяка в лицо Дэну. В трансе я смотрю, как лицо сморщивается и чернеет, а светящиеся оранжевым искры пожирают его улыбку.

Я окидываю взглядом пустую комнату, темную в вечерних сумерках, и горло у меня внезапно сжимает тоска от всего этого.

Мне нужно найти долгосрочное решение, как можно скорее.

6

Анна

Остается 33 часа

Пятница, 5 апреля 2019 года, 00:53

Когда мне было четырнадцать, меня сбила машина.

Тогда мы еще жили в Лондоне, я должна была пойти с подругой в кино на углу Эджвер-стрит и опаздывала. Интересно, что сейчас я даже не помню, что был за фильм. Как только я почувствовала, что мои ноги в воздухе, все остальное потеряло значение. Все, что я любила, все, во что глубоко верила, было выбито из меня пикапом, который ехал на скорости шестьдесят километров в час. Я могла думать только о боли. О криках пешеходов, которые с ужасом смотрели на происходящее. О звуке, с которым моя макушка впечаталась в горячий металлический капот. О ветровом стекле, хрустнувшем под моим весом.

Только так я и могу это описать: похитители ворвались в мою жизнь и сбили меня на полной скорости, как внедорожник.

Я по-прежнему сижу в темноте.

В бедре у меня пульсирует, после того как у меня из-под ног выдернули кусок пластика. Я сижу здесь уже несколько часов, прислонившись затылком к стене и слушая удары моего сердца о грудную клетку и электронное гудение камер, которые следят за мной из каждого угла. Может, никакого гудения нет. Может, это у меня в голове.

Глаза у меня щиплет от штукатурки, которая попала под веки, губы словно распухли, и их покалывает, как будто перчатка этого человека все еще зажимает мне рот. Но это ничто по сравнению с агонией, которая охватывает меня при мысли о Заке.

Я все еще надеюсь, что скоро проснусь. Что это какой-то лихорадочный кошмар. Когда я думаю о том, где он сейчас, через что он прошел, как ему, наверное, одиноко и страшно, то снова чувствую прилив адреналина, и мои вдохи и выдохи становятся всё короче и короче. Дикая паника выдавливает из меня жизненные силы.

Ты не поможешь Заку, если будешь просто так сидеть в темноте.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю, потихоньку стараясь изгнать из сознания парализующий страх. Я чувствую, как паника поднимается и снова уходит. Вверх и вниз, как приливная волна. Я делаю это, пока мне не удается достичь состояния острого как бритва фокуса, как в операционной, и открываю глаза.

Я должна пойти в полицию.

Я не могу сделать то, что они просят. Это противоречит обещаниям, которые я давала самой себе: защищать, сохранять жизнь. Это аморально, это противозаконно. Я стану такой же преступницей, как они. Даже хуже. Даже если бы я это сделала, Зак все равно сейчас непонятно где, с жестокими незнакомцами, которые не желают ему добра.

Меня мгновенно накрывает страх, а кончики пальцев начинает покалывать от неотступного желания начать дергать ресницы. Я сжимаю руки в кулаки и снова начинаю делать медленные вдохи и выдохи.

Вставай, Анна. Вставай.

Я опираюсь дрожащей рукой о стену и с трудом поднимаюсь на ноги.

Может, мне и не придется идти в полицию, может, соседи что-то видели или слышали. Но если бы они заявили в полицию, кто-нибудь уже пришел бы к дому. Разве кому-нибудь покажется необычным, что мимо его дома едут фургоны грузчиков?

Я вспоминаю людей, которые живут в округе. Все они состоятельные и необщительные; ни о каком добрососедстве здесь и речи нет. Каждый из нас так занят, что не поднимает глаз на соседа. Я чувствую, как из меня капля за каплей уходит надежда, а вместо нее приходят страх и чувство одиночества.

Сегодня яркая луна, свет льется в окна и отражается в поверхности стеклянного журнального столика. Я смотрю на сумрачные очертания телефонов, связки новых ключей, кружек, которые они оставили после себя. Мне хочется отнести их на улицу и снова и снова швырять их о подъездную дорожку, пока не останется ничего, кроме крошечных фарфоровых осколков. Все, чего они касались, опорочено.

Я делаю шаг по направлению к журнальному столику, чтобы взять телефон, и замираю, внезапно услышав звук.

Скрёб, скрёб, скрёб.

Сердце начинает трепетать у меня в груди, я смотрю в сторону закрытой двери кабинета. С другой стороны кто-то скулит.

Я бросаюсь в коридор, чувствуя, как глаза начинают жечь слезы облегчения. Как только я открываю глаза, навстречу мне кидается Мишка и начинает описывать вокруг меня круги, роняя на пол капли мочи – так долго ему пришлось терпеть. Я падаю на колени и беру его на руки, вдыхая его щенячий запах. Его шерсть впитывает мои слезы, я чувствую, как бьется его маленькое сердце.

Они не все забрали. У меня, по крайней мере, есть ты.

Он выворачивается и ковыляет к двери на задний двор, за ним тянется мокрая дорожка. Я поднимаюсь на ноги и открываю ему дверь; он даже не обнюхивает траву, а приступает к делу, едва успев выбежать на газон.

Все это время мои мысли были только о Заке, но, найдя Мишку, я сразу вспоминаю про всех, кого это коснулось.

Пола мертва.

Эти слова обрушиваются на меня, как будто я слышу их впервые. Когда от нас ушел Адам, Пола быстро стала для нас с Заком спасательным кругом. Умела рассмешить Зака так, как не удавалось мне. Благодаря ей я могла говорить себе, что у меня все под контролем, хотя на самом деле это было не так, и что я хорошая мать, хотя я в этом совсем не уверена. Мы полюбили Полу, она стала частью нашей семьи.

А теперь она мертва из-за меня.

Я стою в тишине, не понимая, как все это исправить, отчаянно пытаясь придумать способ узнать, что это за люди и как привлечь их к ответственности. Я вспоминаю про кружки на журнальном столике в гостиной.

Наверное, на ободке остались образцы ДНК. Я могла бы положить их в пакет и сохранить немногочисленные следы, которые они оставили после себя. Но стоит мне пошевелиться, как сразу же появляется стойкое ощущение, что за мной наблюдают. От него у меня встают дыбом волоски на затылке. Я поднимаю лицо к крошечной камере над дверью и смотрю прямо в объектив – она так хорошо спрятана, что ее едва можно заметить в полутьме.

Почему я? Почему Ахмед Шабир?

Я должна убить не просто пациента, а члена парламента. Смерть Ахмеда Шабира вызовет бесчисленное количество вопросов, сразу начнется расследование. Больнице придется бросить все свои ресурсы на пиар; новостные СМИ только и будут писать об этой смерти.

Моей карьере придет конец.

А как иначе? Это моя работа – мой долг – уберечь пациентов от вреда. В этом смысл моей профессии. Без клятвы не будет доверия, а без доверия карьера, которой я посвятила всю свою жизнь, прекратит свое существование.

Бросаю взгляд на часы на стене: час ночи. Неужели кто-то следит за камерами ежесекундно? Может, я могла бы притвориться спящей, выждать – час или два – и вылезти через окно своей ванной на крышу гаража. Если оставить телефоны в доме и пойти в полицию пешком, я могла бы вернуться до рассвета.

Господи, Анна. Какой абсурд. Ты затеяла побег из собственного дома.

Мишка, явно повеселевший, возвращается в дом и направляется прямо к шкафу со своей едой. Я закрываю за ним дверь во двор, насыпаю ему сухого корма в миску и, хромая, возвращаюсь в прихожую. Совершенно не понимаю, что мне нужно делать, и брожу без дела в темноте. Каждый раз, когда у меня возникает желание щелкнуть выключателем, я себя останавливаю – не хочу давать тем, кто сидит по ту сторону объектива, возможность рассмотреть меня получше.

Я останавливаюсь возле лестницы и смотрю наверх. Подумать только, всего лишь год назад я думала, что это дом моей мечты: пять спален, четыре ванные, огромные окна, идеально белые стены. Я думала, что смогу жить здесь до конца своих дней. А теперь из дома высосали всю любовь. Без Зака, да даже без Адама, он превратился в безжизненную пустую скорлупу.

Адам.

Я возвращаюсь в гостиную. Мой телефон был выключен с тех пор, как этот человек заменил аккумулятор. Стоит мне его включить, как экран заваливает уведомлениями: пропущенные звонки, голосовая почта, сообщения.

Адам

Все нормально? Что случилось?

Анна, позвони, как только получишь сообщение. Я могу с ними поговорить.

Пожалуйста, перезвони.

Я вспоминаю, как пистолет со стуком опустился на журнальный столик.

Если расскажешь кому-нибудь, твой сын умрет.

У меня начинают трястись ноги, и я опускаюсь в кресло, слушая, как миска Мишки лязгает по кухонному полу, когда он вылизывает ее дочиста.

Слава богу, Адам в командировке. Если бы он был в Лондоне, он бы уже приехал сюда, чтобы все уладить, и кто знает, как тогда все могло бы повернуться. Я остро чувствую на коже взгляды камер, как будто у них есть глаза, и поднимаю голову к одной из них, в углу комнаты.

Они записывают только изображение? Или меня слышно?

Смотрю на свою дрожащую руку с побелевшими костяшками, которая сжимает телефон.

Адам не должен ничего знать, пока я не поговорю с полицией. Я расскажу ему все, когда Зак будет в безопасности.

Я поднимаю к уху телефон, чувствуя кожей щеки подрагивающий холодный экран. Он отвечает после второго гудка.

– Ну и почему, скажи, ты мне раньше не отвечала? – рявкает он в трубку.

У него еще хватает наглости злиться на меня после того, как я бессчетное количество раз слушала гудки, пока он порхал из бара в бар в Амстердаме после своих деловых встреч, а в глазах у него отражались красные огни района, где он, по его словам, ни разу не был. Изо рта у меня уже рвутся ругательства, но я быстро заставляю себя их проглотить. Сейчас не время, я должна отмести любые подозрения, которые могли у него возникнуть. Нас слушают похитители.

– Я ошиблась, – говорю я тихо.

– Что значит «ошиблась»?

– Эти фургоны стояли не у того дома, кто-то другой переезжает с нашей улицы. Они перепутали адрес.

– Но ты сказала, что они в доме.

– Я же говорю, ошиблась.

– Почему ты решила, что это приставы?

– А ты как думаешь?

Он продолжает что-то говорить, но мое внимание отвлекает кровь на ковре; темно-багровые капли, присохшие к ворсинкам на том месте, где я заехала непрошеному гостю по носу. На стене, там, где они меня держали, остались следы. Я вспоминаю ощущение от перчатки, которая расплющила мои губы о зубы. Я никогда больше не смогу взглянуть на эту комнату по-другому.

– Анна, ты меня слушаешь?

– Извини… я смотрела свое расписание на завтра.

Он тяжело вздыхает. У меня были причины хотеть развода, но и у него тоже: он говорил, что я слишком много работаю и не уделяю внимания ему и Заку.

Они всегда для тебя важнее.

Последние слова Зака мне перед тем, как его увезли. Каждое из них как удар камнем. Он, наверное, слышал, как Адам говорит мне то же самое.

– Кому придет в голову переезжать так поздно вечером? – спрашивает он.

– Они сказали, что сложно было получить ключи, что-то такое.

– Понятно.

Снова повисает неловкая пауза, и я боюсь, что он меня раскрыл, почувствовал, что я ему лгу. Тишина в телефоне как крик мне в ухо.

– Зак ждет завтрашнюю поездку? – спрашивает он.

Мою грудь пронзает острая боль, когда я слышу его имя.

– Алло? Ты меня слышишь?

– Да, извини. Ждет.

– Хорошо. Напиши, когда он приедет. Хочу ему позвонить.

– Нет! – выкрикиваю я. И в ту же секунду жалею об этом.

– Да блин, почему нет-то?

Спокойно, Анна.

– Я думаю, это плохая идея.

– Что? Почему это?

Мне нужно было раньше продумать ложь, теперь мне придется запомнить каждое слово, которое я произнесу. В глазных яблоках уже пульсирует мигрень.

– Анна?

– Зак сейчас не хочет разговаривать ни с тобой, ни со мной. Он слышал, как мы ссорились, и…

Я столько раз выговаривала ему за ложь, напоминала, что брак строится на честности и доверии, а теперь сама вру и не краснею. Но едва появившееся чувство вины я давлю в зародыше.

Ты делаешь это ради Зака.

– И что? – нетерпеливо спрашивает Адам.

– Он расстроился и убежал в свою комнату. Даже не позволил мне пожелать ему спокойной ночи. Я думаю, ему будет полезно отдохнуть немного от нас обоих. Наше расставание не прошло для него даром, Адам.

– Да господи, ему восемь лет. Ему нужен не отдых, а любовь.

– Извини, конечно, но не тебе судить, что ему нужно. Я вижу его каждый день и знаю, что для него лучше. Сейчас ему нужен отдых. Мы так долго думали только о себе, пора перестать быть эгоистами и сделать что-то для него.

Он вздыхает в трубку, и я знаю, что мне удалось его убедить.

– Он поедет завтра в Корнуолл с Джеффом и Лейлой и отвлечется, – говорю я. – Джефф будет держать меня в курсе, а Зак сможет позвонить нам, когда сам будет к этому готов.

– Ладно, если он сам этого хочет. Но пиши мне, как только будешь получать новости от Джеффа.

– Конечно.

Голос у меня прерывается. Я почти поверила в собственную ложь: Зак уехал, но он в безопасности и вернется повеселевшим.

– С тобой все хорошо, ты уверена? – спрашивает он.

Я впервые скучаю по Адаму с тех пор, как мы расстались. Не по форме его чуть припухлых губ или ощущению его тела под одеждой, а по его силе; ощущению безопасности, которое было у меня рядом с ним.

– У меня всегда все хорошо, если у Зака хорошо. Пока.

Я вешаю трубку и откидываюсь на спинку кресла, чувствуя, как меня охватывает чувство одиночества. Одиночество преследовало меня всю жизнь, пока не появился Зак. Даже когда мы с Адамом поженились, я замыкалась в себе, не впуская никого внутрь. Но Зак разрушил эти стены. Теперь у меня нет моего спасательного круга. Я сижу и чувствую, как меня уносит в открытый океан и как снова подступают слезы.

Мишка заходит в гостиную, принюхиваясь к запаху чужих людей на полу, и начинает лизать кровь на ковре. Я вскакиваю, чтобы его остановить, и тут на журнальном столике начинает вибрировать второй телефон. Я нерешительно беру его в руки. У меня колотится сердце, резкий белый свет режет глаза. На экране сообщение.

Не насочиняйте слишком много историй, доктор Джонс.

Одна ошибка – и все выйдет из-под контроля.

Телефон у меня в руке снова вибрирует. Еще одно сообщение.

А расплачиваться будет Зак.

Еще одно сообщение, на этот раз с фотографией. Телефон чуть не падает на пол. У меня из горла вырывается звук, то ли резкий вдох, то ли вой.

Это Зак.

Он свернулся в позе эмбриона, крепко спит на каких-то старых пыльных одеялах на цементном полу темной комнаты, освещенной только вспышкой камеры. На нем школьная униформа, которую я приготовила для него сегодня утром, а светло-золотые волосы топорщатся в разные стороны. Но заснул он не по своей воле: из тыльной стороны его маленькой бледной ладони торчит катетер. Прозрачная трубка уходит за границу фотографии.

Они дают ему снотворное.

Мою руку жжет очередное сообщение. Я едва могу его прочитать из-за слез.

Не подведите его.

Я убью их, если еще раз увижу. Голыми руками выдавлю из них жизнь по капле. Я двигаюсь по инерции, не задумываясь, подбираю сумку с пола и беру ключи: старую связку из сумки, новую с журнального столика. И бегу к машине.

А на подъездной дорожке замираю. Стоит мне сесть в машину, как начнет тикать трекер, отслеживая каждый мой шаг. Они уже видели, как я открыла дверь и выбежала на улицу. Что бы я ни сделала или ни сказала, это не ускользнет от их неусыпного внимания. Я даже не знаю, где их искать. Я закрываю лицо руками.

Я не справляюсь. Я даже не понимаю, что делаю.

Мишка вышел за мной на улицу; я слышу, как его когти стучат по подъездной дорожке, а нос обнюхивает газон. В темноте раздается скрип, и я резко поворачиваю голову на звук.

Дверь дома Полы распахнута. Ключ в замке, там, где я его и оставила, по крыльцу разбросаны комья земли, лавровое дерево лежит на боку.

Скоро мне позвонит из Австралии ее дочь, чтобы узнать, как ее мама, почему не подходит к телефону. Утром люди с собаками, которые ходят через наш переулок в лес, пройдут мимо ее дома и увидят, что дверь раскачивается на петлях, а на крыльце беспорядок. Они позвонят в полицию, решив, что это ограбление, полицейские приедут проверять дом.

И найдут везде мои отпечатки.

Я делаю большой глоток холодного ночного воздуха и вытираю щеки. Если я хочу вернуть своего сына, нужно убраться на крыльце и создать впечатление, что все в порядке.

Я должна сделать вид, что не было никакого похищения.

7

Анна

Остается 27 часов

Пятница, 5 апреля 2019 года, 07:19

Я не спала ни секунды.

Сижу за своим столом в больнице и смотрю на свое отражение в стекле рамки для фотографий. От стресса я постарела за последние двенадцать часов на двенадцать лет.

Кожа у меня посерела, щеки кажутся впавшими из-за теней, залегших под скулами. Перед тем как начать убираться в доме Полы, я стянула волосы в скособоченный хвост. Снимаю резинку и распускаю волосы.

Я убиралась до рассвета. Сначала в доме Полы, потом в своем. В темноте подмела ступеньки крыльца, пропылесосила ковер в прихожей и в гостиной, высыпала содержимое пылесборника в пакет для мусора, потом прошла везде, где побывала раньше, протерла каждую ручку, каждую поверхность, которой касалась. У себя в гостиной я терла кровавые пятна на ковре, пока губка не покрылась розовой пеной, а ноздри у меня не начало щипать от запаха пятновыводителя.

У меня на столе раскрыта медкарта Ахмеда Шабира. Перед тем как поехать в больницу, я только заехала на заправку, чтобы купить сегодняшних газет, и с тех пор пытаюсь понять, как человек, которого мне приказано убить, оказался замешан в таком темном деле. Сначала я думала забить его имя в поисковик, но потом вспомнила, что полиция может отследить такие вещи.

Я все это время действую так, как будто собираюсь сделать то, что приказано.

Но я не стану этого делать, конечно нет.

Шабир появляется едва ли не на каждой передовице: левые газеты пишут о нем как о нашей единственной надежде; правые разносят в пух и прах. Судя по тому, что я читаю, Ахмед пользуется популярностью у прессы благодаря своей кампании по ужесточению мер против наркотрафика в Лондоне. Рэдвуд раньше служил воротами в сердце Лондона для наркоторговцев, но крестовый поход Шабира и последовавшее за этим ужесточение законодательства привело к тому, что многие, кто был связан с наркотиками, сели в тюрьму. Сейчас он обещает применить те же методы на общегосударственном уровне, если возглавит партию, в результате чего количество уголовных преступлений должно резко сократиться.

Так дело в наркотиках? Все это происходит с нами из-за наркотиков?

Я, наверное, оказалась идеальной мишенью для похитителей. Только что осталась одна с ребенком, живу в Рэдвуде всего год, все наши друзья и родственники остались в Лондоне. Наш дом стоит в пустынном переулке, куда редко забредают случайные прохожие, и слишком далеко от других домов на улице, чтобы кто-то мог что-то услышать. Они забрали Зака накануне запланированной заранее двухнедельной поездки, во время пасхальных каникул, когда дети не ходят в школу и их отсутствие нельзя заметить. Адам как раз уехал в командировку, и я была совершенна одна, если не считать соседки Полы, вдовы, единственные родственники которой живут на другом конце света.

Все было продумано до мелочей. Похитители знают все о моей жизни, моем расписании, моих близких. Они, видимо, следили за нами несколько недель.

Я вспоминаю, как познакомилась с мистером Шабиром: теплая, располагающая улыбка, иссиня-черные волосы, седеющие на висках, спокойный, умиротворяющий голос. Он сидел напротив меня в этом самом кабинете, сцепив руки на колене, кивая, пока я разъясняла ход операции, как будто речь шла совсем не о том, чтобы распилить ему грудную клетку и разрезать сердце. Ничто не предвещало того, что произойдет потом.

Если бы он выбрал другую больницу, нам бы не пришлось через это пройти. Но Ахмед твердо решил: если просочатся слухи об операции, он хочет, чтобы все знали, что он доверяет государственной больнице своего города, а не прячется в частной клинике. Он не хотел потерять голоса рабочего класса.

Я тяжело вздыхаю и опускаю подбородок на кулак. Вся эта информация о пациенте только усугубила мое положение. Я втайне надеялась, что что-нибудь докажет мне, какой он плохой человек, чтобы не так сложно было его убивать.

Перестань. Ты и не станешь его убивать.

Должен быть способ рассказать все полиции, чтобы об этом не узнали похитители. Если оставить телефон в кабинете и поехать в полицию на такси или пойти пешком, они ведь не смогут меня отследить, правда?

Потом я вспоминаю красивое лицо Зака, его светлые волосы, на которых загораются янтарные искры в лучах солнца, его припухшие глаза, когда он только проснулся и залезает ко мне в постель, чтобы пообниматься.

Но что, если я смогу его вернуть, только убив Шабира?

Я закрываю лицо руками и пытаюсь взвесить все варианты, мысленно заставляя себя совершить то одно жуткое действие, то другое. И каждый раз я оказываюсь не в силах постичь чудовищность последствий.

Либо я следую данной клятве – и убиваю своего сына.

Либо я спасаю Зака – и убиваю невиновного человека.

Я делаю глубокий вдох и запускаю пальцы в немытые волосы, чувствуя, как на ладонях остается легкий слой жира. На меня смотрит фотография Зака, гордо возвышаясь на столе передо мной. Я кладу ее лицом вниз. Мне не следует думать об этом с позиции матери. Я должна рассмотреть каждый из вариантов как врач и расставить приоритеты.

В чрезвычайных ситуациях иногда приходится выбирать, кому из пациентов сохранить жизнь. Врач, которому поставили такой ультиматум, должен оценить ситуацию статистически, чтобы понять, у кого из пациентов больше шансов на выживание. То, чем руководствуются, принимая решения, обычные люди, здесь неважно: законы морали нужно оставить за порогом. Я просматриваю медкарту пациента и оцениваю факты.

Ахмеду Шабиру сорок лет, у него наследственная гиперхолестеринемия, ему требуется тройное шунтирование, его шансы на выживание – девяносто процентов в случае отсутствия осложнений после операции. Ожидаемая продолжительность жизни после операции приближается к среднему показателю для его поколения, но через десять лет после операции коэффициент смертности упадет на шестьдесят – восемьдесят процентов. Наследственная гиперхолестеринемия по-прежнему будет представлять проблему в будущем. Это его первая операция, но, скорее всего, не последняя.

Социальный аспект: у него есть жена, но нет детей. Мистер Шабир и его жена предупреждены о возможном летальном исходе. Они готовы пойти на такой риск.

Я кусаю нижнюю губу.

Сосредоточься на фактах.

Заку Джонсу восемь лет, состояние здоровья отличное, за исключением непереносимости лактозы и аллергии на пенициллин. Любимый цвет – зеленый. У него впереди много лет. Ему не досталось и четверти того опыта, который уже повезло испытать мистеру Шабиру. Зак едва начал жить.

И он мой.

У меня звонит телефон, прорвавшись через тишину кабинета. Я так резко вскакиваю, что в шее что-то хрустит и накатывает воспоминание о том, каково это – когда тебя швыряют об стену. Я чувствую запах крови, хлынувшей из носа этого человека, и горячее острое дыхание тех, кто прижимает меня к стене. Беру телефон дрожащей рукой и смотрю на экран, где всплывает имя моего брата.

Встаю из-за стола и начинаю расхаживать по кабинету на трясущихся ногах. Во всем этом хаосе я забыла, что Джефф должен забрать Зака сегодня утром.

Если расскажешь кому-нибудь, твой сын умрет.

Телефон все звонит и звонит.

Нельзя отвечать; похитители будут слушать разговор. Я снова сажусь за стол и жду, когда Джефф повесит трубку. Потом сразу беру трубку рабочего телефона с базы и слушаю, как мне в ухо визжит гудок.

Может такое быть, что они и рабочий телефон прослушивают?

Я ставлю телефон на базу и смотрю на него, как будто смогу разглядеть признаки того, что с ним что-то сделали.

На мой телефон они могли поставить прослушку, а на телефон доктора де Силвы – нет.

Хватаюсь за стол, внезапно у меня начинает кружиться голова, перед глазами пляшут точки. Я совершенно без сил, а день только начался; сегодня в расписании две операции.

Так, всему свое время.

Я делаю глубокий вдох и открываю дверь кабинета. В большой сети больничных коридоров стоит эхо отдаленных голосов, но, к счастью, никого не видно. Выхожу из своего кабинета и иду к кабинету доктора де Силвы – соседней двери. Я нажимаю на ручку как можно тише, проскальзываю внутрь и закрываю дверь у себя за спиной.

– Доброе утро, Анна.

Я резко оборачиваюсь.

Доктор де Силва сидит за своим столом.

– Извините, ради бога… не думала, что вы будете у себя так рано.

– Думали, можете прийти и перетрясти ящик с шоколадками? – говорит он, подмигивая.

Я изображаю веселье, от натянутой улыбки болят щеки.

– Чем могу помочь?

– Хотела воспользоваться вашим телефоном. Мой зависает, а мобильный не зарядился как следует вчера.

– Конечно пользуйтесь.

– Да нет, не страшно. Это вроде как личный звонок. Спрошу медсестер, может, у них на посту могу…

– Нет, нет… – настаивает он. – Если будете разговаривать на посту, вся больница узнает, о чем речь, через полчаса. Я все равно собирался сходить за кофе.

Он встает из-за стола и идет к двери, но перестает улыбаться, как только подходит ближе ко мне.

– Вы в порядке?

Я, наверное, ужасно выгляжу: бледная, с немытыми обвисшими волосами, синяками под глазами.

Глаза.

Я собиралась наклеить накладные ресницы, когда приеду в больницу, но забыла, открыв карту Ахмеда Шабира. Я опускаю глаза в пол, щеки у меня пылают.

– Все нормально.

– Хорошо. Но помните, если вам нужно с кем-то поговорить…

Если я с тобой поговорю, мой сын умрет.

– Спасибо.

Он похлопывает меня по руке.

– И если мы до этого не увидимся, желаю удачи в субботу. Хотя вам удача не нужна, – он открывает дверь и оборачивается с улыбкой. – Знаете, мы все вам страшно завидуем.

«Да забирайте, – думаю я. – Мне не надо».

Он снова мне подмигивает и наконец выходит.

Я со вздохом приседаю на край его стола. Все только началось, а уже накопилось столько обмана, так много лжи, о которой нужно помнить, а правда, кажется, написана у меня на лице.

Я беру телефон, набираю номер Джеффа, со страхом ожидая очередного кома лжи, который сейчас вывалится у меня изо рта.

– Алло?

При звуке его голоса у меня замирает сердце. Я вот-вот разрыдаюсь и все ему расскажу. Я изо всех сил цепляюсь за край стола.

– Джефф, это Анна.

– А, привет! – говорит он жизнерадостно, как человек, который отправляется в отпуск, забыв обо всех проблемах. Я так ему завидую, что хочется плакать.

– Откуда ты звонишь?

– У меня телефон тупит. Я попросила коллегу одолжить мне свой.

Первая ложь.

– Ты уже на работе? Я надеялся увидеться, когда буду забирать Зака. Он с Полой?

– Слушай, Джефф, у меня, кажется, плохие новости…

Я чувствую, как еще не произнесенные слова жгут мне горло. Мне ужасно не хочется портить ему веселье, но одновременно у меня появляется злобное желание расстроить его, чтобы я была не одна в своем горе.

– Мы с Заком полночи не спали, – говорю я.

Вторая ложь.

– Он так хотел поехать, но из-за всех этих недавних перемен начал сильно тревожиться из-за того, что со мной расстанется. Думаю, ему будет лучше побыть дома, со мной.

Третья ложь.

– Господи, – говорит он. – Так жалко.

– Прости, это ужасно, но у нас столько всего произошло; мы все на эмоциях. Мне кажется, ему требуется как можно больше стабильности, пока все не устаканится. Извини.

– Да не извиняйся, я бы так же поступил с Лейлой. Блин, Лейла… она жутко расстроится.

Она, по крайней мере, в безопасности.

Я давлю в себе неприязнь.

– Джефф, извини, что вот так вывалила это на тебя, но мне надо бежать, у меня сегодня операция, надо посмотреть пациента. Знай, что мы с Заком вам это компенсируем. Может быть, попозже все вместе куда-нибудь поедем.

Если мне удастся его вернуть.

– Отличная мысль. Слушай, Анна, не уходи пока…

Он делает паузу. Я не дышу.

– У тебя все хорошо?

Мне не удается это скрывать. Доктор де Силва увидел по моему лицу, Джефф догадался по голосу.

– Да… а что такое?

– Ну просто на тебя столько свалилось: работа, развод, ты теперь мать-одиночка. Знай, что я рядом, если нужна будет помощь. Даже если просто надо будет забрать Зака на день, чтобы ты выспалась. Кажется, ты очень устала.

Глаза у меня наполняются слезами. Я откашливаюсь.

– Спасибо, Джефф. Слушай, правда не могу говорить. Хорошего вам отпуска, не забудь отправить мне открытку.

– Конечно. Люблю тебя, Энни.

Я быстро вешаю трубку и закрываю глаза, стиснув зубы и задержав дыхание.

Нельзя расклеиваться. Я должна быть сильной, ради Зака.

Убедившись, что удалось сдержаться, я открываю глаза и вижу, что колени у меня усыпаны тонкими золотистыми волосками.

Я снова дергала волосы на руке.

Я быстро смахиваю их с брюк и снова концентрируюсь на дыхании, медленно пытаясь связать воедино ложь, которую наговорила.

Бояться, что Адам позвонит Джеффу, не стоит. Джефф терпеть его не может с тех пор, как выплыли наружу его измены во время командировок. В школе Зака не будут ждать еще две недели, и все думают, что он в Корнуолле, кроме Джеффа, он думает, что Зак остался дома со мной. Как только появится такая возможность, я поеду в полицию, и они смогут начать искать Зака, пока я буду подыгрывать похитителям. Пока мне удается держать лицо и связывать ниточки каждой истории, я могу с этим справиться. Никто не должен знать.

Это будет мой маленький секрет.

8

Рэйчел

Пятница, 5 апреля 2019 года, 08:36

Тело лежит на дне колодца.

По крайней мере, не на солнце, не на жаре. Даже мухи до нее пока не добрались.

Мотор подъемной лебедки урчит, как кот, который греется в солнечных лучах, а там, на дне колодца, скрипит цепь под весом тела. От этого звука у меня зубы сводит.

Всех, кто работал на месте преступления, отпустили на перерыв. Сделали фотографии, взяли образцы воды, прошлись в поисках любых улик, которые могут быть повреждены, пока тело будут поднимать. Сейчас все мы ждем, пока тело переместят под переносной тент, трепещущий на утреннем ветру, и мы сможем на него наброситься.

По законам жанра тело нашел человек, выгуливающий собаку. Его крикливый терьер почувствовал запах и вел его до самого колодца, а там залился лаем, опираясь передними лапами на край. Владелец терьера подошел, чтобы увести его оттуда, и увидел внизу тело: голова запрокинута, как будто она на него смотрит, рот открыт в безмолвном крике о помощи. Надо ли говорить, что он больше никогда не будет выгуливать собаку рядом с фермой Литтлбрук.

Появляется тело. Темная вода стекает с него тяжелыми струями, распространяя гнилой запах, который сразу застревает у меня в горле.

Кожа у жертвы нездорового зеленоватого оттенка. Одежда свисает с нее под тяжестью воды, одного ботинка нет. В середине лба у нее характерный след от огнестрельного ранения. Женщине лет шестьдесят с небольшим; не совсем тот тип, который ассоциируют с такими преступлениями.

– Ограбление? – предполагает сержант Марк Райан, стоящий за моей спиной.

– Слишком много усилий ради женской сумочки.

– В этом году количество ограблений выросло.

– И я поставлю тебе пятьдесят фунтов прямо сейчас на то, что ни одна из жертв не была убита прямым выстрелом в голову.

Как только я это произношу, цепь лебедки поднимается над краем колодца, и тело медленно поворачивается, позволяя заметить место на затылке, где вышла пуля. Седые волосы под макушкой стали темно-багровыми.

– Это не работа мелкого уголовника. Это казнь.

Я смотрю, как тело снимают с лебедки. Сержант Райан тоже не может отвести от него взгляда.

– Всё еще есть признаки трупного окоченения, – говорит он, разглядывая прямые как палки ноги жертвы. – По крайней мере, мы знаем, что это случилось в последние сорок восемь часов.

У сержанта Райана такая светлая кожа, что он чуть не светится в лучах солнца. На носу и крыльях носа россыпь веснушек. Оттенок его рыжих волос даже ярче, чем у моего сына. Между ними, наверное, пара лет разницы. Моему сыну сейчас было бы около двадцати пяти.

– Вы думаете, убийца местный? – спрашивает он.

– Нет, точно не из Литтлбрука. В этой деревне от силы шесть домов. Собаки отыскали бы его след уже к полудню. Убийца, видимо, знал, что ферма заброшена, и приехал сюда избавиться от тела.

– Колодец не используют с восьмидесятых, когда ферма обанкротилась, – говорит он. – Они, наверное, думали, что ее здесь не найдут.

– Инспектор Конати, – зовет кто-то. Это патологоанатом, Дайан Рид, она машет нам рукой в перчатке, чтобы мы подошли.

Я киваю и иду к ней, высоко поднимая ноги, утопающие в высокой траве. Когда я наконец добираюсь до тела, брюки у меня внизу все мокрые от росы.

Здесь запах еще хуже.

– Она недолго там пролежала, – говорит Рид, поднимая маску. – Червей нет, по-прежнему следы трупного окоченения. На первый взгляд это случилось не раньше чем двадцать четыре часа назад.

Я смотрю на культи на месте кончиков ее пальцев.

– То есть пальцы отрезали? Они не сгнили?

– Точно отрезали. На коже следы зазубренного лезвия.

На жертве голубой кардиган с пуговицами, имитирующими жемчуг, и аккуратные темно-синие брюки с отглаженными складками на штанинах. В волосах запутался маленький кусочек черепа.

– Какие-то предположения насчет типа оружия?

– Похоже на револьвер, выстрел с близкого расстояния.

– Откуда вы знаете? – спрашивает сержант Райан.

– Вокруг раны ожоги, – отвечает Рид. – И если бы стреляющий использовал оружие покрупнее, получилось бы совсем не так аккуратно.

– Как она оказалась в колодце? – спрашиваю я.

– Предполагаю, что ее сбросили или столкнули. Мы заметили признаки переломов костей, пока ее доставали; повреждения, как если бы она спрыгнула с третьего этажа.

Я смотрю на лицо жертвы. Она была симпатичной при жизни. Приятный овал лица, теплые каштановые глаза, губы, которые, наверное, складывались в красивую улыбку, пока у нее не выдернули зубы. Когда меня вызвали к телу, найденному в колодце, я ожидала увидеть бездомного, который залез внутрь и не смог выбраться, или наркомана, который заплатил высокую цену за неудачную сделку. Никак не чью-то бабушку, которой выстрелили в голову.

– Зубы выбили или вытащили?

– Вытащили, – отвечает Дайан, приподнимая верхнюю губу жертвы и демонстрируя кровавые впадины в деснах. – Это дольше, зато можно быть уверенным, что ничего не останется.

– То есть можно предположить, что наш убийца вытащил у нее зубы, чтобы мы не опознали тело по стоматологическим картам.

– Думаю, что так.

– Спасибо, – я поворачиваюсь к сержанту Райану. – Пойдем посмотрим на колодец.

Я иду впереди, щурясь на утреннем солнце. От росы у меня промокли ботинки и хлюпают при каждом шаге. Дойдя до колодца, я заглядываю внутрь.

– Что дальше, босс? – спрашивает сержант Райан за моей спиной.

– Нужно выяснить, кто она и где ее убили, – здесь просто избавились от тела. Пока не узнаем, сильно не продвинемся.

Я наклоняюсь над колодцем и чувствую, как накатывает волна головокружения.

– Первым делом надо перетрясти все заявления о пропавших людях за последние несколько дней. Если ничего не найдем, попросим сделать фоторобот и повесим в соцсетях. Будем надеяться, кто-то ее узнает и сообщит нам. Хочу знать, как ее зовут, уже завтра к утру.

Я слышу, как за моей спиной щелкает камера, и оборачиваюсь. Белый тент освещается яркими вспышками, команда фотографирует каждую царапину, каждый волосок. Кусок ткани на входе в тент на короткое время приподнимается от ветра, и мне становится видно лицо жертвы. Глаза у нее широко раскрыты: она пытается что-то найти, она умоляет о чем-то.

– Она не такой человек, чтобы связаться с дурной компанией. Надо узнать, кто она и как, черт побери, здесь оказалась.

9

Марго

Пятница, 5 апреля 2019 года, 09:09

У меня осталось меньше восьми часов, чтобы вернуть Нику деньги.

Глаза у меня сухие как песок – я полночи провела, пытаясь придумать, как мне выйти из положения, но только зря потратила время: точно не смогу вернуть Нику долг сегодня к вечеру. Я даже молоко не могу себе позволить, не то что вернуть двести с лишним фунтов. Деньги Карин ушли на оплату телефона и коробку картошки фри. А еще ведь надо заплатить за квартиру, оплатить счета, есть. Сэнди звонила сегодня уже два раза по поводу арендной платы, но у меня не хватило духу ей ответить.

Я молча раскладываю инструменты доктора Джонс в том порядке, в котором они ей понадобятся на утренней операции: скальпель, осциллирующая пила, ранорасширитель для грудной клетки, щипцы, ножницы, иглодержатель, нить для зашивания, – отмечая их в списке. На другом конце операционного стола Бэт, помощница второго хирурга, раскладывает инструменты для извлечения бедренных вен, которые после специальной подготовки будут использованы для шунтирования. Карин уже два раза проверила аппарат искусственного кровообращения.

Всего два дня назад я проклинала все эти рутинные операции. Мне хотелось чего-нибудь посочнее – пересадки или пластики клапана после внешних повреждений, – все остальное я наблюдаю каждый день в течение пяти лет. Но сегодня я чувствую облегчение. Когда у меня нет уверенности ни в чем другом, приятно ассистировать на операции, которую я хорошо знаю.

– Поменяйте местами щипцы и ножницы, – говорит у меня за плечом голос доктора Джонс.

В операционной так тихо, что я подпрыгиваю от звука ее голоса.

Обычно она так рано не появляется, а ждет, когда пациента усыпят и прикатят, прежде чем почтить нас своим присутствием. Это не единственная странность: сегодня она еще и выглядит хреново.

Даже за маской и защитными очками видно, что она не спала полночи. Глаза у нее опухли и налились кровью, и если кому-то хватает смелости с ней заговорить, то она огрызается. Ее что-то сильно напрягает, и это отстойное настроение заражает всю операционную. Краем глаза я вижу, что Бэт кладет каждый инструмент на место с преувеличенной осторожностью, в ужасе оттого, что какой-то из них может звякнуть и ей достанется неприязненный взгляд доктора Джонс.

Я сдерживаю зевок под маской. Когда мне наконец удалось заснуть, я почти пожалела об этом, потому что в голове у меня повторялся один и тот же кошмар: я бежала по больничным коридорам, роняя изо рта собственные зубы, которые со звоном падали на линолеум позади меня. Стоило мне позвать на помощь, как я начинала давиться зубами. Я бежала, пока не выпал последний зуб, а потом обернулась и увидела, что за мной по следу из зубов идет Ник. Сон всегда кончался тем, что он меня хватал, но я просыпалась ровно в тот момент, когда он разворачивал меня к себе.

Несложно догадаться, почему мне это снилось.

Я не могу взять еще один микрокредит. Из-за их высоких процентов и штрафов за просроченную выплату я и оказалась в такой жопе в первый месяц, когда не смогла заплатить за квартиру. Я уже дошла до лимита по кредитной карте, а кредитная история у меня такая плохая, что, если бы я позвонила в банк и попросила дать мне кредит или увеличить лимит, они бы хорошенько поржали, прежде чем повесить трубку. Я бы сходила в местный продовольственный фонд, но боюсь, что меня узнает пациент. Кэлвин точно тогда начнет меня подозревать.

Я могла бы сказать Нику, что беременна. Может, он тогда меня не тронет.

Но в глубине души я думаю, что ему все равно.

Открывается дверь операционной, и завозят пациентку под наркозом. Судя по ее медкарте, ей сорок четыре года, у нее ярко-рыжие волосы и лицо, замороженное дорогими противовозрастными процедурами: неестественно большие скулы, губы словно опухшие – все это ломает симметрию ее лица. Но мое внимание приковывает кольцо с гигантским бриллиантом у нее на пальце, сверкающее под люминесцентными лампами. У меня изо рта испаряется вся слюна.

– Подождите, – говорю я. – У нее кольцо на пальце.

– Что? – резко спрашивает доктор Джонс.

Я показываю на левую руку пациентки.

– Господи. Нельзя, чтобы у нее было кольцо в операционной. Медсестры должны знать.

Я не могу отвести от него глаз.

Гигантский бриллиант.

Стоит, наверное, целое состояние.

Им можно оплатить мой долг Нику, аренду за все пропущенные месяцы, накупить еды.

– В больнице есть ее родственник, которому можно отдать его на хранение? Партнер?

Нет, слишком рискованно. Нельзя.

– Она приехала одна, – говорит Бэт, полистав ее медкарту.

– Команда, мне сегодня не нужны задержки. Кто-нибудь, разберитесь с этим.

– Я разберусь, – слышу я собственный голос.

Все в операционной поворачиваются ко мне.

– У Кэлвина в офисе есть сейф, там кольцо будет в безопасности.

– Хорошо, – говорит доктор Джонс. – Только побыстрее.

Я киваю, берусь за кольцо на пальце пациентки и пытаюсь его скрутить. Оно так долго сидело на пальце, что проделало борозду в плоти. Ощущение, будто я стягиваю украшение с покойницы.

– Господи, Марго, – говорит Карин, – необязательно вместе с пальцем.

– Извините.

Я сую кольцо в карман форменных штанов и чувствую, что белое золото еще теплое.

– Десять минут.

– Пять, – говорит доктор Джонс.

Я быстро киваю и выхожу из операционной в предбанник, а оттуда в коридор как можно быстрее, опасаясь, что доктор Джонс передумает и отправит кого-нибудь еще вместо меня. Сердце у меня колотится так сильно, что начинает подташнивать.

Я проскальзываю в раздевалку и проверяю, нет ли в ней кого. На стене тикают часы, отсчитывая секунды до того, как мне нужно будет вернуться в операционную. Я открываю свой шкафчик, достаю кольцо из кармана и любуюсь тем, как оно сверкает, когда я верчу его в пальцах. Надеваю его себе на палец, но оно не смотрится: ногти у меня обгрызены, кожа между пальцев потрескалась. Женщина на операционном столе, наверное, ни разу в жизни не делала тяжелой работы.

«Это может решить все мои проблемы», – думаю я, кладу кольцо в маленький внутренний карман своей сумки и застегиваю молнию.

«Или все разрушить», – отвечает голос у меня в голове.

Я захлопываю дверцу шкафчика и иду к выходу из раздевалки.

10

Анна

Остается 22 часа

Пятница, 5 апреля 2019 года, 12:14

Я иду в женскую раздевалку и с тоской смотрю на лавку, которая отделяет два ряда шкафчиков друг от друга, как будто это свежезастеленная кровать. Как же хочется прилечь, хотя бы на минуту. У меня дрожат ноги, а поясница непрерывно болит. Но мне нельзя тратить перерыв на сон, неважно, насколько он мне необходим. Если я не пойду в полицию сейчас, я упущу шанс.

Я стягиваю с себя форму, чувствуя, что за время утренней операции ткань кое-где приклеилась к телу от пота, и швыряю ее в отверстие для грязной одежды в стене.

Я не могу убить человека. Я не стану убивать.

Ма-а-а-ам…

Ма-ма-ма-ма-а-амочка…

Я плотно зажмуриваюсь и сажусь на скамейку.

Каждый раз, собираясь нарушить правила, продиктованные похитителями, я вспоминаю голос Зака в телефонной трубке. Воспоминание о его отчаянии высасывает из меня жизненные силы. Я закрываю лицо ладонями, стараясь не смять накладные ресницы и чувствуя, что уплываю, и тут слышу, как дверь раздевалки открывается с долгим пронзительным скрипом.

Марго.

Я, наверное, ужасно выгляжу: сутулая, живот переваливается через резинку трусов, темные круги под глазами.

– Собираетесь на улицу? – спрашивает она.

– Надо кое-что купить. Я ненадолго.

Она пожимает плечами, как будто ей совершенно все равно, но если бы я не ответила, то эта назойливая корова начала бы лезть с расспросами.

Я снимаю одежду с вешалок и одеваюсь, краем глаза следя за Марго. Она открывает соседний с моим шкафчик, что-то проверяет, достает телефон и просматривает сообщения. Потом со вздохом опускается на скамейку.

– Ненавижу мужиков. А вы?

Я достаю волосы из-за воротника блузки и обуваюсь.

– Терпеть не могу, – отвечаю я, достаю сумку из шкафчика и захлопываю дверцу. – Увидимся через час.

Марго дергает плечами, не поднимая глаз от телефона.

Я выхожу из раздевалки и иду к лифту, не останавливаясь, но тут меня окликают:

– Анна, хорошо, что я вас застал.

Это Доминик Келлер, заведующий кардиоторакальным отделением. Он высокий и широкоплечий и всегда кажется раздраженным. Я пытаюсь подавить приступ паники и улыбаюсь.

– Доминик, чем могу помочь?

– Просто хочу напомнить, чтобы вы заглянули ко мне в кабинет в течение дня. Хочу еще раз обсудить завтрашний протокол по Пациенту Икс.

Я чувствую, как при упоминании о пациенте у меня дергается веко. Я делаю над собой усилие, чтобы улыбнуться еще шире.

– Да, конечно. У меня примерно в пять кончается операция. Зайду после нее, хорошо?

– Отлично, – говорит он, похлопывая меня по руке и собираясь уходить, – жду с нетерпением.

Он уходит по коридору, по которому я только что пришла, а я захожу в лифт, чувствуя, как колотится сердце в груди. Меня охватывает паника от одного упоминания об операции, так что же со мной будет, когда все вокруг станут следить за каждым моим движением? Когда приведут в действие повышенные меры безопасности?

Я не могла бы убить этого пациента, даже если бы захотела.

Я смотрю на часы: у меня есть час и сорок пять минут.

Сажусь в первое такси в очереди перед больницей.

– В полицию, пожалуйста.

Я ожидала, что водитель забеспокоится, но он и бровью не ведет. Он просто включает радио и выезжает на дорогу.

Я пристегиваюсь и начинаю отбивать ногой ритм песни по радио, чтобы не заснуть, глядя через плечо водителя в боковое зеркало.

Никто за тобой не едет. У тебя паранойя.

Я закрываю глаза и откидываю голову на сиденье.

Что я скажу полиции? Только сейчас я понимаю, как это звучит: незнакомцы установили камеры наблюдения у меня в доме, чтобы следить за каждым моим действием. Они убили мою соседку, похитили моего сына, и единственный способ его вернуть – убить на операционном столе политика.

Они подумают, что я сошла с ума.

Водитель резко нажимает на тормоз, и я открываю глаза. Он выкрикивает ругательства, дико жестикулируя в окно. Велосипедист показывает ему неприличный жест и скрывается из поля зрения.

Я, наверное, заснула на минуту. Из желудка поднимается тошнота, во рту мерзкий привкус. Я щиплю себя за запястье, чтобы не засыпать.

Почти приехали, еще несколько поворотов.

Я по-прежнему не придумала, что скажу в полиции. Если расскажу про камеры наблюдения, они захотят поехать ко мне домой и убедиться. Но им нельзя этого делать, если похитители за мной наблюдают. Я даже не смогла взять с собой телефон, чтобы меня не отследили.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть назад, но не замечаю, чтобы кто-то откровенно за нами следил. Сзади только красный «Форд-Фокус», а за ним – «Ауди».

«Видишь? – говорю я себе. – Это просто паранойя».

Из сумки на соседнем сиденье я достаю бутылку с водой и отпиваю несколько глотков, удерживая себя от того, чтобы плеснуть воды себе в лицо.

Такси резко тормозит.

– Семь восемьдесят.

Покопавшись в сумке, достаю десять фунтов и протягиваю ему.

– Сдачи не надо, – говорю я и вылезаю из машины.

Апрель наконец-то стряхнул с себя прохладу, и мне в лицо светит солнце, слишком яркое для моих уставших глаз. Я достаю из сумки темные очки и нерешительно иду к участку, но останавливаюсь в тени напротив входа.

Если вы кому-то об этом расскажете, ваш сын умрет.

Борюсь сама с собой, говорю себе, что выхода нет. Если я сейчас не заявлю в полицию, утром мне придется убить пациента. А об этом и речи не может быть.

Если вам не удастся убить пациента, ваш сын умрет вместо него.

Я представляю себе Зака – как он лежит на пыльных одеялах в холодной темной комнате, а из его руки змеится капельница, качая непонятно что в его вены.

Я смотрю на часы: мне нужно быть в операционной через час. Это мой единственный шанс. Я смотрю на двери полицейского управления, тщетно пытаясь пошевелить ногами.

Я вросла в землю.

Если я войду и расскажу все полиции, нет никакой гарантии, что Зака спасут. Я ставлю его жизнь на кон, надеясь, что полиции каким-то образом удастся помешать планам похитителей навредить ему, если я не выполню задание. Но велик шанс, что полиция не узнает, кто они и где держат Зака. У них могут уйти недели на то, чтобы вычислить их. А чтобы нажать на курок пистолета, требуется секунда.

Ма-ма-ма-мамочка-а-а-а…

Я пытаюсь стряхнуть с себя воспоминания о его плаче и хожу взад-вперед под деревьями.

Не могу поверить, что даже думаю об этом.

Я пытаюсь придумать какое-то другое решение кроме убийства и представить последствия такого решения. И каждый раз Зак умирает. Я столько раз вижу, как его убивают, что не могу больше об этом думать и вздрагивать каждый раз, когда слышу у себя в голове звук пистолетного выстрела. Лучший выход – это играть по их правилам. В любом другом случае мне останется только надеяться и верить.

Я отворачиваюсь от полицейского участка по-прежнему в ужасе и нерешительности. Оба решения закончатся катастрофой. Я не могу потерять сына, но и убить пациента собственными руками тоже не могу.

Я поднимаю глаза и застываю на месте.

На противоположной стороне дороги припаркована черная «Ауди», которую я видела из такси. Я узнаю человека за рулем – я видела его вчера перед своим домом. Я помню эти темные глаза, брызги слюны у себя на щеке, когда он со мной заговорил.

Они следят за мной.

Зак.

Опустив голову, я иду вперед, с каждым шагом все быстрее и быстрее, чувствуя, как колотится сердце. Солнце жжет мне спину. Краем глаза я вижу, как «Ауди» отъезжает от обочины и едет за мной.

Поворачиваю за угол и пускаюсь бегом. Так быстро, что глаза трясутся в глазницах и ничего нельзя разглядеть. Я бегу, пока жаркий воздух в лицо не испаряет последнюю влагу у меня изо рта.

Я бегу к телефону.

Бегу узнать, жив ли еще мой сын.

Двери лифта открываются на третьем этаже. Я выхожу, ловя ртом воздух, насквозь мокрая от пота. У меня все ноги в волдырях. Но это все неважно. Я могу думать только о Заке.

– Господи боже, вы что, сюда приплыли? – спрашивает Вэл с поста медсестер.

Мне слишком страшно, у меня не хватает дыхания, чтобы ответить, поэтому я просто иду в свой кабинет и закрываю дверь, прислонясь к ней спиной и тяжело дыша. Телефон, который они мне дали, вибрирует в ящике моего стола.

Я иду, спотыкаясь, к столу, открываю ящик и нажимаю на кнопку, задержав дыхание. На мой стол бесшумно падает капля пота. Я жду, слушая дыхание незнакомца на другом конце и отчаянное биение собственного пульса.

– Еще раз такое сделаешь, и я пришлю тебе его руку.

Звонок прерывается.

Я стою совершенно неподвижно, прижимая телефон к уху.

Потом падаю на колени, и меня выворачивает в корзину для мусора под столом.

11

Марго

Пятница, 5 апреля 2019 года, 19:28

Я стою в лифте с мокрым от пота лицом. Я так давно не закупалась едой надолго, что забыла, как тяжело тащить сумки от магазина до дома. Меня подгоняет мысль о том, чтобы нормально поесть, рот наполняется слюной. Но к радости при мысли о еде примешивается чувство вины оттого, на какие деньги я ее купила.

Я сдала кольцо пациентки в ломбард на Хаммертон-роуд за жалкую тысячу фунтов; учитывая размер бриллианта, это чистой воды ограбление. Но у меня нет времени на то, чтобы искать кого-то, кто предложит больше. Я опаздываю на встречу с Ником и во всех других ломбардах в городе уже бывала. При виде такого кольца даже самый пропащий тип вопросительно поднимет брови.

Каждый раз, когда я возвращаюсь мыслями к женщине, у которой украла кольцо, я представляю себе, как она делает какие-нибудь ужасные вещи, пинает собаку или орет на младенца. Она столько раз уже пинала воображаемую дворняжку, что, будь это реальностью, собака уже валялась бы дохлая. В сумке у меня начинает звонить телефон, но я не обращаю на него внимания. Это наверняка Сэнди, пытается выбить из меня арендную плату.

Кэлвин пришел в бешенство, когда узнал о пропаже кольца. Он потащил меня к себе в кабинет, и я стояла и смотрела, как он вышагивает взад и вперед. Лицо у него становилось все багровее, и я всерьез решила, что его сейчас хватит удар.

Кэлвин, вас не было в кабинете… Доктор Джонс сказала мне бежать назад как можно скорее, поэтому я просто сунула кольцо в свой шкафчик и закрыла на замок. Не моя вина, что ко мне залез вор и украл кольцо; вы про этого вора знаете уже несколько месяцев, а все никак не вычислите…

После этого ему нечего было сказать.

Лифт приезжает на четвертый этаж с пронзительным треньканьем. Я выхожу и поворачиваю налево в коридор, и вдруг кто-то хватает меня за волосы. Я вскрикиваю, взмахиваю руками и чувствую, как сумки падают на пол. Продукты рассыпаются по полу и катятся вниз по лестнице справа от меня, подпрыгивая на ступеньках и звякая о металлические перила. Я уже собираюсь закричать, когда меня ударяют о стену и притискивают лицом к пузырчатой штукатурке. Кто-то сильный хватает меня за запястье и выкручивает мне руку за спину.

– Где деньги Ника? – выплевывает мне прямо в ухо женщина. У нее дурно пахнет изо рта.

Я вижу, что Ник стоит в паре метров от нас, прислонившись к стене и сложив руки на груди. На его лице расплывается мерзкая улыбочка. С тех пор как мы виделись в последний раз, он побрил голову налысо. Он выглядит как гребаная кегля.

– Они у меня, слышишь?

Женщина еще сильнее выкручивает мне руку, я почти уверена, что она сейчас выскочит из сустава.

– Я беременна!

Но она продолжает выкручивать мне руку, у меня перед глазами прыгают искры.

– Отпусти, – хмуро говорит Ник.

Женщина, поколебавшись немного, как будто не зная, стоит ли его слушаться, неохотно меня отпускает. Я поворачиваюсь к ней лицом и прислоняюсь к стене, потирая пульсирующий локоть.

На первый взгляд ей лет сорок, но, присмотревшись, я понимаю, что она гораздо моложе, просто тяжелая жизнь оставила отпечаток на ее лице. У нее на зубах пятна – курит как паровоз, глаза красные от выпивки и бог знает чего еще.

– Не пригласишь нас к себе? – спрашивает Ник. Он кивает на дверь моей квартиры и подмигивает. Он либо не догадался, от кого я могу быть беременной через два месяца после нашего последнего секса, либо ему все равно.

Я подбираю сумку с пола – уронила, когда она на меня набросилась. Ручка с одной стороны порвана. Коридор пропах молоком, которое растекается по ковру из продырявленного пакета. Я открываю молнию на сумке и подхожу к двери, а женщина не отходит от меня ни на шаг, как тень. Как только я поворачиваю ключ в замке, она толкает меня внутрь.

Смех Ника эхом отдается в пустой комнате.

– Ну ваще-е-е, а у тебя и правда ведь ни пенни, да?

Меня тошнит от его самодовольной улыбочки. Только подумать, я позволяла этому человеку меня касаться.

– Деньги, – говорит женщина, шлепая ладонью о ладонь, – давай.

Я прижимаю к себе сумку с порванной ручкой и копаюсь в конверте с наличными дрожащими руками, пытаясь скрыть конверт от их жадных взглядов. Я только заканчиваю отсчитывать нужную сумму, когда женщина хватает меня за запястье и вырывает у меня конверт.

– Пыталась, блин, спрятать, да?

Она сует всю пачку целиком в задний карман джинсов.

– Нет уж! Я должна только двес…

Я успеваю заметить только быструю золотую вспышку от колец у нее на руке, прежде чем ее кулак врезается мне в живот. Я издаю хрип и сгибаюсь пополам, падая на колени на деревянный пол.

– Будем считать, это проценты.

Я не могу дышать; она выбила из меня дух. Ощущение такое, будто все органы у меня внутри сместились. Я еще больше оседаю на пол, чувствуя, как легкие силятся вдохнуть, слушая их смех и легкое похрустывание конверта, который она передает Нику, когда они направляются к двери. Глаза у меня наполняются слезами от боли.

Она его убила. Такой сильный удар, маленький срок. Она его убила.

– Вот, – произносит Ник. Он протягивает мне руку, и на секунду мне кажется, что он хочет помочь мне встать. Потом он машет передо мной пятидесятифунтовой бумажкой и щелчком отправляет ее мне в лицо. – Хоть лампу себе купишь или что-то такое.

Он идет к двери со смехом, с этой своей злобной усмешечкой на лице. Я слушаю, как они спускаются по лестнице, и остаюсь одна, вдыхая кислый запах молока из коридора и чувствуя, как от бессилия по щеке катится одна-единственная слеза.

Я снова на дне.

12

Анна

Остается 11 часов

Пятница, 5 апреля 2019 года, 22:59

Я просыпаюсь с резким хриплым вдохом, как будто мне не хватает воздуха.

У меня стучит в голове, мне невыносимо жарко. Я спала в одежде, и теперь она вся перекрутилась на мне. На полу стоит пластиковый контейнер из-под готовой еды, которую я с трудом в себя впихнула, – и контейнер, и металлическую вилку Мишка вылизал дочиста и теперь смотрит на меня из-под журнального столика, виновато помахивая хвостом. На столике открыта история болезни Ахмеда Шабира.

Я планировала убийство.

Я знаю, какие у меня есть варианты действий, и только один из них может спасти Зака. Но мысль о том, чтобы убить человека, слишком ужасна, она не укладывается у меня в голове. Я говорю себе, что рассматриваю это чисто гипотетически, чтобы понять, возможно ли вообще то, что они от меня требуют, но у меня не получается поверить в собственную ложь. Я знаю, что каждая уходящая секунда приближает меня к необходимости принимать решение, и чем дольше я тяну, тем сложнее будет это сделать. Я смотрю на часы на стене: одиннадцать вечера. Менее чем через двенадцать часов мне придется убить человека. Но после встречи с Домиником по поводу мер безопасности задача кажется еще менее выполнимой.

Мистера Шабира проведут через заднюю дверь больницы на рассвете. Он будет дожидаться операции в закрытом отделении. Крыло, где расположены операционные кардиоторакальной хирургии, будет полностью перекрыто, остальные операции перенесут на другие этажи. В коридорах круглые сутки будет дежурить охрана.

Тебе не надо сейчас об этом думать. О чем угодно, только не об этом.

Я опираюсь руками о диван, чтобы подняться, и чувствую знакомое ощущение на правой руке. Я медленно опускаю глаза на руку, меня наполняет ужас.

У меня между пальцев осталось пять волосков, я, наверное, выдернула их во сне. От стресса моя трихотилломания становится только хуже.

Я не знаю, когда и где началась эта мания, но не помню себя без нее. Мое первое воспоминание о маме – она ударяет меня по руке, чтобы я не выдергивала волосы. Она потом будет брать меня за подбородок каждый вечер перед сном и вслух пересчитывать мои ресницы. Если их оказывалось меньше, то, когда я просыпалась, меня наказывали и лишали карманных денег. Как будто я могла контролировать то, что делала во сне.

Я снимаю с руки резинку и убираю волосы, чтобы избавиться от искушения. Я так сильно стягиваю их в пучок, что у меня натягивается кожа на лице.

Не теряй контроля.

Я перерываю бумаги на столе, чтобы найти телефон, и читаю сообщение на экране.

Адам

Как у Зака прошел день? Ты с ним сегодня разговаривала?

Адам редко бывает таким внимательным. Он может не звонить и не писать нам неделю. Но если ему кажется, что Зак на него сердится, то он сделает все, чтобы снова добиться его расположения и показать, какой он замечательный отец. Я до самого медового месяца не замечала, что вышла замуж за нарцисса.

Я

Джефф говорит, ему весело. Я еще с ним не разговаривала. Дай ему время, Адам. Это ему на пользу.

Я делаю несколько глубоких вдохов и беру историю болезни с журнального столика.

Сосредоточься на текущей задаче.

Пациент не в тяжелом состоянии. Операция несложная, вероятность успешного завершения высока, то есть намеренно совершить ошибку будет рискованно. Если пациент неожиданно умрет, коронер начнет задавать вопросы. И дело не только в этом, все будут за мной наблюдать: анестезиолог, перфузиолог на аппарате искусственного кровообращения, хирург на другой стороне операционного стола, помощники каждого из них. Марго будет ближе всех, прямо за моим плечом, отслеживать каждое мое движение. Я в прямом смысле буду окружена, каждое мое действие будет как под микроскопом.

Каждый раз, когда мне приходит в голову способ его убить, я сразу нахожу способ его спасти. Сердечная хирургия уже так хорошо изучена, что риск смертельного исхода очень невысок, и если будет способ спасти ему жизнь, все в операционной бросятся это делать. Единственный способ убить Ахмеда Шабира и не выдать себя – это спровоцировать катастрофу.

Второй телефон начинает вибрировать на столе – входящий звонок, – и я сразу вспоминаю последний разговор.

Еще раз такое сделаешь, и я пришлю тебе его руку.

Я хватаю со стола телефон и прикладываю к уху.

– Д-да?

– Следующие ваши действия, – говорит низкий голос. – Запишите все, что я скажу. Выучите наизусть и сожгите.

Я хватаю со стола блокнот и листаю, пока не нахожу чистую страницу.

– Сегодня вы оставите две пары больничной униформы у вашей двери. Утром отправите сообщение с точным расположением операционной и подробным описанием всех мер безопасности, касающихся пациента, и указанием места. Двое моих коллег будут ждать подтверждения смерти – вы должны связаться с ними, как только задание будет выполнено. Они будут сопровождать вас и тело в морг и по дороге убедятся в том, что пациент мертв. Как только это будет сделано и в случае, если ни у кого не возникнет никаких подозрений, мы начнем процесс возвращения вашего сына.

Сердце у меня замирает.

Мы начнем процесс возвращения вашего сына.

Я смотрю на свои записи, на то, что он приказывает мне сделать. Меня снова охватывает страх.

– Это все не так просто сделать… За мной все время будут наблюдать. Даже если мне удастся убить пациента так, чтобы никто не заметил, рану будет зашивать младший хирург, а мыть и готовить тело для транспортировки в морг будут медсестры. Обычно я ухожу из операционной задолго до того, как они заканчивают все эти процедуры. Будет очень, очень странно, если все это будет делать хирург.

– Сделайте исключение.

– Вы не понимаете – это будет сигнал тревоги. Если хотите, чтобы никто ничего не заподозрил, надо следовать обычному протоколу.

Я надеюсь, что он замолчит, задумается над тем, что я сказала. Но он ни секунды не колеблется.

– Сделаете так, как я сказал. Вы знаете, что будет в противном случае.

Он отключается со слабым писком.

13

Рэйчел

Суббота, 6 апреля 2019 года, 08:02

– Имя жертвы – Пола Уильямс.

Все в переговорной смотрят на нарисованный портрет, прикрепленный к доске за моей спиной. Там же висят фотографии колодца, тела на столе патологоанатома, обрубков пальцев, с которых срезали кожу. Как ни странно, меня больше всего пугает фотография ее ступней, сделанная там, где нашли тело: левая, в ботинке, раздулась, а правая, голая, покрыта венами и крапинками. Подушечки пальцев ног сморщились от воды.

– Колодец находится на заброшенной ферме в Литтлбруке, маленьком поселении примерно в пятидесяти километрах от города. На данный момент нет оснований полагать, что жертва имела какое-то отношение к этой местности. Самый вероятный сценарий – от тела избавились именно там, чтобы не привлекать внимания и не оставлять следов, которые могли бы привести к преступнику.

Я провожу пальцем по карте на доске, от Литтлбрука до города.

– Пола жила в уединенном переулке на Проспекте, богатом районе за Рэдвудской больницей, – там все дома стоят не меньше миллиона.

– Другой мир, – бормочет сержант Эми Слэйтер на другом конце стола. Ее слишком тонкие брови придают резкости чертам лица, но я думаю, она нарочно их так сильно выщипывает; сложно проявлять лидерские качества, когда ты чуть выше полутора метров ростом.

– Не такую женщину ожидаешь найти в колодце с дыркой во лбу, да?

– Вот именно, – говорю я. – Жертва была вдовой шестидесяти пяти лет, и на ней даже штрафа за неправильную парковку не висело.

– Может, у нее муж был с душком?

– Мы проверили, – говорит сержант Райан, – он работал в нефтяной промышленности в восьмидесятых и вовремя на этом заработал. Они оба чисты как стеклышко.

– Кто ее опознал? – спросил сержант Энтони Чесник.

Это тихий, прямолинейный человек. Мне кажется, я никогда не видела, чтобы он улыбался, но испытываю к нему необъяснимую симпатию. Возможно, потому, что мы с ним старше всех остальных в этой комнате.

– С нами связалась представительница местного Женского института[2] после публикации фоторобота. Очевидно, жертва состояла в этой организации, а еще, по словам источника, регулярно забирала из школы ребенка соседки. Нам удалось получить записи с камер видеонаблюдения на пути из школы к предполагаемому домашнему адресу. Айтишники склеили для нас все фрагменты видео.

Я беру пульт от телевизора и включаю запись.

Пола Уильямс идет себе как ни в чем не бывало. На ней тот самый голубой кардиган, в котором ее потом найдут мертвой. Даже на записи с камеры видеонаблюдения можно разглядеть, как аккуратно разглажены складки у нее на брюках.

Запись перепрыгивает с улицы на улицу, и вот она уже не одна, а ведет за собой мальчика. Симпатичный светловолосый мальчуган, который находится на той поворотной стадии взросления, когда еще хочет идти вприпрыжку, но уже останавливает себя, если мимо идут дети его возраста. Несмотря на то что звука на видео нет, сразу видно, что эти двое большие друзья. Они поворачивают друг к другу головы во время разговора, и каждый раз, когда мальчик оказывается слишком близко к краю тротуара, Пола приобнимает его рукой за плечи.

Теперь на записи пустая улица, и время в нижнем правом углу показывает, что прошло шесть с лишним минут с их последнего появления в кадре.

– Куда они делись? – спрашивает сержант Слэйтер.

– В том-то и дело, – отвечаю я и делаю шаг в сторону, чтобы показать карту на доске. На ней, как азбукой Морзе, прочерчена прерывистая красная линия. – Вот их предполагаемый путь. В последний раз мы видели их здесь, улица слева от парка. Им нужно было пересечь парк и выйти здесь, за две улицы до Проспекта. Но они не вышли.

– В парке нет камер? – спрашивает Слэйтер.

Я качаю головой.

– Что меня смущает, так это то, что мы не получали заявлений о пропавшем мальчике, который попадал бы под описание. У нас есть женщина, погибшая сорок восемь часов назад, и пропавший в теории мальчик, которого никто не разыскивает.

Внимание команды переключается на распечатанный и прикрепленный к доске стоп-кадр с камеры, обведенный ярко-красным. Рядом написано торопливыми резкими буквами:

КТО ОН?

– Марк, найди ближайшего родственника жертвы, спроси, может ли он или она приехать и опознать тело. Если это сделать не удастся, звони ее лечащему врачу. Я хочу, чтобы ее личность подтвердили к полудню.

– Да, босс, – говорит сержант Райан.

– Эми, ты будешь работать вокруг парка. Походи возле школы, расспроси прохожих, знают ли они парочку на видео и заметили ли что-нибудь необычное в день, когда они пропали.

– Сейчас суббота, мэм, – говорит она. – И к тому же пасхальные каникулы. Дети вернутся в школу только через две недели.

Так всегда происходит, когда я вгрызаюсь в новое дело. Я так много работаю, что забываю, что некоторые иногда делают перерыв и выдыхают, а сегодня я так мало спала, что все дни слились в один. Спина у меня по-прежнему изогнута в той позе, в которой я сегодня заснула за столом, пытаясь выяснить как можно больше, как только в деле появился этот мальчик.

– Ах да. Все равно возьми с собой пару патрульных и поспрашивай. Постучись в дома вокруг парка и, если увидишь кого-то с ребенком возраста этого мальчика, спроси, не знают ли они этих двоих. Если они живут рядом, то, скорее всего, в школу они ходили одной дорогой.

– Да, мэм.

– Энтони, – говорю я. – Удостоверься, что у нас свободно по меньшей мере четверо патрульных. Подозреваю, они мне вскоре понадобятся.

– Да, мэм.

– А я пока запрошу ордер на обыск, надеюсь, уже сегодня сможем осмотреть дом жертвы. У нас есть тело и колодец, куда его сбросили, но мы не продвинемся, если не найдем место, где ее застрелили, и не выясним, кто это сделал. Но в приоритете у нас… – Я показываю на фотографию в центре доски. – Выяснить, что это, черт побери, за мальчик такой.

14

Анна

Остается 3 часа

Суббота, 6 апреля 2019 года, 07:03

Больничная униформа, которую я оставила под дверью, исчезла. Ее унесли под покровом ночи.

Я стою в дверях и смотрю на коврик. Подумать только, эти люди недавно были по другую сторону двери, а я ничего не заметила. Они единственное сейчас, что связывает меня с Заком, и мне почти кажется, что он тоже был здесь. Так близко, что я могла бы открыть дверь и заключить его в объятия. Оттого что эту, пусть и совершенно вымышленную, возможность у меня отняли, в груди осталась глубокая ноющая рана.

Я закончила планировать убийство в три часа утра. Ни один из способов, который я отыскала, нельзя назвать на сто процентов надежным: на каждый потенциальный способ его убить я вспоминала специальный инструмент, который сможет это исправить, и все процедуры и протоколы, которые приведут в действие, чтобы возродить его к жизни. Но несколько часов спустя я нашла выход. Есть, конечно, риск и элемент чистого везения, но это возможно. Теперь мне нужно только решить, готова ли я пойти на это.

Закрываю глаза и сажусь на ступеньки лестницы, прижимая основания ладоней к глазам. У меня уже часами горит в висках головная боль. Никакой из обычных методов лечения мне недоступен. Стоит мне что-нибудь съесть или выпить, как желудок угрожает вернуть все обратно, а болеутоляющие натощак сделают только хуже. Спать бесполезно, потому что, как только я закрываю глаза, мне снится Зак. Один сон, второй, третий, стоит только прикрыть на секунду глаза. Бессчетное количество раз я видела, как он умирает, но иногда мне удается его спасти – только для того, чтобы проснуться и потерять снова.

Я заставляю себя встать и подойти к зеркалу. Кожа у меня сиреневатого оттенка, глаза опухли и покраснели. Кажется, у меня в лице не осталось ничего, кроме черепа, моими скулами можно сталь резать.

Достаю из сумки накладные ресницы и открываю тюбик клея. Я даже полюбила этот резкий химический запах, режущий ноздри. Я настолько хорошо отработала этот процесс, что провожу носиком вдоль полоски ресниц не задумываясь и поднимаю полоску к правому глазу. Смотрю на свое веко, и рука у меня начинает трястись.

На нем осталась всего одна ресница.

Я стою перед зеркалом, восхищаясь тем, как она поднимается дугой от века, истончаясь к концу. Клей может засохнуть, и мне придется соскребать его и начинать все сначала. Но я не могу отвести глаз от этой одинокой ресницы.

Я кладу накладные ресницы на полку под зеркалом и поднимаю руку к глазу. Когда я чувствую, как последний волосок начинает покалывать кончики пальцев, у меня по позвонкам пробегает волна эйфории. Чудовищно, что этот крошечный тонкий стебелек обладает надо мной такой властью. Я изо всех сил сжимаю его пальцами и с ненавистью выдираю. Он остается на кончике моего пальца, загибаясь на одном конце, демонстрируя крошечный белый фолликул на другом. Я кладу ресницу на язык и глотаю.

На левом глазу у меня больше: четыре, разного размера. Я выдираю их с такой же силой, наблюдая, как тонкая кожа растягивается от каждого яростного рывка. Дергаю и глотаю, дергаю и глотаю, пока веки не остаются совершенно голыми. Я жду, когда наступит облегчение, но ничего не чувствую.

Прижимаю полоску накладных ресниц к правому глазу, а другой рукой наношу клей на вторую полоску. Потом с минуту держу обе полоски, прижимая к векам. Открываю глаза и смотрю на женщину в зеркале. Я и не замечала до этого момента, как сильно ее ненавижу. Когда пропал Зак, он унес с собой все, что я научилась в себе любить. Может быть, я никогда ничего и не любила, просто видела в себе его отражение.

В сумке начинает вибрировать второй телефон. Я так привыкла к тишине в доме, что вздрагиваю от этого звука и чувствую, как в голову из затылка ударяет боль. Я мгновенно переношусь назад во времени, меня прижимают к стене гостиной, зажав рот перчаткой и надавив мне всем телом на грудь так, что я не могу дышать.

Я беру себя в руки и достаю из сумки телефон. Теперь у меня три телефона: личный, рабочий и еще этот. Я научилась различать вибрацию каждого из них. Телефон, который дали мне похитители, звучит резче, глуше – агрессивнее.

Прижимаю его к уху, ожидая услышать хриплый голос голубоглазого, который говорит мне то, что я и так уже знаю: что через несколько часов кто-то умрет.

– Мама?

То, что охватывает меня, когда я слышу голос Зака, похоже на то, как я представляю себе удар по лицу: резкое обострение всех чувств, а потом острая боль. Я прижимаю телефон к уху так, будто это самое дорогое, что у меня есть в мире.

– Зак?

Я слышу, как он начинает плакать и каждый выдох сопровождается тихим всхлипом. Один только звук его голоса доставляет мне физические страдания: у меня горит горло, что-то болит в груди. Головная боль разрастается с такой скоростью, что начинает тошнить.

Я слышу бормотание низкого голоса на другом конце. Зак пытается сдержать слезы.

– Этот мужчина… он говорит, что у нас мало времени.

Господи, как же я их ненавижу. Каждый раз они отдают мне его вспышками, только чтобы сразу же отнять, и все это время используют Зака как пешку. Манипулируют его страхом и его слезами, чтобы заставить меня делать то, что им нужно.

– Ты в порядке? Они делают тебе больно? Где ты?

– Я не знаю, я… – Он замолкает. Низкий голос бормочет что-то на заднем плане. – Он говорит, что я должен кое-что у тебя спросить.

Скажи ему, что я его убью.

– Что спросить, малыш?

Я слушаю его дыхание. Я и не знала, что могу любить кого-то так сильно, чтобы обожать звук его вдохов и выдохов. Они такие слабые, такие нежные.

– Мужчина сказал…

– Что он сказал, дорогой?

– Он сказал спросить… кого ты будешь спасать – меня или того человека?

Я закрываю рот рукой, чтобы подавить всхлип, и трясусь всем телом.

– Мам?

Я проглатываю всхлип и резко вдыхаю.

– Тебя, малыш. Я всегда буду тебя спасать. Я ничего не позволю с тобой сделать, обещаю.

Низкий голос снова бубнит, и я слышу быстрое шуршание на другом конце.

– Зак? Зак?

Звонок прерывается.

Я кричу так сильно, что у меня звенит в ушах, и швыряю телефон на пол. От удара отлетает задняя крышка, и я слышу, как треснул экран.

Опираюсь о стену, прижав ладони к штукатурке и опустив голову в пол. С каждым лихорадочным вдохом по обе стороны моего лица раскачиваются пряди волос. Я никогда не думала про себя, что я яростный человек, но этим людям удалось докопаться до бешеного зверя у меня внутри. Я хочу их убивать, медленно, мучительно, пока они не начнут звать своих мамочек. Мы все слепы, думая, что знаем про себя, кто мы такие на самом деле. Только такая сильная боль может показать, на что мы способны.

Я стою у стены, пока не замедляются удары сердца и не успокаиваются легкие. Подавляю свои эмоции, пока не перестаю чувствовать что бы то ни было, и единственное, о чем я могу думать, – стоящая передо мной задача.

Единственный шанс выбраться из этого всего невредимой – делать все как следует, до последнего шага. Коронер должен увидеть, что я действовала правильно. Потом я надрежу аорту и буду тянуть время, пока жизнь пациента не вытечет из него по капле. Нужно только сделать так, чтобы никто не заметил, как я делаю надрез.

Если мне не удастся это сделать, я шприцем впрысну пузырек воздуха в сердце. Такой крошечный, почти не заметный глазу, он застрянет в вене и превратится в бомбу. Но неважно, как я это сделаю, ясно одно.

Ахмед Шабир не должен проснуться.

15

Марго

Суббота, 6 апреля 2019 года, 07:40

Я все проверяю, не пошла ли кровь, но пока ничего нет.

Проснувшись, первым делом проверила, нет ли пятен на простыне. Потом в туалете разглядывала трусы, ожидая найти следы засохшей крови на ткани. Пока ничего. Он там сильный, как я. Ему придется быть сильным.

Я сижу на полу на краю своего матраса и смотрю в зеркало, которое пару недель назад украла с поста. До того как ушел Дэн, здесь стояло красивое зеркало в полный рост. Я его продала в интернете за сорок пять фунтов.

Я смотрю на свое отражение и вижу на лице следы учиненных стрессом разрушений. В уголке рта появилась небольшая россыпь пятен, кожа под глазами кажется тонкой до прозрачности и хрупкой.

Живот у меня пульсирует от удара той женщины. Я задираю ночную рубашку и смотрю на себя, но единственное напоминание о том, что произошло, – это маленький синяк там, где было одно из ее колец.

Я беру расческу и провожу ею по мокрым волосам, пока кожа на голове не кажется горячей, чувствуя, как вдоль позвоночника течет слабый поток воды. Острые зубья расчески дают мне хоть что-то почувствовать в тумане травы, которую я курила вчера. Он по-прежнему со мной, сознание как будто не успевает за происходящим. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что у меня звонит телефон. Я беру его с кровати и машинально отвечаю.

– Вот как, – говорит Сэнди. – Значит, ты все-таки жива.

Блин.

Я закрываю глаза, молча себя проклиная.

– Марго? Я слышу, как ты дышишь…

– Привет, Сэнди. Как дела?

У нее вырывается сухой смешок.

– Ты, наверное, догадываешься как, Марго.

Я пытаюсь тянуть время и придумать, как выкрутиться, вытягивая из расчески застрявшие между зубьев волосы. Ее понтовое произношение и высокомерный тон выдают принадлежность к привилегированному классу. Она никогда не станет входить в мое положение, что бы я ни сказала.

– Извини, что не отвечала на звонки, так много было работы…

– Честно, Марго, я не в настроении слушать очередную твою историю, так что давай не будем отнимать друг у друга время.

Никаких задержек. Ни единого шанса. Я думала, у нее еще есть запас терпения, прежде чем она перейдет к решительным действиям, но по ее тону я слышу, что переоценила ее. У меня учащается пульс.

– Я отдам тебе деньги за эти пару месяцев, обещаю.

– За три месяца, и твои обещания мало чего стоят, правда? Я понимаю, что у тебя непростая ситуация, что партнер от тебя ушел и все такое, но я больше не могу отвечать за твои личные проблемы. Я теряю доход.

Она вздыхает на другом конце, как будто ей с трудом дается то, что она должна сказать. Я не верю этому ни на секунду.

– У тебя есть время до воскресенья, чтобы отправить мне эти деньги. Если я не увижу их у себя на счету, я меняю замки.

Я чувствую тошноту. Она никогда раньше не была такой категоричной. Не то чтобы она никогда больше не увидит своих денег; раньше я всегда отдавала, если была должна. Но это было тогда, когда моя кредитная история выглядела чуть приличнее и я могла взять очередной заем, чтобы покрыть предыдущий, или продать еще что-то из вещей Дэна. Теперь весь мой заработок пожирают кредит и долги, а квартира пуста. Мне не на что рассчитывать, даже у Сэнди лопнуло терпение.

– Я достану деньги, – говорю я.

– Уж постарайся.

Она отключается, и моя рука безвольно повисает, а телефон падает экраном вниз на кровать.

Я встаю с пола и бреду из спальни в гостиную, совершенно пустую, если не считать моих воспоминаний о лучших временах. Мне стоит всего лишь оглядеться, чтобы увидеть материальное воплощение того, во что превратилась моя жизнь. Каждый раз, когда я переступаю порог, у меня разбивается сердце.

Ненавижу это место. Но мне больше некуда пойти.

Я захожу в раздевалку и прислушиваюсь к признакам жизни: шагам, вздохам, шуршанию униформы, которую натягивают на тело уставшие руки. Но слышно только мое собственное лихорадочное дыхание. Страх, что меня выкорчуют из собственной квартиры, схватил меня за горло.

– Привет! – кричу я.

Никто не отвечает.

Я быстро обхожу раздевалку, проверяя каждый ряд между шкафчиками. Убедившись, что я одна, достаю телефон и приступаю к работе. Открываю заметки, где записаны все известные мне коды. Такие умные люди, а ведут себя ужасно глупо. За прошедшие недели ни одна из них не поменяла код. Я знаю не все коды, только тех, к кому я могла подойти достаточно близко, чтобы увидеть, как они открывают и закрывают шкафчики, но даже если бы я могла взломать каждый замок, то этого все равно было бы недостаточно, чтобы расплатиться с Сэнди. Может быть, если я отдам какую-то часть, она даст мне время, чтобы собрать остальное.

Я должна сделать хоть что-то.

Я начинаю со шкафчика Карин, выгребаю все деньги из сумки, телефон, достаю из ботинка дизайнерские часы. От отчаяния я потеряла осторожность и сгребаю вещи, которые никогда раньше не рискнула бы взять. Каждый раз, когда начинаю думать рационально, я трясу головой, чтобы перемолоть мысли в пыль.

Забираю золотой браслет и наличные Бэт, до последней монетки, и засовываю все, что нашла, в свою бездонную сумку – ручки уже начинают врезаться мне в запястье. Я едва успеваю обчистить сумку Белинды и забрать запас ее сигарет, как слышу, что за моей спиной поворачивается ручка двери. Я захлопываю дверцу ее шкафчика и открываю свой, запихивая внутрь сумку, которая гремит, как копилка.

– Привет, дорогая, – говорит Вэл, стягивая с себя пальто.

– Привет.

Я не решаюсь обернуться, потому что щеки у меня пылают. Достаю униформу и швыряю на скамейку.

– Слышала? Одна наша пациентка судится с больницей.

Натягиваю через голову футболку, пытаясь дышать глубже. От каждого горячего выдоха щеки у меня багровеют еще сильнее.

– Очевидно, мы потеряли ее дорогущее обручальное кольцо. Стоит пятьдесят штук.

Я замираю, не успев до конца надеть майку. Прохладный воздух покалывает мне живот. Я рывком натягиваю майку до конца и поворачиваюсь к ней. Щеки у меня горячие, как сковородка, из пучка выбились волосы.

– Пятьдесят?

– Так мне сказали, – говорит Вэл через плечо, размазывая крем по рукам. Не знаю, что там за ароматизатор, но я чувствую этот цветочный запах даже отсюда, он застревает у меня в горле. Меня начинает мутить, и я хватаюсь за край своего шкафчика, чтобы удержаться на ногах.

Я продала за жалкую тысячу кольцо, которое стоит пятьдесят штук.

– Правление сходит с ума, – говорит Вэл, сбрасывая ботинки. – Жаль дурака, который потерял кольцо.

– Да, жаль, – бормочу я.

Вэл продолжает что-то говорить, но я не слушаю. Обычно я выкручиваюсь из любой ситуации. Язык хорошо подвешен, как говорила ма. Но на этот раз я слишком глубоко увязла. У меня ощущение, что последствия моих поступков сжимают вокруг меня кольцо.

Я надеваю униформу, охая и ахая тому, что говорит Вэл, и чувствую, что нервы затягиваются петлей у меня на шее.

Должно случиться что-то плохое, чует мое сердце.

16

Анна

Остается один час

Суббота, 6 апреля 2019 года, 08:59

Я останавливаюсь перед двойными дверями, ведущими в частное отделение.

Пришло время встретиться с пациентом.

Я бессчетное количество раз была в этом отделении, но никогда раньше не застывала в нерешительности перед дверями. Я никогда прежде не замечала сколов и царапин от тележек на стенах, эту длинную тонкую трещину на стекле слева.

Приехав в больницу, я час повторяла про себя детали плана и накручивала круги по охраняемым коридорам вокруг отделения, чтобы понять, сколько охраннику потребуется времени на один круг. Сначала я ходила в собственном ритме, потом попыталась представить, как ходит мужчина, делая шаг шире, потом пробовала идти с разной скоростью. В среднем получалось минута тридцать две секунды. У меня будет минута и тридцать две секунды, чтобы выкатить тело в коридор, встретиться с похитителями, дойти до лифта и уехать в морг.

Но сначала я убью человека.

– Прошу прощения, док, – произносит голос за моей спиной.

Это Вэл и ее коллега, везут пациента. Я отступаю в сторону и смотрю, как каталку проталкивают в дверь, как крутится не в такт одно из колес. Через открытые двери просачиваются звуки отделения: какой-то пациент нажимает на кнопку вызова медсестры, медсестра шаркает по линолеумному полу.

Я делаю глубокий вдох и захожу в отделение, заставляя себя улыбаться медсестрам, вежливо кивать в сторону пациентов. Захожу в узкий коридор, ведущий к частной палате мистера Шабира, останавливаюсь перед дверью палаты и смотрю через стекло.

Пациент сидит на кровати и разговаривает со своей женой. Несмотря на тревогу перед операцией, они улыбаются. Они так сильно сжимают руки друг друга, что я вижу, как побелели костяшки пальцев у жены.

Я не могу это сделать.

– Проходите, доктор, – говорит мистер Шабир из-за стекла.

Это выводит меня из оцепенения, и я захожу в палату с натянутой улыбкой.

Я полностью сосредоточилась на этой паре и не заметила, что в противоположном углу палаты, ближе к двери, сидит женщина и что-то безостановочно печатает на ноутбуке. Увидев меня, она с вежливой улыбкой выключает ноутбук, а потом тайком бросает взгляд на телефон, который только что тренькнул каким-то оповещением. Я желаю ей доброго утра и направляюсь к кровати пациента.

Мистер Шабир красив, но явно нездоров. То, что сердце у него работает плохо, очевидно: краски на его лице поблекли, губы бесцветные и в трещинах, под глазами мешки от недосыпа; кажется, что каждый вдох дается ему с трудом. Видимо, у него отличные пиарщики, раз им удается скрывать состояние его здоровья от прессы. Интересно, как они маскируют внешние симптомы, когда он оказывается перед камерами.

– Доброе утро, как тут у всех дела?

Мне в ноздри ударяет запах духов миссис Шабир. Она буквально излучает тревогу.

– Нервничаем, – говорит мистер Шабир.

– Но надеемся на лучшее, – быстро добавляет миссис Шабир. Я замечаю, что она быстро пожимает ему руку.

– Это лучший настрой, – отвечаю я. – Не нервничать невозможно, но нельзя поддаваться панике.

Я слышу, как откашливается женщина у меня за спиной; мистер Шабир вежливо ей улыбается.

– Это Тэмми, мой пиар-менеджер, – говорит он. – Она примет меры, если я вдруг откину копыта.

– Ахмед, – говорит миссис Шабир с искаженным от боли лицом.

Он похлопывает миссис Шабир по руке и бросает на меня сочувственный взгляд.

– Прошу прощения, доктор. Юмор помогает мне справляться с такими ситуациями. Я не хочу никому навредить.

Прежде всего – не навреди…

Я слышу в ушах эту клятву. Слышу, как мой молодой, искренний голос произносит ее с гордостью и верой в каждое слово.

– Ничего страшного, – я заставляю себя это произнести и беру его историю болезни. – Сейчас я расскажу, что вас сегодня ждет, а потом, если будут вопросы, не стесняйтесь их задать.

– Его состояние здоровья усугубляет риск? – спрашивает миссис Шабир. – Наследственная гиперхолестеринемия?

Я вздрагиваю, встретившись с ней взглядом. В ее глазах столько надежды. Доверия.

Мне нельзя доверять.

Ахмед смеется и похлопывает жену по руке.

– Доктор сказала, что ответит на вопросы потом, дорогая.

Миссис Шабир нервно смеется.

– Да, конечно. Извините.

– Риск для вашего мужа немного выше, потому что потребуется шунтирование трех артерий, а это означает больше времени под общим наркозом и больше времени на аппарате искусственного кровообращения. Что касается наследственности, повышенного уровня холестерина, это означает высокий риск того, что в будущем вашему мужу опять понадобится шунтирование.

– То есть если я умру, винить можете моего отца, – он улыбается жене, но та не отвечает на его улыбку.

– Ахмед, перестань. Я не могу даже думать об этом.

Планшет начинает трястись у меня в руке. Я так крепко его сжимаю, что болят сухожилия в запястьях. Я откашливаюсь.

– Итак, после введения препаратов я…

– Что за препараты? – спрашивает она. – Какие ему введут препараты?

– Минди, пожалуйста…

– Все в порядке, – говорю я. – Ахмеду сделают общую анестезию и введут препараты, разжижающие кровь, для предотвращения тромбоза.

– Спасибо, – говорит Ахмед, а потом, обращаясь к жене: – А теперь дай ей договорить.

Она кивает, улыбаясь сомкнутыми губами, как будто заставляет себя замолчать.

– Итак, процедура не должна занять больше трех часов. Как только введут наркоз и обеспечат подачу кислорода, я открою грудную клетку, чтобы получить доступ к сердцу, подключу вас к аппарату искусственного кровообращения и введу препарат, охлаждающий сердце, чтобы оно как следует замерло.

Я вижу, как побледнело лицо Минди.

– Он все еще будет жив, миссис Шабир. Это как выдернуть шнур из одной розетки и вставить в другую – в устройство по-прежнему поступает электричество, просто из другого источника.

Я отвожу глаза, не в силах выдержать ее полный доверия взгляд, и все равно чувствую, как он прожигает меня насквозь. Планшет дрожит у меня в руках.

– Как только начнет работать аппарат искусственного кровообращения, я приступлю к шунтированию каждой из трех коронарных артерий, используя бедренные вены. Как только шунтирование будет окончено, я начну вымывать из сердца препарат, применявшийся для его остановки, и переводить пациента с аппаратного искусственного кровообращения на самостоятельное. Как только сердце начнет благополучно биться, я закрою грудную клетку и отправлю вас в послеоперационную палату. Спутниковое там не очень хорошо работает, но медсестры приятные и отлично о вас позаботятся.

Я изображаю улыбку, пытаясь их успокоить, и ненавижу себя за это. Наверное, пациента мне удалось расслабить, а вот его жена не забудет ни одного моего слова. И именно с ней мне придется иметь дело, когда он умрет.

– Видишь, звучит не так плохо, – говорит Ахмед.

Минди кивает, но глаза у нее наполняются слезами. Она быстро встает и отворачивается к окну. Я вижу, как трясутся у нее плечи.

– Нас будут держать в курсе происходящего? – спрашивает Тэмми у меня за спиной. – У нас несколько человек с нетерпением ждут новостей.

Она мне не нравится, но это не ее вина. Она делает свою работу, так же как я должна была бы делать свою, но дополнительное давление и непреходящее чувство вины заставляют меня отвечать резко.

– Обычно мы придерживаемся политики «отсутствие новостей означает, что новости хорошие», чтобы нам не мешали работать, но можем сделать исключение.

Глаза у нее становятся холодными.

– Благодарю.

Я снова поворачиваюсь к пациенту. Миссис Шабир стоит у окна, шмыгая носом и пытаясь взять себя в руки. Мистер Шабир сидит молча и крутит на пальце обручальное кольцо. На другой руке у него какой-то перстень – странный стиль для политика.

– Боюсь, вам придется снять кольца перед операцией.

Он поднимает глаза, я прервала ход его мыслей.

– Ах да, конечно.

Он снимает сначала кольцо, потом перстень и со звяканьем кладет их на тумбочку у кровати.

– У вас есть какие-то еще вопросы ко мне?

– Нет, нам все ясно, – отвечает он. – Спасибо.

– До встречи.

Я протягиваю ему руку. Рука теплая, я чувствую, как он излучает жизнь, и хочу вывернуться из его рукопожатия, но сдерживаюсь.

– Спасибо, доктор. Я знаю, что я в надежных руках.

Я быстро киваю – щеки покалывает от натянутой улыбки – и направляюсь к дверям.

Я не могу этого сделать.

Я уже прошла половину коридора, чувствуя, как глаза наполняются слезами, когда меня нагоняет миссис Шабир. Я отчаянно моргаю и поворачиваюсь к ней с улыбкой.

– Я просто хотела вас поблагодарить, – говорит она.

– Что вы, не стоит…

– И кое о чем спросить.

Меня убивает боль, застывшая в ее глазах. Она явно благословляет землю, по которой ходит ее муж.

– Да, миссис Шабир?

– Каков процент выживаемости, напомните? Я знаю, что мы всё это проговорили на приеме, но у меня сегодня каша в голове, я не могу полагаться на свою память.

– Я понимаю, и вы прекрасно держитесь. Учитывая наследственность вашего мужа, вес, возраст, вредные привычки… он переживет операцию с вероятностью в девяносто процентов.

Она молча смотрит на меня, не понимая, хорошо это или плохо.

– Это очень высокая вероятность, миссис Шабир. Если у вас остались еще какие-то вопросы, медсестры с удовольствием…

– Всего один вопрос.

Я закусываю губу изнутри.

– Вы ведь сделаете все возможное, правда, доктор Джонс?

Она так напряженно смотрит мне в глаза, что меня начинает тошнить от осознания своей вины, на языке скапливается желчь. Я начинаю яростно кивать.

– Конечно, – говорю я. – Ваш муж в надежных руках.

Она улыбается и берет меня за руку. Я вздрагиваю от ее прикосновения.

– Спасибо, – говорит она хриплым от тревоги голосом.

Я смотрю, как она идет обратно в палату – длинные черные волосы развеваются у нее за спиной, а походка как будто стала легче, моя ложь сняла с нее груз.

Скоро я разрушу ее жизнь.

Я иду к дверям, чувствуя, как страх сковывает мне горло, и направляюсь к главному коридору в охраняемое отделение.

Всего через несколько часов это все закончится, и мы с Заком будем свободны.

17

Рэйчел

Суббота, 6 апреля 2019 года, 09:50

Дом жертвы – всегда поразительное место. Не собственно кирпичи и гвозди, или какие-нибудь там канализационные трубы, или окна с двойным остеклением, но сам дом: пульс здания, который бьется в его стенах.

Дом Полы Уильямс явно был ее детищем. Дело даже не в чистоте, безукоризненных плинтусах или накрахмаленном белом покрывале на кровати, но в маленьких, филигранных деталях, с помощью которых она присвоила это пространство: в фарфоровых безделушках на каминной полке, цветочном орнаменте на занавесках, семейных фотографиях в рамках по стенам. Я думаю о том, что со всем этим будет, когда ее закопают на три метра под землю.

Дочь жертвы нашли в Австралии, ее лечащий врач подтвердил, что тело принадлежит Поле Уильямс, и суд мгновенно выдал ордер на обыск. Я не могу забыть реакцию врача на сообщение о ее смерти.

Я никак не пойму, как она могла оказаться замешанной в чем-то подобном. Эта женщина больше всего на свете любила свой сад и занималась керамикой у себя в сарае. Я не шучу: по моим представлениям, это последний человек, который мог умереть такой смертью. Абсурд.

– В этом доме мне становится стыдно за свою квартиру, – говорит сержант Райан, спускаясь за мной по лестнице. При каждом шаге у него на ногах громко шуршат бахилы. – Здесь так чисто.

– Очень чисто.

– Может, убийца убрал здесь после себя? – спрашивает сержант Райан и останавливается у камина рядом со мной. Он вылил на себя слишком много одеколона сегодня; запах врезается мне в ноздри.

– Нет, она умерла не здесь.

– Откуда вы знаете?

– Обитатели Проспекта услышали бы выстрел, и потом, стреляли с близкого расстояния. На потолке была бы кровь жертвы.

Мы оба поднимаем головы. Потолок безукоризненно чист.

– Но чувствуешь запах?

Сержант Райан принюхивается.

– Ваниль?

– И?

Он снова принюхивается и хмурит брови, когда наконец понимает.

– Пятновыводитель?

– Дезинфицирующее средство, – отвечаю я. – Когда мы приехали, все окна были закрыты, и из-за этого запах сохранился, но он бы все равно выветрился, если бы средством пользовались давно.

– Думаете, здесь убирались после того, как она умерла?

– Посмотрим, что скажут криминалисты.

Я иду к двери и выхожу из дома, чтобы подышать свежим утренним воздухом. Криминалисты в своих шуршащих при ходьбе костюмах прочесывают каждый миллиметр дома и прилегающей территории.

Патологоанатом Дайан Рид стоит в начале подъездной дорожки и смотрит, задрав голову, на дом. Капюшон ее костюма опущен, и видны серебристые волосы, выбившиеся из небрежного пучка.

– В такие дни я жалею, что бросила курить, – говорит она, когда я подхожу ближе. – Малькольм как чувствует, что грядет что-то плохое, и берет неделю отпуска, чтобы я выходила на замену.

– Из тебя отличный глава команды криминалистов. Я бы сказала лучший. Но не говори ему, что я это сказала, иначе мне придется тебя убить.

– Нет уж, не надо меня убивать. Малькольм найдет способ вернуть меня к жизни, чтобы я потом разбиралась.

Мы быстро обмениваемся улыбками, прежде чем нас снова поглощает мрачная картина происходящего. Смотрим, как криминалисты прочесывают лужайку перед домом. Их белые комбинезоны такие яркие, что спины отражают солнечные лучи.

– Что вы там уже нашли?

Дайан показывает на крыльцо.

– На ступеньках следы почвы, которые соответствуют почве в горшках. В том, что слева, земля менее плотная, чем в правом, видимо, там недавно рыли землю.

– Здесь была драка?

– Или что-то было спрятано внутри.

– Что ребята нашли на лужайке?

– Следы ботинок, – она кивает на соседний дом. – Ведут туда.

Я смотрю на соседний дом: ультрасовременное здание, почти в два раза больше дома жертвы, ярко-белые стены, много стекла. Быстрый поиск сегодня утром показал, что почти все дома на Проспекте были построены в Викторианскую эпоху, за исключением двух в этом переулке – их построили не раньше чем пять лет назад. Соседний дом стоил почти два миллиона.

– Мы знаем, кто там живет? – спрашивает Дайан.

– Кто-то, у кого куча денег, – сухо усмехаюсь я. – Пока нет. Патрульные опрашивают жителей соседних домов, через пару часов вернутся с информацией.

– Ну, кто бы это ни был, он покидал дом жертвы в спешке. Глубина отпечатков и расстояние между ними показывают, что человек бежал.

Дайан смотрит в начало переулка, туда, где стоит охрана.

– Пройдемся?

Я киваю и иду за ней след в след. Она достает пачку сигарет и розовую зажигалку.

– На самом деле я не бросала курить.

– Я знаю, Ди. От тебя пахнет.

Она криво усмехается.

– Мой старший умолял меня бросить. Я притворилась, что бросила, надеясь, что однажды сама в это поверю. Выкуриваю парочку тайком, когда есть возможность.

– Да ради бога.

Я пинаю камешек на гравийной дорожке, слушая щелчок зажигалки Дайан, которую она прикрывает ладонью от ветра. Мы выходим с места преступления.

– Спасибо, что так быстро осмотрела тело.

– Пожалуйста, – отвечает она, выдувая белый дым. Она снимает что-то с кончика языка. – Жаль, пулю не нашли.

Предположения Дайан оправдались: траектория пули в голове у жертвы показала, что это полуавтоматический «Глок» и выстрел был сделан с близкого расстояния. Из эгоистичных соображений я бы хотела, чтобы это было зарегистрированное оружие – так было бы проще выследить стрелявшего. «Глок», очевидно, купили на черном рынке. Что касается пули, то она прошла напрямую через голову.

– Надеюсь, мы ее найдем на месте убийства.

– Сначала надо найти это место, дорогуша.

Она передает мне сигарету, и я затягиваюсь, пока густой дым не наполняет мои легкие. Я так давно не курила, что одна жалкая затяжка ударяет мне в голову. Дайан забирает у меня сигарету и жадно затягивается сама.

У нас над головами летит самолет, оставляя за собой жирный след. Я думаю о дочери жертвы, которая сейчас летит из Австралии в тесном кресле экономкласса с мыслями об убийстве матери.

– Рэйчел, – говорит Дайан и так резко останавливается, что у нее под ногами хрустит гравий. – Ты уверена, что сможешь вести это дело?

Я тоже останавливаюсь, пинаю камушек и смотрю, как он отлетает на пару метров на обочину в сторону перелеска.

– Почему нет?

Я чувствую за спиной, как ползет запах ее сигареты. Нельзя было делать эту затяжку, я от никотина как пьяная.

– Ты же понимаешь, – говорит она, громко выдыхая. – Мальчик.

Я ничего не отвечаю и пинаю очередной камень. Кто-то уже должен был это сказать, и я даже готовилась, но Дайан застала меня врасплох. Я стискиваю зубы; пытаюсь не поддаваться боли.

– Со мной все нормально.

Я иду дальше, не собираясь больше это обсуждать. Дайан вздыхает и идет следом.

Дойдя до конца тропинки, вход на которую перекрыт бело-голубой лентой, трепещущей на ветру, мы видим сержанта Чесника. Он и его команда патрульных закончила опрашивать соседей. Он направляется прямо к нам.

– Что-то удалось узнать? – спрашиваю я.

Дайан подныривает под ленту, чтобы затушить ботинком свой окурок.

– Есть за что зацепиться, – отвечает он. – Соседний дом принадлежит доктору Анне Джонс, она кардиохирург в больнице.

Я быстро оглядываюсь через плечо на крышу больницы, которая выглядывает из-за перелеска, где мелькают пятна белого – комбинезоны криминалистов.

– Это был ее ребенок?

– Да, мэм.

Я смотрю на Дайан.

– Какого размера были следы на лужайке?

– Тридцать девятый или сороковой, – говорит она, снова подныривая под ленту.

Слишком большие для ребенка, но могут принадлежать взрослой женщине.

– Кто-то из соседей видел жертву недавно?

– Были люди, которые видели, как она шла в школу забирать мальчика в четверг днем.

– Но никто не видел, чтобы они вернулись?

– Нет, мэм.

Подходит под гипотезу о том, что их перехватили по дороге домой.

– Жилица дома на углу, миссис Дженни Ховард, кажется, хорошо знала жертву. Возможно, с ней стоит поговорить.

– Отлично, Энтони. Спасибо.

Я поворачиваюсь и иду обратно по переулку, ускоряя шаг, чтобы поскорее заглянуть в окна соседнего дома.

– Кое-кто взял след, – саркастически бросает Дайан.

18

Анна

Остается 10 минут

Суббота, 6 апреля 2019 года, 09:50

Я мою руки у раковины, глядя в операционную сквозь стеклянную перегородку.

Ахмед Шабир лежит без сознания на операционном столе и ждет прикосновения моего скальпеля. Я смотрю на его голые ступни, выглядывающие из-под покрывала, на то, как поднимается и опускается его грудь – фрагмент голой плоти, огороженный хирургическими простынями. Доктор Бёрке вставил дыхательную трубку, Карин проверяет аппарат искусственного кровообращения. Хирург, который дежурит сегодня, готовит ногу для извлечения вен.

Какой смысл все это делать? Через несколько часов он будет мертв.

Я смотрю на свои руки, покрытые от локтей до кончиков пальцев мыльной пеной, на участок ярко-розового там, где я слишком сильно терла щеткой и задела кутикулу на ногте. У меня ужасно трясутся руки. Сжимаю их в кулаки, и между пальцев пузырится пена. Со мной такого никогда раньше не было. Я известна своей твердой рукой. Включаю кран и смываю пену.

Они все увидят, как трясутся у меня руки, и поймут, что что-то не так. Меня поймают, Зак умрет, и я сяду в тюрьму до конца своих дней.

Ограждения в каждом из коридоров, ведущих в отделение, тщательно замаскировали, чтобы не привлекать внимания, поставив знаки о том, что идет уборка. Патрулировать коридоры будет Дэвид, который обычно стоит на входе в больницу. Мы каждое утро здороваемся друг с другом, и я смею надеяться, что, если мы встретим его в неподходящее время, мне удастся выкрутиться.

Как только я сделаю свое дело, мне нужно будет очень быстро выкатить тело в коридор к лифту. Всего шесть метров, но у меня будет полторы минуты, чтобы встретиться с похитителями, дойти до лифта и зайти в него до того, как появится Дэвид.

Не думай пока об этом. Для начала тебе нужно покончить с более сложной задачей.

Покончить. От этого слова у меня волосы на затылке встают дыбом.

Я пользуюсь мгновением, когда вода стекает с моих рук в раковину, чтобы закрыть глаза и подавить приступ паники. И вдруг слышу, как он меня зовет.

Мамочка…

Я трясу головой.

Нет. Не сейчас.

…Кого ты будешь спасать – меня или того человека?

Я не могу дышать.

…Вы сделаете все возможное, правда, доктор Джонс?

У меня так сильно кружится голова, что меня сейчас стошнит.

…Если вам не удастся убить пациента, ваш сын умрет вместо него.

Я распахиваю глаза. Мои руки, сжатые в кулаки, трясутся. Я так сильно впиваюсь пальцами в ладони, что из-под ногтя у меня появляется темная капля крови. Я держу палец под краном, наблюдая, как капля растекается и убегает, оставляя предательский след на сливе.

Помни, как ты рассуждала. У Зака выше процент выживаемости, ему дольше жить.

Я вытираю руки, надеваю маску и захожу в операционную, пока окончательно не сдали нервы, потому что каждая клетка моего тела кричит, что надо повернуться и бежать.

– Перчатки, – говорю я, держа согнутые в локтях руки на весу. Марго надевает на обе мои ладони раскрытые перчатки, затем натягивает защитный козырек на глаза. Мы столько раз это делали, что могли бы повторить действия во сне. Но эта операция непохожа на остальные. Она скоро это увидит.

Я поворачиваюсь к операционному столу, ноги у меня подгибаются.

– Как у нас дела? – спрашиваю я всех присутствующих. Голос у меня звучит сдавленно, на шее натянулась жила из-за того, как старательно я пытаюсь улыбаться.

– Готовы начать, как только скажете, – говорит доктор Бёрке.

Он не такой жизнерадостный, как обычно, и я боюсь, что он все про меня знает, читает в моих глазах жестокий план. А потом вспоминаю, какой сегодня день недели, и улыбаюсь под маской.

– Кое-кто недоволен, что пришлось работать в выходной.

– Что поделать, приходится время от времени, – отвечает он, подмигивая мне, как обычно.

– Как пациент?

– Показатели в норме, на введение препаратов реагирует хорошо.

– Все готово? – спрашиваю я Карин.

– Готово.

– Отлично. Итак, у нас шунтирование трех артерий: огибающей, передней нисходящей и правой. Все нам хорошо знакомо.

Я смотрю на пациента, на его расслабленное наркозом лицо, восхищаюсь его длинными густыми ресницами, которые так приятно было бы выдирать, если бы они были мои. Он кажется таким спокойным.

Он никогда больше не откроет глаз.

Во рту у меня пересохло от тревоги. Когда я облизываю губы под маской, я как будто провожу по коже наждаком. У меня под подбородком пульсирует вена.

Марго встает рядом, заклеивает пациенту глаза и осторожно приподнимает простыню, чтобы закрыть его лицо.

Я делаю глубокий вдох, увлажняя маску изнутри, и смотрю на груду голубых тряпок на операционном столе. Единственный признак того, что передо мной человеческое существо, – маленький участок плоти на груди и голые ноги, торчащие на другом конце стола.

И вот, когда заклеены глаза и закрыто лицо, Ахмед Шабир исчезает. Передо мной остаются только море голубой ткани и задача, которую нужно решить. Моих эмоций как не бывало, все сгладила беспощадная логика, и если раньше этот мой защитный механизм помогал мне спасать жизни, то сейчас поможет жизнь отнять.

Я вспоминаю взгляд, который несколько дней назад бросила на меня Марго в раздевалке, – как будто я холодная, жесткая машина, лишенная человеческих чувств.

Может, я и правда бездушная.

Я опускаю взгляд на выбритую грудь пациента, чистую, как холст. Мажу кожу темным антисептиком там, где собираюсь сделать надрез, и чувствую легкую дрожь сердца, тепло его плоти, пульсирующей под кончиками моих пальцев в перчатках. Но это не находит во мне никакого отклика.

Ахмед Шабир – это просто переплетение вен и мышц.

– Начинаем, – говорю я, протягивая руку. – Скальпель.

19

Марго

Суббота, 6 апреля 2019 года, 10:02

Я смотрю, как доктор Джонс беззвучно проводит скальпелем по груди пациента и плоть открывается, как напитанный кровью цветок.

– Тампон, пожалуйста, – говорит она.

Протягиваю руку, чтобы промокнуть кровоточащие сосуды, смотрю, как она прижигает самые упорные из них, и опаленная плоть издает слабый запах, похожий на подгоревший жир, – я странным образом полюбила этот запах.

Я не перестаю восхищаться человеческой анатомией. Как только начинается операция, все мои личные проблемы испаряются и все мое внимание приковано к телу: меня завораживают кожа, кости, его устройство, его дефекты. Многие упали бы в обморок от вида грудной клетки под слоем рассеченной кожи, но я смотрю на это с восторгом; я вижу части человеческого тела, которые большинство не увидят никогда в жизни. Иногда я думаю, что хорошо было бы остаться здесь навсегда, наблюдать разрез за разрезом, смотреть, как пляшет перед моими глазами обнаженное сердце. В эти минуты я забываю все, что происходит вне этих стен.

– Пила, – говорит доктор Джонс.

Я передаю ей осциллирующую пилу. Звук металла, вгрызающегося в кость, рассекает комнату надвое, нарастая, а потом затихая, когда она разрезает грудь надвое.

– Ранорасширитель.

Мы обмениваемся инструментами, и я смотрю, как она вставляет металлические зубцы в разрез и медленно раскрывает грудную клетку, обнажая мир, который скрывается внутри. Сердце бьется в своей защитной сумке – прекрасное и отвратительное зрелище одновременно.

– Ножницы.

Я передаю ножницы и смотрю, как она разрезает сумку – два слоя мутной волокнистой ткани. Оттуда вытекает жидкость, ее быстро отсасывают.

Здоровое сердце было бы приятного розоватого цвета, но у мистера Шабира сердце кажется темным и злым. Его облепили фрагменты желтого жира, как ракушки облепляют остов корабля. Я не отрываясь смотрю на мышцу размером не больше сжатого кулака, которая съеживается и подпрыгивает внутри грудной клетки. Все проблемы кажутся несущественными, когда я смотрю на работу человеческого сердца. Это так просто, но завораживает.

– Мы готовы подключать к аппарату, Карин? – спрашивает доктор Джонс.

– Все готово.

Помощница Карин передает две трубки. Доктор Джонс вставляет одну из них в правое предсердие, борясь с извивающимся сердцем, как будто оно не хочет, чтобы его касались. Вторую вставляют через маленький надрез в аорту.

– Включайте аппарат, – просит доктор Джонс.

Аппарат начинает работу, и кровь медленно покидает пациента, поднимаясь по трубке прочь от тела. Сердце продолжает биться даже пустым.

– Зажим, – говорит доктор Джонс.

Я передаю ей зажим – это ножницы с мягкими голубыми подушечками вместо лезвий. Она пережимает аорту, чтобы кровь, которая сейчас в аппарате, перестала подпитывать сердце и оно прекратило биться.

– Полный поток, – объявляет Карин.

После того как аорта пережата, атмосфера в операционной совершенно меняется: сердце сразу начинает умирать. Мне всегда нравилась эта часть, напоминающая шекспировскую трагедию: чтобы починить сердце, нужно, чтобы оно оказалось на пороге смерти.

– Калиевый раствор, пожалуйста.

Доктор Джонс берет у меня шприц и впрыскивает жидкость прямо в сердце, и я с восторгом смотрю, как оно медленно начинает останавливаться по мере того, как действует раствор, парализуя мышцу и охлаждая ткань, чтобы она не начала увядать. Наконец сердце полностью замирает и легкие перестают работать. Пациент теперь существует только благодаря аппарату.

– Спасибо, – говорит доктор Джонс и передает мне шприц.

Наши руки в перчатках на мгновение соприкасаются, и я вздрагиваю.

Я чувствую, что у нее дрожит рука.

Смотрю, как она берет сердце в руки и переворачивает его в грудной клетке, чтобы увидеть артерии, кровоток в которых будет восстановлен с помощью венозного шунта. Сердце безмолвно вибрирует в ее нетвердой руке. Она кладет его обратно и сгибает и разгибает пальцы.

Может, она снова мало спала. Как и вчера, кожа у нее бледная, вокруг глаз такие же темные круги. Предположение, которое сделал бы любой нормальный человек, здесь не работает.

Доктор Джонс провела бессчетное количество операций, не может быть, чтобы руки у нее дрожали от страха.

20

Анна

Суббота, 6 апреля 2019 года, 11:20

Я ничего не могу поделать со своими руками.

Каждый раз, когда я беру инструмент, яркий свет отражается от вибрирующей стали и едва не кричит о том, чтобы кто-нибудь посмотрел в мою сторону. Когда я беру в руки сердце, оно дрожит. Они наверняка уже заметили, в каком я состоянии. У меня все лицо в каплях пота, пот стекает по вискам горячими солеными струями.

У доктора Бёрке включено радио. В любой другой день я бы не слышала его, но сегодня кажется, что музыка орет на полную громкость, а на противоположной стене надо мной глумятся часы, тикая на своем насесте.

«Будь со мной, малыш…»

Тик. Тик. Тик. Тик.

«Будь моей, малыш…»

Тик. Тик. Тик. Тик.

Я стискиваю зубы, чтобы не обращать внимания на этот шум, и не отрываясь смотрю в грудную полость.

Правая коронарная артерия успешно шунтирована. Это хорошая работа, и, несмотря на то что глаза мне заливает пот, а мозг от недосыпа превращается в творожную массу, швы аккуратные и ровные. Но с огибающей артерией все сложнее. Как бы я ее ни захватывала, иглодержатель выскальзывает из моей нетвердой руки, хирургическая нить теряется или запутывается прежде, чем мне удается затянуть узелок. Я делаю уже третью попытку, а песня ревет мне в уши, впиваясь одним конкретным словом.

«Малыш…»

Хватит.

«Малыш…»

Пожалуйста.

«Малыш…»

Нет, нет, нет…

«Будь моей, малыш…»

– Выключите, наконец, эту хрень!

Музыка мгновенно замолкает. В операционной воцаряется звенящее безмолвие.

Все смотрят на меня.

– Извините, – бормочу я. – Мне нужно сосредоточиться.

Вполне вероятно, что это худшее, что я могла сейчас сделать. Теперь в операционной мертвенная тишина. Я чувствую, как воздух набухает враждебностью, как мои сгорбленные плечи жжет от их взглядов, как внимательно они наблюдают за моей запинающейся рукой.

– Марго, – говорю я. – Пот.

Она протягивает руку и промокает мне лоб салфеткой.

– Бёрке, показатели.

– В норме, – отрывисто отвечает он, явно обиженный моей отповедью.

– Хорошо, – киваю ему я. – Я введу еще калия после этого шунта, держите под рукой.

В операционной снова становится тихо, напряжение удушает. Дорожка пота стекает по моим ребрам. Я едва не кожей чувствую, как они обмениваются взглядами.

Это паранойя. Сосредоточься.

Часы теперь тикают еще громче, так же настойчиво, как пульс у меня в висках. Хочу содрать их со стены и растоптать, пока не треснет стекло и механизм не разлетится на тысячу кусочков.

Шунт выскальзывает из моей руки. Я закусываю нижнюю губу, чтобы придушить растущее отчаяние, и отпускаю, только когда чувствую слабый привкус крови на зубах.

– Марго, подержите секунду, пожалуйста.

Она берет у меня иглодержатель. Я не могу не заметить, как неподвижна ее рука по сравнению с моей.

Ладонь у меня горит. Чувствую, как дергаются мышцы каждый раз, когда зажимаю в руках инструмент. Даже кости горят, а суставы в пальцах не гнутся. Я разминаю руку, сжимая в кулак и с силой распрямляя пальцы, но, как только беру иглодержатель, он снова начинает трястись, а боль возвращается.

– Спасибо.

Я наклоняюсь к грудине, подцепляя иглой вену.

Мамочка…

Нет. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

Я с силой зажмуриваюсь и упираюсь ногами в линолеумный пол.

Я слышу его крики так, будто он стоит рядом со мной: отрывистые вдохи, когда он задыхается от рыданий, и выдохи вперемешку с визгом. Хуже всего, что я не видела его, когда мы разговаривали, и мое воображение рисует самые жуткие картины. Вижу, как на его щеках блестят слезы, как телефон прижимается к его уху, а глаза прикованы к дулу пистолета, направленного ему в голову.

Ма-ма-ма-мамочка…

– Все в порядке, доктор Джонс?

Марго смотрит прямо на меня широко раскрытыми от волнения глазами. Я забыла, где нахожусь.

– Все нормально, – отвечаю я и снова наклоняюсь над грудиной. – У меня просто болит голова.

Последние полтора часа она дышит мне в затылок, в прямом и переносном смыслах, но, сколько бы я ни огрызалась на нее, она становится только внимательнее. Как будто точно знает, что я собираюсь сделать.

Нет. Она десятки раз смотрела, как я работаю. Она может подумать, что я нервничаю из-за статуса пациента, но никогда не заподозрит, что я намеренно хочу причинить ему вред.

Но от ее взгляда у меня волосы на затылке встали дыбом. Она достаточно близко стоит, чтобы все замечать, видеть, как трясется у меня рука, чувствовать, как я обливаюсь потом.

«Не останавливайся, – думаю я, заставляя себя сосредоточиться на текущей задаче. – Ты даже еще не добралась до финала».

21

Анна

Суббота, 6 апреля 2019 года, 12:30

Я закончила шунтирование всех трех артерий, чтобы спасти пациенту жизнь. Теперь осталось только его убить.

Я еле стою на ногах от усталости. Глаза у меня совершенно сухие, а в плечах застыло такое напряжение, что мне больно повернуть голову. Мне нужно в туалет, и я мечтаю о большом стакане воды; у меня настолько пересохло во рту, что язык прилипает к зубам. Но мне недолго осталось ждать.

Я наложила анастомозы, соединив шунты с каждой из коронарных артерий, и ввела в них раствор, чтобы убедиться, что соединения плотно прилегают друг к другу, но другие концы еще нужно пришить к аорте. Жестокая ирония: чтобы преодолеть этот последний барьер, мне не нужно больше изолировать сердце от кровообращения. Чтобы окончательно остановить это сердце, мне сначала нужно будет его запустить.

– Снимаю зажим.

Кровь устремляется в сердце. Оно становится ярче, кровообращение вымывает калиевый раствор. Медленно, но верно оно снова начинает биться. Я могла бы позволить ему жить, если бы захотела. Я могла бы поступить правильно. Пришить сосуды к аорте и снова его зашить.

– Частичный зажим, – прошу я.

Я передаю Марго первый зажим и беру из ее рук другой, созданный для того, чтобы мы могли пришивать сосуды к аорте, не останавливая кровообращение полностью. Но чтобы убить пациента, мне нужен полноценный приток крови. Он должен потерять как можно больше крови.

Я должна спровоцировать катастрофу.

У меня колотится сердце. Я чувствую отголоски его ударов в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я ставлю зажим неправильно, так, чтобы давление на аорту было слишком низким.

– Почти закончили, команда. Осталось только пришить шунты к аорте, и мы у цели. Что с показателями?

– Все в норме, – отвечает доктор Бёрке.

– Объем крови?

– Достаточный, – отзывается Карин.

– Отлично, – я поворачиваюсь к Марго. – Пот.

Она протягивает руку с марлей и промокает капли у меня на лице, вопросительно заглядывая мне в глаза. Я обычно мало потею, а тут, наверное, из меня выделился литр только за последний час. Одежда липнет к телу, волосы хоть отжимай. Я думаю о том, может ли она почувствовать стук моего сердца, когда прижимает марлевую салфетку к моей шее.

– Скальпель, пожалуйста.

Она передает мне скальпель. Он почему-то кажется тяжелее, чем раньше, видимо, это груз последствий моего следующего надреза. Острый кончик блестит под лампами.

Чтобы присоединить шунт к аорте, мне нужно сделать небольшой надрез на артерии – тогда кровь пойдет по новому пути. Теоретически, если бы частичный зажим был зафиксирован правильно, мы контролировали бы поток крови.

Все смотрят. Я чувствую на себе их взгляды, перебегающие с моего лица на скальпель у меня в руке. Не было такого мгновения за всю операцию, когда никто из них не смотрел в мою сторону. Если кто-то отведет взгляд, другой будет продолжать смотреть. Марго стоит так близко, что я чувствую жар ее тела под формой.

– Вы закрываете мне свет.

– Кто? – спрашивает доктор Бёрке.

– Вы, – говорю я, оглядываясь через плечо. Я успеваю увидеть, как у Марго расширяются глаза, и снова наклоняюсь к грудной клетке. – Отойдите назад.

Она немного отодвигается.

– Дальше.

Она делает широкий шаг назад. Я не вижу ее лица, но ее ярость буквально жарит мне спину.

– Спасибо.

Я чувствую, как все в операционной обмениваются взглядами. Я никогда не была такой грубой и за время операции хотя бы раз позволила себе резкость с каждым из них. Я надеялась, что они спишут все на нервозность оттого, какой важный пациент лежит на операционном столе. Теперь я боюсь, что они начали подозревать что-то пострашнее.

Нужно, чтобы все отвернулись.

Я чувствую на себе взгляды Карин и Бёрке. Скальпель дрожит у меня в руки, в подскакивающем лезвии проскальзывает луч света. Внутри перчаток у меня влажно от пота. Я медленно подношу скальпель, едва касаясь стенки аорты.

– Время? – спрашиваю я как можно небрежнее.

Чувствую, что все повернули головы к часам.

И делаю надрез.

Это длинная глубокая рана, которая мгновенно начинает наполнять грудную клетку ярко-красной кровью, огибая сердце и захлестывая легкие. Аппараты начинают выть. Все в ужасе оборачиваются, какофония тревожных сигналов почти заглушает их вопросы.

– Что, черт побери, случилось? – спрашивает доктор Бёрке.

Я притворяюсь, что лихорадочно ищу внутри грудной клетки кровоточащий сосуд, мои когда-то голубые перчатки измазаны в крови. Рукава моей формы забрызганы каплями крови.

– Это аорта, – говорю я наконец. – Господи, она почти пополам перерезана.

Через надрез выливается такое количество крови, что он становится все шире и шире и слои артерии начинают исчезать у меня на глазах.

– Слишком сильное повреждение, – говорю я громко, чтобы перекричать шум. – Придется заменить.

– Он теряет слишком много крови, – говорит Карин.

– Кислород падает, – говорит доктор Бёрке.

– Начинайте переливание, – говорю я. – Быстро.

Я поворачиваюсь к Марго.

– Наложите зажим.

Она хватает кучу марлевых салфеток, но, прежде чем ей удается прижать их к надрезу, он рвется до того места, куда я вставила трубку аппарата искусственного кровообращения. Трубка выскакивает и окатывает ее кровью, как из шланга: кровь у нее на груди, на шее, на лице. Она резко вдыхает от ужаса.

– Зажим, срочно!

Она бросается вперед и прижимает салфетки к разрезу так плотно, как только может, тяжело дыша и истекая кровью пациента. Козырек у нее на глазах покрывается испариной от ее нервного дыхания. Я хватаю трубку и засовываю как можно глубже под салфетки в ее руках, глубже в аорту, пытаясь сократить надрез.

– Держите трубку вместе с салфетками. Не отпускать, даже на секунду.

Я перемещаюсь к противоположному концу стола, хватаю ножницы со столика с инструментами и вырезаю круг в хирургической простыне на уровне паха пациента, чтобы добраться до бедренной артерии. У меня так сильно колотится сердце, что я чувствую, как пульс барабанит в пальцах.

– Почему не переливаете?

– Сейчас начнем, – резко отзывается Карин.

– Уровень кислорода слишком низкий, – говорит доктор Бёрке.

– Включайте легкие!

Я разбрызгиваю антисептик и размазываю пальцами, прежде чем схватить скальпель.

– Он потерял слишком много крови, – говорит доктор Бёрке.

– Зажим сильнее! – кричу я на другой конец стола. Марго смотрит на меня в ужасе.

– Здесь почти нечего зажимать, аорта порвалась полностью.

Карин и ее помощница в панике пытаются наладить переливание крови.

– Мы не покрываем потерю, – говорит она, задыхаясь и встретившись со мной взглядом над столом. – Он теряет больше, чем мы можем восполнить.

– Продолжайте.

Я надрезаю плоть над бедренной артерией в паху, и еще больше крови выливается на операционный стол. Я прижигаю кровоточащие сосуды и делаю надрез на артерии, чтобы подключить пациента к аппарату.

– Трубку, скорее!

Марго достает трубку из-под салфеток, но как только наши руки встречаются, мы обе застываем.

Из трубки больше не вытекает кровь.

Мне не видно сердца пациента – его грудина заполнена кровью до краев, но я знаю, что оно не бьется: на поверхности нет пузырьков воздуха, не расходится волн от сокращения мышцы.

Марго медленно поднимает руку от совершенно красных салфеток. Из того, что осталось от аорты, выбегает слабый ручеек.

Я смотрю на Карин – у нее в руках последний мешок крови, но уже слишком поздно вливать ее пациенту. Рядом с ней в грудину смотрит доктор Бёрке, я никогда не видела его таким бледным.

Я опускаю взгляд на себя. Кровь с моей одежды тихо капает на пол. Марго выглядит так, как будто на нее напал мясник с топором. У нее на подбородке висят капли крови, кровью насквозь пропитана форма.

В операционной стоит тишина, только раздается писк, отдаваясь у меня в ушах. Я со звяканьем опускаю скальпель на столик с инструментами и откашливаюсь, поднимая глаза на часы на стене.

– Время смерти… 12:43.

22

Рэйчел

Суббота, 6 апреля 2019 года, 12:45

– Что вы можете сказать о докторе Анне Джонс?

Дженни Ховард сидит в кресле на противоположном конце журнального столика, а мы с сержантом Райаном скрючились на маленьком диванчике в эркере, касаясь друг друга плечами и чувствуя, как солнце греет нам шеи. На столике стоит поднос с чаем и сконами, от чайника поднимается пар.

Дженни вытирает нос скомканным платочком. Она плачет с самого нашего прихода, но мне еще не удалось разглядеть ни одной настоящей слезы.

– Анна с семьей переехала на Проспект примерно год назад. Сразу можно было догадаться, что они приехали из Лондона, никакого чувства добрососедства. Мы здесь на Проспекте любим общаться, Пола и я были особенно близки. – Она замолкает для пущего эффекта и бросает взгляд в окно, будто силится взять себя в руки. – Но Анна всегда держалась в стороне.

Сержант Райан откусывает кусок скона, и на блюдце, стоящее у него на коленях, сыплются крошки. Я бросаю на него неодобрительный взгляд. Он медленно ставит тарелку на журнальный столик.

Это не светская беседа.

– Вы сказали «Анна с семьей»?

– Да, у нее есть муж по имени Адам и сын, Зак. Хотя, наверное, стоит сказать «бывший муж». Они разошлись примерно месяц назад. Не скажу, что меня это удивило, издалека было видно, что это дисфункциональная семья.

– Что навело вас на такую мысль?

Она вздыхает, смотрит в окно и крутит в руках платочек. Колени у нее припорошены тонкими белыми хлопьями от салфетки.

– Ну мы не так уж близки, Анна довольно холодный человек, но у них обоих плотное рабочее расписание. Мне всегда было жалко мальчика. Я смотрю, как он катается по переулку туда-сюда на велосипеде от безделья. Не думаю, что ему за это время удалось завести здесь друзей.

– Кто присматривает за Заком, когда родители работают?

– Пола. Не знаю, почему она так потворствовала капризам этой женщины. Мне всегда казалось, что они недостаточно ценят все, что она для них делала. Мне кажется, Поле не хватало собственных внуков – ее дочь живет в Австралии, я уже говорила? Наверное, она хотела излить на кого-то свою любовь.

– Что именно Пола делала для доктора Джонс?

– То, что должна делать мать, – резко отвечает Дженни. Она замечает крошки от салфетки у себя на коленях и начинает снимать белые хлопья с брюк. – Пола готовила, убиралась, забирала мальчика из школы…

– Она делала это регулярно? Забирала из школы?

– О да, ежедневно. Анна отвозила его в школу рано утром, он там завтракал. А после уроков Пола отводила его домой.

Я записываю ее ответы в блокнот. Сержант Райан откашливается.

– Когда вы видели их в последний раз? Анну и ее сына?

– Во вторник утром, когда зашла к Поле. Они отъезжали от дома. Пола сказала, что Зака должны были отправить на пасхальные каникулы в поездку с дядей. Я еще подумала, что это странно – мать передает в чужие руки маленького ребенка на две недели.

– Она сказала, когда Зак должен был уехать?

– То ли в четверг, то ли вчера, я не помню точно. Так типично для работающей матери – как только наступают каникулы, она сплавляет кому-нибудь ребенка.

Я прикусываю язык. Я заметила, что она нисколько не осуждает отца ребенка, который работает так же много, как и мать, по ее собственным словам.

Она замечает свою ошибку.

– О, я не имела в виду вас, дорогая… Конечно, если у вас есть дети.

Я чувствую, как напрягся рядом со мной сержант Райан. В комнате повисает пауза. Я откашливаюсь и выдавливаю из себя улыбку.

– Был ребенок.

Лицо у нее опадает. И тут я замечаю искру узнавания в ее глазах.

– О господи… прошу прощения. Мне показалось, я вас узнала…

– Не стоит, не стоит, – говорю я, поднимая руку, чтобы ее остановить. Я меняю тему как можно скорее. – Вы видели Полу в четверг в какой-то момент?

– В четверг? – повторяет она, припоминая. – Нет. Обычно она ходит за утренними газетами в магазин и я вижу ее в окно, но в то утро я поехала к окулисту в город.

– В какое время вы вернулись?

– Думаю, около десяти.

– Вы заметили что-то необычное на Проспекте в тот день? Кого-нибудь незнакомого? Может быть, машины, которых раньше здесь не было?

– После ужина я видела фургоны для переезда. Около половины седьмого…

Кто может затеять переезд так поздно?

– Кто переезжал?

– Я не слышала, чтобы кто-то на Проспекте переезжал, – отвечает она. – Поэтому и решила, что это странно.

– Может быть, это была доставка? – спрашивает сержант Райан.

– Тогда это была очень крупная доставка, фургонов было как минимум пять.

«Господь, благослови любопытных соседей», – думаю я про себя и пытаюсь не дать ей понять, что она предоставила нам какую-то важную информацию. Некоторые люди склонны к тому, чтобы приукрашивать правду, если оказываются в центре внимания; миссис Ховард выглядит именно таким человеком.

– Вы можете вспомнить какие-то из регистрационных номеров? Или название компании? Иногда названия пишут на фургонах.

– О, к сожалению, я ничего не видела. От всех этих тестов у окулиста у меня ужасно устали глаза. Понимаете, я близорука, и уже темнело.

– Вы видели, в каком направлении они уехали? – спрашивает сержант Райан.

Миссис Ховард смотрит в окно с задумчивым видом.

– Они уезжали прочь, мне было видно их сигнальные огни.

– Но вы не видели, от какого дома они отъезжали?

– Боюсь, нет. Они проехали слишком быстро.

Возможно, миссис Ховард ошиблась. Может быть, ничего странного в этих фургонах не было и она просто незнакома с семьей, которая переезжала. Но я знаю ее тип: она упорна в желании все выведать, для нее приватность скорее препятствие, чем добродетель, она хочет обладать каждой частицей сплетен, которую только сможет достать. Надо полагать, миссис Ховард могла бы рассказать мне любой секрет каждой семьи на Проспекте.

– Спасибо, что ответили на наши вопросы, миссис Ховард. Если вспомните что-то еще, обязательно с нами свяжитесь.

Я протягиваю ей свою визитку через стол и смотрю, как она берет ее в руки, молча кивнув. Снова подняв на меня глаза, она награждает меня тем самым взглядом. Жалостливым взглядом, которым все смотрят на меня, когда речь заходит о моем сыне.

– Я еще раз должна извиниться, если вас расстроила. Я не сразу вас узнала. История вашего сына просто…

– Как я уже сказала, – прерываю ее я, на этот раз жестче, – не стоит беспокоиться. Не вставайте, мы с коллегой найдем выход.

По ее лицу я могу судить, что миссис Ховард не так часто теряет дар речи. Но горюющие матери обладают таким эффектом; никто никогда не знает, что сказать.

– Не думаю, что она нарочно это сказала, – говорит сержант Райан, когда за нами закрывается входная дверь.

Сначала Дайан, потом Марк. Все пытаются ходить вокруг меня на цыпочках.

– Иди попроси сержанта Чесника, чтобы порасспрашивал со своей командой о фургонах, – говорю я, ступая на садовую дорожку. – Проверь, действительно ли кто-то уезжал с Проспекта в четверг и видел ли кто-то фургоны.

– Да, мэм.

Я открываю калитку и выхожу на дорогу.

– Что с ним случилось, мэм? С вашим сыном?

Этот вопрос заставляет меня замереть.

– Извините, что спрашиваю, но все в участке знают, кроме меня, и…

Я слышу отзвуки душевной борьбы в его голосе: ему неловко, что он сует нос не в свое дело, но еще ему очень хочется узнать ответ.

Чтобы ответить, мне приходится вспомнить. Вспомнить его. Я вижу перед собой любимое улыбающееся лицо Джейми, и глаза у меня наполняются слезами. Каждый раз меня как будто ударяют в живот.

– Я повела его на пляж, – говорю я хриплым голосом. – Он играл, а я уснула. Я работала в ночную смену, а бывшему мужу тоже надо было работать в тот день. Когда я проснулась, его уже не было. Кто-то увел его, пока я спала, и… – Я стискиваю зубы, чтобы подавить всхлип, и задерживаю дыхание, пока мне не удается это сделать. – Я больше никогда его не видела.

Я резко выдыхаю и смахиваю слезы. Ненавижу раскрывать душу, особенно на работе. Повернувшись к нему, я замечаю ту же сочувственную улыбку, которую видела у миссис Ховард.

– Как только вернемся в офис, – говорю я, – хочу, чтобы ты как можно больше разузнал про доктора Джонс. Миссис Ховард сказала, что Зак уехал со своим дядей – убедись для начала, что у Анны или ее мужа действительно есть брат. Про мужа тоже выясни.

– Думаете, она солгала, что сын уехал?

Я смотрю туда, где кончается переулок, крыша роскошного дома хирурга едва видна за деревьями. Ни у кого нет идеальной жизни. Неважно, насколько человек богат и успешен. У нас у всех есть секреты.

– Не знаю, в чем тут дело. Уверена, доктор Джонс говорит правду. Но нам нужно рассмотреть проблему со всех сторон.

Потому что что-то подсказывает мне, что она врет.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но снова останавливаюсь.

– И… сержант Райан?

– Да, мэм?

– Никогда больше не спрашивайте меня про сына.

23

Анна

Суббота, 6 апреля 2019 года, 12:53

Кровь пациента окрасила воду в красный. Я смотрю, как она подбирается к сливу в раковине, крутится вокруг него, крутится, крутится, а на поверхности плавает розоватая мыльная пена.

Я все-таки это сделала. Я убила человека.

Я должна что-то чувствовать. Все что угодно. Но ничего нет: ни душевных мук, ни боли, ни облегчения, – только все тот же писк в ушах, пронзительный, как вопль.

Никто из моих коллег не отважился на меня взглянуть, когда я назвала время смерти. Я была груба, перестала быть частью команды, а это один из самых важных моментов во время операции. Марго пошла отмываться как можно скорее, слишком злясь, чтобы поднять на меня глаза. Никто больше не сказал ни слова, они все просто вышли гуськом из операционной. Даже доктор Бёрке. Они, наверное, еще не заподозрили, что я сделала что-то плохое, но если кто-то наведет их на эту мысль, что помешает им вспомнить мою раздражительность как тревожный сигнал?

«Хватит, – говорю я себе. – Ничего еще не закончилось, надо сказать жене».

Я жду, что меня поглотит чувство вины, ударит меня в грудь, выбьет почву из-под ног, но ничего не происходит. От шока я потеряла чувствительность. Единственное, что я чувствую, – навязчивое желание, поедающее меня изнутри. Стремление выдирать волосы никогда еще не было таким сильным. Я хочу схватить себя за волосы и рвать, рвать, рвать.

Почти закончилось.

Вытираю руки и проверяю в зеркале, не пропустила ли какое-то пятно. Я не узнаю женщину в зеркале. За несколько дней я постарела на целые годы. Щеки у меня как будто впали, кожа сделалась пепельного цвета. Кажется, что прежняя я умерла вместе с пациентом. Я больше не врач, больше не мать.

Я убийца.

Я выхожу из операционной и замираю.

Они, наверное, слышали скрип двери, потому что дверь операционной в противоположном конце коридора открывается и из нее выходят двое в форме, которую я вчера оставила на крыльце. Подходя ко мне, они украдкой проверяют, не появится ли в коридоре охранник.

– Где тело? – спрашивает человек слева. У него сильный акцент, резкий тон. Акцент, кажется, восточноевропейский, раньше я этого не заметила. Я узнаю его: в день, когда все началось, он был первым, кого я увидела у себя на подъездной дорожке. Человек с карими глазами.

Так он все-таки говорит по-английски.

Второго я тоже узнаю, он вытащил у меня из-под ног кусок пластика и рассмеялся, когда лицо у меня перекосилось от боли. Они стоят так близко, что я чувствую на лице тепло их дыхания.

– Оно еще не готово, – говорю я хриплым шепотом. – Я сделала то, что вы просили. Теперь я должна сказать жене пациента, что ее муж умер.

Я уже собираюсь пройти мимо, как рука хватает меня за предплечье. Я стремительно разворачиваюсь.

– У тебя есть пять минут, – говорит он.

Я отдергиваю руку и иду по коридору, чувствуя, как жжет кожу в том месте, куда вонзились его ногти.

Прохожу заграждение и поворачиваю в отделение. Чем дальше я иду, тем сильнее начинаю паниковать, вспоминая, как смотрела на меня миссис Шабир перед операцией: в глазах у нее стояла боль, физически ощутимый нутряной страх.

Вы ведь сделаете все возможное, правда, доктор Джонс?

Я останавливаюсь перед дверью, положив руку на живот.

Выбор был между ее мужем и моим сыном. Ее боль или моя.

Я делаю глубокий вдох и вхожу в комнату.

Миссис Шабир сидит на стуле возле кровати, сгорбившись, со скорбным лицом. Пиар-менеджер Ахмеда Шабира выпрямляется и откладывает в сторону ноутбук при виде меня. Этот звук выводит миссис Шабир из транса.

Стоит ей заметить меня в дверях, как в глазах у нее появляется жизнь и она вскакивает со стула. А потом она видит выражение моего лица. Глаза у нее мгновенно наполняются слезами.

– Нет…

– Миссис Шабир, мне…

– Нет! Не может быть. Вы сказали, девяносто процентов! Девяносто!

Она начинает рыдать, закрыв лицо руками. Колени у нее вот-вот подогнутся. Звуки, которые она издает, напоминают об умирающем животном: чистая, несдерживаемая агония.

Я это сделала.

– Миссис Шабир… – голос у меня сдавленный. Я откашливаюсь, чтобы говорить четче, но кажется, что становится только хуже. – Мы провели шунтирование каждой из закупоренных артерий, но ближе к окончанию операции у вашего мужа порвалась аорта. Мы сделали все, что могли, но он потерял слишком много крови. Мы больше ничего не могли сделать, чтобы его спасти. Мне очень жаль.

Я даже не уверена, что она меня услышала. Она так сильно плачет, что вот-вот начнет задыхаться. Я подхожу к ней, чтобы попытаться усадить ее на стул.

– Может быть, вам стоит присесть…

– Не трогайте меня!

Она опускается на стул, спрятав лицо в ладони и пряди темных волос.

В углу палаты у Тэмми отвалилась челюсть и побелело лицо.

– Он… он не мог… – говорит она. Что-то щелкает у нее в голове. – Мне нужно позвонить.

Я смотрю на дверь и вижу, что через стеклянную перегородку смотрит Вэл, я встречаюсь с ней взглядом. Наверное, все в отделении слышали шум. Я киваю ей и иду к дверям.

– Я только что сообщила ей, что ее муж умер. У нее шок. Посидите с ней?

– Конечно, – отвечает она.

– Мне не стоит вам напоминать, что ничто из того, что вы услышите в этой палате, не должно стать достоянием общественности?

Она понимающе кивает и присаживается рядом с миссис Шабир. Как только рука Вэл касается ее спины, непоколебимость Минди испаряется. Вэл легонько укачивает ее из стороны в сторону.

Я это сделала. Я убийца.

Я выхожу в коридор. От стресса и переутомления меня почти шатает. Иду по отделению как в тумане и чувствую на себе любопытные взгляды. Когда я прохожу за заграждение и приближаюсь к двери операционной, у меня за спиной приоткрывается соседняя дверь. Сквозь щель меня буравят глаза.

Они ждут.

– Почему так долго?

– Я следую протоколу, – говорю я свистящим шепотом. – Если хотите, чтобы я вышла сухой из воды, вам нужно оставить меня в покое и позволить делать свою работу.

– Быстрее, – бросает он и закрывает дверь с тихим щелчком.

Из-за поворота появляется Дэвид.

– Вы в порядке, док? – спрашивает он.

Если кто-то уже сказал ему про смерть Шабира, он не подает виду. Но даже когда ему станет об этом известно, он должен будет продолжать патрулировать коридор, пока не увезут тело Шабира. По протоколу он должен стоять у тела в морге, пока ведутся переговоры с правительством. Мои шантажисты должны успеть к тому времени исчезнуть.

– Да, – отвечаю я. Получается довольно резко, и у него с лица исчезает улыбка.

Я, наверное, выгляжу пришибленной, потому что он бросает на меня удивленный взгляд, а потом отрывисто кивает и удаляется прочь по коридору. Я жду, пока он завернет за угол, а потом захожу в операционную.

Там сейчас стоит мертвенная тишина. Младший хирург наклонился над операционным столом, зашивая пациенту грудь. Две медсестры ждут, когда можно будет завернуть тело для отправки в морг. Весь пол в крови.

– Я доделаю.

Младший хирург подпрыгивает от звука моего голоса.

– Да? – говорит он. – Мне сказали, что мне нужно…

– А теперь я вам говорю, что доделаю. – Я смотрю на медсестер, которые стояли, прислонившись к стене, а теперь выпрямились. – К вам это тоже относится. Я сделаю то, что требуется, и отвезу тело вниз. Если хотите чем-нибудь заняться, можете потом вымыть пол.

Они молча уходят, переглядываясь, слышно только шарканье ног.

Я никогда не была такой грубой, но, кажется, это единственный способ сделать так, чтобы никто не задавал вопросов. За жесткость они начинают меня ненавидеть, но делают так, как я говорю.

Я надеваю чистые перчатки и приближаюсь к телу.

Занавески убрали. Кожу у него на груди еще не зашили, видны плоть и белая кость грудной клетки. Младший хирург зашивал проволокой.

Я беру в руки иглодержатель и бросаю взгляд на его лицо.

У него все еще заклеены глаза, а челюсть отпала из-за трубки, которая была вставлена между зубов. Я протягиваю руку, закрываю ему рот и снимаю ленту с глаз. К ней прилипла длинная черная ресница. Снова чувствую непреодолимое желание.

Не сейчас.

Я скатываю ленту в комок и кладу на столик с инструментами. Ахмед и правда был красив: четко очерченные скулы, развитая челюсть, полные губы. Его жена больше никогда не поцелует его губы.

Я наклоняюсь, пока мои губы не оказываются в миллиметре от его уха. Он пахнет кровью и дезинфицирующим раствором.

– Простите, – шепчу я.

Выпрямляюсь, стараясь отбросить эмоции. Я не могу рисковать, не могу расслабиться, пока все не кончится. Я заставляю себя больше на него не смотреть и начинаю зашивать грудную клетку, потом плотно притягиваю кожу и вставляю скобы по линии разреза. Нет смысла зашивать его как следует, коронер все равно снова будет резать, а на рану в паху уже наложил швы младший хирург.

На стене по-прежнему тикают часы, но в пустой операционной они уже не насмехаются надо мной, а просто создают спокойный фон. Я мою тело с помощью средств, которые принесли медсестры, стираю каждую каплю крови и остатки дезинфицирующего раствора, похожего на смолу.

Заворачиваю тело в простыни, с величайшей осторожностью приподнимая и поворачивая его. Обычно этим занимаются две медсестры, и мне с трудом это дается, я тяжело дышу и ругаюсь себе под нос, но вскоре уже мое чудовищное преступление запеленуто с головы до ног. Я пододвигаю к операционному столу каталку. Не могу поднять тело в одиночку, и мне приходится его перекатить. Я шепотом прошу у покойника извинений. Я накрываю его синим брезентом и снимаю тормоза с задних колес каталки.

Я наклоняюсь и из-под раковины достаю свой секундомер, затем прислушиваюсь к звукам по ту сторону двери. Я слышу знакомое посвистывание Дэвида, когда он заворачивает за угол, неспешное шарканье его ботинок по линолеумному полу.

Жду, когда звуки стихнут, и нажимаю кнопку на секундомере: у нас есть минута и тридцать две секунды, чтобы дойти до лифта.

Я открываю дверь, выкатываю тело и вижу, что двое выходят из соседней двери. Мы обмениваемся взглядами и молча идем по коридору.

Каталка старая, разболтанная, и каждый скрип ее шарниров громким эхом отдается в широком коридоре. Они идут за мной след в след, почти наступая мне на пятки.

Я дохожу до дверей лифта и нажимаю на кнопку. Сердце у меня стучит, ладони взмокли. Я смотрю на часы: Дэвид должен появиться через шестьдесят пять секунд. Я стучу ногой по полу, прислушиваясь к тому, как лифт с дребезжанием ползет вверх.

Ну давай, давай, давай.

Снова смотрю на секундомер: осталось пятьдесят секунд. У меня начинает струиться пот под мышками, когда я слышу звук шагов Дэвида из-за поворота и его пронзительный свист, разносящийся по коридору.

Когда открываются двери, я забегаю внутрь, ставлю каталку на тормоз и тянусь к кнопке подвального этажа. Двое мужчин проскальзывают в закрывающиеся двери и встают рядом со мной. У нас оставалось всего двадцать пять секунд.

Лифт начинает ехать.

– Открой, – говорит кареглазый.

Я откидываю брезент и разворачиваю простыни на лице и груди Ахмеда. У него снова открылся рот.

Человек берет Ахмеда за челюсть, грубо крутит его лицо туда-сюда и говорит:

– Это он.

Другой берет Ахмеда за запястье и проверяет пульс. Он неправильно это делает, проверять надо на шее, но я точно не буду его поправлять. Он достает спрятанный под формой стетоскоп и слушает сердце, как будто большие металлические скобы посреди его груди не говорят сами за себя. В лифте тесно и душно, я чувствую их дыхание, запах их пота и запах дезинфектора, поднимающийся от тела.

Он выпрямляется с удовлетворенным кивком.

– Можешь закрывать, – говорит кареглазый.

Я снова заворачиваю тело, и, как только лифт приезжает в подвал, меня неожиданно обдает запахом крови. Двери со скрипом открываются.

Я снимаю тормоза и выкатываю каталку из лифта, с трудом управляясь с весом тела и расшатанными колесиками, которые выкручиваются в разных направлениях. Двое остаются в лифте.

– Мы сообщим о следующих шагах, – говорит кареглазый.

Я смотрю на них, пока не закрываются двери лифта.

24

Марго

Суббота, 6 апреля 2019 года, 13:25

Кажется, я только что видела, как доктор Джонс убила человека.

Я выхожу из кабинки туалета как в тумане и ловлю свое отражение в зеркале над раковиной. Лицо у меня бледное от ужаса, губы покраснели оттого, сколько раз я нервно проводила по ним языком. Прошло уже три четверти часа, а меня все еще трясет.

Доктор Джонс ужасно себя со мной вела во время операции, срываясь на меня при любой возможности. Теперь я понимаю почему. Я стояла ближе всего и видела все, что она делает. Она попросила меня отойти, чтобы я не увидела, как она делает роковой надрез. Она не знала, что я снова подошла на случай, если ей понадобится помощь, в тот момент, когда она это сделала.

Я помню, как лезвие полоснуло по аорте и как хлынула вслед за этим кровь.

Я должна кому-нибудь рассказать. Но, господи, кто мне поверит?

Доктор Джонс – хирург, который пользуется колоссальным уважением. Когда объявили, что она переводится в Рэдвуд, вся больница жужжала от восторга. Такое было только раз, когда кто-то из королевской семьи приезжал с визитом, то есть она в медицинских кругах что-то вроде селебрити. Чтобы сделать такое чудовищное заявление, мне нужны неоспоримые доказательства – но я единственный свидетель. Все остальные смотрели на часы и повернули головы, только когда начали выть аппараты.

Кому они скорее поверят? Уважаемому хирургу с огромным опытом или медсестре, которая ворует, чтобы свести концы с концами?

Я иду к раковине, чтобы вымыть руки. Они трясутся у меня почти так же сильно, как у доктора Джонс во время операции, а потом смотрю на свое отражение, чтобы проверить, не осталось ли на лице крови пациента.

Какое-то предчувствие говорило мне, что нельзя спускать с нее глаз. Доктор Джонс с самого начала операции вела себя странно, и я впервые усомнилась в твердости ее лезвия. Я не могу забыть, как дико тряслись у нее руки. Она нервничала, ошибалась, а когда она спросила про время, все посмотрели на часы. Все, кроме меня. И я увидела, как она взяла скальпель и провела им по аорте.

Это был не случайный взмах скальпелем.

Она не испугалась, как будто совершила ошибку.

Она нарочно заставила всех посмотреть на часы, вошла в аорту как можно глубже и рассекла ее вдоль.

Она намеренно убила его.

Я вытираю влажные ладони о шею, прислушиваясь к тревожному ритму своего сердца.

Я должна кому-то рассказать.

Снова бросаю взгляд в зеркало и сушу руки, прежде чем выйти из туалета. Может, Кэлвин и не любит меня, но я уверена, что он мне поверит, учитывая серьезность обвинения. Он должен мне поверить.

Коридор полон сотрудников и посетителей, которые следуют по разноцветным указателям в разные отделения больницы. Я иду вперед как в тумане и, проходя мимо раздевалок по дороге в кабинет Кэлвина, замедляю шаги: он стоит в дверном проеме и разговаривает с кем-то, кто находится в раздевалке.

– Кэлвин, – говорю я, приближаясь к нему. – Мне нужно с вами поговорить. Кое-что произошло.

Когда он поворачивается ко мне, его взгляд не смягчается, на лице не появляется улыбка. Он смотрит на меня как на вредное насекомое.

– Да, произошло, – он заглядывает в раздевалку. – Она здесь.

Вперед выступает охранник. Это Сонни. Он всегда улыбается мне или машет рукой, когда мы встречаемся. Сейчас он смотрит на меня без улыбки.

– Что происходит? – запинаясь, говорю я.

– Пойдемте со мной, – отвечает Кэлвин.

Я заглядываю в раздевалку и вижу, что дверца моего шкафчика открыта нараспашку. У меня ухает сердце.

– Кэлвин, я…

– Поговорим в кабинете, Марго.

Я молча иду за ним, охваченная паникой, чувствуя, как пульс учащается с каждым шагом. Я начинаю идти быстрее каждый раз, когда чувствую, что Сонни наступает мне на пятки.

Пытаюсь придумать какую-нибудь ложь, способ объясниться, но все бесполезно. Я знала, что произойдет что-то ужасное. Все утро чувствовала эту сосущую тревогу в животе. Когда я увидела, что сделала доктор Джонс в операционной, я эгоистично понадеялась, что это объяснит мой страх; что я каким-то странным образом это предугадала. Мне было невдомек, что ужас предназначался мне самой.

Кэлвин открывает дверь в свой кабинет и приглашает меня войти. Я никогда не видела, чтобы он так злился, он буквально исходит гневом, щеки у него пунцовые. Я захожу и сажусь, зажав ладони коленями. Сонни остается стоять у двери, сложив на груди мощные руки, а Кэлвин садится напротив за стол. Все, что я украла, разложено на столе.

Кэлвин откашливается.

– После нашего вчерашнего разговора я долго думал над тем, что вы сказали. Хотя ваш способ изложения оставляет желать лучшего, я решил, что вы правы: мне стоило принять более жесткие меры, чтобы поймать человека, ответственного за недавние кражи. Сегодня утром я получил разрешение на то, чтобы обыскать шкафчики в женской раздевалке. Представьте себе мое удивление, когда я открыл ваш шкафчик и обнаружил внутри все эти украденные предметы.

Я сижу молча, меня трясет. Снова чувствую себя маленькой девочкой, которую вызвали к директору и отчитывают за воровство. В голове у меня вспыхивает девиз моей мамаши.

Если тебя поймали, все отрицай, даже если приходится идти на самое нелепое вранье.

– Вам есть что сказать?

В его взгляде столько неприязни, что я вздрагиваю. Он, наверное, считает меня ничтожеством. Я потеряю работу, квартиру. Ма могла бы мной гордиться.

– Даже не извинитесь?

У меня начинает щипать в горле, но я сдерживаю слезы. Я не позволю ему смотреть, как я плачу. Я так сильно сжимаю ладони, что белеют запястья, а пальцы начинают пульсировать от прилива крови.

Он вздыхает.

– Вы уволены с этого самого момента, – говорит он. – Полиция уже едет.

Его слова как удар в живот. В голове у себя я слышу хохот мамаши.

– Вы что-то хотели мне сказать, – говорит Кэлвин. – Полагаю, это было не признание вины? Что тогда?

Я стискиваю зубы, чтобы не расплакаться, упорно не поднимая глаз от колен.

– Неважно, – хриплым голосом отвечаю я.

Никто мне теперь не поверит.

25

Анна

Суббота, 6 апреля 2019 года, 16:04

Как только пациент будет мертв и в случае, если ни у кого не возникнет никаких подозрений, мы начнем процесс возвращения вашего сына.

Я не могу перестать прокручивать в голове одну и ту же фразу. Я хожу по дому, прижимая к груди телефон похитителей, и камеры прожигают меня насквозь, когда я оказываюсь под ними. Моя свободная рука подрагивает, свисая вдоль тела, стремясь подняться к голове и начать выдирать волосы. Периодически я делаю это бессознательно и замечаю действие, только когда слабо начинает пощипывать кожу. Я вырвала уже несколько длинных светлых волос; вот они лежат на ковре.

Я убийца.

В моем сознании все время всплывает безжизненное лицо Шабира; его расслабленная челюсть; запах, когда я наклонилась к его уху; одинокая ресница, приклеившаяся к ленте. Я не могу забыть шок на лице Доминика, когда я сообщила ему о смерти. На моих глазах его лицо стало бесцветным.

Они узнают, что я сделала. Что, если кто-то видел, как я делаю надрез? Может, поэтому никто из них не хотел смотреть мне в глаза? Коронер откроет грудную клетку и заметит очевидные признаки надреза, и я никогда больше не увижу Зака.

Останавливаюсь в коридоре и закрываю лицо руками.

Я сделала все, что делаю обычно, перед тем как надрезать. Каждый шунт был присоединен идеально. Каждый шаг был правильным, до и после того, как я его убила. Шанс, что на аорте будут видны следы преступления, мал; она была так сильно порвана, что Марго даже не могла захватить ее. Но меня по-прежнему снедают сомнения.

Мне нужно было его разрезать, когда я осталась одна. Нужно было лучше замаскировать то, что сделала.

Раздается звонок в дверь.

Я замираю, слушая восторженный лай Мишки, который несется в коридор. Телефонного звонка не было. Они бы, наверное, позвонили, прежде чем везти сюда Зака, правда? Но мысль о том, что он сейчас стоит за дверью, заглушает голос разума. Я бегу к двери и распахиваю ее.

На пороге стоят двое незнакомцев.

Женщине лет пятьдесят, у нее мышиного цвета волосы и бледно-голубые глаза, она одета в квадратный черный костюм и мужские ботинки на плоской подошве. Человек рядом с ней сильно моложе и на голову выше нее.

У них обоих в руках жетоны.

– Доктор Анна Джонс?

Я не могу отвести взгляда от их жетонов. Сердце толкается мне в грудную клетку.

– Да?

– Я инспектор Рэйчел Конати. Это мой коллега, сержант Марк Райан. Мы можем войти?

Я поражена и теряю дар речи. Они не могли так быстро узнать об операции. Какими бы ни были подозрения, больница всегда сначала проводит собственное расследование, а потом уже заявляет в полицию. Они не могли рисковать тем, что новости выплывут наружу; это была бы медийная катастрофа. Им нужны доказательства.

– Доктор Джонс?

Я чувствую, что камера в дверном проеме уставилась на меня, глазок впился мне в макушку. Мишка извивается у моих ног, пытаясь протиснуться к гостям. Я засовываю телефон похитителей в карман.

– К сожалению, сейчас не слишком подходящее время.

Она хмурится.

– В данный момент мы расследуем серьезное преступление, совершенное в этом районе, и весь день беседуем с вашими соседями. Это не займет много времени.

Они ее нашли.

Слова похитителей звоном отдаются у меня в голове.

Как только пациент будет мертв и в случае, если ни у кого не возникнет никаких подозрений, мы начнем процесс возвращения вашего сына…

…ни у кого не возникнет никаких подозрений.

Если они войдут, похитители об этом узнают. Я тяну дверь на себя.

– Сожалею, но, боюсь, вам придется подождать до завтра.

На лице инспектора не отражается никаких эмоций, губы сжаты в прямую линию. Молодой человек рядом с ней, напротив, бросает любопытный взгляд мне за спину, пытаясь рассмотреть дом.

– Мы расследуем очень серьезное преступление, доктор Джонс, – говорит она бесцветным тоном. – Боюсь, это не может ждать.

У меня в груди поднимается паника, слезы отчаяния жгут белки глаз. Я откашливаюсь и отступаю назад.

– Хорошо, но я жду важного звонка, поэтому не смогу уделить вам много времени.

Они заходят в дом, пройдя под камерой. Я на трясущихся ногах веду их в гостиную и предлагаю им сесть. Они садятся на диван, по очереди осматриваясь. Взгляд одного из них всегда прикован ко мне.

– У вас чудесный дом, – говорит инспектор Конати.

– Спасибо, – отвечаю я, опускаясь в кресло.

Я чувствую, что на меня смотрит камера, висящая у них над головами. Вся моя сила воли уходит на то, чтобы не поднять глаза и не бросить туда умоляющий взгляд.

Я не виновата.

– Вы сказали, что расследуете серьезное преступление?

– Боюсь, у нас плохие новости, – говорит инспектор Конати. – Вашу соседку, Полу Уильямс, вчера утром нашли мертвой.

Я прижимаю ладонь ко рту. Слезы, которые копились с тех пор, как я открыла дверь, нашли выход.

– О господи…

– Понимаю, что это может стать для вас шоком.

– Как? – запинаясь, спрашиваю я. – Когда?

– Это мы и пытаемся выяснить. Очевидно, это было убийство.

– Убийство? Нет, этого не может быть. На нее напали, хотели ограбить?

– Мы так не думаем. Вы замечали какие-то новые лица? Перемены в обычных действиях Полы?

Я притворяюсь, что вспоминаю, но думать могу только о камерах, которые за нами наблюдают. Одна направлена мне в лицо, другая на них. Я представляю себе, как похитители смотрят запись, держа пистолет у головы моего малыша.

– Нет, – отвечаю я. – Пола замечательная, нормальная женщина. То есть была ею. Человек редкостной доброты. Она стала членом нашей семьи.

– Ваша соседка миссис Ховард сказала, что Пола помогала вам с ребенком.

Сердце у меня падает при мысли о том, что они поговорили с Дженни. Это местная сплетница, и она точит на меня зуб с тех пор, как я отказалась вступить в ее книжный клуб и в комитет по безопасности района.

– Да. С тех пор как мне стало тяжело совмещать полноценную работу и заботу о сыне, Пола помогала пару часов после школы. Я относительно недавно здесь живу и не знаю никого, к кому можно было бы обратиться за помощью. Дочь Полы не так давно переехала в Австралию, и я думаю, ей было одиноко одной в доме. Мне нужна была помощь, а Поле компания. Мы все от этого выигрывали, и нам с сыном будет очень ее не хватать.

– Она также забирала вашего сына из школы?

– Верно.

– Кто забрал Зака в четверг? – спрашивает она.

– Пола.

Я замечаю, что молодой полицейский поднимает голову на этих словах и выпрямляется на своем месте.

– Вот здесь у нас не сходится, – говорит инспектор Конати. – Потому что, согласно камерам видеонаблюдения, они не вернулись домой.

– Не вернулись.

Инспектор Конати хмурится. Ее коллега смотрит на нее, потом снова на меня.

– И вас это не беспокоит?

– Нет, потому что Пола и не собиралась вести Зака домой в четверг. Они должны были встретиться с моим братом. Джефф повез Зака в Корнуолл на каникулы.

– Он не брал с собой вещей? На записи у него нет чемодана или чего-то еще.

Мои страхи и мысли спотыкаются друг о друга в уставшем мозгу, по телу пробегает волна жара от волнения, и я произношу первую же ложь, которая приходит мне в голову.

– Мы с братом подготовились заранее, чтобы Поле и Заку не пришлось тащить с собой вещи, – выпаливаю я.

– Хорошо. Где они должны были встретиться?

Они задают так много вопросов одновременно и так быстро, что я выплевываю одну ложь за другой, не успевая даже запомнить, что сказала. У инспектора Конати такая манера говорить, будто она сомневается в каждом моем слове.

Может, дело не в манере говорить, а в том, что она мне не верит.

– Извините, – говорю я, проводя рукой по волосам. – Это все так тяжело. Мне трудно сосредоточиться.

Инспектор Конати улыбается, но улыбка кажется искусственной. Видит ли она неестественность в моей улыбке?

– Понимаю. Может быть, мы могли бы договориться на следующую неделю, когда уляжется волнение. Можем поговорить в управлении.

Да. В любой день, только не сегодня.

– Да, спасибо. Думаю, так будет лучше.

– Мне только понадобятся контактные данные вашего брата, чтобы подтвердить ваши слова.

Я чувствую, как меняюсь в лице, и инспектор Конати это мгновенно отмечает. Кажется, она ловит каждую мысль, которая у меня мелькает, каждую крупицу страха, отражающуюся у меня на лице. Я прибегаю к первой же лжи, которая приходит в голову.

– Боюсь, это вам не поможет. Джеффу приходится ехать в соседнюю деревню, чтобы позвонить, потому что у них очень плохая связь. Но я с удовольствием передам ему ваши контакты, чтобы он сам мог с вами связаться.

– В наше-то время? – спрашивает она. – Где же они остановились?

– Мейбридж – это очень маленький городок, скорее, деревня. Наверное, вы даже не слышали про него.

Она колеблется несколько секунд, наблюдая за мной с другого конца комнаты. Неважно, что она там подозревает. Я хочу только, чтобы они ушли из дома. Я бросаю быстрый взгляд на камеру.

Пожалуйста, не убивайте моего малыша.

– Ясно, – говорит инспектор Конати и лезет в карман своего пиджака. Она достает оттуда визитку и кладет ее на журнальный столик. – Мне также потребуются ваши контактные данные, чтобы договориться о встрече в управлении.

Я диктую свой номер и смотрю, как она вбивает его в телефон.

На журнальном столике начинает вибрировать мой личный телефон – входящий звонок. Рядом лежит мой рабочий телефон. Мы все вместе смотрим на него, пока он не перестает звонить.

Они видели у меня в руках телефон похитителей.

Я поднимаю на них взгляд, и у меня по позвоночнику пробегает волна ужаса. Оба детектива пристально смотрят на меня.

– Теперь у вас есть мой номер.

Она смотрит на два телефона на столе, потом на мою руку, которая прижимала к груди третий телефон, когда я открыла им дверь. Я чувствую, как он жжет мне бедро в кармане брюк. Ей его видно?

– Три телефона? – спрашивает она. – Вы, наверное, очень занятая женщина.

Они поднимаются с дивана. Я провожаю их к двери, чувствуя напряжение между нами. Я физически ощущаю взгляд Конати, то, как она ловит каждый мой жест, как сканирует меня, зная, что у меня в кармане лежит телефон похитителей. Заметила ли она, как трясутся у меня ноги? Я открываю дверь, и в прихожую врывается ветерок.

– Я скоро позвоню и назначу дату встречи в управлении, – говорит она. – Если за это время что-нибудь вспомните, звоните.

– Спасибо.

Каждый из них кивает мне, и они выходят на подъездную дорожку. Я закрываю за ними дверь и сразу же начинаю мерять шагами комнату.

Она мне ни на йоту не поверила. Она знает, что все, что я сказала, – вранье.

Я хожу туда-сюда, прокручивая в голове весь разговор, прислушиваясь к звуку, с которым их машина выезжает с подъездной дорожки, к тому, как негромко хрустит под колесами гравий.

У меня в кармане начинает звонить телефон. Я отвечаю с первого же звонка.

– Они не спрашивали про Ахмеда Шабира, – запинаясь, говорю я в трубку. – Я сделала все, что вы просили. Теперь верните мне его.

Я тяжело дышу в трубку, на другом конце потрескивает.

– Вы сказали, что, как только я убью пациента, вы…

– Ничего пока не закончилось, – произносит человек на другом конце.

Я начинаю шататься и опираюсь рукой о перила лестницы.

– Помните, вам не только нужно было убить пациента, но и не вызвать подозрений.

Изнутри у меня поднимаются рыдания.

– Нет! Я сделала все, что вы просили, верните мне моего сына!

– Как только полиция прекратит расследование. Сделайте так, чтобы они вас не заподозрили, доктор Джонс. Жизнь вашего сына зависит от вас.

Он вешает трубку.

– Нет!

У меня подгибаются ноги, как будто меня пнули под колени. Я оседаю на пол, меня захлестывают отчаянные стоны, я колочу руками по полу, пока ворсинки ковра не начинают обдирать мне руки, изо рта у меня летят капли слюны. Когда заканчиваются силы, я ложусь на пол, прижав колени к груди. Ковер беззвучно впитывает мои слезы.

Часть вторая

26

Марго

Понедельник, 8 апреля 2019 года, 08:32

Я стою на верхней ступеньке лестницы у задней двери полицейского управления, прислонившись бедром к перилам. Из заднего кармана у меня торчит копия протокола. Они выпустили меня через дверь, выходящую на задворки, видимо, чтобы не пугать людей видом всякой швали.

Одежда вся провоняла. Полицейские забрали ее у меня и дали старый серый спортивный костюм на то время, пока я сидела в камере, но сегодня утром мне пришлось снова надеть свои вещи, помятые и в пятнах засохшего пота. Вспоминаю, как надевала эти вещи в больнице, а потом ходила туда-сюда, борясь с тем, чему стала свидетелем.

Доктор Джонс убила мистера Шабира. Я не перестаю об этом думать с тех пор, как она назвала время смерти. Я наматывала круги по своей камере два на два метра и все время вспоминала блеск скальпеля, входящего в аорту, хлынувшую из нее кровь. Точно знаю, что это не было случайностью. Она полоснула лезвием намеренно. Доктор Джонс, наверное, уже вошла в операционную с мыслью о том, что убьет Ахмеда Шабира.

Но зачем?

В переулке нарастает звук мотора, и я замираю на месте, готовясь встретить того, кто приехал меня забирать. Когда я вижу, что это полицейская машина и она проехала мимо, то вздыхаю с облегчением; впервые в жизни я рада увидеть копа.

Отпуская меня на свободу, полицейский спросил, кому можно позвонить, чтобы меня забрали, и я некоторое время молча смотрела на него, собираясь с духом, чтобы произнести имя. Я и не догадывалась, насколько одинока, до этого самого момента. Я не смогла вспомнить никого, кто мог бы меня поддержать. Когда полицейский предложил поехать на автобусе, я выпалила имя в попытке сохранить остатки гордости. И с тех пор жалею, что его назвала. Чистой воды везение, что его номер телефона остался прежним.

Я много лет не видела своего брата.

Дэмиен вырос и превратился в нашу мамашу: он ловил каждое ее слово как божественное откровение и шел по жизни с убеждением, что ему все что-то должны и он может взять что угодно, не оглядываясь на цену. Но в отличие от ма у него где-то там есть сердце. По крайней мере, было.

Ты как будто себя описываешь, Мэггот.

Я тру лицо ладонями, чувствуя, как пульсирует уставшая кожа.

Нет уж, это другое. Я просто делала все возможное, чтобы вытащить себя из ямы, а ма последовательно закапывала свою семью все глубже и глубже. Я совсем на них непохожа.

Сначала слышу, как подъезжает Дэмиен, и только потом вижу. По переулку разносится, становясь все громче, рык мотора. Из-за угла появляется черный «Мерседес» и с визгом тормозит у лестницы.

Мы смотрим друг на друга, слушая урчание мотора под капотом. На нем солнечные очки с линзами, в которых я вижу собственное отражение: плечи ссутулились от усталости, лицо смертельно бледное. Он коротко кивает мне. Я киваю в ответ и давлю окурок, чувствуя, как колотится в груди сердце.

– Блин, Мэггот, от тебя воняет, – говорит Дэмиен, когда я сажусь рядом с ним. Он трогается с места до того, как я успеваю застегнуть ремень.

– Я тоже рада тебя видеть.

Он опускает стекла, чтобы проветрить, и тянется к бардачку. Крышка ударяет меня по коленям. Он достает пачку сигарет и снова закрывает, но я успеваю увидеть внутри пистолет, дуло которого направлено прямо мне в живот.

– Где тебя высадить?

– Я остановилась у подруги, – лгу я, застегивая наконец ремень. – Конец Лондон-роуд. Классная тачка. У кого спер?

Он делает резкий поворот. Я цепляюсь за ручку на дверце так сильно, что кровь отливает от пальцев.

– Может, я начал хорошо зарабатывать с тех пор, как ты уехала?

Я насмешливо хмыкаю при мысли об этом.

– Тот, кто ее перекрашивал, пропустил кусок. Вокруг замка дверь ярко-голубая.

Он смеется с сигаретой в зубах, закуривая и не глядя на дорогу. Потом затягивается, и машина наполняется дымом.

– У тебя всегда был глаз-алмаз. За что они тебя взяли?

– Кража. Суд через месяц.

Он пронзительно присвистывает.

– Ты можешь сесть лет на семь, знаешь об этом?

– Ну это меньше, чем за кражу машины.

– Я не такой тупой, меня не поймают.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь к окну.

– Как будто ты раньше никогда не сидел.

Я начинаю закипать и понимаю, что мы ругаемся как в детстве. Мы не виделись пятнадцать лет, а прошло как будто пятнадцать минут, и мне больно оттого, что на самом деле я по нему скучала. Но я ни за что ему этого не скажу, это даст ему власть надо мной.

– Точно не желаешь заскочить домой?

– Домой? Ты все еще живешь в доме ма?

– Это теперь мой дом, – говорит он.

«Нет уж, – говорю я себе. – Я на это не попадусь. Мы не просто так не общались все это время».

– Меня ждет подруга.

– Меня ждет подруга, – передразнивает он преувеличенно снобским тоном. – Не к парню своему богатому едешь? Ведь ты нас бросила ради него?

– Ты меня кучу лет не видел. Мог бы спросить, как моя работа, что я делала все это время. Но ты можешь только ржать надо мной, – резко говорю я и отворачиваюсь к окну. – И еще удивляешься, почему я домой не заходила.

– Ну ладно, как твоя работа?

Я барабаню пальцами по двери.

– Ну давай, ты хотела, чтобы я спросил.

– Меня уволили.

Между нами повисает пауза, слышен только шум мотора. Потом я слышу, как он смеется сквозь зубы. Он пытается сдержаться, но только сильнее начинает смеяться. Скоро он уже хохочет вовсю, хлопая ладонью по рулю. Когда я встречаюсь с ним взглядом, по моим губам тоже расплывается улыбка. Он в шутку меня пихает, и я уже сама хохочу, пока глаза не наполняются слезами и не начинает болеть живот. Он поворачивает на Лондон-роуд и останавливается. Отсюда до моего дома рукой подать.

– Я скучал по этому, – говорит он, и на его лице по-прежнему мелькает улыбка.

Я вытираю глаза и стараюсь не начать снова смеяться. На мгновение я забыла об осторожности и захотела его обнять. Вот он, мой старший брат, сидит передо мной. Я откашливаюсь и выпрямляю спину.

– Поедем домой, – говорит он. – Поужинаешь с нами.

– С нами? Ты что, правда нашел кого-то, кто тебя терпит?

Он не попадается на удочку.

– Да ладно тебе. Ты бы не позвонила, если бы не захотела, тебя могла бы забрать эта твоя подружка. Это просто ужин. И к твоему сведению: да, я кое-кого нашел. Его зовут Рик, и он тебе реально понравится, если дашь ему шанс.

Дэмиен нашел свою любовь и остепенился, а я все это пропустила. Я сама себе удивляюсь – я всерьез рассматриваю возможность принять приглашение.

Нет. Не позволяй ему себя заманить. Он один в один ма.

Я опускаю глаза себе на колени и отстегиваю ремень.

– Спасибо, но у меня планы.

Он собирается что-то еще сказать, но стискивает зубы и резко кивает.

– Ладно.

– Спасибо, что подвез.

– Ну да, – говорит он, отмахиваясь. – Удачи на суде.

Я вылезаю из машины и иду к дому, чувствуя на спине взгляд Дэмиена. Зайдя в подъезд, сразу поворачиваю к лестнице, чтобы не ждать лифта, сдерживая слезы, как будто я снова маленькая девочка.

«Пора бы уже вырасти, – одергиваю я себя, роясь в сумке в поисках ключей. – Нельзя допускать его в свою жизнь, ему нельзя доверять. Ты же знаешь».

Пересекаю лестничную площадку и замираю, заметив записку, приклеенную к двери.

Твои вещи на хранении. Напиши мне, я скажу адрес.

Сэнди

Я сдираю записку с двери и перечитываю ее снова и снова, пока до меня не доходит смысл этих слов. Я закрываю лицо ладонями, комкая шуршащую бумажку и чувствуя, как слезы жгут глаза.

Она правда это сделала. Я бездомная. У меня нет работы. Нет дома. Что мне теперь делать?

– Подружки нет дома?

Я вздрагиваю от звука его голоса и роняю руки. Дэмиен стоит на верхней ступеньке лестницы, прислонясь к перилам, со своим блондинистым ежиком и темными очками на лбу. Он, видимо, вошел за мной. Его насмешливая улыбка смягчается, когда он видит мои слезы, и я замечаю искру сочувствия в его глазах.

– Ну давай. Угощу тебя фиш-энд-чипс.

Я стою неподвижно у своей двери, как будто у меня есть другой выбор. Так хорошо, когда наконец есть кто-то, кто может о тебе позаботиться, но я так долго пыталась убежать от прошлого, что все во мне противится тому, чтобы к нему вернуться; лучше бы мне пойти в какой-нибудь приют для женщин или ночевать на улице. Я снова смотрю на записку. От моих слез на ней расплылись чернила.

У меня нет выбора.

Он протягивает мне руку, и я подхожу ближе, хотя каждая клетка моего тела кричит, что нельзя этого делать. Он обнимает меня рукой за плечи и притягивает к себе.

– Но сначала ты сходишь в душ, вонючка.

Я смеюсь, шмыгая носом.

Мой старший брат обо мне позаботится, и от этого впервые за долгое время я чувствую себя в безопасности. Но по мере того как мы спускаемся вниз по лестнице, горло мне все сильнее сжимает паника.

Стоит мне вернуться назад, и он сделает все возможное, чтобы я больше никогда не смогла уйти.

27

Анна

Понедельник, 8 апреля 2019 года, 08:40

Мне кажется, что в последнее время я только и делаю, что трясусь. Трясусь от страха, от ярости, от недосыпа и от бензодиазепина, который помогает мне сохранять спокойствие. Я отвожу взгляд от больницы по ту сторону ветрового стекла, высыпаю на ладонь две желтые таблетки и глотаю, запивая водой.

Я сделала все, что они просили. Я лгала, я мошенничала, я хладнокровно убила человека, а они по-прежнему мне его не вернули.

На все воскресенье я погрузила себя в прерывистую медикаментозную кому. Мне снился Зак, я кричала ему с такой силой, что просыпалась от этого крика, и на меня раз за разом наваливалась та же боль. Потом я глотала таблетки и снова засыпала. Я и сейчас в полусонном состоянии.

Телефон похитителей молчал, но я знаю, что они за мной следили. Как только я вырывалась из тумана, в который погружали меня таблетки, я чувствовала взгляд камер, покалывающий мне кожу.

Я смотрю на свое отражение в зеркале солнцезащитного козырька. На мне белая блузка и аккуратные черные брюки, как будто это всего лишь очередной понедельник, но если присмотреться, то видно, как волосы безжизненно свисают мне на плечи, что они заметно поредели из-за того, что я их постоянно выдергиваю. Даже под слоем косметики видно, что кожа у меня уставшая, бледная. Белки глаз порозовели от постоянных слез.

Соберись. Ты нужна Заку.

Никто не должен заподозрить, что что-то не так. Я должна быть сильной, спокойной. Непроницаемой. Я бросаю последний взгляд на женщину в зеркале, вижу, как ее взгляд становится жестким, и закрываю козырек.

Если будешь недостаточно убедительной, они его убьют.

Делаю глубокий вдох и вылезаю из машины.

Я захожу в отделение, прислушиваясь к знакомому шуршанию моей формы и мягкому постукиванию сабо. В любой другой день я бы занялась обычными делами не раздумывая, но сегодня от меня требуются все мои силы, чтобы выдавливать из себя улыбки и приветствия. Последние остатки самоконтроля я трачу на то, чтобы не выдать своей лжи.

Я добираюсь до поста медсестер и встречаюсь взглядом с Вэл. Она коротко кивает в сторону постелей больных, туда, где возле моего пациента стоит доктор де Силва.

У меня опускается сердце.

– Это еще почему?

– Не знаю, – отвечает она. – Вы слышали про Марго?

– Что такое?

– Это она воровала из шкафчиков. Ее уволили в субботу, увезли в полицию.

– Господи. Вот уж никогда бы не подумала.

Это ложь. Конечно, подумала бы. Я вспоминаю, как она несколько раз пыталась подружиться со мной в раздевалке, видимо, чтобы отвлечь внимание от моего шкафчика или заручиться моим доверием, если ее начнут подозревать. Умная девочка. Но недостаточно умная.

По крайней мере, о ней не нужно волноваться.

– Доктор де Силва объяснил как-нибудь, почему теперь работает с моим пациентом?

– Нет, просто попросил его историю болезни. Он в жутком настроении.

Значит, кто-то сверху нагрузил его работой.

– Спасибо.

Я подхожу к доктору де Силве как раз, когда он отворачивается от пациента и ставит галочку в документе на планшете. На моем планшете.

– Доброе утро.

Он поднимает глаза и сразу краснеет.

– Анна, доброе утро.

– Мы что, меняемся пациентами? Я знаю, что делать одно и то же каждый день скучновато, но это что-то новенькое.

Он даже не пытается засмеяться. От его жалости у меня начинают пылать щеки.

– Думаю, вам лучше поговорить с Домиником.

– Мне стоит волноваться?

Он делает нерешительную паузу, не поднимая глаз от планшета.

– Просто зайдите к нему в кабинет, когда будет возможность.

Я заставляю себя улыбнуться и разворачиваюсь, направляясь к дверям отделения. Вэл провожает меня взглядом.

Доминик пришел в ужас, когда услышал о смерти Ахмеда. Я вспоминаю, как он изменился в лице, он, видимо, сразу представил себе кучу проблем: какой эффект смерть члена парламента окажет на репутацию больницы, на его репутацию, медийное фиаско, которое за этим последует. Он наверняка вспомнил, сколько раз хвастался перед узким кругом коллег, и понял, что сейчас придется пожалеть об этих словах. Но я не думала, что дойдет до такого; может быть только одно объяснение тому, что пациентов хирурга забирает себе другой врач.

Я добираюсь до двери его кабинета и нерешительно стучу.

– Войдите.

Я захожу, и, когда он поднимает на меня глаза, его нахмуренный лоб разглаживается.

– Анна. Доброе утро.

– Доброе утро, Доминик.

Я прохожу к его столу и сажусь. У него вокруг глаз круги – он явно плохо спал. Интересно, что можно сказать по моему внешнему виду.

– Доктор де Силва теперь занимается моими пациентами? – спрашиваю я. Это наполовину утверждение, наполовину вопрос. Я напряжена и сижу с выпрямленной спиной, но периодически чувствую, что за внешней решимостью проскальзывает уязвимость: дергается веко или нервно приподнимается уголок рта.

– Да, – отвечает он. – Я подумал, что так будет лучше, пока мы не оценим эффект от новости.

– То есть вы меня отстраняете?

– Нет, – слишком быстро отвечает он. – По крайней мере, не отстраняем за проступок. Это не наказание за то, что произошло. Это явно было не в вашей власти. Но…

– Но?

– Правление считает, что в этой ситуации будет правильно позволить вам отойти в сторону, пока мы разбираемся с потенциальными последствиями со стороны прессы.

Кажется, что он так боится сказать что-то не то, раскачать лодку еще сильнее, чем ее уже раскачала смерть Ахмеда Шабира. Я хочу вытрясти из него эти слова.

– Доминик, вам не нужно меня щадить. Я предпочитаю, чтобы вы сказали все как есть.

Пристрели меня уже, как загнанную лошадь.

Он медленно кивает и наконец смотрит мне в глаза.

– Я здесь ничего не могу поделать, Анна. Правление потребовало тщательного расследования в отношении смерти мистера Шабира и временного отстранения от работы, чтобы избежать травли со стороны прессы.

Расследование.

– Ахмед Шабир – один из самых значимых членов парламента на данный момент, он пользуется огромной общественной поддержкой. В ближайшие дни у прессы будет много вопросов.

– И проще, если меня здесь не будет.

– Да, – честно отвечает он.

Я спокойно киваю, но внутри меня все кричит. Все идет не по плану.

Если расследование покажет, что здесь есть моя вина, Зак умрет.

Я зажимаю ладони коленями, чтобы они перестали трястись.

– Расследование… Они что, подозревают меня в халатности?

– Никто ничего такого не предполагает, но я уверен, что вы понимаете, почему это необходимо. Пресса будет задавать вопросы, правительство тоже… нам нужно продемонстрировать, что мы точно знаем, что произошло.

Ему не нужно больше ничего говорить. Я опускаю глаза на колени, чтобы подавить приступ паники, прежде чем снова встретиться с ним взглядом.

– Итак, что теперь?

– Мы проведем расследование и поговорим с вами и со всеми, кто был в операционной, за исключением Марго, которую, к сожалению, пришлось уволить по другой причине. Коронер осмотрел тело, и теперь мы ищем человека, не имеющего отношения к больнице, чтобы получить альтернативное мнение.

Он тянет время, ему сложно произнести следующие слова. Мы оба знаем, что это за слова, и оба задерживаем дыхание.

– Вы отстранены от своих обязанностей до окончания расследования. Вот дата и время вашей беседы с членами правления.

Он протягивает мне конверт через стол.

– Если дело пойдет дальше… Я не думаю, что до этого дойдет, но все-таки… Я бы на вашем месте нашел адвоката.

У меня горит горло. Я сижу, выпрямившись на стуле, и чувствую, как напряжен каждый мускул моего тела.

– Как скоро это станет достоянием общественности? – спрашиваю я бесцветным тоном.

– Я думаю, у вас есть время до конца дня.

Я быстро киваю, стиснув зубы, чтобы сохранить лицо. Я жду, что он скажет что-нибудь ободряющее. «Все будет в порядке» или «Звоните, если потребуется моя помощь», но он просто отводит глаза.

Я молча встаю и иду к двери.

– Анна… мне очень жаль.

Я не могу ответить ни словами, ни даже кивком. Я просто смотрю на него в ответ, а потом открываю дверь, выхожу в коридор и как можно быстрее иду к себе в кабинет. Меня так сильно трясет, что я вот-вот взорвусь. Я прохожу в кабинет и наваливаюсь спиной на дверь.

Расследование означает, что они будут тщательно изучать каждое мое действие. Каждый надрез. Каждый инструмент. Мне нужно было осмотреть его самой, прежде чем отправлять в морг, чтобы убедиться.

На столе у меня начинает звонить личный телефон, и я вздрагиваю от этого звука. Нервы у меня окончательно сдали. Я заставляю себя отлепиться от двери и практически падаю в сторону стола.

Звонит инспектор Конати.

Я беру телефон в дрожащую руку и думаю, не стоит ли дать звонку переключиться на голосовую почту или, может, просто выключить телефон. Но я знаю, что она не остановится; она такая же упорная, как я. Я делаю глубокий вдох и отвечаю на звонок.

– Да?

– Доктор Джонс, это инспектор Рэйчел Конати. Я хотела бы, чтобы вы зашли сегодня в управление, чтобы мы могли продолжить наш разговор. В какое время вам было бы удобно?

У меня дико дрожат ноги, паника и ужас готовы превратиться в крик у меня во рту.

– Мне обязательно приходить сегодня?

Воцаряется недолгая пауза. Я стою и слушаю стук собственного сердца.

– Доктор Джонс, убили вашу соседку. Чем скорее мы поговорим с каждым из нашего списка, тем быстрее найдем того, кто это сделал. Это очень важно.

– Конечно. Я не говорю, что это неважно… Просто сейчас сложно выкроить время.

– Полдень вам подойдет? – спрашивает она.

– Хорошо, если вам так будет удобно.

– Вы знаете, где находится управление?

– Да.

– Увидимся в двенадцать.

В ухо мне начинают скрежетать гудки.

Я кладу телефон экраном вниз и вижу, как дрожат у меня пальцы, как побелела кожа от шока. Я слушаю, как звенит в комнате тишина.

Я идиотка, если думала, что смогу остаться безнаказанной. Наивная отчаявшаяся идиотка.

28

Рэйчел

Понедельник, 8 апреля 2019 года, 09:32

Вчера мне снился мальчик.

На записи с камер Зак Джонс состоит из пикселей: не видно черт лица, не видно деталей, просто фигура с белой кожей и светлыми волосами, от которых отражаются солнечные лучи. Но во сне мое сознание сплавило его с воспоминаниями о моем собственном сыне, позаимствовав у него веснушки и ярко-голубой цвет глаз. Мы были на пляже; глаза у меня закрылись сами собой от недосыпа, а когда открылись, его уже не было; я проснулась от собственного крика – я звала его по имени.

После этого мне больше не удалось заснуть.

Я сижу за своим столом и потираю шею, глядя на распечатки, разложенные на столе.

Большая часть того, что рассказала Анна Джонс, подтвердилась. У ее брата Джеффа Данна, психотерапевта, проживающего в Лондоне, есть второй дом в Корнуолле, а учительница Зака сказала, что он говорил о том, что собирается провести пасхальные каникулы с дядей. Но это не объясняет ни того, почему мистер Данн мне так пока и не позвонил, ни поведения доктора Джонс.

Я помню, как по ее лицу пробежал ужас, когда я набрала номер ее телефона во время разговора дома. Страх в ее глазах сказал мне все, что требовалось знать: ей есть что скрывать.

Никому не нужно три телефона.

Более того, когда я сказала, что мы хотим обсудить важное происшествие, она бессознательно взглянула в сторону соседнего дома.

Доктор Джонс знала о смерти Полы до того, как я сообщила ей об этом.

Я смотрю на документы, которые отправила по факсу Дайан: частицы почвы, которые нашли у входной двери, обнаружились и внутри дома. Очевидно, что кто-то бежал через лужайку, потом опрокинул горшок с растением на крыльце, зашел в дом, а затем пытался убрать за собой перед уходом. Если под горшком и хранился ключ, когда мы приехали, его уже там не было.

Почему доктор Джонс не сказала, что побывала в доме своей соседки в день ее убийства? Что она скрывает?

Открывается дверь в мой кабинет, и заходит главный инспектор Джордж Уитмен.

– Доброе утро, Конати.

Джордж – крупный мужчина лет пятидесяти: пепельные волосы, кожа цвета черного дерева, темно-карие глаза. Голос у него низкий, с хрипотцой, на лице суровое выражение, но стоит ему пропустить пару стаканчиков, как начинает проскальзывать женственность. Я однажды спросила, зачем ему требуется скрывать свои предпочтения, и он так сильно смеялся, что чуть не выкашлял обратно половину выпитого пива. В полиции явно есть перекосы с точки зрения равноправия, и неважно, что написано на плакатах, развешанных по стенам.

– Доброе утро, сэр.

– Как дела?

– Хорошо. В полдень придет соседка жертвы, и я прямо сейчас работаю над тем, что в ее рассказе не сходится.

– Неплохое начало, – говорит он и садится напротив меня. – У тебя есть какие-то другие линии расследования?

– Эта самая плодотворная. Мы нашли следы, ведущие от дома хирурга через лужайку к дому жертвы, с которой она была близка. Ее сын, возможно, был последним, кто видел Полу живой.

– Ее сын, – повторяет он.

От этих слов у меня волосы встают дыбом.

– Да, сэр. Какая-то проблема?

Он поднимает ладонь, делая вид, что сдается.

– Нет, никаких проблем. Но мне хотелось бы, чтобы ты не упускала из виду и другие версии.

– То есть версии, в которых не задействован ребенок?

Он резко выдыхает и наклоняется вперед.

– Я просто говорю, что нужно рассматривать это дело с разных точек зрения.

– Какие у нас есть другие точки зрения? Я занимаюсь линией расследования, где у нас есть больше всего вопросов без ответа: почему доктор Джонс избегает разговора со мной о смерти своей соседки, женщины, которой она доверяла своего сына каждый день после школы? Почему на лужайке у жертвы следы, которые указывают на то, что кто-то бегал между двумя домами? И кто мог знать жертву лучше, чем женщина, которая живет по соседству, виделась с ней ежедневно и доверяла ей благополучие собственного сына?

– Но ведь не это тебя больше всего беспокоит, да? – спокойно говорит Джордж. – А то, что ты не можешь подтвердить местоположение этого мальчика.

– Почему это так странно?

– Потому что ни тот, ни другой родитель мальчика не заявляли о его исчезновении, и, пока ты полностью сосредоточена на семье Джонсов, ты упускаешь признаки высокоорганизованной преступной операции: вырванные зубы, срезанные кончики пальцев, следы веревок на запястьях, которые означают, что жертва была связана.

– Моя команда всем этим занимается.

– А почему ты не занимаешься?

Мы смотрим друг на друга поверх стола.

– Я читаю твои отчеты, – говорит он. – Я не говорю, что то, что ты нашла, не нужно разрабатывать, но я хотел бы большей полноты картины относительно мотива: предыдущие преступления с таким же модус операнди, потенциальную связь с известными нам криминальными организациями. Пока этого нет.

Он встает со стола, оправляет пиджак и идет к двери.

– Поговори с доктором Джонс, посмотри, что из этого выйдет. Свяжись с местной полицией в Корнуолле и запроси данные о мальчике, если потребуется, но потом передай это одному из членов своей команды. Я хочу, чтобы ты занялась более крупной рыбой.

Я молча сижу за столом, ковыряя заусенцы, пока не замечаю, что колени у меня усеяны полосками кожи.

– Доктор Джонс вряд ли стала бы выдирать жертве зубы или срезать отпечатки пальцев, правда ведь?

Я проглатываю свою гордость и поднимаю на него глаза.

– Не стала бы, сэр.

Слова звучат сдавленно, как будто я говорю это сквозь зубы. Он кивает, по-видимому удовлетворенный ответом, и снова направляется к двери. Рука его замирает на дверной ручке. Я знаю, что за этим последует, и чувствую, как изнутри поднимается раздражение.

– Рэйчел, если тебе нужно с кем-нибудь поговорить…

– Не нужно, – быстро отвечаю я. – Я сделаю, как вы сказали.

Уитмен задерживается на секунду, наблюдая, как я перекладываю бумаги у себя на столе. Когда за ним с щелчком закрывается дверь, я беру телефон и набираю номер, указанный в одном из документов.

– Алло, это Адам Джонс? Инспектор Рэйчел Конати из полиции Рэдвуда. Я звоню, чтобы задать несколько вопросов о вашей жене.

29

Марго

Понедельник, 8 апреля 2019 года, 11:03

Я смотрю на дом, в котором выросла, и чувствую, как меня наполняет страх.

Унылое зрелище. Нижняя половина дома выложена потрепанными непогодой бурыми кирпичами, верхняя – потрескавшаяся штукатурка с участками зеленой плесени, которые тянутся под подоконниками. Стекло в окне моей спальни по-прежнему треснутое. Когда солнце падает на него под нужным углом, оно отбрасывает кусочек радуги на стену. Раньше я могла смотреть на эту радугу часами.

Дэмиен вылезает из машины и громко хлопает дверцей.

Я вылезаю вслед за ним, содрогаясь от неприятного ощущения. Воздух здесь все тот же: вонь гнилой воды от ответвления реки за домом, где мы играли детьми, к которой временами примешивается запах бензина с заправки неподалеку, где Дэмиен впервые научил меня воровать. Но все перекрывает неизбежный смрад от застоявшегося сигаретного дыма, который окружает мамашино жилище, как будто она все это время сидела там и ждала меня, попыхивая сигареткой. Если мэрия когда-нибудь решит снести этот дом, из стен будет сочиться рыжая смола.

Я иду за Дэмиеном к входной двери. Он вставляет ключ, поворачивает его влево и поддевает плечом просевшую дверь. Так было с тех пор, как я себя помню.

Брат переступает через порог и сбрасывает ботинки, а я остаюсь стоять в дверях, пошатываясь от знакомых запахов, которые выплывают мне навстречу: коктейль из запаха сигарет и травы, свиной жир, въевшийся в стены кухни. Если прислушаться, можно до сих пор различить потрескивание бекона на сковородке и аромат, тянущийся в прихожую. Это было единственное блюдо, которое ма умела готовить.

– Ну давай уже, – говорит он, придерживая дверь, и я замечаю пучок подмышечных волос, торчащий из короткого рукава его футболки.

Я захожу внутрь и молча вздрагиваю, когда за моей спиной захлопывается дверь.

Здесь ничего не изменилось с тех пор, как я уехала: все та же пузырчатая штукатурка на стенах, тошнотворные асбестовые круги на потолке. На потрепанном ковре, потертом и истончившимся от грязных подошв, отпечаталось бесчисленное количество воспоминаний.

Я снимаю ботинки и иду вслед на Дэмиеном в гостиную с трепещущим сердцем, чувствуя, как легкие наполняются запахом красных «Мальборо». Я замираю как вкопанная у двери, стоит мне увидеть его.

Мамашино кресло. Я так живо ее помню, как будто она сидит прямо передо мной, поджав под себя ноги, с сигареткой, от которой поднимается дым, в длинной розовой ночнушке, испачканной пеплом, и с коротко стриженными темными волосами, всклокоченными, нечесаными, с проглядывающей сединой у корней. Интересно, что бы она сказала, увидев меня сейчас.

Ты растолстела.

Дэмиен садится на софу и задирает ноги – я наблюдала это все мои детские годы, потом берет из табачной коробки длинный косяк и закуривает.

– Ну, как дела-то? – спрашивает он сдавленным от дыма голосом. – У тебя все еще тот самый парень?

«Богач, ради которого ты нас бросила», – шепчет мне в уши голос ма.

– Мы расстались, – отвечаю я, по-прежнему стоя в дверях.

И ты решила, что можешь приползти обратно.

С тех пор как я переступила этот порог, воздух потихоньку выходил у меня из легких, но от вида мамашиного кресла – воспоминаний о ней, ее слов, запаха сигарет и свиного жира, – от всего этого у меня перехватывает дыхание. Я смотрю на Дэмиена. Мне хочется то ли плакать, то ли смеяться, и я поворачиваюсь и бегу к двери как можно быстрее. Мне удается сделать маленький глоток свежего воздуха, прежде чем он ладонью захлопывает передо мной дверь.

– Не делай этого, – говорит он, и я чувствую, как изо рта у него несет марихуаной. – Не уходи опять. Потом пойдешь. Передохни немного.

– Я не… не могу дышать, – с шипением выговариваю я.

– Ты свалила на пятнадцать лет, можешь мне минутку уделить? – Он поворачивает меня к себе и с силой сжимает мой подбородок. – Ну же, я скучал. Пожалуйста.

Я смотрю на дверной замок, надеясь, что он повернется сам собой.

– Иди прими ванну и расслабься, у тебя просто шок, вот и все, – говорит он, отпуская мой подбородок и поглаживая меня по спине. – Тебе все равно некуда больше пойти.

Я смотрю наверх, в сторону второго этажа, делая короткие резкие вдохи.

Я боялась темноты и часто стояла в дверях спальни и от страха не могла сделать несколько шагов до ванной. Я часто писалась и, дрожа, заползала обратно в кровать в мокром белье, зная, что ма разъярится, увидев очередную лужу на ковре.

Тебе все равно некуда больше пойти.

– Иди давай, – говорит он, подталкивая меня к лестнице.

Я киваю. Я слишком устала, чтобы ему возражать. Поднимаюсь по ступенькам, слушая знакомый скрип половиц под своим весом. На верхней ступеньке я замечаю, что на стене висит все та же фотография: ма, Дэмиен, овчарки Пенни и Страйк – тогда они еще были живы. Но меня там нет.

Ма меня вырезала.

В крошечной вытянутой комнате, которую я считала своей, не осталось ничего, что напоминало бы о моем существовании. На стене – следы от скотча там, где висели мои плакаты «Нирваны», а узкую кровать, притиснутую к стене, превратили в свалку всякого барахла: пыльные часы, которые давным-давно остановились, картонные коробки, которые никто так и не оттащил на чердак через люк над моей головой. Стол у окна все тот же. С обратной стороны двери висит кое-какая одежда и прилеплен стикер с моим именем, нацарапанным куриной лапой Дэмиена.

Я одеваюсь, стоя посреди комнаты, дрожа всем телом, потом засовываю ноги в тренировочные штаны и затягиваю шнурок на поясе. Я лежала в ванне, пока вода не остыла и не сморщилась кожа. Волосы у меня до сих пор влажные, они распластались по спине.

Надеваю белую майку и сверху кофту с капюшоном, в которой тонет мое некрупное тело, пока мне не остается ничего другого, как стоять посреди комнаты и оглядываться по сторонам. Я смотрю на стол у окна, за которым училась до поздней ночи, чтобы выучить все, что смогу, и сбежать. Больно думать, что все было впустую, что годы спустя я сюда вернусь. Я сдвигаю мусор на кровати и со вздохом присаживаюсь на краешек.

Вскоре я стану матерью-одиночкой и окажусь без поддержки, без работы, без дома. Я никогда больше не смогу работать медсестрой, учитывая отметку о воровстве. Да что там, я, вообще-то, могу сесть в тюрьму. Квалификация, ради которой я так старалась, превратилась в бесполезные отметки на бумажке. Я вернулась к тому, с чего начала.

Рука у меня поднимается к животу. Если меня посадят, придется рожать в тюрьме. Они заберут ребенка и отдадут какой-нибудь паре из среднего класса, а я останусь в истории как беспутная мать, которая не смогла позаботиться о нем. Я представляю себе ребенка девочкой, маленькой и беззащитной, такой же, какой была я, когда ма родила меня, – она растет и понимает, что ее мама была такой же гнусной, как моя; династия плохих матерей, совращающих свое потомство.

Эта линия прервется на мне. Я сделаю для этого все, что смогу.

Единственное, чего мне не хватает, – это денег. Говорят, что деньги не приносят счастья, но несчастной я стала только тогда, когда оказалась нищей. Если бы у меня были средства, я могла бы сбежать. Сбежать от суда и начать жизнь заново под новым именем.

Я слышу, как в уши мне шепчет голос ма, повторяя последние слова, которые она сказала мне перед тем, как я вышла за дверь.

Как бы далеко ты ни убежала, как бы ни лгала себе, что ты выше навозной кучи, в которой родилась, это всегда будет у тебя в крови. Ты не можешь сбежать от своей ДНК, Мэггот. Но я уверена, что ты помрешь, но не оставишь попыток.

Как бы я хотела, чтобы она оказалась неправа – насчет всего, что когда-либо мне говорила. Но вот я здесь, на том самом месте, откуда начинала. Точно так, как она предсказывала.

Как мне достать денег? Мне нужно не просто несколько тысяч, мне нужно несколько десятков тысяч.

Я не смогу наворовать столько, чтобы собрать необходимую сумму, и если меня поймают и вменят побег, то под залог больше не отпустят. У меня есть только один шанс, и я не должна его упустить.

Единственный выход – найти человека, у которого много свободных денег.

Я сижу в тишине, перебирая имена и лица и отбрасывая всех, пока не появляется одно конкретное имя, которое не выходит у меня из головы.

Доктор Джонс.

У нее «Мерседес», большие кольца с бриллиантами, огромный дом за территорией больницы. Блин, да она может швыряться деньгами. А я только что видела, как она совершила убийство.

У меня в уме складывается план, сердце начинает бешено стучать, и в голове всплывает одно слово, которое расставляет все по местам.

Шантаж.

Я смотрю на свой живот. Волна паники пробегает у меня по позвоночнику, когда представляю, как он набухает там жизнью. У этого ребенка будет больше возможностей, чем было у меня, даже если мне придется для этого умереть. Я чувствую, как возвращается воля к борьбе, как будто внутри меня разжигают костер.

Теперь я должна думать не только о себе. Если я этого не сделаю, то сяду в тюрьму и они заберут ребенка. Отдадут его парочке снобов, таким, как доктор Джонс. Я не злодейка – это она убила человека. Я всего лишь заставлю ее заплатить за то, что она сделала.

Когда внутри у меня просыпается чувство вины, я вспоминаю о том, как скальпель полоснул по аорте мистера Шабира. Как кровь хлынула в грудную клетку.

Она вырыла себе яму, когда воткнула в него лезвие.

Взгляд у меня падает на фрагмент радуги, сияющий на стене в том месте, куда сквозь трещину в стекле упали солнечные лучи. Я протягиваю руку, чтобы его потрогать. Под пальцами у меня ничего, кроме холодной штукатурки, но это ощущение напоминает мне, как я была маленькой и смотрела на эту красоту с чувством искреннего восторга: с надеждой.

Я выберусь отсюда – мне просто нужно не бесить Дэмиена, пока я не достану денег на побег.

Я иду босиком к двери и выхожу на лестничную площадку, сжимая в руках ком моей грязной одежды, прислушиваясь к тишине в доме. Дэмиен крикнул мне снизу, пока я была в ванной, что он поедет забрать Рика, и это дало мне время выдохнуть, посмотреть на это место как на обычный дом. Память о ма, голос ма, это все в моей голове. Но вот я стою на площадке, и воспоминания все равно возвращаются, шепчут мне в уши.

Я спускаюсь по лестнице и кладу свои вещи в стирку, пытаясь задействовать мышечную память, чтобы включить стиральную машину, а потом иду в гостиную и сажусь на диван напротив кресла ма, поджав под себя ноги, чтобы согреть пальцы.

Кресло со временем приняло форму ее тела. Подушки продавились под ее весом, подлокотники истерлись от ее прикосновений. На столике рядом она держала пачку красных «Мальборо» и стеклянную пепельницу, украденную из паба, вокруг которой валялись наполовину пустые блистеры из-под таблеток.

Все знали, что ма – наркоманка. Все, кроме самой ма. Она говорила, что принимает обезболивающие от зуба, имея в виду моляр, который постепенно сгнил до черноты. В детстве до меня иногда доносился гнилой запах у нее изо рта.

Обезболивающие, конечно, ее и убили, всего шесть месяцев спустя после того, как я уехала. Она выпила так много таблеток, что остановила собственное сердце во сне. До меня дошел слух, что Дэмиен пытался меня найти, чтобы сообщить новости и позвать на похороны, но я не стала возвращаться. За одну ночь я стала круглой сиротой – отца в моей жизни не было, ма унесла его имя с собой в могилу; еще один способ держать нас под контролем до конца наших дней. Может быть, поэтому я все время слышу и вижу ее перед собой: я так и не закрыла гештальт. Я не увидела ее мертвой.

Я слышу, как в замке поворачивается ключ, а потом дверь приподнимается, подпертая плечом. Вскоре комната наполняется запахом рыбы и уксуса.

– Я решил, что фиш-энд-чипс можно съесть на обед вместо ужина, – кричит Дэмиен с кухни.

Он проходит в гостиную, а за ним по пятам идет симпатичный смуглый парень с длинными ресницами и коротко подстриженными черными волосами.

– Рик, это моя сестра, Мэггот.

– Привет, – говорит он с улыбкой. – Пойду накрою на стол.

Дэмиен задерживается в гостиной, ожидая моего приговора.

– Симпатичный.

Слишком симпатичный для таких, как мы.

Дэмиен гордо улыбается и передает мне пластиковый пакет.

– Я тебе кое-что купил, решил, что тебе все это пригодится.

Я заглядываю внутрь: сигареты, дезодорант, зубная щетка и паста. Благодарная улыбка сползает с моего лица, когда я вижу коробку тампонов.

– Спасибо, – говорю я. – Слушай, мне надо, чтобы ты меня кое-куда подвез попозже.

Он берет под невидимый козырек и отвешивает поклон.

– Что-нибудь еще, принцесса?

– Может быть. Подскажешь мне, как вытрясти кое из кого кучу бабла?

Я смотрю, как до него доходит: глаза у него загораются, губы расползаются в улыбке. Я представляю себе, как ма тоже улыбается в своем кресле и одобрительно кивает.

Хорошая девочка.

– И мне нужно, чтобы ты достал мне машину.

– Блин, может, еще тебе чего достать? – смеется он. – Зачем тебе машина?

– Мне нужно будет сбежать из города, если начнется заваруха. Сколько тебе потребуется времени?

– Надо полагать, денег заплатить за тачку у тебя нет?

– Ты хочешь, чтобы я заплатила за украденную машину? Ты не можешь ее просто… взять?

– Я больше не делаю грязную работу сам, – говорит он, слегка оскорбленный тем, что я так плохо о нем подумала. Но, кажется, он не отверг мою просьбу, и наконец он со вздохом кивает. – Мой товарищ мне должен. Посмотрим, что можно сделать.

– Спасибо.

– Да ладно, я же это не только для тебя делаю. Отрабатываю свою долю, так ведь? – говорит он, подмигивая.

Все имеет свою цену. Нас этому научила ма. Дэмиен делает это не ради меня: ему кажется, что если он мне поможет, то получит деньги. Жаль, что он недостаточно умен, чтобы понять, что я собираюсь обыграть его в его же собственную игру.

– Конечно, – говорю я, изображая улыбку.

30

Анна

Понедельник, 8 апреля 2019 года, 11:05

Уехав из больницы, я начала накручивать километры по Рэдвуду, обдумывая, что буду говорить в полиции. Я не могла поехать домой. Мне нужно было почувствовать, что я бегу от всего этого, даже если на самом деле я ездила кругами. Интересно, что думали похитители, глядя, как я катаюсь туда-сюда.

Я заезжаю в переулок, ведущий к дому, делая глубокие вдохи, чтобы успокоиться.

Ты нужна Заку. Ты умная, ты уже столько всего преодолела.

Но по мере приближения к дому моя тревога только возрастает – теперь я больше всего боюсь места, которое раньше считала самым безопасным в мире. Эти люди не просто вломились ко мне в дом. Они отняли его у меня. Даже когда я сниму камеры, поменяю замки, получу Зака назад, он уже не будет прежним. Я не смогу избавиться от ощущения их взглядов на коже, когда буду ходить из комнаты в комнату, от воспоминания о том, как рука зажимала мне рот, чтобы я не смогла закричать.

Я добираюсь до начала подъездной дорожки и жму на тормоза.

Дорогу перегораживает машина Адама. Я вижу, что он сидит на ступеньках крыльца и бросает на меня яростный взгляд.

– О боже, – говорю я вслух. – Только не сейчас.

Он поднимается на ноги и идет к машине. Даже по его походке видно, что он злится.

– Что, черт возьми, происходит? – кричит он, когда я выхожу из машины.

Ему, наверное, рассказала инспектор Конати. Я открываю рот, чтобы произнести первую порцию лжи, когда внезапно мне в голову приходит мысль.

Если дом прослушивается, то и машина, наверное, тоже. Они наверняка слушают, пока отслеживают мои передвижения.

Я захлопываю дверцу, беру его за руку и веду к началу подъездной дорожки.

– Не здесь.

Он вырывает у меня руку.

– Убили нашу соседку, а тебе не пришло в голову мне сообщить?

– Адам, – я смотрю на него с мольбой. – Не здесь.

Я поворачиваюсь спиной к дому и иду к перелеску. Адам идет за мной, и под его сердитыми шагами вибрирует земля, я слышу за спиной его резкие вдохи и выдохи. Я захожу под деревья и углубляюсь в перелесок еще метров на пятнадцать.

– Я могу все объяснить, но для начала тебе надо успокоиться.

– Успокоиться? Мне сегодня утром звонили из полиции и спрашивали про тебя, про убийство Полы, а ты говоришь мне успокоиться?

– Адам, пожалуйста…

– Ты поменяла замки. Мне пришлось сидеть под дверью собственного дома, как собаке…

– Это не то…

– Сначала мне нельзя разговаривать с собственным сыном, потом ты перестаешь отвечать на мои звонки. Я приезжаю, чтобы понять, что происходит, и оказывается, я даже не могу зайти в дом. Как, объясни мне, я должен на это реагировать?

– За мной следят, понял?

Он молча смотрит на меня, приоткрыв рот. Мы стоим и смотрим друг на друга, слушая, как за деревьями въезжает на территорию больницы скорая.

– У тебя что, крыша поехала?

– Я кое в чем оказалась замешана, но это все недоразумение.

– Ты думаешь, что за тобой следят? – сознательно или бессознательно он отступает на шаг назад. – У тебя паранойя, ты знаешь об этом?

Он смотрит на меня так, будто я сошла с ума.

– Ты знаешь Ахмеда Шабира? Нашего члена парламента?

– Конечно знаю, блин, – выплевывает он. – Я же не идиот.

– Так вот он мертв.

На его лице отражается мешанина из разных эмоций.

– Ну хорошо, какое это отношение имеет к тебе?

– Я его убила.

– Что?

– Я делала ему операцию в субботу, и он не выжил.

Я смотрю, как у него опускаются плечи, а дыхание замедляется.

– Это не означает, что ты его убила, Анна.

Означает. Я его убила.

– Меня отстранили от работы, в больнице внутреннее расследование. Что, если они найдут способ меня в этом обвинить?

– Нет, теперь это точно паранойя, – говорит он, подходя ко мне ближе. – Ты ничего плохого не сделала.

Если бы только я могла поверить в собственную ложь. Было бы настолько проще все это пережить.

– Но инспектор Конати мне не верит. Я была в таком стрессе от всего, что произошло, что, когда она пришла поговорить о Поле, вела себя подозрительно.

– Она что, думает, что ты ее убила?

– Нет, но…

– Что тогда?

– Я не знаю! Она просто мне не доверяет. Может, потому, что мы близко общались с Полой, а я не хотела с ней разговаривать. Она, наверное, думает, что я что-то скрываю.

– Ты же ничего не скрываешь, поэтому тебе не о чем беспокоиться.

Он ободряюще пожимает мне плечо.

Моя вытянутая в нитку верхняя губа начинает дрожать от его прикосновения, и внезапно мне хочется рассказать ему про все, что происходит со мной и с Заком. Хочется, чтобы он обо всем позаботился, а я могла бы всплыть на поверхность и вдохнуть воздуха. Но я знаю, что станет с Заком, если я так сделаю.

Чтобы он отступил, мне придется его физически остановить.

Когда он замечает, что его слова меня не успокоили, он медленно опускает руку.

– Может, тебе все-таки есть что скрывать?

– Не говори глупостей.

Я отступаю от него и начинаю в задумчивости ходить туда-сюда.

– Я просто нервничаю, понятно? Скоро мне нужно будет ехать в полицию говорить о Поле, потом будет разговор в больнице, а пресса в любой момент начнет писать о смерти мистера Шабира и превращать мою жизнь в ад. Мне нужно просто, чтобы ты оставил меня в покое.

– Я? – возмущается он. – А я-то что сделал?

– Ты все время наседаешь на меня из-за того, что не звонит Зак, спрашиваешь, говорила ли я с ним и когда он тебе позвонит. Я не могу справляться со всем этим и еще тебя все время успокаивать.

Я вижу, как у него вытягивается лицо, в глазах появляется сознание собственной вины.

– Я об этом не подумал.

– Заку нужно время, и мне тоже. Пусть Зак наслаждается каникулами, не думая о разводе, и позволь мне уже разобраться со всем этим дерьмом. Когда Зак проявится, я тебе позвоню. А пока отстань. Мы разводимся, Адам, веди себя соответствующе.

Он резко выдыхает и смотрит на деревья.

– Ты поэтому поменяла замки? Чтобы мне это продемонстрировать?

– Да, – лгу я. Получается так резко, что я сама готова поморщиться.

– Надо же, – говорит он, качая головой. – Ну ладно, я все понял.

Он идет обратно к дороге, а потом оборачивается.

– Твоя машина перекрыла мне дорогу.

Я иду за ним с трясущимися от адреналина руками. Напряжение ощущается физически, и по его поднятым плечам и широким шагам я вижу, что он расстроен.

– Адам, – говорю я, когда мы выходим на подъездную дорожку.

Он оборачивается, и я вздрагиваю, когда вижу, как блестят у него глаза. Он почти никогда не позволял мне видеть, как плачет.

– Если инспектор снова позвонит, пожалуйста, скажи ей, чтобы разбиралась со мной лично и не вмешивала тебя в это. Я не хочу, чтобы она еще больше мутила воду между нами. Если не послушает, просто пропускай ее звонки, пока не перестанет звонить.

– Ты хочешь, чтобы я игнорировал звонки инспектора полиции? Разве это не вызовет еще больше подозрений?

– Ты себя недооцениваешь. Ты можешь отлично лгать, когда захочешь.

Он вздрагивает от этих слов. В них столько яда, злости, которую я копила в себе с тех пор, как мы разъехались. Я старалась говорить тише и подбирать слова на случай, если Зак услышит, но сейчас его здесь нет, и моя ярость наконец-то нашла выход.

Он закусывает нижнюю губу, как будто пытаясь удержать какие-то слова, и отрывисто кивает. Я смотрю, как он снимает машину с сигнализации и открывает дверь. Он останавливается перед тем, как сесть за руль.

– Почему у меня ощущение, что ты мне врешь?

У меня учащается пульс. Я скрещиваю руки на груди.

– Не все врут своим партнерам, Адам.

Я сажусь в свою машину, хлопнув дверью, выезжаю с нашей подъездной дорожки и подъезжаю к дому Полы, чтобы дать ему проехать. Руки у меня дрожат, когда я держу руль, костяшки пальцев побелели, от них отлила кровь. Я жду, пока его машина выезжает на дорогу, набирает скорость и исчезает из виду в клубах пыли.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как вытекает по капле напряжение, и смотрю на время на приборной доске. Пора ехать в полицию.

31

Рэйчел

Понедельник, 8 апреля 2019 года, 11:49

– Пожалуйста, назовите свое имя для записи.

– Анна Джонс, – говорит она ровным спокойным тоном, сидя напротив меня за столом.

Она сидит прямо, жесты скупые и сдержанные. На ней аккуратные блузка и брюки, прическа – волосок к волоску, и все-таки с ней что-то не так. Я замечаю, что белки глаз у нее ярко-розовые. Она либо плохо спала, либо плакала.

– Спасибо, что пришли. Я понимаю, что во время нашей прошлой встречи у вас был шок. Надеюсь, сегодня вам будет проще с нами разговаривать?

– Да, – отвечает она безэмоционально.

– Отлично.

Я кладу ладони на стол, сцепляю пальцы и наклоняюсь вперед. Сержант Райан сидит наготове рядом со мной.

– Я бы попросила вас описать характер ваших отношений с Полой Уильямс, а также подробно рассказать, что вы делали в четверг, четвертого апреля. Мы надеемся, что это сможет пролить свет на то, что с ней случилось.

– Конечно, – отвечает она спокойно. – Рада буду помочь. Хотя боюсь, что в четверг мы с Полой не виделись.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Когда накануне вечером приехала домой, около шести часов.

Она даже не задумалась, не покопалась предварительно в памяти. Ее глаза остались неподвижны, как будто ей даже не нужно было вспоминать.

Как будто она заранее отрепетировала, что будет говорить.

– Пола забрала Зака из школы и, как всегда, приготовила для нас с ним ужин. Зак поел и сидел наверху в своей комнате, делал уроки с включенным телевизором. Пола читала книгу. Все по обычному сценарию.

Кажется, доктор Джонс – очень холодный человек. Она говорит в спокойной, монотонной манере, без чрезмерного страдания или какой-то мимики. Говорит прямо, а на ее лице ничего не отражается, хотя речь идет о ее убитой подруге. Не представляю, есть ли у нее вообще друзья.

– Вы платили Поле за эти услуги?

– Я несколько раз спрашивала, могу ли начать ей платить, но она отказывалась. Ее дочь переехала в Австралию, а муж скончался незадолго до того, как мы переехали в соседний дом. Она хотела быть полезной. Это ее слова, не мои.

– Вам сильно повезло. Многие убили бы, чтобы так все устроилось.

Я жду, чтобы она отреагировала на это слово, и вижу, что у нее приподнимается уголок рта.

– Как вы с Полой стали друзьями?

– Инспектор, я же уже рассказывала…

– Придется повторить для записи, доктор Джонс.

Ее взгляд задерживается на мне, и я вижу, как в глазах начинает вскипать раздражение.

– Через моего сына. Когда мы переехали в соседний дом, мы с Полой обменивались приветствиями, когда встречались в переулке; обычный соседский этикет. Зак часто катается по переулку на велосипеде, а она работает в саду, так они начали разговаривать. Из этого все и выросло.

– Другая ваша соседка… – Я притворяюсь, что не помню ее имени, и заглядываю в блокнот. – Дженни Ховард. Она говорила, что ваш сын одинокий мальчик и у него мало друзей.

Я снова вижу трещину в ее броне. У нее снова приподнимается губа, глаза становятся уже.

Критика по отношению к ней как к матери – вот ее слабое место.

– Возможно. Мы недавно переехали из Лондона. Хотя не понимаю, какое отношение это имеет к смерти Полы.

Опять уворачивается. Быстро пытается отмести любое упоминание о сыне.

Почему ей так не хочется говорить о своем ребенке?

– Я поясню, – говорю я. – Я имела в виду, что, возможно, Пола заметила это и это подстегнуло ее желание с ним подружиться, и наоборот.

– Возможно, – она вежливо улыбается, но в ее глазах нет улыбки.

– То есть это помогло вам сблизиться с Полой?

– Да, мы начали задерживаться на улице, чтобы поговорить, Зак махал ей рукой, когда шел по утрам в школу, а она пила кофе у окна. Она заметила, что мне тяжело совмещать полноценную работу и заботу о Заке, и предложила свою помощь. Так мы подружились. И стали особенно близки, когда мы с мужем решили разъехаться.

– Звучит так, будто она стала большой частью вашей жизни. Вы доверяли ей сына, она готовила для вас каждый день и убирала. Неплохая схема.

– Она нам обеим была на руку, – отвечает она безучастно.

– Вы сказали, что махали ей рукой по утрам, – произносит сержант Райан со своего места рядом со мной. – Вы продолжали это делать, когда Пола начала помогать вам по вечерам?

– Продолжали.

– Но только что вы сказали, что в последний раз видели ее в среду, – говорит он. – То есть вы ей не помахали в четверг, четвертого апреля?

Она задумывается, подняв глаза наверх.

– Вы правы. Я видела ее в последний раз именно тогда.

– Утром того дня, когда она умерла.

– Да. Мы с Заком помахали ей по дороге к машине. Она помахала в ответ. Потом я целый день провела в больнице. Извините, я про это забыла. Это такой незначительный жест.

– Вы выходили на ее лужайку, чтобы побеседовать? – спрашивает сержант Райан. – Подходили к окну?

Она хмурит лоб.

– Не помню такого. Почему вы спрашиваете?

– Наши криминалисты обнаружили следы, ведущие от вашего дома к входной двери дома жертвы через лужайку. Вы что-нибудь помните на этот счет?

Я вижу, как горло у нее движется вверх и вниз, когда она нервно сглатывает.

– Я… нет, не помню.

– Какой у вас размер ноги?

– Сороковой, – нехотя отвечает она.

– Наши следы соответствуют женскому сороковому размеру.

– Странно, – говорит она, явно в замешательстве.

– Их оставили впопыхах, как будто человек бежал.

Я вижу, что она пытается придумать оправдание, в глазах у нее отражается мыслительный процесс.

– Ах да! Конечно, это мои следы.

– Ваши? – с удивлением переспрашивает сержант Райан.

– Собака, – говорит она. – Я торопилась в то утро, и она выскочила на улицу. Мне пришлось ее догонять и отводить обратно в дом.

– Может быть, вы забыли что-то еще, что произошло тем утром? – спрашиваю я.

– Я торопилась. Инспектор, я одна воспитываю сына и работаю. Утра никогда не проходят безоблачно.

– Понимаю. – Я опускаю глаза в свои записи, пытаясь скрыть разочарование. Эта женщина всему найдет объяснение.

– Когда мы разговаривали с миссис Ховард, она упомянула, что видела несколько грузовых фургонов, которые выезжали с вашего конца Проспекта в день смерти Полы, – я вижу, что у нее совсем немного расширяются глаза. – Вам что-нибудь об этом известно?

Она быстро берет себя в руки и улыбается, как будто это сообщение ее развеселило.

– Миссис Ховард… интересный персонаж. Она любит совать свой нос в дела других. Я бы не принимала на веру все, что она говорит.

– Спасибо за совет. Но все же вы не ответили на мой вопрос.

С ее лица исчезает улыбка.

– Мы с мужем разводимся. Он вызвал грузчиков, чтобы забрать некоторые свои вещи и отвезти их в свою новую квартиру.

– И он сможет это подтвердить?

– Если это действительно важно для расследования… да, я уверена, что сможет.

Ей отлично удается говорить снисходительным тоном. До такой степени, что я сама начинаю в себе сомневаться.

– Вы договорились с Полой, что она отведет Зака к вашему брату, когда они поедут в Корнуолл, верно?

– Верно.

– Где Пола должна была передать Зака вашему брату?

– Они встретились у «Кэтлинс дайнер». Это на половине пути между школой и развязкой на М1, на которой Джефф съезжает к Рэдвуду.

– Почему Джефф не забрал его из школы?

В ее глазах мелькает страх. Как будто она не отрепетировала ответ на этот вопрос.

– Что вы имеете в виду?

– Ну если Джефф ехал из Лондона в Рэдвуд, почему бы не поехать сразу к школе? Тогда не понадобился бы посредник.

– До Корнуолла путь неблизкий, – говорит она. – Нам показалось логичным не заставлять Джеффа делать такой крюк. Он таким образом не стал стоять в пробке на подъезде к школе, а забрал Зака и сразу выехал на М1.

– Для женщины за шестьдесят довольно большое расстояние, вам не кажется?

Она хмурится.

– Не думаю. Прошу прощения, но вам, кажется, за пятьдесят? Думаете, через десять лет вы уже не в состоянии будете пройти несколько километров?

– Если потребуется, конечно пройду. Но здесь какая-то пустяковая причина, так ведь?

Она начинает выдавать себя. У нее вспыхнули щеки, на шее теперь можно разглядеть вену.

– Вы также сказали во время нашей первой встречи, что вы передали вашему брату Джеффу вещи Зака заранее. То есть ваш брат проделал весь путь от Лондона, положил в машину багаж вашего сына и вернулся домой в Лондон, а в Рэдвуде подхватил Зака у кафе, только чтобы сэкономить десять минут, которые понадобились бы ему, чтобы забрать Зака у школы?

Она закидывает ногу на ногу – защитный жест. Я вижу, как двигаются ее руки – она кладет сомкнутые ладони на колено под столом.

– Прошу прощения, я не совсем понимаю. Какое все это имеет отношение к смерти Полы?

И снова она пытается увильнуть. Я наклоняюсь вперед настолько близко к ней, что чувствую запах ее духов: цветочный, но резкий.

– Насколько могу судить, последними, кто видел Полу, были ваш сын и ваш брат у ресторана. Она так и не дошла до дома, то есть ее перехватили где-то по дороге. Чрезвычайно важно установить подробности того, где она могла быть и почему туда направлялась. Итак, каким образом вы организовали передачу багажа, доктор Джонс?

Я вижу, как глаза у нее едва уловимо перебегают с предмета на предмет от волнения, она думает. Что бы она ни сказала, можно быть уверенным, что это не воспоминание, – она придумывает ложь.

– У моего брата было дело неподалеку от Рэдвуда на прошлой неделе, и тогда я и передала ему вещи.

– Но там, конечно, были вещи, которыми Зак пользовался в течение этой недели – например, зубная щетка.

Глаза у нее сужаются

– Я обычно все планирую заранее. Это для меня естественно, такая у меня профессия. Я купила ему набор для путешествий и щетку, которую он потом сможет выбросить. Если он что-то потеряет, это будет не страшно. Мой брат сможет вам все это подтвердить, когда позвонит.

– Кстати об этом. Почему он до сих пор не позвонил?

У нее еще сильнее краснеют щеки, пока даже на шее не выступают пятна, похожие на сыпь.

– Прошу прощения, я не думала, что это у вас в приоритете. Вы расследуете убийство – мне сложно представить, что каникулы моего сына так вас заинтересуют. Я сегодня же передам ему ваш контакт.

– Вы не разговаривали с вашим сыном или сопровождающим его человеком с субботы?

В глазах у нее появляется ярость, взгляд прожигает насквозь. Еще пару раз ее уколоть, и она сломается.

– Я кардиохирург, инспектор Конати. У меня не слишком много свободного времени. У меня была очень сложная операция в субботу, а когда я пришла домой, ко мне постучались двое полицейских и сказали, что одна из моих ближайших подруг мертва. Перед этим я всю неделю разбиралась с затянувшимся разводом. Мне нужен был день на передышку. Но теперь, когда я знаю, что это дело чрезвычайной важности, я попрошу своего брата связаться с вами, когда буду разговаривать с ним сегодня вечером. А теперь, есть ли у вас какие-то вопросы ко мне, касающиеся Полы? Или вы по-прежнему будете расспрашивать меня про мои личные дела? Я думала, что смогу помочь вам узнать больше о жизни моей соседки, а не удовлетворить ваше любопытство насчет моей собственной жизни.

Мы смотрим друг на друга поверх стола, воздух пульсирует от напряжения.

– Как только мы убедимся, что Джейми именно там, где вы говорите, можно будет оставить этот вопрос.

Она хмурится и смотрит на сержанта Райана. Краем глаза я вижу, как он поворачивается ко мне.

– Зак, – говорит он. – Мальчика зовут Зак.

Я понимаю, что ошиблась, и опускаю глаза в стол, не в силах встретиться ни с кем взглядом от смущения. Кровь приливает к моим щекам.

– Извините, ошиблась.

Мне хочется провалиться под землю. Напряжение, которое мы с таким трудом нагнетали, рассыпалось из-за моей ошибки, а пристальное внимание, которому мы подвергали доктора Джонс, теперь направлено на меня. Марк рядом со мной подобрался. Обычно он питает уверенность в каждом моем действии, но она исчезла, он во мне сомневается. Доктор Джонс внимательно смотрит на меня с едва заметной улыбочкой на лице.

– Спасибо, доктор Джонс. Если у нас появятся дополнительные вопросы, мы вам позвоним. А пока свяжитесь, пожалуйста, с вашим братом. Я бы хотела поговорить с ним как можно скорее, чтобы мы могли двигаться дальше.

– Да, – отвечает она, вставая. – Я бы тоже этого хотела.

– Мой коллега вас проводит.

Сержант Райан выводит ее из допросной, а я сижу одна, слушая, как щелкает замок на двери и продолжает идти запись.

«Его зовут Зак», – повторяю я снова и снова, чтобы это отпечаталось у меня в мозгу.

Джейми больше нет.

32

Анна

Понедельник, 8 апреля 2019 года, 12:57

Мотор глохнет уже в третий раз.

– Вот черт!

Я ударяю по рулю и нервно смотрю в зеркало заднего вида на машину, которая сигналит за мной. Трясущейся рукой вставляю ключ, ругаясь себе под нос. Светофор переключается на зеленый. Машина снова сигналит. Когда мотор наконец заводится, давлю на педаль газа и с ревом срываюсь с места.

Ложь уже не помещается у меня в голове. Я так много лгу, что забываю, кому что сказала. Чтобы убедить кого-то одного, мне приходится врать другому и так далее и так далее. Бесконечный круг обмана. Интересно, может паук запутаться в собственной паутине?

Инспектор Конати знает, что что-то не так. Она сомневалась в каждом моем слове, цеплялась за каждое несоответствие, о которых я даже не задумывалась. Каждый раз, когда я открываю рот, я просто тяну время, чтобы обдумать следующий шаг, но меня не отпускает ощущение, что все, что я говорю и делаю, рано или поздно меня погребет под собой. Что меня будут преследовать из-за той самой лжи, с помощью которой я надеялась избежать наказания.

Я вздрагиваю, услышав, что в сумке зазвонил телефон похитителей.

Они проследили за машиной до самого полицейского участка.

Я заезжаю в первый попавшийся карман, лихорадочно роясь в сумке в поисках телефона.

– Алло? – говорю я, задыхаясь.

– Встретимся сегодня вечером, – произносит низкий хриплый голос. – Десять вечера, Литтлбрук, заброшенная ферма. На главной дороге, ведущей в деревню, стоит знак. Проедете в ворота и двигайтесь вперед, пока не увидите амбар. Не опаздывайте.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, как раз когда он вешает трубку. Сижу неподвижно, слушая скрежет гудков у себя в ухе. Потом роняю телефон на колени и опускаю голову на руль.

Неужели они думают, что я сотрудничаю с полицией? Он не дал мне возможности объяснить, что я пытаюсь отвести от себя подозрения. Если похитители подумают, что я их предала, они сделают что-нибудь с Заком. Может, уже сделали. Я не слышала его голоса с тех пор, как убила Шабира.

Что, если моей единственной гарантией был живой Ахмед Шабир? Что, если только благодаря ему Зак был в безопасности? Что, если они убили его, как только получили, что хотели?

Вдохи и выдохи у меня становятся короче и короче, пока я не начинаю задыхаться.

Успокойся. Ты нужна Заку.

Я закрываю глаза и откидываюсь назад на сиденье, пока не проходит паническая атака и сердце не начинает биться медленнее. Когда я снова открываю глаза, повсюду пляшут искры. Я задерживаю взгляд на телефонной будке на углу улицы.

Джефф.

Я отстегиваю ремень, беру кошелек из сумки. Уличный шум оглушает: машины со свистом проносятся по дороге, визжат тормоза, когда светофор загорается красным. Я перехожу на бег и запираюсь в будке.

Внутри пахнет мочой, телефон грязный, кнопки стали черными от прикосновения чужих пальцев. Я поднимаю трубку, просовываю монетки в щель и набираю номер.

– Да?

– Джефф, это Анна.

– Анна? Откуда ты звонишь?

По звуку можно предположить, что он на улице. Вдалеке слышен шум волн, в трубку периодически врывается ветер.

– Из телефонной будки. Слушай, Джефф, у меня мало времени.

– Ты в порядке? Голос у тебя…

– Кое-что случилось, мне нужна твоя помощь.

– Хорошо, – говорит он своим спокойным психотерапевтическим голосом. Ненавижу, когда он разговаривает со мной как с пациенткой.

– Я дам тебе телефон детектива полиции. Она просила тебя позвонить.

– Детектива?

– Я замешана в плохом деле, Джефф. Очень плохом. Я не могу никому рассказать, но просто поверь мне. Я не могу одна это сделать.

– Что сделать? – спрашивает он. В трубке свистит ветер. – Анна, ты меня пугаешь.

Может, можно ему рассказать? Телефоны я оставила в машине. Здесь нет камер, нет микрофонов. Но риск навредить Заку заставляет меня замереть на месте, глаза у меня наполняются слезами отчаяния.

– Детектив хочет с тобой поговорить, потому что думает, что Зак с тобой.

Он молчит. Я слышу крик чайки, потом голос Лейлы. Джефф, наверное, закрыл телефон рукой, потому что я слышу неразборчивые слова, а потом Лейла исчезает.

– Почему она так думает?

– Потому что я так ей сказала. Зак в опасности, и мне очень важно не дать полиции узнать правду, чтобы с ним ничего не случилось.

– Я ничего не понимаю…

– Тебе не нужно ничего понимать!

Я тяжело дышу, чувствуя, как накатывает злость.

– Чтобы Зак был в безопасности, тебе нужно убедить полицию, что он с тобой, в Корнуолле.

– А где он?

– Я не могу тебе сказать.

– Нельзя просить меня лгать полиции и не знать, зачем я это делаю. Анна, я волнуюсь…

– Ты мне доверяешь?

Он умолкает. Я слышу, как хлопает входная дверь, и звуки побережья исчезают.

– Конечно.

– Тогда, пожалуйста, сделай это ради меня.

– Но, Анна…

– Если любишь Зака, если любишь меня, сделай. Я не могу сказать, зачем это нужно. Я скажу, но только когда Зак будет в безопасности.

– Ты просишь меня совершить преступление. Если я солгу, а потом это выяснится, я могу сесть в тюрьму. Лейла останется без отца.

– А если не солжешь, я потеряю Зака навсегда, – голос у меня прерывается, когда накатывают слезы. – Пожалуйста, Джефф, умоляю. Я знаю, что слишком многого прошу, но я бы не стала этого делать, если бы у меня был выбор. Пожалуйста.

– Пап! – раздается голос Лейлы. – Я хочу обратно на улицу.

Я жду, затаив дыхание.

Пожалуйста, Джефф, пожалуйста.

– Я разговариваю с тетей Энни, куколка. Иди, я сейчас приду.

Я слышу, как открывается и закрывается дверь. Джефф тяжело вздыхает. Дочь, наверное, задела какие-то струнки в его душе, потому что теперь его голос изменился. В нем уже нет осуждения, он стал мягче и податливее.

– Ладно.

Я вздыхаю с облегчением, воздух наконец проникает в мои легкие.

– Спасибо.

В трубке начинает пикать. Я открываю кошелек, но монет у меня хватит только на две минуты.

– У тебя есть бумага и ручка? – спрашиваю я. – У меня мало времени, а мне надо продиктовать тебе номер детектива и все, что ты должен ей сказать.

Я просыпаюсь, подскочив на диване и ловя ртом воздух.

Сны становятся всё хуже и хуже.

Дома я только и делаю, что сплю. Я начинаю сходить с ума, расхаживая взад и вперед по коридору в ожидании новостей от похитителей. Когда я сплю, я могу скрыться от окружающего мира, но каждый раз, когда просыпаюсь, воспоминание о том, что случилось, накрывает меня, как впервые.

Я приподнимаюсь на локтях и оглядываюсь сквозь полуприкрытые от утомления глаза. Я вижу все как в тумане, язык шершавый.

Я в гостиной. Свет выключен, шторы опущены. Комнату освещает только телевизор в углу. Таблетки, наверное, меня вырубили.

Спускаю ноги с дивана, сажусь, поставив локти на колени, и тру глаза, пока не начинает щипать. Таблетки блокируют шум у меня в голове, заглушают боль в груди, но чем дольше я их принимаю, тем сложнее потом стряхнуть с себя их эффект. Мне их прописали перед тем, как мы сюда переехали, когда наш брак совсем начал разваливаться, но я боялась их принимать, чтобы они не повредили моей работе. Я делаю глубокий вдох и провожу рукой по волосам. На пол падает три длинных волоса.

Я снова запускаю руку в волосы, чувствуя нервное подрагивание пальцев, когда они касаются кожи на голове. Когда я дергаю, в руке остаются длинные запутанные светлые пряди. Меня захлестывает стыд, и я жалею, что открыла глаза, вырвалась из темной бесчувственной пропасти, где меня не может достать чувство вины. Я, наверное, снова дергала волосы во сне; если слишком много выдирать, то волосы вокруг начинают выпадать сами.

Глаза у меня задерживаются на экране телевизора. Звук такой тихий, что голос ведущего новостей сливается в бормотание. Но бегущая строка внизу читается ясно.

СРОЧНО: В ВОЗРАСТЕ 40 ЛЕТ УМЕР ЧЛЕН ПАРЛАМЕНТА ОТ РЭДВУДА АХМЕД ШАБИР

СЕКРЕТНАЯ ОПЕРАЦИЯ НА СЕРДЦЕ

ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД

ЗАЯВЛЕНИЕ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ОЖИДАЕТСЯ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ

Я смотрю на бегущую строку, перечитывая каждый раз, когда она возвращается на экран. УМЕР АХМЕД ШАБИР звучит у меня в ушах. Я хватаю с журнального столика пульт и прибавляю звук.

«На фоне этой новости слышны разговоры о том, что сердечную болезнь Ахмеда Шабира держали в секрете, чтобы информация не повлияла на результаты перевыборов в члены парламента от Рэдвуда или не стала помехой широко обсуждаемой возможности для мистера Шабира возглавить Лейбористскую партию…»

Мишка начинает лаять, как только раздается звонок в дверь, и выводит меня из оцепенения.

Я сразу же думаю о журналистах. Может, они уже толпятся у дома? Такое происходит, когда речь идет о какой-то громкой новости, так ведь? Но я не встретила в новостях упоминания своего имени.

Успокойся. Не надо загадывать.

Но шестеренки у меня в голове ворочаются не переставая.

Я встаю с дивана, представляя себе орды журналистов, которые ждут заявления. А что, если это полиция? Они наверняка видели новость, и это только лишний раз подтвердило их подозрения.

Моя ложь выходит мне боком.

Я смотрю на свое отражение в зеркале, проводя рукой по колтунам и торчащим прядям у меня на голове, и открываю дверь.

На крыльце стоит среди вечерних теней одинокая фигура. На ее губах играет хитрая улыбка.

Это Марго.

33

Марго

Понедельник, 8 апреля 2019 года, 20:25

Дверь медленно приоткрывается, я вижу только часть лица: доктор Джонс выглядывает в щелку. Узнав меня, она хмурится и широко открывает дверь.

Выглядит она ужасно. Видно, что она только что проснулась и спала в одежде. В глазах глянцевый блеск, как у пьяницы, но что-то в ее поведении подсказывает мне, что дело не в выпивке. Я выросла с матерью, сидевшей на таблетках, и теперь легко могу разглядеть следы побочных эффектов у других.

– Что вы здесь делаете?

Все, что я отрепетировала, улетучилось из моей головы. Я, может быть, и воровка, но вымогание денег – совсем другое, оно требует стальных нервов и отсутствия совести. Это, конечно, то же самое воровство, но только надо при этом смотреть в глаза.

Она раздраженно вздыхает, как будто сам факт моего существования – пустая трата ее времени. Чувство вины в мгновение ока испаряется.

– Я знаю, что вы сделали, – вырывается у меня.

Лоб у нее разглаживается, глаза расширяются; маленькие признаки уязвимости, которую она обычно так хорошо скрывает.

– Что?

– В операционной. Я видела, как вы это сделали.

Она смотрит на меня так, как будто не понимает, о чем речь, но ей не удается спрятать ужас в выражении глаз, нервное подергивание горла, когда она сглатывает. Собака просовывает голову у нее между ног и смотрит на меня; ее розовый язык подпрыгивает с каждым вдохом.

– Сделала что, Марго? – спрашивает она, переступая через порог и притягивая к себе дверь.

– Убили Ахмеда Шабира.

Она смотрит на меня долгим взглядом. Застыв, как олень в свете фар.

– Я смотрела, когда вы это сделали. Взяли скальпель и провели по его…

– Так, – резко обрывает она. – Подождите здесь.

Она снова заходит в дом, а я стою, нервно переминаясь с ноги на ногу. Когда дверь открывается снова, я вижу, что она взяла собаку на поводок.

Я отступаю назад, когда они приближаются ко мне.

– Что вы делаете?

– Идите за мной, – говорит она, направляясь к перелеску.

Я не так себе это представляла. Я думала, что скажу ей, что знаю, она сделает то, что должна сделать, чтобы я молчала, и готово. Она должна была пообещать, что выполнит все, что я скажу. Но каким-то образом ей удалось перехватить контроль над ситуацией.

– Ну же, – шипит она из темноты.

Я иду за ней под деревья, слушая, как хрустит под ногами гравий.

– Осторожно.

Я спотыкаюсь на маленькой канаве, идущей вдоль тропинки, и падаю на колени. Щеки у меня начинают гореть от стыда.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, отряхиваясь.

– Туда, где никто не услышит.

Она идет к перелеску, освещенному только светом луны, и подныривает под темный навес из листвы. Я заглядываю в лес, остановившись у кромки.

– Достаточно.

Я слушаю, как ломаются у нее под ногами ветки, когда она идет обратно. Мы стоим в метре друг от друга: я на свету, она в тени. Она спускает собаку с поводка, и та бежит под деревья, принюхиваясь к земле.

– Полагаю, вы пришли меня шантажировать.

– Что-то вроде этого, да.

– И вы думаете, что вам поверят?

Ветер пробегает по кронам деревьев, позволяя искрам лунного света осветить на мгновение ее лицо. Она сложила губы в бесящую ухмылку.

– Если бы вы рассказали в больнице, что, как вам кажется, вы видели в операционной, вы всерьез думаете, что люди поверят вам, а не мне? Подумайте сами, какова вероятность? Знаменитый хирург с безупречной репутацией? Или бывшая сотрудница, недовольная тем, что ее уволили за воровство?

Я плотно скрещиваю руки на груди.

– В больнице, может, и не поверят, но если я заявлю в полицию, то они захотят проверить. И тогда уже ваша репутация перестанет быть такой безупречной. А если полиция будет дышать им в затылок, в больнице присмотрятся и разглядят следы сделанного вами надреза. И это если они до сих пор не переполошились, увидев, что в новостях сплошной Ахмед Шабир. Сложно будет ко мне не прислушаться, когда у них под носом доказательства.

Снова поднимается ветер и бросает мне на лицо прядь волос. Я неловко заправляю ее за ухо.

– Разница между нами, Анна, состоит в том, что от этой лжи мне никакого прока, а вот вам есть что терять: сына, карьеру, благосостояние. Полиции это будет очевидно.

Она молчит. Я пытаюсь разглядеть ее лицо, чтобы понять, о чем она думает.

– Что вы хотите? – спрашивает она наконец.

– Пятьдесят тысяч.

Она начинает хохотать. Я вздрагиваю от этого звука.

– Это нелепо.

– В год вы зарабатываете в два раза больше этого. Вот эта груда кирпичей стоит огромных денег, у вас новенький «Мерседес» на подъездной дорожке. У вас есть эта сумма.

– Нет, правда.

– Это ваши проблемы. Я хочу десять тысяч завтра к полудню в качестве аванса.

– А если я не соглашусь?

– Я сразу пойду в полицию, а потом к журналистам – уверена, они хорошо заплатят. Я получу свои деньги, Анна. Неважно как. Теперь от вас зависит, пострадаете вы от этого или нет.

Я смотрю в темноту, различая только проблески белой кожи там, где из-за ветра листва расступается и ей на лицо падает лунный свет.

– У вас есть выбор, – говорю я. – Вы можете отделаться пятьюдесятью тысячами или оказаться в наручниках. Подумайте о том, сколько стоит ваша свобода. Ваша гордость, когда ваш сын останется без матери.

Я поворачиваюсь к ней спиной, бросая последние слова через плечо.

– Я позвоню на ваш рабочий телефон в десять утра, скажу, где мы встретимся.

– Нет, – говорит она резко, заставляя меня помедлить. – Не надо мне звонить. Встретимся завтра в одиннадцать за больницей. Возле мусорных баков.

– Хорошо, – говорю я. – Не опаздывайте.

Я иду прочь с колотящимся сердцем и улыбкой, расплывающейся по лицу.

Завтра утром я буду богаче на десять тысяч фунтов.

Я не могу удержаться и смеюсь сама с собой в темноте.

34

Анна

Понедельник, 8 апреля 2019 года, 21:50

Я подъезжаю к амбару на ферме Литтлбрук и вижу, что перед ним припарковано несколько автомобилей. Останавливаюсь, глядя на высокие двери, по краям которых пробивается свет изнутри. Узнаю «Ауди», которая ехала за мной в полицейский участок несколько дней назад.

Я не выпускаю руль, чувствуя, как кожа на голове пульсирует от тревоги. Колени у меня усеяны тонкими светлыми волосками, которые я выдирала на руке по дороге сюда. Меня раздирают в разные стороны: похитители, больница, полиция, а теперь и Марго, и я хочу кричать и кричать, чтобы это все уже прекратилось.

Я знала, что с Марго что-то не так, но никогда не думала, что она способна на шантаж. Меня начинает тошнить при одном воспоминании о самодовольном выражении ее лица, когда она стояла на крыльце моего дома.

Все по порядку.

Я приехала слишком рано. Они сказали, что нельзя опаздывать, но не знаю, будут ли они рады, если я приду раньше времени. Я сижу и слушаю, как стрекочут сверчки и лают мунтжаки в отдалении. Пытаюсь успокоиться и унять дрожь, но не могу перестать думать обо всем, что произойдет, когда я войду в этот амбар.

Когда часы на приборной панели показывают 21:58, я выключаю мотор и вылезаю из машины.

На улице прохладно, но по моему телу пробегают волны жара.

Сердце трепещет у меня в груди, ладони покрыты потом. Даже хруст гравия под ногами кажется зловещим. Подойдя к двери, я слышу, что бормотание голосов затихло при моем приближении. Я стучу.

– Войдите, – произносит голос.

Меня встречают десять мужчин, стоящих плечом к плечу. На каждом из них черный костюм и белоснежная рубашка. Голубоглазый стоит в центре с насмешливой улыбкой на лице.

– Закройте дверь.

Мои руки, висящие по сторонам тела, подрагивают от волнения и желания наброситься на него.

Это чудовище удерживает моего сына.

Я поворачиваюсь к ним спиной и закрываю за собой дверь.

– Я сделала, как вы просили, – говорю я.

– Верно. Теперь вам нужно не попасться.

На меня смотрят десять пар глаз. Меня начинает колотить еще сильнее, дрожь бежит по позвоночнику к ногам. Я смыкаю колени и так сильно сжимаю ладони за спиной, что слышу хруст костяшек пальцев.

– Вы теряете контроль над ситуацией. Полиция идет по вашему следу, больница проводит расследование. Как, по вашему мнению, все это выглядит?

– Я не теряю контроль, – запинаясь, говорю я. – Я делаю все, что в моих силах.

– Они не отступили. Вы всё еще представляете для них интерес.

Он подходит ближе, его ботинки со стальными носками с хрустом давят солому, разбросанную по полу амбара. Я чувствую, как напрягается каждый мускул в моем теле. Когда он достает руку из-за спины, я вздрагиваю, ожидая удара по лицу. Он видит, как я дергаюсь, и ухмыляется.

У него в руке черная папка.

– Воспользуйтесь вот этим, чтобы полиция сосредоточилась на убийстве вашей соседки, – говорит он. – Что касается смерти Ахмеда Шабира… полиция будет опираться на результаты больничного расследования, верно?

– Я… думаю, что так.

– Тогда убедите их.

Он смотрит, так пристально глядя мне в глаза, что я заливаюсь краской и отвожу взгляд. Я чувствую жар его дыхания у себя на губах.

– Посмотрите на меня, – сурово говорит он и ловит мой взгляд. – Вы должны быть убедительной.

Я быстро киваю.

– Я буду убедительной.

– Тогда вы и ваш сын останутся в живых. Стоит мне напомнить о том, что произойдет в противном случае?

Я качаю головой.

– Можете идти, – говорит он, помахав на меня рукой, и отворачивается. Остальные тоже поворачиваются, чтобы последовать за ним по длинному коридору, по обе стороны которого тянутся стойла. На другом конце открыта дверь, она поскрипывает, качаясь на ветру.

– Как я могу быть уверена, что вы говорите правду? – спрашиваю я дрожащим голосом. – Что он не мертв и я не следую вашим указаниям просто так?

Он поворачивается и устремляется ко мне с покрасневшим от ярости лицом. Я в страхе отступаю назад и упираюсь спиной в двери, а потом вскрикиваю, когда он пинком ноги их распахивает. Я приземляюсь на спину в облаке пыли и роняю на землю папку, которую он мне дал, – бумаги разлетаются на ветру.

Он дергает меня за куртку и рывком ставит на ноги.

– Что вы делаете? – кричу я, когда он хватает меня за воротник и тащит куда-то в темноту.

Вместе с воротником он ухватил прядь моих волос, и они теперь оттягивают кожу у меня на голове, пока не начинают слезиться глаза. Я пытаюсь вырваться. Он сжимает меня сильнее. Вдалеке появляется залитая лунным светом поляна. Я замечаю стенку колодца, и ноги у меня подгибаются.

Я вспоминаю лицо Полы, смотревшее на меня из мутной воды, и темную дыру у нее на лбу.

Это колодец, куда они сбросили ее тело.

– Нет! Нет, пожалуйста! Извините!

Ноги у меня чертят по земле, ночной воздух застревает в горле. Одна рука у меня болтается и задевает пистолет у него на поясе. Я снова представляю себе мертвую Полу на дне колодца с дыркой в голове.

– Я сделаю все, что вы просите!

Мы подходим всё ближе и ближе, я уже могу различить мох, растущий на стенках колодца, и почувствовать запах застоявшейся воды внизу. Он перебрасывает меня через стенку, и я кричу.

Я отчаянно рыдаю, болтаясь над зевом колодца. Только его рука, сжимающая мой воротник и мои волосы, удерживает меня от того, чтобы рухнуть внутрь. Каменный край колодца больно врезается мне в бедро, я вижу, как осколки кирпичей отрываются от стены и через несколько секунд уже падают в воду. Если он меня сейчас отпустит, это конец.

– Узнаёшь? – шепчет он мне в ухо. Дыхание его пахнет сигаретами и чем-то резким и сладким, как бурбон. Он роняет меня на миллиметр, и я кричу.

– Да!

Он все держит меня над колодцем, его дыхание обжигает мне ухо, я извиваюсь у него в руке, и мои слезы падают в воду внизу.

– Ты не задаешь мне никаких вопросов, – шипит он. – Ты делаешь так, как я скажу, или ты и твой сын окажетесь там на дне со свинцовой начинкой в черепе, поняла?

Я быстро киваю, голос мой тонет в бурных рыданиях.

– Да.

Он вытаскивает меня из колодца и бросает на землю. Мне удается сесть прямо и опереться спиной о стенку колодца. Грудь у меня вздымается, слезы текут по лицу, когда он удаляется в темноту.

– Пожалуйста, не делайте ему больно! – кричу я ему в спину, и мои слова эхом отдаются среди деревьев.

Я закрываю глаза и сижу, скорчившись, у колодца, сотрясаясь от дрожи и безуспешно пытаясь выровнять дыхание, пока шум их машин не затихает вдали на дороге и я не остаюсь одна в темноте среди стрекочущих сверчков.

Вот зачем он меня сюда вызвал: чтобы я посмотрела, где найдут наши тела, если я что-то сделаю не так.

Я не могу думать о том, что Зак сейчас с этими людьми и в любой момент может стать жертвой вспышек их ярости.

Я его подвожу.

Какой-то звук выводит меня из задумчивости, и я оглядываюсь, чтобы понять, откуда он доносится. В зарослях высокой травы застрял, хлопая на ветру, белый листок бумаги из папки, которую он мне дал. Я поднимаюсь на ноги и тороплюсь схватить его, пока он не улетел.

Я держу его так, чтобы на него падал лунный свет, и щурюсь, силясь разобрать слова в темноте. Это ксерокопия первой полосы газеты. Я несколько раз перечитываю заголовок и смотрю на фотографии под ним. На одной из них ребенок. На другой – знакомое лицо.

Я расплываюсь в улыбке, изо рта вырывается нервный смешок.

Это все меняет.

35

Марго

Четверг, 9 апреля 2019 года, 09:45

– Они правда вот так просто дадут мне машину? – спрашиваю я, сидя на пассажирском сиденье.

Дэмиен сидит за рулем, и с его стороны доносится запах травы каждый раз, когда слабый ветерок задувает в окно.

– Нет, – говорит он. – Они дадут машину мне, а я дам ее тебе.

Он засовывает две сигареты в рот и закуривает, не глядя на дорогу, а потом передает одну из них мне. Каждый раз, когда он не смотрит вперед, мне хочется схватить руль.

– Эта хирургиня, – говорит он. – Она что, правда убила того мужика?

– Я видела это своими глазами.

Я хватаюсь за ручку на дверце, когда он на полной скорости делает поворот.

– Она опасна?

– Только если ей доверять, а я не доверяю.

– Ну если уж она и правда убила члена парламента, вряд ли она сильно будет колебаться, если придется убить тебя.

Я фыркаю и затягиваюсь.

– Она не представляет опасности – она трусиха. Да блин, он ведь был без сознания. У нее бы не хватило духу это сделать, если бы он мог сопротивляться. Почему я должна сидеть в машине?

– Так безопаснее, – отвечает он.

– Что ты имеешь в виду?

– Что ты имеешь в виду, – передразнивает он. – Ты кого хочешь обмануть? Звучишь как та еще сучка.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь, глядя на длинную дорогу, которая уходит, извиваясь, от Рэдвуда.

– Долго нам еще?

– После следующего поворота налево, – говорит он и бросает на меня взгляд. – Я не шучу, тебе нельзя выходить из машины.

– Да я поняла.

Дэмиен нервничает – такое нечасто увидишь. В последний раз я видела, чтобы он боялся, когда ему было двенадцать и владелец магазина застукал его с рюкзаком, полным банок сидра, и вышвырнул его за дверь. Может быть, он просто лучше научился скрывать это, чем я. Но сейчас он явно волнуется.

– Слушай, если это слишком сложно или ты останешься в долгу каком-нибудь, я могу найти машину другим способом.

– Все нормально. Я так хочу.

Он не для тебя это делает. Он делает это ради денег.

До того как я уехала из дома, я и не замечала, как они похожи с ма. Он говорит как она, смеется как она, даже зубы у него становятся как у нее, желтые, с пятнами от курения. У него точно где-то там есть сердце, под всей этой жесткостью и бравадой. Но он все-таки Барнс: мы всегда забираем что-то у других, чтобы защитить самих себя; даже у семьи. Я ведь делаю то же самое: использую его, обещая мифическую награду.

Я замечаю, что за кустарниками вдоль дороги виднеется куча металлолома: она поблескивает в лучах солнца, которое ненадолго выглядывает в просвете между облаками. Дэмиен сбрасывает скорость и поворачивает налево у большой вывески, которая гласит: «Рэдвуд. Металл высокого качества». Вывеска парадоксальным образом уже ржавеет. Под названием нарисован круглый символ: две змеи сплелись, касаясь друг друга головами. Может, с металлом у них все в порядке, но брендинг отстойный.

Дэмиен едет по длинной ухабистой дороге в рытвинах и выбоинах, в конце которой виден большой склад, окруженный забором из сложенных друг на друга битых машин. При въезде во двор стоит будка охранника. Дэмиен подъезжает и опускает стекло.

– Я к Джексу.

Человек в будке кивает и машет ему рукой, чтобы проезжал.

– Кто такой Джекс?

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше.

Он подъезжает к груде металла во дворе и поднимает ручник. Дверь склада открывается, и из нее выходят трое в черных костюмах.

– Жди здесь, пока я не позову, – строго говорит он и захлопывает за собой дверцу.

Я смотрю, как он пересекает двор, подходит к этим людям и пожимает им руки в забавной мужской манере, когда они причиняют друг другу боль, чтобы показать свою силу. Бросаю взгляд на приборную доску – почти десять часов. Через час я увижу доктора Джонс и стану на десять штук богаче.

Нужно перестать ее так называть. Звучит, как будто она все еще выше меня по статусу. Анна Джонс просто убийца, и больше никто.

Я замечаю какое-то движение краем глаза. Это Дэмиен, он машет, чтобы я подошла. Во дворе теперь стоит черная «Ауди», это новая модель А3, потрясающе чистая. Это будет самая красивая вещь, которая когда-либо находилась в моем распоряжении. Мужчин в черном больше нигде не видно.

Я так долго пыталась жить по правилам: уехала от своей семьи, вернулась к учебе, работала до посинения, а потом снова вернулась к тому, с чего начала. А оказалось, что, чтобы получить такую машину, мне нужно было только попросить.

Я выхожу из машины, отгоняя неприятную мысль, как только она появляется у меня в голове.

Может быть, Дэмиен делает все правильно.

Паркуюсь на соседней с больницей улице и к месту встречи иду пешком. Я была в приподнятом настроении, пока сюда ехала, но чем ближе подхожу, тем сильнее начинают сдавать нервы. Одним из условий выхода под залог было обещание не приближаться к больнице, если это не вопрос здоровья. За это я могу сесть в тюрьму до самого суда.

Может, именно этого Анна и добивается. Может быть, это ловушка.

Нет. У тебя паранойя. У нее нет на это никаких ресурсов.

Я иду по тропинке, огибающей больницу, мимо корпусов, где тестируют образцы крови и биопсию, чувствуя, как ветерок доносит запах мусорных баков. Я поворачиваю за угол.

Анна уже меня ждет.

Она выглядит лучше, чем вчера. Помыла и уложила волосы, одежда на ней выглядит дорого. Даже цвет лица у нее улучшился, под солнечными очками виден румянец. Но выражение лица у нее холодное и недружелюбное, губы сжаты в нитку, подбородок высокомерно задран.

– Вы опоздали, – говорит она.

Я перебираю пальцами – руки у меня свободно висят вдоль тела. Я бы многое отдала за то, чтобы сбить с нее спесь.

– Принесли деньги?

Из сумки она достает конверт. Даже отсюда мне видно, что он набит наличными, которые распирают бумажные бока. Рот у меня наполняется слюной. Я хватаю конверт и пересчитываю пятидесятифунтовые бумажки.

– Э-э, это шутка, что ли? Здесь всего пять тысяч.

– Остальное вам придется заработать, – говорит она спокойно.

Во мне мгновенно вскипает ярость. Я так долго сдерживалась, все время прикусывая язык, безропотно принимая каждый удар судьбы. Но ее равнодушие переполняет чашу терпения. Я широкими шагами иду к ней и прижимаю ее к ближайшему мусорному баку, надавив предплечьем на шею.

– Мне кажется, ты не до конца поняла, – говорю я с шипением. – Мы здесь не переговоры ведем. Либо ты отдаешь мне деньги, либо я все рассказываю. Так мы договорились.

Ей хватает наглости улыбнуться. Я нажимаю сильнее. У нее на лбу набухает вена.

– Ничего ты не расскажешь, – голос у нее хриплый из-за того, что сдавлено горло.

– Хочешь проверить?

Она протягивает руку над моей рукой и снимает темные очки. Мы смотрим друг другу прямо в глаза.

– Я знаю, что не расскажешь, потому что не можешь себе этого позволить. Тебе плевать на мораль, иначе ты бы давно уже это сделала. Тебе нужны только деньги. Но в глубине души ты не такой уж плохой человек, как бы ни старалась доказать обратное. Так что не знаю, что там у тебя за ситуация, но, наверное, довольно дерьмовая, раз приходится так поступать. Тебе, очевидно, очень нужны эти деньги. Играй по моим правилам, и ты их получишь.

Я смотрю ей в глаза, раздумывая, есть ли у меня выбор, а потом опускаю руку с разочарованным стоном.

– Ты самая бесящая баба из всех, что я видела, – выплевываю я.

– Ты тоже.

Я закуриваю сигарету, прикрывая ее от ветра, и глубоко затягиваюсь. Когда я снова бросаю на нее взгляд, она поправляет волосы и проводит тонкой рукой по шее; кожа стала ярко-розовой там, где была моя рука.

– Если хочешь получить мои деньги, – говорит она, – тебе нужно знать все, что со мной происходит. Но как только я расскажу, конец. Дороги назад не будет.

Если у меня настолько хреновое положение, что я готова пойти на шантаж, то у нее, наверное, все еще хуже, раз она пошла на убийство. Я смотрю на конверт с наличными в своей трясущейся руке. Пяти тысяч не хватит, чтобы начать новую жизнь.

– Ну давай, – киваю я ей. – Рассказывай.

– Я серьезно, Марго. Если я тебе расскажу, ты тоже окажешься в этом замешана. Я не смогу взять слова обратно.

Она смотрит на меня долгим пристальным взглядом, не мигая. Я нервно облизываю языком губы. Она, кажется, приняла мое молчание за знак согласия.

– Подними кофту.

– Что?

– Я сказала: подними кофту. Мне надо проверить, нет ли на тебе прослушки.

Я смеюсь от удивления и волнения одновременно, но она просто стоит и молча ждет. Я закатываю глаза и задираю кофту, демонстрируя лифчик.

– Повернись, – говорит она, покрутив пальцем.

Я хочу ударить ее. Сбить это самоуверенное выражение с лица. Вместо этого я закусываю губу и поворачиваюсь, показывая ей спину.

– Хорошо, – говорит она, когда я снова поворачиваюсь к ней лицом. – Теперь давай телефон.

Теперь я правда хочу ее ударить. Она отдает мне команды, как собаке. Сидеть. Лежать. Перевернись на спину. Я смотрю на нее в ярости, у меня трясутся руки.

– Я должна убедиться, что ты не записываешь ничего на диктофон, – нетерпеливо говорит она. – Когда мы закончим, я тебе его отдам.

Я засовываю руку в карман и шлепаю его ей на ладонь, наблюдая, как она нажимает на кнопку, чтобы проверить, не идет ли запись, а потом выключает его и засовывает к себе в сумку.

Кажется, теперь она удовлетворена. Она вздыхает, как будто задумалась, с чего ей начать.

– В день операции Питера Даунинга я вернулась домой и обнаружила, что в моем доме сидят неизвестные мне люди. Они убили мою соседку и увезли моего сына. Мне сказали, что единственный способ его вернуть – убить Ахмеда Шабира на операционном столе. Я пыталась сопротивляться, но другого способа не было. Поэтому я сделала то, что сделала. Чтобы спасти своего сына.

Я стою с открытым ртом. Я не знаю, что ожидала услышать, но явно не это. Она особенно гнусно себя вела в последние дни – может, это правда было из-за того, что у нее похитили сына?

– Брехня, – фыркаю я.

Она молча смотрит на меня.

– Что, я должна просто так поверить? Может быть, ты мне врешь, чтобы разжалобить и заручиться моей поддержкой?

Она достает из сумки телефон и показывает мне экран.

На фото ребенок. Сначала мне кажется, что он просто спит в груде одеял, но, присмотревшись, я вижу грязный холодный цементный пол и стены, жесткий свет вспышки в темноте и иглу капельницы, трубка которой уходит за границу кадра.

У меня падает челюсть.

Она говорит правду.

Она убирает телефон в карман, все так же владея собой – способность, благодаря которой она кажется такой бесчеловечной.

– Я сделала то, что они просили, но они по-прежнему мне его не вернули. Я должна не только убить пациента, но и сделать так, чтобы меня не заподозрили, – но интерес полиции и журналистов заставил их нервничать. Я не получу его, пока все не уляжется.

На ее лице не отражается никаких эмоций, голос остается совершенно ровным. Либо она не хочет демонстрировать мне свою уязвимость, потому что я представляю для нее опасность, либо она и правда самый бесчувственный человек из всех, что мне приходилось встречать.

– По всему моему дому установлены камеры, на машине трекер, телефоны прослушивают. Если они узнают, что я тебе рассказала, они убьют не только меня и моего сына, но и… тебя тоже. Я не шутила, когда сказала, что дороги назад не будет.

Желудок у меня проваливается куда-то, как будто мне ударили ногой в живот.

– Стоп, что? Ты ничего не сказала про то, что мне будет грозить опасность. – Я швыряю окурок на пол и иду к тропинке, ведущей с территории больницы. – Черт бы тебя побрал за то, что ты втянула меня в это.

Я чувствую ее руку на своем запястье, она дергает меня к себе. Когда я поворачиваюсь, мы практически соприкасаемся носами. Она еще крепче берет меня за руку.

– Теперь тебе от этого никуда не деться, – шипит она. – Если скажешь кому-нибудь хоть слово, мы обе умрем. Мой сын умрет. Ему восемь лет, Марго. Восемь, – она глубоко заглядывает мне в глаза, она на грани того, чтобы расплакаться от одного упоминания о сыне. – Я сказала тебе, что пути назад не будет.

Я отдергиваю руку и начинаю ходить взад и вперед, запустив руку в волосы.

– Ты же видела, что мне уже несладко приходится, зачем обрекать меня на большее? Да что с тобой такое вообще?

– Не будь ханжой. Ты пришла сюда, чтобы вымогать из меня деньги. Не тебе читать мне лекции, когда ты собиралась сделать то же самое.

Я собираюсь закурить еще одну сигарету, но на этот раз она дрожит у меня в руке, и зажигалка отказывается работать. Я так сильно давлю на кнопку, что она, кажется, сейчас сломается. Анна кладет ладонь на мою руку. Ее рука холодная, но твердая. Она забирает у меня зажигалку, и огонь загорается с первого раза.

– Теперь мы должны действовать вместе, – тихо говорит она. – Так мы обе сможем выиграть.

Я не отрываясь смотрю ей в глаза, сигарета размокает у меня во рту.

«Не доверяй ей», – говорю я себе.

Я закуриваю сигарету и делаю шаг назад, вдыхая никотин.

– Ну ладно, хорошо… Кто такие эти они? Кто забрал твоего сына?

– Я не знаю, – говорит она и бросает мне зажигалку. – Я хочу, чтобы ты это выяснила.

– Я?

– Я сказала тебе, они следят за каждым моим действием. А теперь еще у меня на хвосте полиция и больничная администрация начинает расследование в отношении смерти Шабира. Я не могу никуда пойти незамеченной – а ты можешь.

Она смотрит на свои часы. Когда она снова поднимает на меня взгляд, я вижу, что лицо у нее стало бледнее на тон, а глаза расширились от беспокойства.

– У меня мало времени. У тебя хорошая память?

Она говорит с такой уверенностью, что каждая фраза кажется отповедью и понуканием, как будто она все время щелкает пальцами, чтобы я быстрее соображала. Я ей в этом не помощник; она меня не уважает. Это очевидно каждый раз, когда она смотрит на меня или что-то мне говорит; в ее тоне звучит высокомерие.

– Нормальная. Почему ты спрашиваешь?

– Хорошо, – говорит она и подходит ближе. – Мне нужно, чтобы ты узнала, в чем был замешан Шабир. Я уверена, что дело в его кампании против наркотрафика в городе и во влиянии, которое он оказывал на власти. Если мы выясним, против кого это было направлено, то узнаем, что за люди похитили моего сына. Я достану тебе копию истории болезни Шабира, может быть, там что-то будет, но все остальное – твоя задача. Когда ты это сделаешь, я дам тебе остальные пять тысяч, а как только верну своего сына, остальные сорок.

Я думала, что получу деньги просто за молчание, а оказалась каким-то образом втянута в ее неприятности. Это произошло так быстро, что я даже не помню, соглашалась ли на такой расклад.

Нужно было просто взять пять штук и валить.

– Ты не сможешь от этого отвязаться, – говорит она. Наверное, у меня в глазах отразилась паника. – Я дала тебе информацию, которая может поставить под угрозу жизнь моего сына.

Каждая клетка моего тела вопит: надо разворачиваться и бежать. Я недостаточно ей доверяю, чтобы помогать. Мне придется все время быть настороже.

– Как они узнают, что ты мне рассказала? Я могу сейчас уйти и притвориться, что ты ничего мне не говорила.

– Если дело дойдет до того, что они готовы будут убить меня и моего сына, я скажу им, кто ты такая, что тебе известно и как тебя найти. Тебе придется скрываться до конца своих дней. Ты подвергла меня и мою жизнь опасности, пойдя на шантаж. Я этого не забуду.

Это была ловушка с самого начала. Она никогда бы не стала меня бояться, я сглупила, что понадеялась на это. Она слишком умная, слишком расчетливая. Я не удивлюсь, если она все это придумала, уже когда мы разговаривали вчера в перелеске. Она всегда на шаг впереди меня.

– Так вот, ты сейчас можешь развернуться и уйти и скрываться, пока они тебя не найдут, а можешь помочь мне и уехать из города с пятьюдесятью тысячами в кармане, начав жизнь с чистого листа. Мне нужен твой ответ в течение часа. Если решишь со мной работать, я хочу, чтобы ты поехала и купила два неотслеживаемых телефона. Встретимся здесь в половине первого, а там будет видно.

Я смотрю, потеряв дар речи, как она достает из сумки мой телефон и протягивает его мне. Потом она надевает темные очки и направляется к дорожке.

– Куда ты идешь? – спрашиваю я.

– У меня назначена встреча с членами правления. Когда я вернусь, у меня на руках будут документы. Если ты будешь здесь, мы начнем сегодня же.

– А если нет?

Она смотрит на меня, ее взгляд прожигает меня сквозь темные очки. Я ненавижу ее, я всегда ее ненавидела, но только теперь понимаю, что, возможно, и она ненавидит меня.

– Тогда желаю тебе удачи. Она тебе понадобится.

Она идет прочь и исчезает за поворотом, оставив меня в одиночестве у мусорных баков. Сигарета у меня в руке сгорела до фильтра.

36

Рэйчел

Вторник, 9 апреля 2019 года, 11:30

– Конати, – говорит главный инспектор Уитмен, стоя в дверях своего кабинета. – На два слова.

Я застыла у стола сержанта Райана, все в комнате смотрят на меня. Мы все знаем, что этот тон не предвещает ничего хорошего. Я захожу в его кабинет, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой.

Джордж сидит за своим столом.

– Садись, – говорит он.

Я закрываю дверь и сажусь, глядя, как он проводит рукой по своим коротко стриженным волосам и медленно, всем телом вздыхает.

– Здесь нет смысла ходить вокруг да около, поэтому я скажу прямо: я получил на тебя жалобу сегодня утром, пока тебя не было. Позвонили и пожаловались на преследование.

Я открываю рот.

– Что? Кто пожаловался?

– Доктор Анна Джонс.

У меня вырывается смешок.

– Шутите, что ли?

Он смотрит на меня твердо и непреклонно.

– Она обеспокоена твоим состоянием.

– Моим состоянием?

– Озабочена тем, что ты переносишь тоску по собственному ребенку на ее сына.

Я представляю, как она пользуется своими лидерскими качествами, чтобы направлять разговор в нужное русло. У нее есть такая способность – как только она где-то появляется, сразу становится центром внимания, я не удивлюсь, если это проявляется и в телефонном разговоре тоже.

Она порылась в моем прошлом, но для чего – чтобы меня дискредитировать?

– Это ерунда какая-то, сэр. Конечно нет, я просто делаю свою работу.

– Нет, Конати, не делаешь.

Он берет в руки дело Полы Уильямс.

– Это не дело о похищении ребенка, Рэйчел. Это убийство, которое явно имеет отношение к организованной преступности. Но вместо того чтобы выследить убийцу, ты одержима ребенком, который, согласно обоим родителям и человеку, который сейчас за него отвечает, никуда не пропадал. Но ты по-прежнему идешь по этому следу, хотя я сказал тебе этого не делать. Почему?

Он бросает папку с делом обратно на стол.

– Вы что, шутите? Если доктор Джонс и ее брат говорят правду, этот Джефф и ребенок были последними, кто видел жертву живой. Согласно записям с камер видеонаблюдения, она не вернулась домой, ее перехватили по дороге. А значит, это дело чрезвычайной важности – подтвердить информацию о том, где она находилась вплоть до своего исчезновения. И честно признаться, плевать, что там говорят его родители, – никто из представителей полиции еще не подтвердил его местонахождение.

– Что приводит нас ко второй жалобе.

– Нет, ну это невозможно!

– Звонили из полиции Корнуолла. Очевидно, ты звонила туда и орала на сотрудников.

– Орала? Я просто просила их делать свою гребаную работу, сэр. Они сказали, что пришли по адресу брата подозреваемой, который я им дала, но там никого не было. Когда я попросила их дождаться возвращения жильцов, они отказались.

– Они не могут просто так дать двух патрульных, чтобы те сидели на задницах и ждали какого-то мальчика, который даже не объявлен в розыск, черт побери. У них там с бюджетом еще хуже, чем у нас, и хочешь верь, хочешь нет, Конати, есть еще свои дела, которые надо расследовать.

– Речь идет о ребенке.

– Которого никто не объявлял в розыск, – обрывает меня он.

Я вздрагиваю от этого рыка и смотрю, как на его лице затихает ярость. Он вздыхает и опускает взгляд себе на колени, как будто пытается взять себя в руки.

– Я прослушал запись допроса доктора Джонс.

У меня падает сердце. Я знала, что поплачусь за свою ошибку.

– Ты назвала мальчика именем своего сына.

У меня по ребрам течет пот. Я чувствую, как потеет верхняя губа, становятся влажными ладони.

– Я просто ошиблась.

– Тебя слишком это затягивает, размывает границы. Я не буду предупреждать дважды – если еще раз услышу о таком поведении, то сниму тебя с дела.

Он смотрит на меня поверх своего стола, раздражение постепенно уступает место беспокойству. Он берет со стола пачку бумаг и передает их мне.

– Вот предыдущие дела с таким же модус операнди, что и здесь. Работай над этим, больше ничего не требуется. Тебе все это время и нужно было этим заниматься.

Я знаю, что мне нужно заткнуться, но ничего не могу с собой поделать – слова сыплются у меня изо рта сами собой.

– Но, сэр, вы наверняка уже слышали, что доктор Джонс была хирургом Ахмеда Шабира. Не может быть совпадением, что соседку хирурга убили прямо перед операцией такого статусного…

Он поднимает руку и наставляет на меня указательный палец.

– Если начнешь распространять конспиративные теории насчет смерти Шабира, я сейчас же передам дело кому-нибудь другому, а тебя отправлю к мозгоправу. – Он берет со стола папку с делом Полы Уильямс и машет ею перед моим носом. – Если узнаю, что ты занимаешься чем-то кроме этого, получишь у меня, поняла?

Я смотрю ему в глаза, пока не сдаюсь, кивнув.

– Отлично. А теперь за работу.

Я встаю и иду к двери, чувствуя, как дрожат от ярости ноги.

Стоит мне выйти из кабинета, как все поворачиваются ко мне в ожидании. Они, наверное, тоже думают, что я веду расследование в никуда. Я награждаю их суровым взглядом, замечая, как они по очереди опускают глаза к своим столам, и иду к себе в кабинет, с силой закрыв за собой дверь.

Доктор Джонс использовала исчезновение моего сына против меня самой. На долю секунды моя непредвзятость исчезает без следа, я ее ненавижу. Жаркая неприязнь клокочет у меня в груди. Я знаю, что с ее сыном что-то происходит, я чувствую это – так, как может чувствовать только тот, у кого пропал ребенок. Что-то не так с ее сыном – доктор Джонс знает это, я знаю это. Но почему она так старается это скрыть? Что за мать не будет объявлять пропавшего сына в розыск?

Ее брат Джефф такой же ушлый. Я наконец-то поговорила с ним сегодня утром, и он на все нашел ответ, прямо как доктор Джонс.

Полицейские, конечно, могут приехать, но не обещаю, что мы будем дома. У нас много планов, и я не буду портить им каникулы, сидя дома в ожидании. К сожалению, я не могу отвезти Зака в участок. Это в двух деревнях от нас, а моя машина в ремонте. Я зацепился за камень и сломал подвеску.

Нет, с ним сейчас нельзя поговорить. Они оба спят после купания.

Прошу вас дать нам спокойно отдохнуть.

Склонность к обману у них, наверное, в крови. Они, кажется, с удовольствием лгут. Но если доктор Джонс полагает, что, используя исчезновение моего сына, она заставит меня отступить, она сильно ошибается. Теперь я хочу найти ее сына во что бы то ни стало.

И я не остановлюсь, пока не сделаю этого.

Я сажусь за свой стол и поднимаю телефонную трубку, глядя через стеклянную перегородку, как сержант Райан отвечает на звонок.

– Зайди поговорить на секунду.

Я вешаю трубку прежде, чем он успевает ответить, и смотрю, как он поднимается с места и идет к моему кабинету.

– Закрой дверь, – говорю я, когда он входит.

Он садится напротив меня, явно нервничая.

– Да, мэм?

– Я хочу, чтобы ты не бросал линию доктора Джонс.

Я вижу, что у него вытягивается лицо, что он весь напрягается.

– Мэм, я…

– Если ничего не найдешь, я брошу эту версию. Но поверить на слово родителям я не могу. Если кто-то узнает, все шишки повалятся на меня, а не на тебя. Сделаешь?

Он оглядывается на дверь, как будто пытается найти там поддержку или, может быть, сбежать. Сделать ноги, пока я не утянула его за собой на дно.

– Что конкретно мне надо сделать?

– Проследи путь мальчика и его дяди отсюда в Корнуолл. На дороге должны быть сотни камер. Отследи номер его машины на записях с обочин, на камерах фиксации скорости и так далее. Никто не смог бы совершить такой путь с двумя детьми в машине и не остановиться нигде по дороге. Если ничего не найдешь, я брошу эту версию.

Я смотрю ему прямо в глаза. Он не выдерживает и опускает взгляд себе на ноги.

– Да, мэм.

– Посмотри на меня, – говорю я и жду, когда он поднимет глаза. – Спасибо, правда, спасибо.

– Я просто исполняю ваши приказы, мэм.

Улыбка исчезает с моего лица. Уверена, он скажет ровно то же самое, если его поймают.

37

Анна

Вторник, 9 апреля 2019 года, 11:50

Я сижу перед дверью кабинета, в котором будет проводиться допрос, вцепившись в ручки своей сумки.

Я столько раз уже повторила про себя свою историю, что могла бы пересказать ее во сне, но теперь мне нужно остановиться, чтобы сильно не расслабиться. Я должна быть убедительной, немного нервничать, умолкать, как будто копаясь в настоящих воспоминаниях, а на самом деле припоминая следующую порцию лжи. Нельзя, чтобы каждый следующий этап истории был уже под рукой. Все должно происходить как можно естественнее. Интересно, когда я стала такой хорошей лгуньей?

Утро прошло по плану. Проснувшись, я не ощутила у себя на груди неподъемного страха. Вымогательство Марго должно было усугубить мою тревогу, но вскоре я поняла, что это настоящий подарок. Она дала мне что-то, что я могу контролировать – или кого-то. Я не могу передвигаться незамеченной, а она может. И она это сделает – для нее ставки почти столь же высоки, как и для меня. А еще инспектор Конати и папка, которую мне передали похитители, в которой были все детали исчезновения ее сына.

«Я очень сожалею, что с ее сыном такое случилось, правда, – говорила я главному инспектору Уитмену. – Ей пришлось пережить ужасное событие. Но это не значит, что она имеет право преследовать меня и мою семью. Я уверена, вы понимаете, почему я расстроена».

Я объяснила, что если я показалась инспектору Конати несговорчивой или раздраженной, то это объясняется стрессом на работе. Я намекнула на операцию Шабира, напомнив о клятве о неразглашении, когда дело касается моих пациентов. Он долго извинялся и пообещал, что решит этот вопрос. Мне оставалось только снять наличные и ждать, когда Марго окажется в моей ловушке.

Мне жаль инспектора Конати, она действительно прошла через ужасное испытание, но я не готова ради этого пожертвовать своим сыном. Она хочет обеспечить безопасность Зака, но не понимает, что, копаясь в наших жизнях, подвергает его той самой опасности, от которой пытается уберечь. Я сделаю все возможное, чтобы ее остановить. Даже если придется разрушить ее карьеру.

После звонка в полицию я пошла в ванную, смыла в унитаз таблетки и завязала волосы в тугой узел, чтобы не выбивалось никаких соблазнительных волосков. Нельзя больше расклеиваться; я должна себя контролировать. Жалость к себе и разрушительные компенсаторные механизмы никуда меня не приведут. Я нужна Заку.

Дверь кабинета открывается, и на пороге появляется управляющий директор хирургического отделения, Кит Монтегю.

– Мы вас ждем, доктор Джонс.

Он пропускает меня вперед, и я вижу ряд столов, за которыми сидят члены правления больницы. Они смотрят, они ждут. Я встаю и вхожу в комнату. Монтегю быстро мне улыбается; я не знаю точно, что это означает – что он на моей стороне? Или что жалеет меня?

Я выхожу из женского туалета с салфетками, заткнутыми под мышки, лицо у меня покраснело и покрылось пятнами от волнения; косметику буквально смыло потом.

Может быть, ответы на их вопросы и звучали спокойно и взвешенно – я отрепетировала каждое слово и каждую фразу, но тело не умеет лгать.

Кто угодно превратился бы в комок нервов в такой ситуации, неважно, виноват он в чем-то или нет.

Я все время себе это повторяю, надеясь, что рано или поздно сама смогу в это поверить. Но тем не менее последний их вопрос по-прежнему звенит у меня в ушах.

Как вы полагаете, вы могли бы или хотели бы сделать что-то иначе во время операции?

«Нет, – говорю я сама себе, выходя в фойе, – я бы сделала это еще раз, если бы понадобилось».

На улице солнце жарит так, как будто и не было холода последних недель. Душный воздух бьет меня по щекам, как пощечина. Я иду по дорожке, огибающей больницу, глядя на часы и ускоряя шаг: я уже на двадцать минут опаздываю на встречу с Марго. Если она вообще придет.

Дойдя до мусорных баков, чувствую, что салфетки у меня под мышками насквозь мокрые, а лицо покрывают капельки пота от волнения и жары. Я быстро сворачиваю за угол, задержав дыхание.

Ее там нет.

Черт!

Я хожу взад и вперед, чувствуя, как закипает ярость, и борясь с желанием пнуть мусорный бак.

Я была уверена, что она примет мои правила. Но она, конечно, сбежала, трусиха.

Несмотря на вымогательство и шантаж, Марго была моей единственной надеждой; только над ней у меня был контроль. Сейчас кажется невозможным, чтобы я смогла вернуть Зака домой без ее помощи.

Я чувствую, как что-то падает на землю у моих ног, опускаю взгляд и вижу тлеющий сигаретный бычок.

Марго стоит неподалеку, сложив руки и многозначительно ухмыляясь.

– Запаниковала? – спрашивает она.

Я бы вздохнула с облегчением, если бы не знала, как ее это порадует.

– Не обольщайся, – отвечаю я, пытаясь снова принять хладнокровный вид. – Я понервничала из-за встречи с членами правления.

– Оно и видно, – говорит она. – У меня тут было время подумать.

Сердце у меня начинает биться. Господи, ну что еще?

– Ты подвергла меня опасности, втянув в свои неприятности.

– Ты бы не оказалась в таком положении, если бы не попыталась меня шантажировать, Марго.

У нее вырывается смешок, она проводит языком по губам, как будто пытаясь сдержаться и не сказать то, что ей хочется сказать. Она подходит ближе и останавливается в метре от меня.

– Если хочешь, чтобы я ради тебя побегала, мне нужно больше пятидесяти штук.

– У меня больше нет.

– Я хочу не денег.

Она молча смотрит на меня, растягивая напряжение, пока меня не начинает тошнить.

– Да господи боже, говори уже.

– Кольца.

– Ко…

Я открываю рот и злюсь на себя за то, что продемонстрировала ей свою слабость. Я не слишком дорожу этими кольцами, мне подарил их предатель и врун. Но они воплощают собой всю жизнь Зака.

– Они тебе не больно-то и нужны теперь, – говорит она. – Ты отдашь мне помолвочное кольцо, когда я накопаю информацию про Шабира, и обручальное, когда все это закончится.

У нее на лице расплывается злобная улыбка. Я ее за это ненавижу.

– Ладно, но тебе придется отработать каждое пенни. – Я открываю сумку и сую ей документы. – Это копия истории болезни Шабира.

Она берет у меня бумаги и кладет к себе в сумку.

– Я хочу сегодня же вечером знать, как Шабир был с этим связан.

– Что? Это безумие. Как я…

– Меня это не касается. Если хочешь получить мои кольца и мои деньги, придется поработать. Мой сын уже достаточно долго ждет. Ты принесла телефоны?

Она достает черную коробку и передает ее мне.

– Я немного зарядила его в машине. Здесь написан мой номер.

Я вырываю у нее коробку, приложив чуть больше сил, чем следовало бы, и сую к себе в сумку.

– Хорошо.

Мы стоим в неловкой тишине, не зная точно, что нам теперь надо сказать. Мы обе обозначили свои условия, обе знаем, чего хочет другая.

И явно не доверяем друг другу.

– Ну давай, иди уже, – говорю я. – Тебе еще деньги отрабатывать.

Во взгляде у нее появляется неприязнь. Я смотрю, как она без единого слова поворачивается и исчезает за углом.

Я не собираюсь больше давать ей денег – даже если захотела бы, не смогла бы. Я не могу продать никаких ценных вещей, потому что еще не закончился развод, и хотя у меня есть отложенные деньги, их недостаточно. Со своего счета я смогла снять только десять тысяч. Я уже отдала ей половину, а другую половину сохранила на случай, если она потребует еще, чтобы заткнуть ей рот. Но больше она от меня не получит; мне нужно только убедиться, что она не замечает, что происходит, пока не будет уже слишком поздно. Я пообещала бы ей все что угодно, если бы это помогло вернуть Зака в целости и сохранности, и теперь думаю, не собирается ли и она меня кинуть.

Если я хочу выпутаться из всего этого невредимой, мне нужно предвосхищать каждое ее действие. Я всегда должна быть на шаг впереди.

38

Марго

Вторник, 9 апреля 2019 года, 13:16

Я паркуюсь на обочине у дома Дэмиена, размышляя, какой вкус у тюремной еды. Так ли она плоха, как говорят?

Мне нужно просто минимизировать потери, поехать сейчас в полицейский участок и признаться в содеянном. Наверняка я буду в большей безопасности в тюрьме, чем участвуя в том, во что меня впутала Анна.

Представляю, как хожу из угла в угол по тюремной камере, положив руку на поясницу, чтобы снять со спины вес беременного живота. Некоторым женщинам партнеры массируют опухшие ноги, и они едят только натуральное, чтобы у малыша была питательная диета. А у меня будет только соседка-уголовница и тюремные помои на обед.

Нет. Я заберу свои деньги и сбегу. Я не позволю этому ребенку себя возненавидеть.

Анна оказалась гораздо более расчетливой и мстительной, чем я думала. Я всегда знала, что она хладнокровная, но и представить не могла, как хорошо она умеет врать, с какой скоростью может изменить баланс сил в свою пользу и взять контроль над ситуацией. Как, по ее мнению, я должна узнать за один день, кто хотел смерти Шабира? Это немыслимо. Может, в этом и состоит ее план – заставить меня провалить задание, чтобы не отдавать потом деньги?

Придется доказать, что она ошибается.

Я вылезаю из машины и стучу в дверь. Она открывается, на пороге стоит Дэмиен, обнажая в улыбке свои желтые зубы. Он сильно под кайфом: подернутые пленкой полуприкрытые глаза, дурацкая улыбка. Это ма дала нам по первому косяку.

– Входи, входи, – говорит он, приглашая меня рукой. – Я как раз обед готовлю.

– Что, жор напал? – спрашиваю я, проходя в дом. Внутри пахнет травой и жареным беконом, совсем как когда у плиты стояла ма.

Он хихикает, как ребенок.

– А то.

– Рик дома?

– Да, иди садись, – говорит он и вытирает потные руки о футболку. – Я сделаю тебе сэндвич.

Рик лежит, растянувшись на диване, посасывая косяк. Они вообще когда-нибудь работают?

– А вот и она, – говорит он с такой же дурацкой, как у Дэмиена, улыбкой. – Мы как раз о тебе говорили.

– Надеюсь, только хорошее, – замечаю я, проходя в комнату и садясь на пол возле телевизора. Я никогда в жизни не сяду в кресло ма.

– Нет, иди сюда, – говорит Рик, пытаясь принять вертикальное положение.

– Да нет, все нормально.

– Не глупи.

Он хлопает ладонью по дивану рядом с собой и, как только я сажусь, предлагает мне косяк. От него пахнет затхлым потом, резкий запах щиплет мне ноздри.

– Нет, спасибо.

Он пожимает плечами и снова затягивается.

– Я слышал, у тебя неплохая схема по добыванию денег наметилась.

– Отличная просто, – говорит Дэмиен, входя в комнату, и ставит мне на колени поднос – на нем сэндвичи с беконом и стакан колы; цветом она напоминает мне гнилой зуб ма. – Не стесняйся.

– Какой план? – спрашивает Рик.

Он снова поднимает косяк к губам, и я замечаю у него на пальце кольцо. Оно кажется знакомым, но я не могу вспомнить, где я его видела.

– Можешь ему сказать, – говорит Дэмиен, возвращаясь на кухню, и кричит мне оттуда: – Он наш.

Наш.

Оттого что эти люди считают меня своей, меня окатывает волна стыда. Я запускаю руку себе под кофту и поглаживаю живот, повторяя про себя: «Мы совсем не похожи на них».

– Видел в новостях про этого политика? – спрашиваю я.

– Ага, сердце подвело, да?

– Я бы сказал, докторша его подвела, – говорит Дэмиен, возвращаясь с двумя тарелками. – Мэггот видела, как она убила этого чувака на операционном столе.

У Рика падает челюсть, он берет у Дэмиена из рук тарелку.

– Да ты чё?

– Вот так, да, и она дико богатая, да, Мэггот?

Я киваю.

– И я решила, что мне с этого должно перепасть.

Дэмиен одобрительно кивает, садясь в кресло ма и довольно улыбаясь. Когда он сидит вот так в ее кресле, они похожи как две капли воды.

– Как прошла встреча? – спрашивает он и тянется за косяком Рика. Я смотрю, как встречаются их руки. У Дэмиена и Рика одинаковые кольца.

Я видела у кого-то точно такое же кольцо и откуда-то помню дизайн, но то ли в воздухе слишком много конопляных паров, то ли у меня было тяжелое утро, я никак не могу поймать это воспоминание.

– Все по плану.

Я не хочу рассказывать про кольца, потому что он захочет получить долю, а если я скажу, что все пошло совсем не так, как я предполагала, что Анна оказалась хитрой и деспотичной, он перестанет верить в успех. Я знаю, что его забота – это просто желание набить карманы, но все равно не хочу ее терять.

– Она дала тебе аванс?

Так вот откуда все эти вопросы, он просто хочет свою долю денег.

– Да, но я спрятала их в надежном месте.

Рик хмурится.

– Так здесь и есть надежное место.

Нет.

– Она умная девочка, – говорит Дэмиен, откусывая от своего сэндвича. У него на подбородке остается капля кетчупа. – Мы получим свою долю, когда придет время. Мэггот знает, что делает, так ведь?

Он улыбается мне, но одним ртом, в глазах нет улыбки. Так он ставит меня на место, намекая, что будет, если я их подставлю.

– Конечно, – отвечаю я трусливо.

Он улыбается еще шире.

– Видишь? Она молодчина. В конце концов, я ведь помогал ее воспитывать.

Я беру свой сэндвич с подноса и откусываю кусок. Бекон зажарен до хруста и царапает мне горло. Рик вгрызается в свой сэндвич, и взгляд у меня снова падает на кольцо.

Я знаю, где видела его раньше.

На кольце две змеи, которые обвивают друг друга и соприкасаются головами, как будто в поцелуе. На вывеске на свалке металлолома был такой же знак, но я видела его еще раньше, до того как все началось: у Ахмеда Шабира было такое же кольцо. Я видела их на прикроватном столике перед операцией: обручальное кольцо и перстень. Я запомнила, потому что раздумывала, сколько за них можно было бы выручить.

Как у такого человека, как Ахмед Шабир, может быть такое же кольцо, как у этих двух уголовников?

– Вы оба там на свалке работаете? – спрашиваю я.

– Да, – говорит Рик с набитым ртом и кивает на Дэмиена. – Мы так и познакомились.

– А ты как туда попал, Рик?

– Через друга моего друга, – говорит он. – Его дядя Фахим там заведует. Когда он узнал, сколько лет я уже толкаю наркоту…

– Рик, – предупреждает Дэмиен.

Так дело не в краденых машинах. Они торгуют наркотиками. Машины – это, наверное, просто побочный бизнес.

– А как его фамилия? – спрашиваю я, изо всех сил изображая незаинтересованность. – Может, я его знаю.

– Вряд ли. Его зовут Шаббар.

– Не Шабир?

– Да не, Шаббар, точно. Ты думаешь про того мужика.

– А, да, – говорю я и снова беру в руки сэндвич. – Сглупила.

Шабир. Шаббар. Разве может быть совпадением, что у них настолько похожие фамилии? Но как может член парламента быть связан с такими людьми?

Я откусываю от сэндвича, и отблеск кольца Рика притягивает мой взгляд.

Порывисто приподнимаю ногу, накренив поднос так, чтобы кола из моего стакана вылилась Рику на тарелку и на колени.

– Прости, пожалуйста!

У него вся одежда мокрая, сэндвич плавает в коле, хлеб уплыл и дрейфует по коричневой луже. Он смотрит на себя, широко раскрыв от удивления глаза, потом поднимает взгляд на Дэмиена, и они начинают ржать, пока не багровеют лица, мой брат едва не катается по полу от хохота. Рик утирает слезы. Он вряд ли бы так веселился, если бы не накурился до потери пульса.

Я встаю, забираю у него тарелку, с которой капает кола, и ставлю на упавший на пол поднос. Краем глаза я смотрю на Рика – он весь мокрый и лоснится, кольцо должно легко соскользнуть с его пальца.

– Иди переоденься, – говорю ему я. – Мы тут уберем.

Я встаю и протягиваю ему руку, отклонившись назад и поднимая его с дивана. Кольцо соскальзывает безо всяких усилий с моей стороны.

– Ты не сердишься? – спрашиваю я.

– Да нет, конечно, это было ржачно. Иди сюда.

Он притягивает меня к себе и сгребает в объятия, прижимая щекой к своей мокрой груди. Я извиваюсь в его руках, чувствуя, как багровеет лицо, но он слишком крепко меня сжимает, и от этого они с Дэмиеном только сильнее смеются. В этот момент я их обоих ненавижу. Наконец он меня отпускает, ерошит мне волосы и уходит прочь по коридору, хохоча и спотыкаясь на ходу.

Я опускаю кольцо в карман и беру свою сумку.

– Бежишь с места преступления, – говорит Дэмиен со смехом.

– Извини, – говорю я, направляясь в прихожую. – Мне снова надо идти. Увидимся.

– Мэггот, – говорит он и подзывает меня к себе, уже без улыбки. – Ты ведь поделишься с нами этими деньгами, правда?

У него на лице появляется жесткое выражение, он пристально смотрит мне в глаза. Дэмиен умеет угрожать, не открывая при этом рта. На руках у меня появляются мурашки.

– Конечно.

– Хорошо, – говорит он, подмигивая. – Хорошо.

Он снова улыбается, хотя по глазам этого не скажешь, и у меня дрожь пробегает по спине. Я неискренне улыбаюсь в ответ и иду к двери.

Когда он поймет, что я сбежала с деньгами, то сделает все возможное, чтобы заставить меня об этом пожалеть.

Когда все это закончится, пути назад у меня уже не будет.

39

Марго

Вторник, 9 апреля 2019 года, 17:10

Я сижу в библиотеке перед компьютером, и в голове у меня стучит. Уже несколько часов копаюсь в газетных статьях, полицейских отчетах, новостных архивах. Я столько раз перечитала историю болезни Ахмеда, что знаю ее наизусть, как собственную. Но все равно ничего не находится.

Я плотно вставляю наушники в уши и включаю на экране видео. Это выступление Шабира в парламенте. Он говорит, что наркотическая зависимость – эпидемия, охватившая страну, и правительство обязано осуществить перемены и внедрить реформы.

Как человек, который с такой убежденностью борется с наркотрафиком, может быть связан с Шаббарами?

Изучив карьеру Шабира, я взялась за наводку Анны и поискала в интернете статистику, касающуюся наркотиков. Пресса рукоплескала Шабиру за увеличение числа арестов и обвинительных приговоров по делам, связанным с наркотиками, но статистика по числу смертей в Рэдвуде и Лондоне осталась прежней. Наркотики поступали в город в прежних объемах, несмотря на количество обвинительных приговоров.

Какая-то бессмыслица.

Я запускаю пальцы в волосы, поставив локти на стол и склонив голову. Если не выясню, в чем тут дело, до конца дня, я практически потеряю деньги, а без денег не смогу бежать. Я снова представляю себе, как хожу по тюремной камере с большим животом, и плечи у меня болят от груза ответственности. Взгляд падает на историю болезни.

В ней нет никаких тревожных сигналов. С самых первых медицинских карт он носит имя Шабир. Все, что он рассказывал в интервью о своем прошлом, правда: его имя числится везде в списках учеников на сайтах школ, начиная с начальной и заканчивая Оксфордом. Если бы журналисты захотели нарыть на него компромат, им бы это не удалось; на бумаге он кристально чист.

У меня начинает болеть голова, руки покрыты мурашками от кондиционера, который ревет у меня над головой. Я беру со стола кольцо Рика и надеваю его на палец, любуясь телами змей, обвивающих друг друга. В интернете написано, что змеи символизируют добро и зло в каждом из нас, что-то вроде гармонично переплетающихся инь и ян. Сложно представить себе «добрых» наркоторговцев, но, наверное, это помогает им крепко спать по ночам.

Шаббар и Шабир – слишком похожие фамилии. Это не может быть совпадением, особенно после того, как член парламента был убит на операционном столе. Эта связь должна была быть причиной убийства.

Я вжимаю кончики пальцев в виски, пытаясь связать все нити воедино.

Беру в руки его историю болезни и начинаю читать с начала, те же самые слова, которые я уже прочитала с дюжину раз. Диагноз поставили в двадцать пять, первое медицинское вмешательство в тридцать. Я перечитываю диагноз: «наследственная гиперхолестеринемия», и мой палец внезапно замирает, остановившись на имени его отца.

Ахмед не менял фамилию. Может быть, это сделал его отец?

Я двигаю мышкой, чтобы выйти из спящего режима, и снова открываю страницу с архивами «Газетт», где хранятся в публичном доступе акты гражданского состояния – я искала там информацию о том, что Ахмед сменил фамилию. В юности я воображала, что сменю имя и порву всякую связь с ма и своим прошлым, и узнала, что это можно сделать с помощью одностороннего заявления. Но к тому времени, как у меня появились деньги, чтобы заплатить пошлину, я уже начала работать под своим именем и у меня появился бойфренд, который отказывался называть меня по-другому. Я ввожу данные отца и включаю поиск. Совпадений нет.

Вот блин.

Я была уверена, что искать надо со стороны отца. Я снова беру в руки документы и листаю приложенные записи, описывающие наследственный характер болезни и как она проявлялась у отца, который ему ее передал. Мой палец застывает на дате постановки диагноза: месяц спустя после того, как он въехал в страну в ноябре 1977 года, когда ему завели первую медицинскую карту. Болезнь была уже на серьезной стадии, то есть до этого он должен был получать какую-то медицинскую помощь. Я смотрю на дату рождения Ахмеда – он родился спустя шесть месяцев после того, как они приехали. Даты этих трех крупных событий слишком близко стоят друг к другу, чтобы быть простым совпадением.

Найти бы историю болезни отца. Но после моего увольнения никто не станет ее искать и просто так делиться со мной информацией.

Я пытаюсь вспомнить кого-то, к кому могла бы обратиться за помощью, но у всех я что-то украла.

Потом вспоминаю про Вэл. Она была безутешна, когда перед Рождеством пропала ее брошь. Она была дорога Вэл, потому что принадлежала ее матери. Я бы не стала ее красть, если бы знала, что она так важна, но, может быть, обещание вернуть брошь сможет ее мотивировать мне помочь.

Смотрю на часы; она еще может быть на работе. У нее не будет с собой мобильного, если она сейчас в отделении, поэтому я набираю номер поста медсестер, нервно отбивая дробь ногой по полу.

На звонок отвечает незнакомый голос.

– Вэл в отделении? – спрашиваю я.

– Кто ей звонит? – спрашивает в ответ женщина.

– Ее дочь, – вырывается у меня.

– Подожди, дорогая, я проверю.

Я слушаю музыку в трубке, пытаясь игнорировать снедающее меня чувство вины. Мне ни за что не удастся вернуть ей брошь. Как только она попала мне в руки, я ее продала. Но зато мы с малышом сможем отсюда выбраться, а еще это поможет спасти сына Анны.

Это все ради благой цели.

– Привет, родная, – говорит Вэл, подходя к телефону. – Все в поря…

– Это не твоя дочь, Вэл. Это Марго. Не вешай трубку – у меня есть кое-что, что тебе нужно.

– Наверное, мои деньги, – язвительно произносит она. – Ну и нахальство, звонить сюда, когда…

– У меня брошь твоей матери, Вэл.

Она замолкает на полуслове.

– Хочешь получить ее обратно? – спрашиваю я.

– Конечно хочу, ты, мелкая… – Она прикусывает язык. Интересно, как она собиралась меня назвать.

– Тогда тебе нужно будет посмотреть для меня один документ.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать, – резко отвечает она.

– Конечно можешь. Зависит от того, как сильно ты хочешь получить назад брошь…

Она снова замолкает, обдумывая мои слова, и я сижу и слушаю звуки отделения. Мне становится грустно.

– Что за пациент? – наконец говорит она.

– Садик Шаббар. Я хочу знать, наблюдался ли он у нас, когда это было и не менял ли он имени после этого.

– Если я это сделаю, а ты мне не отдашь мою…

– Я скажу тебе все, что тебе надо знать, Вэл, – отвечаю я.

– Ладно. Подожди.

Она печатает что-то на компьютере, и я жду, чувствуя, как бухает в груди сердце.

– Имени не менял, – говорит она. – И в последний раз наблюдался здесь в 1976 году. После этого никаких записей.

Не может быть.

Родители Шабира, видимо, уехали из страны, поменяли фамилию и вернулись как Шабиры, чтобы не осталось никаких записей; а потом, шесть месяцев спустя, родился Ахмед. Гениально.

– Теперь верни брошь, – шепчет Вэл в трубку.

– Скорее всего, она на углу Симмонс-Вэй.

– Что… что это значит?

– Там есть ломбард. Я продала ее, как только сперла.

– Ах ты мелкая вороватая су…

Я вешаю трубку, и на моем лице расплывается улыбка.

Это не может быть совпадением: семья, связанная с предполагаемым наркосиндикатом, меняет фамилию за несколько месяцев до рождения Шабира.

Зачем им менять фамилию, если потом вся его карьера будет построена на том, чтобы разрушить семейный бизнес?

Но он ничего не рушил, так ведь? Аресты были, но статистика осталась прежней.

Ответ – вот он, вертится у меня на языке. Он так соблазнительно близок, что я могу протянуть руку и сорвать его, как спелый плод.

Разве что это облава на конкурентов, чтобы на рынке остался всего один наркосиндикат.

Когда идея окончательно формируется у меня в голове, я едва удерживаюсь от того, чтобы не подпрыгнуть на месте с криком. Никакого парадокса здесь нет – видимо, вся схема была продумана таким образом. Кто заподозрил бы, что член парламента, сражавшийся за ужесточение сроков за ввоз и распространение наркотиков, сам в этом замешан? Господи боже, да Шаббары, наверное, растили его с единственной целью – проникнуть в правительство. Для чего? Чтобы он продвигал жесткие меры против наркотрафика, вытесняя конкурентов и захватывая их территории?

Кто сможет найти лазейку в законодательстве, направленном на ужесточение мер, лучше, чем человек, помогающий его внедрять?

Я снова поднимаю глаза на экран компьютера и открываю вкладку с выступлением Шабира в парламенте. Ахмеда называют будущим Лейбористской партии; Рэдвуд – это просто начало, у Шаббаров большие планы. Ахмед пользовался своей властью, чтобы закрутить гайки в отношении ввоза наркотиков в Лондон, но если бы он стал главой партии, а потом и премьер-министром, то его влияние было бы безграничным.

Он смог бы выдавить каждого из конкурентов по ввозу наркотиков в страну. Шаббары стали бы хранителями наркотрафика на международном уровне.

Я смотрю на историю болезни, а потом снова на экран, перечитывая слова, и жду, когда мое открытие уложится у меня в голове.

Все, что Ахмед Шабир говорил за свою политическую карьеру, было ложью.

Похитители, очевидно, хотели смерти Ахмеда, чтобы защитить свой бизнес, а Зак и Анна просто оказались залогом успешного предприятия: похитив Зака, они обеспечили согласие Анны выполнять их требования. Это произошло бы с любым, кому пришлось бы делать операцию. Естественно, им нужно было, чтобы это была смерть на операционном столе; если бы возникли малейшие подозрения, полиция развязала бы самое масштабное расследование, на которое была бы способна, ведь за происходящим наблюдала бы вся страна. Но он умер во время важной операции, которую проводил опытный хирург, что сняло все подозрения.

У меня в сумке звонит купленный сегодня телефон, но я не решаюсь ответить прямо здесь. Я собираю свои вещи. Я устала и страшно хочу есть, но адреналин заставляет меня прыгать вниз по ступенькам, когда я иду к главному входу. Телефон звонит снова, как только я оказываюсь у дверей.

– Я все выяснила, – говорю я, практически задыхаясь, выходя на улицу и роясь в сумке в поисках сигарет.

Анна молчит в трубку. Мне нравится думать, что я ее удивила, ведь она не думала, что я окажусь такой же умной, как она.

– Нам нельзя говорить об этом по телефону, – наконец откликается она.

– Я купила телефоны, которые нельзя отследить, – отвечаю я, вытаскивая сигарету из пачки. – Надежные.

– Я не буду рисковать. Встретимся в перелеске за моим домом. Не заезжай на Проспект; припаркуйся где-нибудь рядом и дальше иди пешком. Напиши, когда будешь на месте.

Она вешает трубку прежде, чем я успеваю сказать хоть слово.

Я сажусь на скамейку перед библиотекой и закуриваю сигарету, выдыхая злость вместе с дымом.

Почему после всей этой суматохи с неотслеживаемыми телефонами она не хочет ими пользоваться? Может, она боится, что похитители каким-то образом могут его прослушивать? Или она решила, как раньше, что я могу записать разговор?

Анна ни на йоту мне не доверяет.

«Ну и отлично, – думаю я, делая долгий глубокий затяг. – Я тоже ей не доверяю».

Я достаю телефон и пишу сообщение с сигаретой во рту.

Я

Принеси следующую порцию наличных, или я ничего тебе не скажу.

Я несколько минут жду ответа, но ничего не приходит.

Я добираюсь до перелеска и пишу Анне, что пришла.

Вечер теплый. Теплее, чем вчера. Я опускаю руку в сумку, чтобы пощупать конверт с деньгами, который Анна дала мне сегодня утром. Я сказала Дэмиену, что деньги в надежном месте, и так оно и есть. Я буду носить каждое пенни, которое получу от Анны, с собой, постоянно. Я ни за что не оставлю деньги где-нибудь, где их могут найти, особенно учитывая, что Дэмиен или Рик могут наложить на них лапу. Я провожу подушечкой большого пальца по пачке банкнот.

На подъездную дорожку у дома Анны падает полоска света, на которой отпечатан удлиненный женский силуэт. Я вижу ее в дверном проеме и слышу слабый звон ключей, покачивающихся на ветру. Дверь закрывается, и я вглядываюсь в темноту, замечая ее, только когда она оказывается метрах в тридцати от меня, пересекая газон спешными шагами. Я слышу шумное дыхание собаки и замечаю рядом с ней светлую псину.

– Принесла деньги? – спрашиваю я, когда она подходит ближе.

Она машет белым конвертом в темноте.

– Сначала скажи, что тебе известно, – говорит она.

– Нет. В прошлый раз, когда я так сделала, ты дала мне пять штук вместо десяти. Не способствует доверию.

Она вздыхает и передает мне конверт.

– Пять тысяч. Все здесь.

Я достаю из кармана телефон и включаю фонарик, чтобы посветить внутрь конверта и пересчитать банкноты.

– У нас нет на это времени, – резко говорит она.

– У меня времени полно. Это ты торопишься.

Она складывает руки на груди и постукивает ногой, пока я провожу большим пальцем по пачке, пересчитывая себе под нос пятидесятифунтовые купюры.

– Господи, ну ты закончила уже?

Я засовываю конверт в сумку и выключаю фонарик. Свет оставил пятно у меня перед глазами, оно появляется везде, куда бы я ни посмотрела.

– Ну, что ты выяснила?

– Точно не хочешь меня пошмонать сначала? Вдруг на мне прослушка?

– Я дала тебе взятку. Если ты записываешь разговор, ты только что и себя тоже подставила. Теперь рассказывай.

Я достаю из кармана кольцо Рика и прошу ее вытянуть ладонь. Ладонь холодная и мягкая; я представляю себе, как она умасливает ее дорогими кремами перед сном.

– Что это?

– Такое же кольцо, которое было у Шабира перед операцией.

Она колеблется, и я смею предположить, что мне удалось ее впечатлить.

– Включи фонарик.

Я достаю телефон и свечу на кольцо. Она поворачивает его из стороны в сторону, и золото поблескивает в лучах света.

– Я помню его. Змеи что-то означают?

– Символизируют хорошее и плохое начала в каждом из нас. У них, конечно, кое-что перевешивает. – Я забираю у нее кольцо и выключаю свет. – Я знаю, где еще видела этот символ. На окраине города есть склад металлолома с точно таким же логотипом на вывеске.

– И что, Шабир торгует металлоломом? Эта информация вряд ли поможет мне вернуть сына.

– Нет, это прикрытие. Шабир торгует наркотиками.

Даже в темноте я вижу, как изменилось ее лицо. Приятно сбить это самодовольное выражение с ее рожи.

Я рассказываю ей все, что узнала: и то, что отец Шабира сменил фамилию, и то, какое отношение к этому бизнесу имеет мой брат, называю имя Фахим Шаббар.

– Я именно так достала это кольцо. Мой брат на них работает.

– То есть ты там была?

– Сегодня утром.

Она ненадолго замолкает, погрузившись в раздумья. Я не люблю, когда она вот так молчит. Ей всегда удается все повернуть в свою пользу.

– Это по-прежнему не говорит мне, кто эти похитители и где мой сын.

– Нет, но это способ это узнать.

– Что ты имеешь в виду?

– Если мы пойдем к ним и все расскажем, они, может быть, захотят помочь.

Она смеется мне в лицо.

– Ты правда думаешь, что это хорошая идея – прийти к семье Ахмеда Шабира и сообщить, что я его убила? Ах да, мне еще нужна помощь в поисках моего сына, если у вас найдется время.

– Они узнают, что у тебя не было выбора и что ты просто стала инструментом, чтобы сделать это, не вызвав подозрений. Если мы расскажем, почему это произошло и кто на самом деле несет за это ответственность, мы окажем им услугу. Мы должны пойти туда сегодня же.

Она фыркает, но быстро замолкает вновь, обдумывая мои слова.

– Ты можешь попросить своего брата это сделать?

– Чтобы ты не марала руки? Без вариантов. И потом, мой брат не станет ничего делать бесплатно. У тебя найдется еще пятьдесят штук?

Ее молчание говорит мне, что не найдется.

– По-прежнему нет гарантии, что они помогут мне вернуть сына. Слишком большой риск.

– У тебя есть выбор?

Мы обе вздрагиваем от звонка ее телефона. Под деревьями разносится эхо.

– Это они, – говорит она совершенно другим тоном. Обычно она такая самонадеянная, так уверена в каждом своем слове. Но сейчас она по-настоящему испугана. – Ни слова.

Она прикладывает телефон к уху.

– Алло?

Я слышу приглушенное бормотание мужского голоса в трубке. Низкого, резкого голоса.

– Я гуляю с собакой.

Господи. Они правда следят за каждым ее шагом.

Он снова начинает говорить. Даже отсюда я слышу угрозу в его голосе.

– У меня все под контролем, – говорит она. – Я воспользовалась информацией, которую вы мне дали. Детектив больше не будет меня беспоко…

Она замирает на полуслове, сделав резкий вдох. Глаза у меня уже привыкли к темноте, и я могу разглядеть черты ее лица: блеск глаз, отражающих лунный свет, приоткрытые губы. Я слышу всхлип.

– Милый, – говорит она. – Я здесь. Все хорошо.

Собака у ее ног начинает скулить. Я инстинктивно забираю у нее из рук поводок и сажусь на корточки, чтобы погладить и успокоить собаку. Анна поворачивается спиной и проходит несколько шагов, вытирая слезы с лица.

– Я знаю, что тебе страшно, мой милый, я знаю. Но я делаю все, чтобы тебя вернуть. Я тебя люблю, слышишь? Никогда об этом не забывай. Я люблю тебя всем…

Она резко замолкает, и я слышу только шум ветра в ветвях деревьев. Собака скулит и дышит мне в лицо. Я перестала ее гладить, наблюдая за этой сценой.

– Да, – говорит она в трубку. Голос у нее снова такой же, каким она говорила до этого с похитителем. – Я знаю. Я поеду в больницу сегодня, чтобы выяснить что-нибудь о расследовании. Если потребуется, я останусь там на всю ночь.

Он, видимо, что-то говорит, но она молчит почти с минуту.

– Да, – говорит она наконец. – Я знаю, чем рискую.

Она опускает руку и молча кладет телефон в карман, вытирая слезы и шмыгая носом. Я, видимо, надоела собаке, и она теперь смотрит на нее, колотя меня хвостом по коленям.

Когда Анна поворачивается ко мне, слез больше нет, лицо ее снова застывшее и холодное.

– Поедем сегодня, – говорит она равнодушно и забирает у меня из руки поводок.

– Ты говорила со своим сыном?

– Да, – отвечает она ровным тоном. – Они отслеживают мои передвижения, поэтому тебе придется поехать за мной следом в больницу. Поедем оттуда.

– Хорошо, – говорю я мягко и вижу, что она напрягается, уловив малейший признак сочувствия. Я говорю жестче. – Я припарковалась на Стрейт-роуд. Дай мне десять минут, и я поеду за тобой.

Она отрывисто кивает, плотно сжав челюсть, и поворачивается, чтобы уйти.

– Ничего не забыла? – спрашиваю я.

Она останавливается на полпути. Когда она наконец понимает, о чем речь, то стаскивает с пальца кольцо и швыряет его мне под ноги. Она уходит, не произнеся больше ни единого слова, собака радостно подпрыгивает у ее ног.

Я впервые увидела проявление человеческих чувств с ее стороны. Но она в несколько секунд снова закрылась. Замаскировала все своей обычной холодностью.

Я встаю на колени и подбираю кольцо, на котором в лунном свете поблескивает бриллиант. Надеваю его себе на палец. Металл все еще теплый.

Задумываюсь о том, что еще она может прятать, если ей удается скрывать такую боль.

40

Анна

Вторник, 9 апреля 2019 года, 20:09

Я паркуюсь у больницы, кладу телефоны с прослушкой в бардачок и пешком иду к корпусу.

Впервые напрямую иду против приказов похитителей, и меня охватывает такая тревога, что я совершенно теряю самообладание и вздрагиваю от любого звука. Каждый хруст ветки или порыв ветра заставляет меня выкручивать шею в ту сторону в ожидании, что из темноты вот-вот выступят похитители. В конце концов, они не в первый раз будут за мной следить. Я достаю купленный Марго телефон и пишу ей сообщение.

Я

Встретимся за больницей, там же, где и раньше.

Я не могла даже глаз поднять на нее, когда мы расстались у моего дома. Она смотрела на меня с такой жалостью после моего разговора с Заком. Но Марго может не притворяться, что у нее есть душа, она по-прежнему собирается вымогать у меня деньги и забрать мои кольца без малейшего стеснения. В моих глазах она такая же злодейка, как и похитители. Такая же продажная. Такая же черствая.

Я поворачиваю за угол корпуса, осторожно оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что за мной не следят, и пытаюсь выдохнуть из себя весь гнев. Чувствую, как он давит мне на грудь, как отдается в теле, словно пламя. Интересно, что на это сказал бы мой брат-психотерапевт.

Ты злишься на нее, потому что она стала свидетелем твоей слабости, твоей уязвимости. За то, что ты не идеальная, какими нас учила быть мать.

Надо думать, у меня много причин злиться на Марго.

Я дохожу до мусорных баков и стою в темноте, прислушиваясь к тихому свисту ветра. Снова думаю о Заке.

Он был так напуган, когда разговаривал со мной по телефону. Его речь звучала нечетко из-за седативных препаратов, которые они закачивают ему в вены; он, наверное, в ужасе и в замешательстве, просыпается и снова погружается в сон. И вот какие-то незнакомцы держат у его уха телефон с голосом его матери, которая, кажется, находится за тридевять земель. У меня в горле встает ком, когда я представляю себе его на полу среди грязных одеял в какой-то странной холодной комнате, с трубкой капельницы, торчащей из руки.

Я прихожу в себя от шума мотора. На узкой дороге, которая ведет к заднему двору больницы, виден свет фар, и я представляю себе, как похитители поворачивают за угол на темной «Ауди», которая следила за мной тогда. Я задерживаю дыхание, жду, когда увижу модель машины, и слушаю стук собственного сердца в ушах.

Из-за угла выезжает «Ауди».

Сердце у меня подпрыгивает, когда я вижу на капоте четыре кольца, я чувствую, как к горлу подступает желчь, когда машина останавливается у обочины. Пульс колотится в ушах, я вглядываюсь сквозь ветровое стекло.

За рулем Марго.

Я вздыхаю с облегчением, паническая дрожь понемногу отпускает.

– За тобой следили? – спрашиваю я, садясь на пассажирское сиденье. В машине пахнет сигаретами и дешевыми духами.

– Нет, – отвечает она, трогаясь с места и не давая мне пристегнуть ремень. – Все нормально.

Это слишком дорогая машина для того, кто вынужден воровать, чтобы свести концы с концами и носить одну и ту же одежду каждый день. Я бы хотела как можно меньше с ней разговаривать, но любопытство берет верх.

– Ты можешь позволить себе такую машину?

Она выезжает за ворота больницы на дорогу и с такой силой вжимает педаль газа в пол, что меня отбрасывает на спинку сиденья.

– Не могу. Взяла у Шаббаров.

– Они дали тебе машину? Почему?

– Они и ворованными машинами тоже торгуют, – отвечает она. – Мой брат на них работает. Я попросила машину, и он мне ее достал.

Я не подумала о том, какую опасность несет в себе ее связь с Шаббарами. Если ее брат на них работает, а Марго может получить машину, не заплатив ни пенни, может быть, отношения у них лучше, чем она хочет, чтобы я думала.

Может, это ловушка.

– Не думала, что у твоего брата такие хорошие связи.

– Он не знает о том, что Ахмед Шабир связан с Шаббарами, если ты это имеешь в виду, – говорит она. – Мне кажется, немногие знают. Когда я упомянула имя Ахмеда, он и глазом не моргнул. Мой брат любит хвастаться; он бы не упустил такой возможности.

– То есть ты ему рассказала, – говорю я. – О том, что я сделала…

Она некоторое время молчит, явно злясь на то, что себя выдала. Она бросает взгляд на навигатор и сворачивает с основной дороги налево.

– Я сказала ему несколько дней назад, – наконец говорит она. – Если бы он знал о связи Ахмеда с Шаббарами и рассказал своему боссу, что ты сделала, ты бы уже испытала на себе последствия.

Интересно, каково это – так верить в свои убеждения. Слепо доверять собственному суждению. Я не могу и шагу ступить без того, чтобы не засомневаться в себе.

– Ты сказала, он болтун.

– Только если не ждет никакой выгоды.

– Ты хочешь отдать ему часть денег?

– Он думает, что да. Но как только я их от тебя получу, сделаю ноги и деньги унесу с собой.

Если она может предать члена своей семьи, то и глазом не моргнет, прежде чем предать меня.

Визжат тормоза, мы останавливаемся на светофоре, который окрашивает ее лицо в цвет крови. Если бы не замызганность и не моя к ней неприязнь, я бы назвала ее симпатичной. Но как бы она ни пыталась строить из себя крутую, ее выдают глаза. Она просто испуганная маленькая девочка.

– То есть они дают тебе поговорить с Заком? – спрашивает она.

Мне не нравится слышать его имя из ее уст. Она как будто его пачкает. Я отворачиваюсь и смотрю на дорогу.

– Только когда они хотят напомнить мне, что стоит на кону.

Упоминание о нем пробивает мою броню. Я чувствую, как вот-вот выплеснется на поверхность тоска, выползет наружу страх. А потом я вижу свое помолвочное кольцо у нее на пальце. Тоска испаряется от жара моей ярости.

«Не отвлекайся», – говорю я себе, когда светофор переключается на зеленый.

– Откуда мы знаем, что они не убьют меня за то, что я сделала грязную работу за похитителей?

– Мы не знаем, – отвечает она.

После этого ни одна из нас не произносит больше ни слова.

– Приехали, – говорит она, сбрасывая скорость.

Мое сердце качает кровь с такой скоростью, что я слышу ее шум у себя в ушах. Я вытираю ладони о штаны и чувствую волосинки, усеивающие колени, – я, наверное, выдирала их с руки в темноте.

Дорога, по которой она едет, вся в выбоинах – машину бросает вперед и назад, влево-вправо. От качки желчь у меня из желудка устремляется в горло. Я цепляюсь за ручку на двери, пока костяшки не становятся белыми.

У Марго по-прежнему жесткое, равнодушное выражение лица, но глаза у нее расширились, а когда рука тянется к коробке передач, я вижу, что она дрожит. Я молча смотрю, как она сует руку в карман, достает оттуда золотое кольцо и надевает на палец.

Впереди виднеется будка охранника – внутри помещается один человек, над головой у него висит одинокая лампочка. Марго подъезжает к окошку и ставит ногу на тормоз. О стекло окошка бьются мотыльки и другие насекомые. Охранник опускает стекло, и их тела размазываются в зеленые дорожки.

– Я к Джексу, – говорит она, открывая окно. Она говорит решительно и спокойно, но, присмотревшись, я вижу, что выбившиеся из ее хвостика пряди дрожат вместе с остальным телом. При виде этих прядей кожа у меня на голове начинает зудеть.

«Дергай, – говорит голос у меня в голове. – Дергай».

Охранник смотрит на ее правую руку, на которой при свете лампочки в будке блестит кольцо, и кивает. Мы проезжаем дальше, а он поднимает к уху телефон.

– Кто такой Джекс? – спрашиваю я.

– Не знаю. Мой брат так сказал, когда мы приезжали в последний раз.

– Ты знала, что кольцо так сработает?

– Нет, но стоило попробовать.

Неудивительно, что она оказалась там, где оказалась. Кажется, любое решение она принимает с кондачка, не задумываясь о последствиях. От осознания этого наше решение приехать сюда кажется еще более безумным. Я уже собираюсь попросить ее разворачиваться и ехать прочь, как она подъезжает к большому складу. Ржавеющие машины составили одну на другую, и получился забор, окружающий территорию. Дверь склада открывается и бросает длинный прямоугольник света на бугристую землю.

– Это слишком опасно, – говорю я и понимаю, что схватила ее за запястье. – Должен быть другой способ.

Она смотрит мне прямо в глаза и медленно снимает мои пальцы со своей руки.

– Твой сын сейчас у таких людей, как они, Анна.

Желудок у меня проседает от этой мысли.

Как я смею бояться, когда он проходит через нечто гораздо худшее? Я не позволю ей оказаться храбрее меня.

Я молча киваю и берусь за ручку двери.

Вечерний воздух прохладный и неподвижный. Битые машины блестят из-за ливня, под который мы попали по дороге сюда, и дождевая вода капает с одной машины на другую, сливаясь в высокий хор плещущих звуков. Трое стоят перед зданием, освещенные сзади ярким светом, который превращает их в темные силуэты без лиц. Марго захлопывает дверцу машины и идет к ним. Я следую за ней на шаг позади.

– Джекс? – спрашивает она.

Человек посередине кивает. Теперь мы подошли ближе, и я могу их рассмотреть: у Джекса волосы чернее ночи и темные, непроницаемые глаза.

– Нам нужно поговорить с Фахимом.

– Если какая-то проблема с машиной, вам надо разбираться со мной.

– Дело не в машине, – говорит она. – Это касается Ахмеда.

Глаза у него едва заметно расширяются, но только на долю секунды.

– Кого?

– Вы правда хотите, чтобы я сказала это вслух на глазах у этих ребят? – Она кивает на того, что стоит справа. – Мой брат на вас работает и не имеет понятия о том, кто он такой… ну, то есть кто он на самом деле такой. Полагаю, здесь не всех в это посвящают?

Я смотрю то на Марго, то на Джекса и вижу, как у двух других мужчин залегли на лбу складки от замешательства. Марго выглядит очень уверенно, но когда я бросаю взгляд ей за спину, где она держит руки, то вижу, что она нервно выкручивает на пальце золотое кольцо.

– Идите внутрь и закройте дверь, – говорит Джекс мужчинам рядом с собой.

Несмотря на растерянность, написанную на их лицах, они молча кивают и поворачиваются к двери. Дверь закрывается за ними, и мы втроем остаемся стоять в темноте.

– Говори, – произносит он.

Без тех двоих он кажется выше. Теперь я вижу, какие длинные у него руки, насколько широки плечи.

– Смерть Ахмеда не была случайностью, – говорит Марго.

Он окидывает ее взглядом сверху вниз, потом смотрит на меня. Мы, наверное, странная пара.

– Докажи, – говорит он.

Она поднимает руку и показывает себе за плечо.

Показывает на меня.

– Это хирург, она его убила.

Меня пронизывает страх. Он смотрит мне прямо в глаза, и у меня начинают дрожать ноги.

– Но вам нужна не она, – говорит Марго. – Один из ваших конкурентов похитил ее сына. Если бы она не сделала этого, они бы убили его. Кровь Ахмеда на их руках, не на ее. Она была просто способом сделать так, чтобы их не поймали.

Он по-прежнему смотрит на меня, и в его взгляде пульсирует ненависть.

– Ждите здесь, – говорит он.

Он ударяет по двери кулаком и заходит внутрь, как только дверь открывается.

– Следите за ними, – говорит он и исчезает из вида.

Двое мужчин выступают вперед и нависают над нами.

Я не могу думать. Я не могу дышать. Я стою, прикованная к месту, перед этими людьми, надеясь, что ноги перестанут трястись и я смогу побежать. Марго тоже молчит. Я бы хотела, чтобы она на меня взглянула, уверила меня в том, что ее безумный план сработает, но она смотрит прямо перед собой и крутит за спиной кольцо.

Внутри склада раздаются шаги. Шаги множества ног. Тяжелые ботинки стучат по чему-то металлическому, кажется лестнице. Все громче, и громче, и громче, пока не заглушают стук моего сердца.

Дверь открывается, двое отступают в сторону.

На пороге появляются четверо мужчин, у них на головах балаклавы, скрывающие лица.

Они направляются прямо ко мне.

– Что вы делаете? – спрашивает Марго.

Но я уже больше ее не вижу. Они окружают меня, хватая за запястья, за плечи и за шею. Меня так быстро поворачивают, что волосы хлестко падают мне на лицо. Во двор заезжает черный джип. Когда на голову мне надевают черный мешок, я не могу удержаться и кричу.

– Вам нужна не она! – слышу я крик Марго. – Эй! Вам нужна не…

Внезапно ее голос обрывается. Теперь я слышу только собственное дыхание под мешком, чувствую, как ноги у меня чертят по земле. Я добираюсь до машины и спотыкаюсь, ударившись голенью о ступеньку.

Я не могу дышать.

– Вставай, – резко командует мужской голос мне в ухо.

Я слепо выставляю вперед руки, чувствуя на себе их прикосновения, когда они запихивают меня в машину. Двое залезают вместе со мной и сдавливают меня своими телами.

Дверь машины закрывается. Заводится мотор.

В полной тишине меня увозят прочь.

41

Рэйчел

Вторник, 9 апреля 2019 года, 20:34

Все в офисе шепчутся. Шепчутся обо мне.

Сначала я думала, что у меня паранойя. Что я принимаю совершенно обычные взгляды за любопытные, что слишком чувствительно отношусь к тому, что разговоры стихают, как только я захожу в комнату. Но потом я услышала свое имя в туалете. А потом имя Джейми.

Конати совсем помешалась на ребенке, да? Как будто она не видела эту женщину в колодце своими глазами. Господи, это ведь убийство!

Абсолютно. Как будто она этого незнакомого ребенка принимает за Джейми. Это даже грустно. Ты прочитала статью, которую я тебе отправила?

Да, ужасно то, что с ним случилось. Но если она не может об этом забыть, ей не стоит заниматься такой работой, правда ведь?

Один из голосов принадлежал сержанту Слэйтер, из моей собственной команды. Обе они незадолго до этого пожелали мне доброй ночи, собираясь домой, наклеив на лица неестественные улыбки.

Сейчас в офисе никого, что, с одной стороны, прекрасно, но с другой – тяжело. Я могу работать без наблюдения со стороны начальства и могу сходить в туалет или налить себе кофе, не чувствуя себя изгоем в собственной команде. Но в тишине мой мозг начинает работать на пределе своих возможностей, и рано или поздно закрадываются сомнения.

Что, если они правы?

Я никогда раньше не сомневалась в своих решениях. Когда интуиция что-то мне подсказывала, я всегда этому следовала. Но как только пропал Джейми, я сразу же начала сомневаться в себе как в матери. Хорошие матери не теряют своих детей. Хорошие матери не перестают их искать, даже если весь мир устает от этой истории и забывает про нее. Сомнения пустили корни во всех сферах моей жизни. Но одно я знаю точно: если я сейчас же не найду серьезную зацепку, дело станет висяком.

У нас нет места преступления. Нет оружия. Нет подозреваемых. Пола Уильямс была обычной представительницей среднего класса, которая наслаждалась пенсией, пока однажды ее не схватили на улице, а потом не нашли мертвой в колодце. Для ее убийства нет очевидных мотивов: никаких необычных звонков или странной активности на банковском счету, чтобы можно было предположить вымогание денег или финансовые проблемы, никаких новых друзей с тайными мотивами, никаких ссор или неприязни между соседями. У нее не было романтических отношений, за которые можно было бы зацепиться, или коллег, в которых можно было бы усомниться. На теле не было следов изнасилования. Единственное, с чем я могу связать ее убийство, – это мальчик.

Я тяжело вздыхаю, и мое дыхание ворошит бумаги на столе. Я почти не сплю, а когда все-таки засыпаю, то мне снится, что я снова на том пляже, бегаю кругами и спрашиваю прохожих, не видели ли они моего сына. Работа меня отвлекает и дает мне повод просыпаться по утрам, но из-за работы сны у меня становятся всё тревожнее. Порочный круг, который мне не удается разорвать.

Из папки с делом торчит фотография тела Полы. Я вытягиваю ее за край и рассматриваю лицо, которое когда-то было красивым, а теперь испорчено беззубыми деснами, раной от выстрела посреди лба, случайным куском черепа, запутавшимся в волосах.

Такое разрушение позади себя оставляют только организованные преступные группировки, которые знакомы с нашими методами работы. Обычно их деятельность подпадает под две категории: торговля наркотиками и сексуальная эксплуатация.

Полиция подозревает, что мой Джейми стал жертвой последнего.

У меня на глаза набегают слезы. Я прижимаю пальцы к векам как можно сильнее.

С тех пор как я увидела этого мальчика на записи, меня преследует его прыгучая походка, то, как он держал Полу за руку, когда они шли из школы. От одной мысли о том, что кто-то может захотеть причинить вред такому невинному, такому неиспорченному мальчику, у меня желчь поднимается по горлу. Как бы сильно я ни зажимала себе веки, я чувствую, что слезы сочатся у меня из глаз и струятся по носогубным складкам. Все, что я почувствовала, когда пропал Джейми, снова устремляется на поверхность.

– Мэм?

Я подпрыгиваю на стуле и поворачиваю голову к двери. На пороге стоит сержант Райан.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, яростно стирая следы слез с лица. – Я думала, ты пошел домой.

– Я подумал, что могу немного задержаться, – говорит он. – Помочь с тем, о чем вы меня попросили.

Если он принес плохие новости, я не знаю, смогу ли я их перенести. Я напрягаюсь, выпрямляю спину, готовлюсь к удару.

– И?

Он достает из-за спины руку и протягивает мне папку.

Я открываю папку с колотящимся сердцем.

– Думаю, можно сказать, что вы были правы насчет мальчика.

42

Анна

Вторник, 9 апреля 2019 года, 20:45

Мы едем уже минут двадцать, но до сих пор никто не произнес ни слова.

Я не могу дышать. Ощущение такое, что легкие у меня надулись и не могут выпустить воздух, душат меня моим собственным дыханием. Кто-то надел мне пластиковую ленту на запястья, когда мы выезжали со склада; она такая тугая, что я чувствую, как бьется в пальцах пульс. Но обо всем этом я думаю в последнюю очередь.

Зака, наверное, увезли точно так же, с мешком на голове и связанными руками. Я представляю себе, как пластик врезается в его красивую нежную кожу, слышу, как он всхлипывает от ужаса под мешком. Ему, наверное, было так страшно.

Если я умру, никто не узнает, что стало с Заком. Единственная, кто знает, – это Марго. Но что, если они убьют и ее?

Мое лицо скрыто мешком, и я могу позволить слезам свободно течь, пока они не начинают капать у меня с подбородка. Я не могу перестать думать о том, что Зак испытывал такой же ужас.

Они никогда его не найдут. Никто не будет знать, где искать. Если меня убьют, а Марго сбежит, никто не узнает, что с нами случилось.

Машина замедляет ход, я слышу хруст гравия под колесами. Вдохи мои становятся короче, воздух под мешком нагревается.

Скрипят тормоза, мы останавливаемся. Открываются и закрываются двери, джип покачивается под весом тел. Мне на руку опускается чья-то ладонь, и по телу проходит дрожь ужаса.

– Вылезай, – произносит мужской голос.

Я боком проползаю по сиденьям и, ударившись головой, вслепую ступаю на гравий. Ночной ветерок прижимает мешок к моему лицу. Слезы на моих щеках становятся холодными.

– Иди.

Меня ведут по гравию, я слышу хруст у себя под ногами. Эти люди говорят на языке, которого я не понимаю. Гравий сменяется травой, мокрой от росы. Сердце у меня колотится сильнее, быстрее, я почти чувствую его металлический привкус во рту.

Что, если Марго ошиблась и эти люди связаны с похитителями Зака? Что, если я сама себя привела в ловушку?

Я поскальзываюсь на мокрой траве, и рука впивается мне в предплечье еще глубже и рывком ставит меня на ноги. Может, они ведут меня на середину поляны и в любую секунду могут поставить на колени и приставить пистолет к затылку.

– По… пожалуйста. – Меня обуревает страх. Я делаю глубокий вдох и закашливаюсь от этого. – Не убивайте меня. Мой сын…

– Тихо.

– Пожалуйста.

Меня прерывает громкий удар по металлу, меня останавливают. Место на руке, где он меня держит, теперь горит, как в детстве, когда Джефф делал мне «крапивку». Ноги мои трясутся и совершенно бесполезны.

Отодвигается и щелкает металлическая задвижка, за этим слышится звук двери, скрипящей на петлях.

– Вперед.

Я, спотыкаясь, захожу внутрь, бессмысленно растопырив пальцы под связанными запястьями. За моей спиной захлопывается дверь. Этот звук отдается в комнате эхом и подпитывает мою нервозность.

Во рту у меня так сухо, что щеки изнутри прилипают к зубам. Ко мне с обеих сторон приближаются шаги. Я стою молча, сотрясаясь всем телом, и слышу только свои отрывистые панические вдохи и выдохи под мешком.

Внезапно меня жестко толкают в грудь, и я падаю назад с громким вскриком. Стул не дает мне упасть на пол.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Они не оставили мне выбора. Мой сын…

У меня с головы срывают мешок, и меня ослепляет яркий белый свет. Я неистово моргаю и вижу четверых в масках, которые стоят парами по обеим сторонам металлической двери, закрытой на массивные засовы.

Я тревожно окидываю взглядом комнату. Темно-серый цементный пол и стены, на потолке у меня над головой висит одинокая лампочка, покачиваясь оттого, что кто-то из них задел провод. В такой комнате, как я себе представляю, лежит, замерзший и одинокий, Зак.

Боже мой, что, если они правда работают с похитителями и это та самая комната, где держат Зака? Я нарушила одно из их требований, рассказав все Марго, и сейчас они заставят меня за это поплатиться.

Открывается дверь.

В комнату входит человек. У него тоже на голове балаклава, он одет в иссиня-черный костюм, но он возвышается над остальными. Мужчина идет ко мне и останавливается, едва не касаясь моих коленей. Я чувствую его дыхание у себя на лице, горячее и резкое. За маской мне видно только темно-карие глаза и смуглую кожу в вырезе рубашки. У меня появляется ощущение, что я уже видела когда-то эти глаза, и постепенно приходит осознание, кого они мне напоминают.

Это Фахим Шаббар.

Я убила его племянника.

Я приоткрываю губы и, собравшись с духом, начинаю, запинаясь, говорить.

– Я не хотела этого делать, – говорю я в отчаянии. – Но они сказали, что убьют моего сына, если я этого не сделаю. Он все еще у них. Его зовут Зак. Ему восемь лет.

Я опускаю взгляд на колени, заливаясь слезами, и вскрикиваю, когда он хватает меня за подбородок и заставляет поднять на него глаза.

– Кто «они»?

– Я не знаю, – заикаюсь я. – Они ничего мне не сказали.

Он еще сильнее сжимает мне подбородок. Я съеживаюсь под его яростным взглядом, полным ненависти.

– Опиши их.

Я пытаюсь вспомнить день, когда приехала домой и обнаружила их у себя в гостиной, но меня как будто ударили по затылку. Все спуталось. Я закрываю глаза и пытаюсь представить себе эту сцену.

– Человек, который говорил за всех… Он белый, ему около сорока лет, темные волосы с проседью на висках. У него голубые глаза, он говорил с акцентом. Они все говорили с акцентом. Типаж восточноевропейский, но я не знаю точно, из какой страны. У них были татуировки.

Фахим смотрит через плечо и говорит что-то остальным на своем родном языке.

– Вы знаете, о ком я говорю?

– Да.

Сердце у меня замирает.

– У них мой сын! Я сделаю все что угодно, чтобы его верну…

– Откуда ты знаешь, кто я? – спрашивает он. Я чувствую его пульс у себя на подбородке. Спокойный, размеренный стук.

– Я пыталась узнать, кто мои похитители, чтобы найти сына, но для этого мы должны были выяснить, зачем им понадобилась смерть Ахмеда. Я никому не скажу, кто вы и чем занимаетесь. Я просто хочу вернуть сына.

– Мы. Ты и та девчонка Барнс?

Я отчаянно киваю.

– Она видела, что я сделала, и теперь шантажирует меня. Она хочет забрать даже мои обручальные кольца. Я сказала ей, что отдам деньги, только когда она поможет мне и моему сыну.

Он смотрит на мое обручальное кольцо, спокойно кивает и медленно отпускает мое лицо. Мгновение проходит в тишине.

– Убейте ее.

Он поворачивается к двери, а один из людей в балаклаве идет ко мне, доставая на ходу пистолет.

– Нет, нет, нет! Моего сына никогда не найдут!

Фахим открывает дверь, чтобы уйти, а человек в маске подходит и передергивает затвор. Я слышу, как патрон опускается в ствол.

– Я сделаю все что угодно! Пожалуйста!

Холодный металлический ствол прижимается к моему лбу. Я ощущаю страх физически, он захлестывает мое тело, как водный поток. У меня по лицу катятся слезы, я рыдаю, не сдерживаясь, лицо у меня перекошено от ужаса, с губ течет слюна. Я выкрикиваю первый аргумент, который приходит в голову.

– Я могу быть вам полезна! Заболевание Ахмеда было наследственным!

Я замечаю, как напрягся палец, лежащий на курке, и плотно зажмуриваю глаза.

– Стой.

Я сижу, тяжело дыша и зажмурив глаза, слушая, как бешено колотится пульс в ушах. Я чувствую, как опускается пистолет, слышу приближающиеся шаги. Рука хватает меня за подбородок, и я распахиваю глаза.

– Что ты сказала?

Он смотрит на меня с жестоким интересом. Его глаза бродят по моему лицу, губы сжаты в усмешке. Я смотрю на него в отчаянии, мои слезы увлажняют ему руку.

Это мой единственный шанс.

– Болезнь Ахмеда была наследственной. Если у вас или у членов вашей семьи были какие-то симптомы, но вы не могли обратиться за помощью в медицинские учреждения, потому что вы преступ… – я прерываю сама себя, моргаю, чтобы смахнуть слезы, – из-за того, чем вы занимаетесь… я могу вам помочь.

– Как помочь? – нетерпеливо спрашивает он.

Он смотрит на меня напряженно, не моргая, пронизывая меня взглядом.

– Лекарствами. Операцией. Что бы ни потребовалось, я найду способ это сделать.

Я смотрю на него с мольбой, мои глаза блуждают по тому, что на его лице не скрыто маской. Ресницы у него длинные и густые, у Ахмеда были такие же.

– Я сделаю все, чтобы вернуть сына. Я никому не скажу, кто вы. Я не смогла бы рассказать, даже если бы захотела. Я бы себя выдала. Я просто хочу спасти сына.

Он смотрит на меня некоторое время, заглядывая мне в глаза, изучая мое лицо, мои дрожащие губы.

– Пожалуйста…

Он медленно отпускает мой подбородок. Я чувствую, как там, где давили его пальцы, восстанавливается кровообращение.

– Иди за мной, – говорит он и направляется к двери у меня за спиной.

Я сижу, дрожа, на стуле, осознавая, что едва избежала смерти, а потом заставляю себя встать. Ноги у меня подгибаются под моим собственным весом, а в глазах плавают искры.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, заикаясь и медленно поворачиваясь к двери.

Он щелкает пальцами одному из подручных.

– К пациенту.

Сзади мне на голову снова набрасывают мешок.

Мы, видимо, были в пристройке, потому что снова идем по траве к другой двери под моросящим дождем и холодным ветром. Меня заводят внутрь, ботинки у меня скрипят по деревянному полу, люди, которые меня привели, не отходят ни на шаг.

Фахим берет меня за связанные запястья и кладет мои руки на перила. Я осторожно поднимаюсь по лестнице, дрожа с головы до пят.

Просто делай, как они говорят. Делай все, чтобы выбраться отсюда. От этого зависит жизнь Зака.

Я добираюсь до конца лестницы и иду за Фахимом. Он держит меня за связанные запястья и ведет по длинному коридору. Пятнадцать шагов спустя он останавливается и стучит в какую-то дверь. Люди в масках стоят так близко, что я чувствую дыхание одного из них сквозь мешок у меня на затылке. Я слышу, как Фахим снова щелкает пальцами. Кто-то берет меня за запястья, чувствую прикосновение холодного металла и как с щелчком разрезают пластиковую ленту. В мои ладони снова начинает поступать кровь.

Со скрипом открывается дверь.

– Заходи, но не снимай мешок, пока я не скажу.

Я вслепую захожу в комнату, прижав руки к бокам. В воздухе стоит металлический запах, как в больнице. Слышу треск огня и какой-то шипящий звук.

– Сними мешок.

Медленно поднимаю руки и стаскиваю его с головы.

Я в спальне. Потолки в три раза выше моего роста, стены обшиты деревом, перед камином стоят два массивных кресла. Высокие окна задернуты длинными тяжелыми шторами.

Я стою у изножья кровати пациента.

Он примерно моего возраста и смертельно болен. У него болезненно-серая кожа, грудь вздымается и опускается в такт хриплому дыханию под кислородной маской – это и есть источник шипящего звука. Он молча смотрит на меня.

– Другой мой племянник, – говорит Фахим. – Двоюродный брат Ахмеда. Он объявлен в розыск. Если бы он переступил порог больницы, то после операции проснулся бы в наручниках.

Возле него стоит женщина и боязливо смотрит на меня. Ее лицо тоже скрыто балаклавой, но я вижу длинные черные волосы, которые падают ей за спину, и красивые темные глаза в прорезях маски.

– Это его медсестра, – говорит Фахим.

Он молча кивает мне и передает папку.

– Я вела записи, надеюсь, они помогут.

Она разговаривает со мной холодно, и я замечаю, что она держит пациента за руку, а на пальце у нее поблескивает большое бриллиантовое кольцо. Это, наверное, его жена.

– Садись, – говорит Фахим. – И читай.

Я сажусь в кресло, которое стоит ближе к огню, дрожа от холода – моя одежда промокла от дождя, – и открываю папку трясущимися руками.

Записи велись мелким неразборчивым почерком, но после стольких лет работы в медицине я привыкла и читаю так быстро, как только могу, понимая, что за мной наблюдают. Я делаю то, что умею лучше всего, и это придает мне приятной уверенности, я могу сосредоточиться на текущей задаче. Они дают пациенту по меньшей мере двенадцать разных лекарств, но этого не хватит, чтобы и дальше поддерживать в нем жизнь.

– Как долго он уже прикован к постели? – спрашиваю я медсестру.

– Девять месяцев, – отвечает она. – Ему не хватало воздуха, он терял координацию.

– Он падал в обмороки?

Она кивает, стоя возле его кровати.

– Здесь написано, что вы смогли сделать ангиограмму.

Она снова кивает и открывает дверцу маленького шкафа рядом с кроватью. Потом идет через комнату ко мне и отдает рентгеновский снимок.

Я держу его, освещая светом камина, и вижу, что все четыре главные коронарные артерии закрыты, но даже этого было бы недостаточно, чтобы он оказался настолько слаб.

– Ее делали давно?

– Прошлой весной.

Это означает, что ситуация значительно ухудшилась всего за один год. Я подхожу к его кровати и возвращаю снимок, заметив, что у нее на шее висит стетоскоп.

– Можно?

Она прослеживает направление моего взгляда и снимает с шеи стетоскоп. Пациент окидывает меня взглядом.

– Я могу послушать сердце? – спрашиваю я.

Он быстро моргает два раза.

– Это означает «да», – говорит она.

– Ему не хватает дыхания, чтобы говорить?

– Сегодня плохой день. Бывает лучше, бывает хуже.

Я вставляю стетоскоп себе в уши и слушаю грудную клетку пациента. Его сердце бьется слишком быстро для человека, который лежит в кровати. Такой сердечный ритм можно ожидать от того, кто только что пробежал марафон. Я прикладываю пальцы к его шее.

– Прошу прощения, у меня холодные руки, – говорю я с легкой улыбкой. Это мой обычный способ расслабить пациента, но он ничего не отвечает. Я слушаю его сердце в течение минуты, отключившись от тиканья часов на стене, дождя, барабанящего по стеклам, обжигающего взгляда Фахима. Я насчитываю сто тридцать ударов, не считая тех, что выбиваются из ритма.

– Состояние плохое. Операция нужна как можно скорее.

Фахим кладет мне руку на поясницу и увлекает за собой к камину. Я с бьющимся сердцем подхожу к одному из кресел и сажусь напротив него. В его глазах отражаются языки пламени.

– Ты можешь его спасти?

– Да, при наличии нужного оборудования и помощников.

Он смотрит на меня долгим взглядом, я замечаю на его лице вспышки гнева, проблески сомнений.

– Я не… стану повторять того, что сделала.

Он не отводит напряженного взгляда, и я против своей воли сжимаюсь в кресле.

– Почему я должен тебе доверять? – наконец спрашивает он.

– А почему я должна доверять вам? Вы можете взять и убить меня сразу после операции.

Он молча кивает, как будто такая мысль приходила ему в голову, и у меня обрывается что-то в животе. Ужасно думать, как мало значит для него моя жизнь. Он мог бы убить меня не задумываясь.

– Я могу спасти вашего племянника, мистер Шаббар. Но только если вы спасете моего сына.

– Вот как, мы теперь торгуемся? – отвечает он, и по его губам расползается усмешка. – А я-то думал, что ты будешь делать ему операцию, чтобы я не пустил тебе пулю в лоб.

Я вспоминаю прикосновение холодного металла ко лбу и с усилием сглатываю.

– Мой сын – это все, что меня заботит.

Он смотрит на меня некоторое время. Я слышу тиканье часов на стене и медленное шипение кислородного баллона, наполняющего воздухом легкие пациента.

– Хорошо, – в конце концов говорит он. – Сделай операцию, и мы найдем твоего сына.

Сердце у меня подпрыгивает. Я открываю рот, чтобы поблагодарить его, но он снова начинает говорить.

– Ты понимаешь, что будет с тобой и твоим сыном, если мой племянник умрет?

Он нас убьет.

Я молча киваю, понимая, что сейчас просто обменяла одну угрозу на другую.

Но так, по крайней мере, у нас с Заком есть шанс.

– У кого Зак? – спрашиваю я. – Кто с нами это сделал?

– Это наши конкуренты, Волковы. Влияние Ахмеда помогло нашему бизнесу, но ударило по ним. Это их ответ, они явно рассчитывали, что, использовав тебя, выйдут сухими из воды.

То есть мы с Заком для них не более чем способ сравнять счет?

– Когда вы сможете его спасти? Он в опасности, он еще такой маленький… Он так напуган…

– Зависит от операции, – прерывает меня он. – Чем скорее ты ее проведешь, тем скорее получишь сына. Так что все в твоих руках.

Я беспомощно смотрю на него, пытаясь придумать выход из тупика, в который сама себя загнала. Я не могу провести стихийную операцию вне графика, особенно не оставив отметок об этом. Мне нужны операционная, команда, препараты. Я даже не должна появляться на территории больницы, мое присутствие там уже будет тревожным сигналом.

Фахим смотрит на меня в ожидании. Я бросаю нервный взгляд в сторону пациента и пытаюсь отговорить себя от того, что собираюсь сделать. Повторяю про себя то, что твердила себе, прежде чем оказалась в этой комнате.

Делай все, что они скажут. Все что угодно, лишь бы выбраться отсюда. От этого зависит жизнь Зака.

– Сегодня, – вырывается у меня. – Мы сделаем это сегодня.

Медсестра быстро поднимается с места и говорит что-то на незнакомом мне языке. Фахим поднимает руку, заставляя ее замолчать и не отрывая от меня взгляда.

– Ваш племянник уже находится в большой опасности, – говорю я как можно более авторитетным тоном. – Ему не прожить в таком состоянии дольше недели. Операцию нужно было провести давно. Чем быстрее мы это сделаем, тем выше шансы, что он выживет.

И тем быстрее я получу назад своего сына.

Он смотрит на меня мучительно долгим взглядом, и я не отвожу глаз, стараясь не сломаться под таким давлением.

Медсестра снова начинает говорить, глядя Фахиму в спину.

– Нам придется ей доверять, – говорит он по-английски. – Она наша единственная надежда.

Мне на глаза набегают слезы облегчения.

Я представляю себе, что, когда все это закончится, Зак вернется домой. Я не знаю, как я собираюсь это сделать, но, как только завершится операция, Шаббары разберутся с похитителями, все они исчезнут из наших жизней, а инспектор Конати отстанет от меня, увидев, что Зак в безопасности. Мне останется только надеяться, что расследование в больнице закончится в мою пользу. Но вдруг меня начинает снедать еще одно сомнение. Осталось решить один вопрос.

– Есть еще кое-что, – говорю я и бросаю взгляд на медсестру, стоящую у кровати. – Но мы должны обсудить это без свидетелей.

Фахим поворачивается к женщине и говорит ей что-то на своем родном языке. Она бросает на меня неприязненный взгляд и безмолвно выходит из комнаты.

Только когда дверь за ней закрывается и мы остаемся одни в комнате, где спит пациент, я могу заговорить.

43

Марго

Вторник, 9 апреля 2019 года, 22:30

Я стою перед этими людьми в темноте и дрожу, чувствуя, как до сих пор жжет щеку: Джекс ударил меня, чтобы я замолчала. Я довольно сильно упала и ободрала щеку об асфальт. Падение пришлось на локоть; завтра он будет иссиня-черного цвета.

Они не спускают с меня глаз.

Прошло уже, наверное, часа два с тех пор, как забрали Анну. Сначала я решила, что они увезли ее, чтобы убить, и уже представляла себе каждый из способов, которым она умерла, дрожа на холоде и думая о том, когда они наконец убьют и меня тоже. Но по мере того как шло время и моя паника стихала, я начинала понимать, что если бы им нужно было от нее избавиться, то они вряд ли оставили бы меня стоять здесь. Они бы и со мной разобрались. Но мы все ждем.

Мне нужно в туалет, в горле у меня сухо, как в пустыне. Около часа назад я спросила, можно ли мне сесть в машину, чтобы не мерзнуть, но они просто продолжали молча на меня смотреть. И с тех пор я стою, дрожа и выкуривая одну сигарету за другой, – земля вокруг моих ног уже усеяна бычками.

Я слышу рев мотора за спиной и оборачиваюсь. На дороге подпрыгивают на ухабах два луча от фар.

Это она. Они привезли ее обратно. Или, может быть, уже ее убили и едут за мной.

Машина доезжает до конца дороги, резко сворачивает влево, как будто должна объехать здание, и внезапно останавливается. Сердце у меня падает. Это не та машина, на которой увезли Анну, это «Порш-Кайман» с прошлогодними номерами. Тоже краденый.

Из машины вылезают Дэмиен и Рик.

Вот черт.

– Ты что здесь делаешь? – спрашивает Дэмиен, направляясь ко мне. Рик быстро идет за ним следом.

– Эй, – говорит Дэмиен, приблизившись. – Я тебе вопрос задал.

Его глаза едва не вылезают из орбит от злости. Он замечает синяк у меня на щеке и сразу же оборачивается к одному из моих охранников.

– Ты это сделал?

– Джекс, – говорит тот, что стоит слева. – Она мешала.

Он снова смотрит на меня, трясясь от ярости.

– Что значит «мешала»?

– Долго объяснять, – отвечаю я.

Он хватает меня за руки.

– Я тебе говорил сюда не возвращаться.

Его лицо так близко, что мне видно, насколько расширены у него зрачки и что из ноздрей торчит что-то белое. Я смотрю на Рика – он так же взвинчен.

– Не на него смотри, – встряхивает меня Дэмиен, – а на меня. Что ты здесь делаешь?

– Эй! – говорит Рик, поднимая в воздух мою руку. – Это мое кольцо!

Я отдергиваю руку и вздрагиваю, когда Дэмиен снова орет, обдавая меня горячим дыханием.

– Объясняй давай. Сейчас же.

Нам в глаза ударяет белый яркий свет. Мы оба щуримся и оборачиваемся на другую машину, которая заезжает на свалку. Когда мотор глохнет и выключаются фары, я ее узнаю.

Это машина, на которой увезли Анну.

Двери быстро открываются одна за другой, и из машины вылезают люди в масках. Я надеюсь увидеть следующей голову Анны, и каждый раз, когда этого не происходит, сердце у меня падает.

Господи, они и правда ее убили. Они бросили где-то ее мертвое тело, оставили гнить.

Из машины вылезает еще одна фигура. Слишком темно, чтобы разглядеть, и поначалу мне кажется, что это очередной человек в маске, но потом я понимаю, что на голове у него не балаклава, как у остальных, а мешок. Мешок стаскивают с головы, и в темноте показываются светлые волосы Анны.

Я вырываюсь из рук Дэмиена и бегу к ней навстречу. Она кажется странно спокойной, но на лице у нее застыла смертельная бледность. Люди в масках молча проходят мимо меня.

– Ты в порядке?

Я рассматриваю ее, ожидая найти кровь и синяки, но, кажется, ее не тронули. Она молча кивает и бросает взгляд на мою щеку.

– Нам надо идти, – говорит она быстро и поворачивается, не произнеся больше ни слова.

– Подожди, подожди минутку. Что случилось? Я думала…

Я оглядываюсь через плечо. Дэмиен и Рик смотрят на меня в ужасе.

– Марго, – резко произносит Анна. Она стоит возле моей машины и ждет, когда я ее открою.

Я бросаю еще один взгляд на Дэмиена и вижу, насколько он зол на меня за то, что я сюда приехала. Мне нужно попробовать поговорить с ним, объяснить, что это было необходимо, чтобы получить деньги, но я чувствую нетерпение Анны. Я не могу позволить себе отпустить ее одну.

Я возвращаюсь к машине, не оглядываясь, даже когда Дэмиен окликает меня по имени.

– Так что случилось? – спрашиваю я, когда мы садимся в машину. – Они тебя не тронули?

Я завожу мотор и разворачиваюсь. Она не произносит ни слова, пока мы не проезжаем ухабистую дорогу наполовину.

– Со мной все нормально.

– Чего они хотели?

Она смотрит в окно, как будто не слышала моего вопроса. Я доезжаю до конца проселочной дороги и сворачиваю на шоссе, чувствуя исходящий от нее запах свежего пота. Она нервно постукивает ногой по полу.

– Анна, – серьезно говорю я. – Чего они хотели?

– Они вернут мне моего сына, – говорит она на удивление спокойно. – Но для начала мы должны кое-что сделать.

– Хорошо, это же отлично… – осторожно говорю я. Это ее странное состояние заставляет меня нервничать. – Что мы должны сделать?

Она снова погружается в молчание и смотрит вдаль. Как будто она под кайфом или что-то такое. Что бы с ней там ни случилось, она все еще не может от этого отойти.

– У Ахмеда Шабира был двоюродный брат, – наконец говорит она. – Ему нужна наша помощь.

Нужна наша помощь? К чему, черт побери, она клонит?

– То есть ему нужна операция? – спрашиваю я.

– Да.

– Ну и что в этом сложного? Ты каждый день делаешь шунтирование. Просто вставь его в расписание и…

– Его нельзя вставить в расписание, – прерывает она меня и смотрит мне прямо в глаза. – И операция должна быть сегодня.

– Стоп, стоп, стоп… Что?

Я смеюсь оттого, насколько нелепо это звучит, и смотрю на дорогу. Но она не смеется вместе со мной.

– Ну и как мы должны это сделать? У нас нет анестезиолога, перфузиолога… никого нет. Мы не можем провести операцию на сердце вдвоем.

– Придется найти способ, – отвечает она ровным тоном.

– Слушай, я все понимаю, ты хочешь, чтобы тебе вернули сына, но ты явно это не продумала как следует. Как мы проведем операцию на сердце, чтобы никто в больнице об этом не узнал?

– Никто не знал про Ахмеда Шабира. Мы сделаем то же самое: проведем через заднюю дверь больницы, закроем отделение на генеральную уборку, заблокируем операционную в расписании, чтобы никто не смог ею воспользоваться. Мы справимся.

Я не знаю, действительно ли она верит в то, что говорит, или пытается убедить себя и меня одновременно. В любом случае она произносит безумные вещи. Она даже выглядит сейчас как безумная: зрачки расширились от шока, руки на коленях трясутся.

– Да что ты? А анализы? Кровь, ЭКГ, рентген, эхо, дуплексное сканирование и так далее и так далее. Если хоть что-то из этого сделаешь, администрация сможет нас отследить, а если нет, мы вообще не будем знать, с чем столкнемся во время операции. Твой гениальный план состоит в том, чтобы действовать вслепую?

– Если придется, то да!

Я съезжаю на обочину и ударяю по тормозам, так, что нас обеих швыряет на ремни.

– Ты вообще себя слышишь? Это безумие.

– Это единственный способ вернуть моего сына, – говорит она твердо. – А для тебя – единственный способ получить твои деньги.

Я смотрю на нее, в ярости и в восторге от ее упорства. Более безбашенного поступка я придумать не могу. Если нас раскроют, Анна никогда больше не сможет оперировать, а я добавлю еще один пункт в список своих преступлений. Ассистировать на операции в больнице, откуда меня уволили? Я даже не могу представить себе, сколько будет отягчающих обстоятельств.

Но если я не получу деньги, я в любом случае сяду в тюрьму.

– Ну и что, ты считаешь, что мы вдвоем можем провести шунтирование?

– Конечно нет, – резко бросает она.

– Ну и как мы тогда это сделаем? Потому что никто в здравом уме не станет нам помогать, даже под дулом гребаного пистолета.

Анна поворачивается на сиденье и смотрит мне прямо в глаза.

– Тебе пора перестать делать вид, что у нас есть выбор, Марго. Мы обе в этом увязли. До того как тебе пришла в голову гениальная идея, над нами висела только одна угроза, а теперь нам в затылок дышит две преступных группы. Если мы не проведем эту операцию и станет известно, что я убила Ахмеда Шабира, люди, которые похитили моего сына, убьют его, а потом нас. Но если проведем, Шаббары вытащат моего сына и разберутся с теми, у кого он сейчас. Мы убьем двух зайцев. Ты получишь деньги, я получу сына. Это наш единственный шанс. И мы будем сидеть в этой машине, пока не составим план, потому что я не вижу другого выхода, а ты?

Грудь у нее вздымается и опадает, в глазах отчаяние. Я отворачиваюсь и смотрю на дорогу, залитую лунным светом.

– Ты забываешь, что есть еще один вариант развития событий, – говорю я.

– Какой?

– Если мы проведем операцию, а пациент умрет…

Воцаряется молчание, мы обе представляем себе последствия. Сомневаюсь, что они позволят Анне убить еще одного члена их семьи и выйти сухой из воды.

– Ну тогда мы должны сделать так, чтобы этого не случилось, правда?

44

Анна

Среда, 10 апреля 2019 года, 00:34

Я думала, что люди преувеличивают, когда рассказывают, как душа отделилась от тела и наблюдала за ними со стороны, но последние несколько часов прошли именно в таком мутном состоянии. Я смотрела, как делаю безрассудные, рискованные вещи, и умоляла себя остановиться, но продолжала только беспомощно наблюдать: меня заставляло передвигать ноги отчаянное желание вернуть Зака домой.

Продумав наш план и поделившись им с Шаббарами, мы с Марго приехали в больницу в половине одиннадцатого, прошли через задний вход западного крыла и немедленно приступили к работе. Надев медицинские маски на рот и нос, чтобы скрыть лица, мы предприняли все те же меры безопасности, что и во время операции Ахмеда Шабира. Мы вычеркнули одну из операционных из расписания, чтобы нам никто не помешал, и перекрыли коридор, ведущий к ней, знаками об уборке. Мы приготовили каждый инструмент и аппарат, который нам понадобится, и все препараты, которые смогли достать, не вызвав подозрений. У Марго и правда талант к тому, чтобы брать то, что ей не принадлежит.

Осталось только дождаться, когда приедет пациент.

Я жду в операционной в компании двух мужчин, которых мистер Шаббар отправил с нами, чтобы убедиться, что мы не отступаем от плана, и слушаю тиканье часов и нервный перестук своего сердца. Я узнаю голос того, что стоит слева, – он ехал со мной в машине на встречу с Фахимом. Они оба крупные, с такого же оттенка бронзовой кожей и темными волосами, что и у Фахима. На них больничная форма и маски, которые мы дали им, чтобы скрыть их личность при входе в больницу. Мне отвратительно то, что они наблюдают за каждым моим действием, везде подозревая подвох, но они нам нужны, чтобы успешно расставить ловушку дежурному анестезиологу. Как бы мне хотелось, чтобы сегодня это был не доктор Бёрке.

Я прокручиваю в голове план и не перестаю представлять себе все, что может пойти не так. Только теперь, когда шок постепенно уступает место утомлению, я понимаю, как быстро мы всё это спланировали. Если бы только у нас было больше времени, чтобы убедиться в надежности плана. Но сегодня похитители знают, что я собираюсь провести ночь в больнице, больше такого шанса не будет. А судя по виду пациента, без операции он не проживет и недели.

А еще я не могу больше без Зака.

Так что сейчас или никогда.

Дверь в предбанник открывается с пронзительным скрипом. Мы все поворачиваем головы на звук. Один из людей Фахима, видимо, инстинктивно тянется за пистолетом, потому что я вижу, что рука его поднялась к поясу, туда, где спрятано оружие.

В операционную заходит Марго. Только вздохнув с облегчением, я понимаю, что все это время не дышала.

– У доктора Бёрке закончилась операция, – говорит она.

Я смотрю на мужчин. Тот, чей голос я узнала, кивает.

Сейчас или никогда.

– Пиши ему, – говорю я.

Марго снимает с пояса пейджер и отправляет сообщение, а я встаю на колени и поднимаю руки над головой. Затем Марго делает то же самое. Мужчины встают у нас за спиной и направляют пистолеты нам в затылки.

Никто в здравом уме не станет нам помогать, даже под дулом гребаного пистолета.

Марго произнесла это, когда я сказала ей про операцию, и это навело нас на мысль, как добиться от кого-то помощи. Потому что она ошиблась, конечно, кто угодно станет помогать, если его жизнь или жизнь близкого человека будет от этого зависеть. Это ровно та причина, по которой я оказалась в такой ситуации.

Сердце у меня колотится, и я чувствую кровяной поток, проносящийся по телу, покалывающий в районе коленей, на которых я стою на полу.

Это все ради Зака.

Из-за пистолета, направленного мне в голову, у меня в легких почти не остается воздуха. Я говорю себе, что это все часть плана, что он не причинит мне вреда, но мысль о том, что в меня целятся из пистолета, заставляет мои легкие скукожиться, а сердце биться быстрее, и быстрее, и быстрее, пока вдохи и выдохи не становятся совсем крошечными, не начинает кружиться голова и…

Доктор Бёрке открывает дверь.

Сердце у меня замирает.

Я смотрю, как он застыл на месте, глядя на меня и на Марго на полу, потом на мужчин. Взгляд его останавливается на пистолете, направленном мне в голову.

– Что… что здесь происходит? – заикаясь, спрашивает он.

– На колени, – произносит тот, что наставил пистолет на Марго. Он выступает вперед, направив пистолет в голову доктору Бёрке. – Я сказал: на колени.

Бёрке опускается на пол напротив меня и смотрит мне прямо в глаза. Он так сильно дрожит, что на нем колышется рубашка.

– Что вам нужно? – запинается он.

– Доктор Джонс будет проводить операцию, – говорит человек Фахима, – а вы будете ей помогать.

Бёрке смотрит на него, не в силах говорить.

– Все, что вам нужно будет сделать, – это помочь доктору Джонс во время операции, а потом не говорить никому ни слова об этом, и тогда никто не пострадает. Понятно?

Доктор Бёрке смотрит на него с выражением ужаса на лице. Кажется, что он сейчас закричит, или заплачет, или и то и другое.

Человек с пистолетом за моей спиной передергивает затвор, и я вздрагиваю от лязга металла.

– Хорошо, хорошо! – в отчаянии восклицает доктор Бёрке. – Только… не трогайте нас.

– Доктор Бёрке, – говорю я, чувствуя, как к глазам подступают настоящие слезы. – Я знаю, что вы напуганы. Я тоже. Но если мы хотим из этого выбраться, мы должны сохранять спокойствие и должны друг другу доверять. Мы это сделаем.

Бёрке смотрит на меня, взвинченный приливом адреналина. Глаза у него едва не дрожат в глазницах.

– Вы мне доверяете?

Он пытается что-то сказать, но слова застревают у него во рту. Его взгляд снова падает на пистолет, направленный мне в голову.

– Бёрке, – говорю я твердо. – Эти люди знают, где мы живем. Понимаете, что я хочу сказать? Они знают, где живут наши дети.

Его лицо становится совершенно белым.

– Спальня вашей дочери, – говорит один из мужчин, – выходит окнами на лужайку. Там розовые занавески, верно?

Меня захлестывает чувство вины оттого, что я им это рассказала. Мне это известно только потому, что Бёрке в прошлом году пригласили нас с Адамом на рождественскую вечеринку и я зашла не в ту комнату в поисках туалета. Они так тепло нас приняли. Теперь я предаю его самым чудовищным способом. Но я бы сделала это еще раз, если бы потребовалось. Это единственный способ спасти жизнь моему сыну – угрожать смертью его дочери.

– Мы должны провести эту операцию, доктор Бёрке, – говорю я, почти перейдя на шепот. – И мы не должны рассказывать о ней ни одной живой душе.

– Никогда, – произносит он. – Я обещаю.

Звонит телефон, и человек у меня за спиной отвечает на своем родном языке. Как только он вешает трубку, в операционной повисает напряженное молчание, все ждут его следующих слов.

– Они здесь, – говорит он.

45

Анна

Среда, 10 апреля 2019 года, 00:48

Меня сопровождает один из людей Шаббара. Мы едем в лифте молча, слышны только вдохи за масками. Я думаю о том, кем Ахмед приходился этому человеку и как сильно он меня ненавидит.

Двери лифта открываются на первом этаже, и мы идем по длинному холодному коридору к задней двери западного крыла. У меня в руках несколько комплектов формы и маски, а мужчина идет на шаг позади, наблюдая за каждым моим движением.

Часть больницы вокруг главного входа была отремонтирована незадолго до того, как я начала здесь работать. Фасад приобрел свежий вид, каждый этаж корпуса, открытого для посетителей, был обновлен, каждая стена покрашена. Но задняя часть больницы не видела руки декоратора уже несколько десятков лет, западный вход отвели под доставку грузов и незаметные перекуры. Новейшая система охраны тоже сюда не добралась, то есть мы можем войти и выйти, не попав на камеры.

Мы добираемся до дверей, которые автоматически разъезжаются в стороны, запуская внутрь холодный ночной воздух. Транспорт пациента ждет нас в пустом закутке, предназначенном для грузовых машин: это черный фургон без опознавательных знаков с заведенным мотором, чтобы скрыться в ночи при первых признаках опасности.

– Идите, – говорит он.

Меня грубо подталкивают в поясницу, и я выхожу на асфальт с бьющимся сердцем, держа в руках форму. Подойдя к окну со стороны пассажирского сиденья, я вздрагиваю при виде человека по ту сторону стекла. На нем такая же балаклава, как те, которые я уже видела сегодня, из прорезей в маске смотрят два темных глаза. Стекло опускается, и я молча передаю форму. Он оставляет одну пару для себя, а остальное передает в окошечко, ведущее в заднюю часть фургона. Когда стекло снова поднимается, я возвращаюсь обратно к входу.

Спустя минуту, не больше, человек вылезает с пассажирского сиденья в форме и в медицинской маске, скрывающей половину лица, и открывает задние двери фургона. Пациента спускают на асфальт на каталке – на лице у него кислородная маска, – а вслед за ним из фургона вылезают люди в больничной форме. Когда они добираются с пациентом до дверей, я понимаю, что один из них – это сам Фахим Шаббар.

– Не думала, что вы будете присутствовать, – говорю я, когда он подходит ко мне.

– Вы решили, что я позволю вам провести операцию еще одному моему родственнику без присмотра? Я полагал, хирурги люди умные.

Я иду впереди них по коридору к лифту, стараясь не выдать своего волнения. Всего несколько часов назад этот человек приказал меня убить. Вспоминаю, как ствол пистолета поднялся к моему лбу, как напрягся палец убийцы на курке. В присутствии Шаббара я каждый раз оказываюсь на волоске от смерти. Ему стоит только приказать.

– Все готово? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я, стараясь говорить твердо.

– Я до сих пор не уверен, что хочу присутствия еще одного человека.

– Я не могу провести операцию без анестезиолога, мистер Шаббар.

– Не произносите здесь моего имени. Этот доктор Бёрке, он знает, что случится, если он заговорит?

Да. Вы его убьете. Вы убьете нас всех.

– Знает. Я об этом позаботилась.

Я веду их к лифту, колесики каталки поскрипывают на линолеуме. На ходу опускаю взгляд на пациента.

– Как вы себя чувствуете?

Он кивает мне под кислородной маской, но я вижу страх в его глазах. Он до сих пор не уверен, что мне можно доверять. Я бы тоже себе не доверяла после того, что сделала.

Мы добираемся до лифта и набиваемся внутрь, сгрудившись вокруг каталки. В тесном пространстве вскоре становится жарко от наших тел, и меня накрывает жуткий эпизод дежавю: я вспоминаю, как везла тело Ахмеда Шабира в морг, стоя в лифте с двумя похитителями. Воспоминание такое четкое, что я чувствую жар их тел и волну запаха крови, когда я откинула простыню. Я не думала, что мне придется еще раз сделать что-то подобное.

Как только мы заходим в операционную, я чувствую повисший в воздухе страх, он проносится по комнате, как сквозняк. Можно увидеть невооруженным глазом, что Бёрке дрожит, сидя за своими мониторами, а у Марго, вставшей у операционного стола, глаза расширились от тревоги.

Шаббары ставят каталку с пациентом параллельно операционному столу, и доктор Бёрке сразу же начинает налаживать капельницу.

– Пожалуйста, стойте здесь, – говорю я Фахиму и его людям. – В углу, где вы не будете мешать.

– Если вы даже попытаетесь… – предупреждает Фахим.

– Не попытаемся, – твердо отвечаю я.

Марго открывает пару перчаток, и я надеваю их, а затем наклоняюсь к пациенту и заглядываю ему в глаза.

– Сейчас мы введем препараты, хорошо? Будьте спокойны, мы здесь, чтобы помочь вам, и ничего больше. Когда вы проснетесь, вы будете дома, в безопасности, и будете чувствовать себя гораздо лучше, чем сейчас. Договорились?

Он кивает под кислородной маской, но его взгляд по-прежнему выражает недоверие. Он оглядывается, пытаясь найти кого-то взглядом.

– Я думаю, он хочет видеть вас.

Мистер Шаббар выступает вперед, наклоняется над пациентом и берет его за руку. Пока они вполголоса произносят молитву, я прокручиваю в голове следующие шаги: как только пациент окажется под наркозом, доктор Бёрке вставит дыхательную трубку, Марго начнет накрывать его тело, а я у изножья операционного стола буду сама вырезать вены для шунтирования.

Я смотрю на Марго. Даже если ей страшно, она хорошо это скрывает, и я рада, что она рядом. Мне нужна дополнительная пара глаза, нужна ее сила. Как только я сделаю первый надрез, пути назад уже не будет. Пациент должен выжить, иначе мы все умрем. Зака никогда не найдут. С этого момента и до рассвета наши жизни зависят от меня.

Когда Фахим отступает назад, я киваю доктору Бёрке, вижу, как он вливает анестезию в капельницу, и подхожу к пациенту.

– Считайте за мной, начиная с десяти.

– Десять… – хрипит он под маской. – Девять…

Он не успевает добраться до восьми: глаза у него закатываются и трепещущие веки закрываются.

Пути назад нет.

Я иду к противоположному концу стола, чувствуя, как бьется на шее пульс, и приподнимаю простыню. Когда я обнажаю ноги пациента, сердце у меня падает.

Большие опухшие лодыжки. Толстые фиолетовые ступни, налитые застоявшейся кровью. Я вижу краем глаза, как рядом со мной напряглась Марго. Мы обе знаем, что это означает. Я почти слышу, как она издевательски произносит эти слова у себя в голове.

Я говорила, что нельзя идти на это вслепую.

46

Анна

Среда, 10 апреля 2019 года, 01:10

– Как давно у него такие ноги? – спрашиваю я.

Я пытаюсь произнести это как можно равнодушнее. Стоит мне продемонстрировать Фахиму слабость или даже малейший признак того, что я не знала чего-то заранее, и его недоверие ко мне резко возрастет. Я не могу позволить ему потерять веру в меня, по крайней мере не сейчас, когда я даже еще не разрезала пациента. Если я хочу беспрепятственно осуществить эту операцию, мне нужно, чтобы он был спокоен.

– Около четырех месяцев, – говорит он из угла операционной.

– У него был сухой кашель?

Я вижу, что Фахим вспоминает.

– Да, часто.

– А задыхается он обычно, когда лежит?

– Да… Почему вы задаете мне все эти вопросы?

– Просто рутинный анализ, – лгу я. – Не о чем беспокоиться. Марго, скальпель.

Я беру в руки скальпель, делаю первый надрез и готовлюсь иссекать вены для шунтирования.

Симптомы, которые подтвердил мистер Шаббар, означают, что у пациента не только закупорка коронарных артерий, но и сдавливающий перикардит: воспалилась околосердечная сумка. Вместо того чтобы защищать его сердце от повреждений, перикард выдавливает из него жизнь.

Единственный способ лечения – удалить перикард; господи, да это единственный способ провести операцию, ради которой мы, собственно, здесь. Но две этих процедуры должны проводиться совершенно разным способом. Чтобы шунтировать артерии, мне нужно перевести кровообращение на аппарат, а чтобы удалить перикард, сердце должно биться самостоятельно и поддерживать приток крови. Если перикард вызывает кровотечение, я должна узнать об этом прежде, чем начну его зашивать; аппарат не даст такой возможности. В случае с любым другим пациентом я бы провела шунтирование на работающем сердце, но с этим связано больше рисков, а у этого пациента слишком ослабленное сердце. Если подвергнуть его еще большему стрессу, велик шанс, что оно сдастся.

Я должна была тщательнее изучить вводные, когда познакомилась с пациентом. Я бы могла все это предположить раньше. Но я так стремилась вырваться.

Я иссекаю оставшиеся вены, про себя составляя план действий.

Пока не буду переводить пациента на аппарат, а сначала выполню перикардэктомию. И потом уже подключу аппарат искусственного кровообращения и сделаю шунтирование. Когда с шунтированием будет покончено, мы восстановим работу сердца и подождем, не начнется ли кровотечение после перикардэктомии. Если, конечно, у нас останется время, если не будет других сюрпризов.

После того как я зашиваю раны на ногах пациента, Марго забирает иссеченные вены, и я передвигаюсь к изголовью операционного стола, к груди.

– Доктор Бёрке, – говорю я, понимая, что Фахим прислушивается к каждому моему слову. – Мы пока не будем переводить на аппарат.

– Почему? – вмешивается Фахим. – Вы сказали, что можете это сделать…

– Могу. Но сначала мне нужно разобраться с другим обстоятельством, и для этого сердце должно биться самостоятельно.

– Что за другое обстоятельство? – говорит он, вставая в стойку.

– Опухшие ноги, сухой кашель, проблемы с дыханием ужесточаются в горизонтальном положении… это все симптомы сдавливающего перикардита. Околосердечная сумка, которая должна защищать сердце, стала толстой и твердой и не позволяет сердцу делать свою работу как следует. Это не проблема, это просто несколько меняет наши планы.

Я прошу у Марго скальпель и, обращаясь к мистеру Шаббару, говорю:

– Вам, наверное, стоит отвернуться.

Когда в руке у меня оказывается скальпель, ко мне возвращается ощущение контроля. Я медленно провожу скальпелем по коже, пока не расходятся плоть и мышцы и не показываются белые кости грудной клетки. Я передаю скальпель Марго, а она мне – осциллирующую пилу.

Фахим вздрагивает, когда я включаю пилу. Провожу пилой вверх и вниз по кости, пока давление не исчезает и не раскрывается грудная клетка. Все это время я думаю о том, насколько сильно повреждено внутри сердце. Я передаю пилу Марго и беру у нее ранорасширитель.

– Каковы риски той другой процедуры? – спрашивает Фахим.

Впервые у меня на операции присутствует родственник, и не могу сказать, что мне это нравится. Я вставляю железные зубы ранорасширителя в трещину в костях и одновременно начинаю говорить.

– Повышенный риск инфекции, возможно смещение сердца…

– Тогда вы не должны этого делать.

– Альтернатива этому – смерть пациента, – говорю я ровным тоном. – Вы хотите, чтобы я спасла ему жизнь?

Мистер Шаббар смотрит на меня с покрасневшими от гнева щеками.

– Конечно.

– Тогда позвольте мне делать свою работу. Вне этой комнаты вы можете относиться ко мне как вам угодно, но здесь во время операции руковожу я. Или пациент умрет. Это понятно?

Мы смотрим друг на друга через комнату. Из-за его испытующего взгляда у меня по спине пробегает щекочущая волна жара, но я выдерживаю его. Я чувствую, как доктор Бёрке ерзает от напряжения, как Марго задерживает дыхание. В конце концов он кивает. Я безмолвно выдыхаю под маской.

– Спасибо.

Я снова беру в руки ранорасширитель и раздвигаю грудную клетку, медленно обнажая орган, бьющийся внутри грудной полости. В обычной ситуации мы с Марго набросились бы на него с инструментами наперевес. Но вместо этого мы стоим по обе стороны операционного стола и молча смотрим внутрь, а потом обмениваемся короткими, полными ужаса взглядами.

Это, кажется, самый серьезный случай сдавливающего перикардита, который я когда-либо видела.

47

Марго

Среда, 10 апреля 2019 года, 02:10

– Медленнее, – приказывает доктор Джонс, кладя палец в перчатке на мой палец, который лежит на пинцете. – Даже если тебе кажется, что ты держишь аккуратно, – держи еще аккуратнее. Стенка сердца невероятно хрупкая.

Хрупкая – это еще мягко сказано. Перикард не просто сжимается вокруг сердца, он еще и отвердел, буквально приклеившись намертво к поверхности мышцы. Невозможно будет удалить его, не порвав сердце в клочки.

– Доктор Джонс, я стараюсь как можно аккуратнее, но…

– Никаких «но», – жестко отвечает она. – Делай, и все.

…Но это так сложно, когда сердце по-прежнему бьется.

Каждый раз, когда я снимаю полоску, мне приходится следовать ритму сердца, чтобы случайно не проткнуть его инструментом. Если я сниму перикард слишком быстро или слишком сильно потяну, то могу разорвать сердце. Но сердцебиение у пациента неровное из-за слишком большой нагрузки на него, и сложно предсказать ритм. Пациенту лет сорок, но сердце как будто принадлежит восьмидесятилетнему курильщику.

Я смотрю на часы: пятнадцать минут третьего. В голове у меня стучит от стресса. Мы делаем перикардэктомию уже сорок пять минут, а продвинулись только наполовину; мы даже еще не добрались до закупоренных артерий. Если не закончим до шести утра, станем легкой мишенью: кто угодно сможет зайти и застать нас на месте преступления.

Шаббар и его люди наблюдают за нами из угла операционной. Он не отрывает взгляда от доктора Джонс, глядя то на ее руки, то на глаза и обратно. Если он и отворачивается от нее, то только чтобы посмотреть на меня или на доктора Бёрке, который трясется в углу.

Доктор Бёрке явно в ужасе, он невидящим взглядом смотрит перед собой и нервно стучит ногой по полу. Я ловлю его взгляд и подмигиваю ему поверх маски, чтобы попытаться сказать ему, что все с нами будет в порядке, и он коротко улыбается в ответ и снова погружается в свой транс.

Конечно, это ложь – я понятия не имею, удастся ли нам из этого выпутаться. Даже если мы спасем этому человеку жизнь, мы все равно можем получить по пуле в лоб. Я представляю себе звук пистолетного выстрела, стук, с которым мое тело упадет на землю.

Вдохи мои становятся всё короче и короче.

«Не думай об этом, – одергиваю я себя. – Перестань паниковать – просто дыши».

Доктор Джонс нервничает, что неизбежно в ее ситуации. Обычно она работает легко и расслабленно, сегодня она напряжена, скованна, мышцы у нее одеревенели от страха и тревоги. Маска у нее едва шевелится – настолько короткие и частые у нее вдохи и выдохи.

– Марго, – говорит она, бросив на меня короткий взгляд. Я вздрагиваю. – Сосредоточься.

Щеки у меня краснеют, и я снова опускаю глаза к сердцу.

Я специально избегала некоторых участков перикарда, но теперь выхода нет, самые простые куски я уже сняла. Я фокусируюсь на зоне вокруг правого верхнего предсердия и наставляю пинцет.

«Медленнее», – напоминаю я себе, запоминая сердечный ритм пациента, и осторожно подцепляю участок перикарда пинцетом. Как только я начинаю его снимать, сердце делает удар вне ритма, выскакивает из моей хватки и рвет стенку правого предсердия. Мгновенно начинает хлестать темная кровь, заполняя грудную полость. Монитор, отслеживающий сердечный ритм, поднимает вой.

– Что ты сделала? – кричит на меня доктор Джонс.

– Я не виновата! Был удар вне ритма и…

– Перестань оправдываться и бери отсос, сейчас же!

Я кладу пинцет и беру в руки отсос, направив насадку на участок грудной полости, который заполняется кровью и не дает рассмотреть разрыв, а доктор Джонс берет в руки нить и иглодержатель. Как только она собирается вонзить иглу в стенку сердца, мы обе замираем, услышав тихий, но узнаваемый щелчок, с которым патрон опускается в ствол.

Я поднимаю глаза. Фахим стоит за доктором Джонс, его пистолет направлен ей прямо в затылок. Доктор Бёрке тихонько стонет. Я заглядываю доктору Джонс через плечо и вижу, что другой пистолет наставлен ему между глаз.

Еще один человек стоит за моей спиной.

– Если он умрет, вы тоже умрете, доктор Джонс, – говорит Фахим. – Вы все.

Желудок у меня подпрыгивает, глаза мгновенно наполняются слезами. Монитор пищит еще громче, взвизгивая у меня в ушах, заглушая все мысли.

Я не хочу умирать.

Я смотрю в раскрытые от ужаса глаза доктора Джонс, смотрю, как она пытается справиться со страхом, и чувствую, как у меня по щекам текут слезы. Фахим упирает ствол пистолета ей в затылок.

– Ну же!

Она начинает скулить, когда чувствует прикосновение, и зажмуривает глаза, шевеля губами и как будто думая вслух. Постепенно дыхание у нее выравнивается, и она перестает дрожать. Когда она открывает глаза, я вижу, какой сосредоточенный у нее взгляд.

– Бёрке, – произносит она. – Показатели.

Я слышу, как он подбирается за мониторами.

– Д-д-д-давление быстро падает.

– Вводите нитропруссид натрия и увеличьте дозы блокатора. Доведите давление до крайней точки и готовьтесь начать переливание или переводите на аппарат искусственного кровообращения, когда я скажу. И Марго, ради всего святого, отсос.

Я смотрю в грудную полость. Грудь пациента наполнилась кровью, она захлестывает сердце и пузырится из-за неровных ударов. Я засовываю насадку в озеро крови и отсасываю, а доктор Джонс вставляет иглу в стенку сердца и начинает зашивать надрыв, подстраиваясь под сердцебиение.

– Объем крови падает, – говорит доктор Бёрке.

– Начинайте переливание, – приказывает она. – Вливайте все, что у нас есть.

Ствол пистолета задевает мою голову, и от шока я начинаю рыдать.

Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы умер мой ребенок.

– Марго, – говорит мне доктор Джонс. – Посмотри на меня.

Я открываю глаза и моргаю, смахивая слезы и всхлипывая.

– Не думай о них, – говорит она. – Думай о пациенте. Я не могу сделать это без тебя. А теперь сосредоточься.

Я смаргиваю слезы, опускаю взгляд в грудную клетку и отсасываю кровь. Я плачу и моргаю, плачу и моргаю, сердце и грудная клетка размываются, потом снова становятся четкими. Я слышу, как доктор Джонс что-то говорит, но ее слова звучат издалека и как будто дребезжат.

– Объем крови низкий, но не падает, – слышу я ответ Бёрке, когда звуки становятся отчетливее. – Давление постепенно стабилизируется.

Излишек крови почти удален, надрыв зашит. Опасность отдаляется. Я вздыхаю под маской, чувствуя, как немного отступает напряжение в плечах.

А потом снова начинают выть мониторы.

– Фибрилляция предсердий, – произносит доктор Бёрке.

Я смотрю в грудную полость. Сердце не бьется нормально, время от времени оно начинает подрагивать, слишком слабое для того, чтобы качать кровь из одной полости в другую.

– Марго, электроды.

Я поворачиваюсь к дефибриллятору и смотрю прямо в дуло пистолета. Со слезами на глазах я тянусь к кнопкам, чувствуя, как к виску прижимается пистолет.

– Сосредоточься, Марго, – говорит доктор Джонс, перекрикивая шум. – Помни – надо думать только о пациенте.

Думать о пациенте, думать о пациенте…

Я повторяю за ней эти слова, включая машину, а пистолет тем временем все глубже врезается мне в голову. Я чувствую на бедрах что-то горячее. Я беру электроды и поворачиваюсь к пациенту, чуть не поскользнувшись, когда передаю их ей через стол.

– Включи на сто.

Я поворачиваю рычаг и жду сигнала. Электрический разряд пронзает сердце, но без ответа.

– На двести.

Я поворачиваю рычаг дальше и смотрю, как доктор Джонс вздрагивает от разряда всем телом и смотрит на монитор. Все смотрят на экран, наблюдая за линиями, надеясь увидеть, как меняется редкий ритм.

Если он умрет, вы тоже умрете. Вы все.

У меня по щеке медленно ползет слеза.

Сердце вздрагивает и возвращается к жизни.

Из каждой груди вырывается выдох облегчения, и пистолеты, наставленные на наши головы, медленно опускаются. Адреналин, кажется, отливает от моего тела, как только человек отступает от меня назад, и тело оседает от переутомления.

Я смотрю вниз, туда, где чувствую жжение на бедрах: форма у меня пропиталась мочой, и я вижу, как она стекает на пол. Когда я поскользнулась, передавая дефибриллятор, это была моя собственная моча, стекшая на пол. Я в буквальном смысле описалась от страха.

– Отличная работа, команда, – говорит доктор Джонс. Голос ее звучит властно, как будто у нее все под контролем, но в глазах у нее стоит тревога, и я вижу, как дрожит в ее руках дефибриллятор, когда она передает мне его обратно. – С перикардитом мы больше ничего сделать не можем, но этого достаточно, чтобы сердце билось свободно.

Она яростно моргает и смотрит на часы.

– У нас осталось три с половиной часа, чтобы шунтировать артерии. Бёрке, подготовьте аппарат.

Она смотрит на меня поверх грудной полости и протягивает руку в окровавленной перчатке.

– Марго, скальпель.

Я тянусь к столику с инструментами и беру скальпель, чувствуя, как убывают остатки энергии.

Операция, ради которой мы здесь, даже еще не началась.

48

Марго

Среда, 10 апреля 2019 года, 05:00

Доктор Джонс только что закончила с последним шунтом, когда часы пробили пять часов утра.

Я никогда не чувствовала себя настолько уставшей. В голове у меня стучит, зубы и язык покрылись налетом. Штаны уже высохли, приклеившись к бедрам, как вторая кожа.

Доктор Джонс тоже выглядит уставшей. Белки глаз у нее покраснели, а круги под глазами с каждым прошедшим часом становятся всё темнее и темнее. Но каким-то образом ей удалось нас всех держать в тонусе. До того как мы оказались в этой операционной, я ее ненавидела, а теперь не могу отрицать, что чувствую к ней своего рода приязнь. Она, кажется, чувствует то же самое, потому что сегодня была добрее ко мне, чем во время любой другой нашей совместной операции. Видимо, травма сближает даже самых непохожих людей.

Фахим Шаббар все еще настороже, наблюдает за каждым нашим действием. Его сопровождающие, правда, уже начали переминаться с ноги на ногу, чувствуя, видимо, как застоялась кровь, а икры и голени покалывает оттого, что они так долго стоят на ногах.

Доктор Бёрке постарел лет на десять с тех пор, как открыл дверь операционной. Кожа побледнела, под глазами набухли мешки. Мы встречаемся друг с другом взглядом, но усталость не позволяет нам изобразить улыбку, и мы просто понимающе переглядываемся и вновь отводим взгляд.

Скоро начнет светать. Начнут принимать пациентов, медсестры будут готовить их к операциям. У нас есть всего лишь час, чтобы зашить пациента и отправить его восвояси, и на короткий момент я забываюсь, потому что все выглядит как обычно: мы с доктором Джонс заканчиваем операцию, доктор Бёрке сидит в углу. Но потом я вижу вооруженных Шаббаров в углу, и реальность выдирает меня из моего бреда.

– Бёрке, – говорит доктор Джонс, – мне кажется, пора снимать с аппарата.

«Почти закончилось», – говорю я себе и позволяю отдаться чувству беспримесного облегчения.

Доктор Джонс ждет, когда доктор Бёрке даст отбой, и как только кровь возвращается в кровеносную систему пациента, протягивает руку к зажиму, который изолирует приток крови от сердца. Она позволяет небольшому количеству крови вымыть из сердца калиевую жидкость, которая держала его в неподвижности, и цвет сердца постепенно становится ярче. Мы ждем, задержав дыхание. Все глаза в комнате прикованы к сердцу пациента.

Оно начинает биться.

И в этот момент открывается дверь в операционную.

49

Анна

Среда, 10 апреля 2019 года, 05:11

В дверях стоит охранник Дэвид.

Я вижу, как выражение его лица меняется несколько раз в течение нескольких секунд. Сначала у него на лбу появляется складка от замешательства, когда он видит, что операционная занята; потом узнает меня под маской – элемент нормальности, что-то, что заслуживает доверия, – и его лицо расслабляется. А потом он замечает странных людей в углу.

Все в операционной стоят оглушенные, слышно только, как время от времени издает сигнал какой-нибудь аппарат и в легкие механически закачивают воздух. Напряжение ощутимо физически, настолько, что повисшая тишина звенит, как крик. Дэвид этого не знает, но он только что нас всех убил.

Я краем глаза замечаю, что Фахим тянется к пистолету, и у меня переворачивается сердце.

– Дэвид, – вырывается у меня. – Чем могу помочь?

Он отрывает глаза от раскрытой грудной клетки и встречается со мной взглядом.

– Прошу прощения, я не хотел побеспокоить. Я хотел только посмотреть, готовы ли уже уборщики открыть отделение. Я не ожидал увидеть…

– Вам не пришло в голову, учитывая, при каких обстоятельствах мы с вами встречались в последний раз, что заградительные знаки призваны обеспечить приватность высокостатусному пациенту?

Я вижу, как вытягивается у него лицо по мере того, как испаряется уверенность. Он смотрит на пациента, чувствуя, что все взгляды в операционной прикованы к нему. И тут он хмурится от мысли, которая пришла ему в голову.

– Разве в таком случае не поставили бы кого-нибудь из охраны патрулировать периметр?

Его упорство одновременно злит меня и приводит в ужас. Я на километр выше его по должности, и то, что он допрашивает хирурга, ставит его в очень шаткое положение; должно быть, у него очень сильные сомнения.

Марго не поднимает головы, и я понимаю почему. Стоит Дэвиду ее заметить, и он точно поймет, что что-то здесь не так. Нет никакого объяснения тому, что уволенную сотрудницу пригласили ассистировать на операции.

За ее спиной теряют терпение Шаббары. Фахим смотрит на меня не отрываясь. Он не произносит ни слова, но его посыл ясен.

Сделай что-нибудь, или я разберусь сам.

– Вы не поверите, Дэвид, но мы в состоянии провести операцию на сердце без вас или ваших коллег, и, честно говоря, я не привыкла, чтобы меня допрашивали в моей собственной операционной. Я думаю, вам полезно будет вспомнить свое место, – я награждаю его самым жестким из своих взглядов. – Или мне стоит поговорить с вашим начальством?

Он окидывает комнату взглядом, щеки у него покраснели от моей отповеди.

– Нет, доктор Джонс. – Он поворачивается, чтобы уйти, но его что-то останавливает. Я смотрю на его широкую спину с бьющимся сердцем. Он снова поворачивается ко мне. – А вас разве не отстранили от работы?

Я чувствую, как подскочило напряжение в комнате. Сердце у меня колотится в груди, лицо горит под взглядом Фахима с противоположного конца комнаты. Марго трясется напротив, не поднимая глаз от грудной полости между нами. За ее спиной ерзает на стуле доктор Бёрке, его глаза прикованы к Дэвиду в дверях, губы дрожат, как будто он набирается храбрости, чтобы что-то сказать.

Господи боже, он сейчас что-то скажет.

– Дэвид, – резко говорю я, – не знаю, что на вас нашло, но, думаю, вам лучше уйти. У вас нет права заходить в операционную – которая, кстати говоря, становится все менее и менее стерильной, чем дольше вы тут находитесь, – и требовать от хирурга объяснений. Если вам дорога ваша работа, я бы очень попросила вас вернуться к патрулированию коридоров и стоянию у входных дверей. Все остальное вне вашей компетенции.

Дэвид смотрит на меня с порога. Мой тон и мое положение явно пошатнули его уверенность в себе. Я бросаю на него такой яростный взгляд, что лицо у него вспыхивает и он наконец сдается.

– Прошу прощения, доктор Джонс. Был неправ.

Он поворачивается, чтобы уйти, дверь уже закрывается за его спиной.

– Дэвид…

Все поворачиваются, глядя в угол операционной. Доктор Бёрке смотрит на дверь, рот у него все еще приоткрыт.

Ты всех нас убьешь, чертов трус.

Дэвид снова появляется в дверях. Фахим, кажется, потерял терпение и тянется к поясу за пистолетом. Я представляю себе, как из затылка Дэвида брызгает кровь, как тело со стуком обрушивается на пол.

– Доктор Бёрке, – прерываю его я. – Нам нужно быстрее заканчивать операцию, от этого зависит жизнь пациента. Его дочь надеется, что отец вернется домой. Давайте не будем заставлять ее ждать.

Я смотрю, как он весь сжимается при слове «дочь». Он встречается со мной взглядом, и я смотрю на него с таким бешенством, что чувствую, как покраснело лицо, а на шее вздулись вены. Фахим смотрит на меня из одного угла, Дэвид из другого, как будто мы все играем в какую-то чудовищную русскую рулетку в ожидании, когда один из нас упадет замертво.

Доктор Бёрке кивает и поворачивается к Дэвиду с неестественной улыбкой.

– Хотел только сказать, Дэвид… не волнуйся. Мы скоро закончим. Попал под горячую руку, да?

Я оборачиваюсь на Дэвида. Он кивает, на его лице застыло серьезное выражение.

– Спасибо, – отвечает он и поворачивается ко мне. – Прошу прощения, доктор Джонс. Ночь сегодня была трудная, я забылся.

– Хорошо, – говорю я, изображая улыбку. – Забудем о том, что произошло. Если спросите меня, ничего здесь и не происходило сегодня.

– Спасибо, доктор Джонс.

Дэвид поворачивается и выходит из комнаты, но я слишком напугана, чтобы расслабляться. Только когда я слышу, как со скрипом закрывается дверь предбанника, а в операционной снова повисает тишина, я наконец делаю выдох. Мне приходится прикусить губу, чтобы не начать рыдать от облегчения.

Мистер Шаббар бросается через всю операционную с поднятым пистолетом и прижимает доктора Бёрке к стене, тот причитает и умоляет о пощаде. Мне следует что-то сказать, остановить его, но я так зла на доктора Бёрке, что едва ли не желаю, чтобы он это сделал.

Он едва нас всех не убил.

– Доктор Джонс, – отрывисто произносит Марго.

Я стряхиваю с себя эти мысли. Она в изумлении смотрит на меня.

– Опустите оружие, – строго говорю я Фахиму. – Мы еще не закончили.

Фахим смотрит на Бёрке с такой яростью, что я жду, что с минуты на минуту раздастся выстрел и белая плитка на стене окрасится в красный. Но он в конце концов опускает пистолет и отходит к противоположной стене. Доктор Бёрке стоит, распластавшись по плитке, тихо всхлипывая себе под нос. Я должна испытывать к нему сочувствие, понять, что он хотел нас всех спасти. Но едва нас не убил. Едва не убил Зака.

И только когда я опускаю глаза к грудной полости, то наконец осознаю, что вижу перед собой: бьющееся сердце, налившееся цветом от полноценного притока крови и возможности свободно сокращаться.

Пациент будет жить.

50

Анна

Среда, 10 апреля 2019 года, 09:19

Я просыпаюсь в комнате Зака.

Узнаю это место еще до того, как открываю глаза. Везде вокруг его запах: в воздухе, на постельном белье. Я зарываюсь лицом в подушку и вдыхаю. Она начала пахнуть скорее мной, чем Заком; я всю ночь прижимала ее к груди, как будто это был он, спал у меня под боком.

Они привезут его домой. Так сказал Фахим, когда пациента завозили в фургон без опознавательных знаков.

Мне не верится. Боль оттого, что его от меня оторвали, стала органической частью меня, я не могу представить свое существование без нее, даже когда он будет дома, как будто мне придется научиться с этим жить. Хирург во мне жалеет, что ее нельзя вырезать.

До встречи с Шаббарами все мои мысли были о том, чтобы привезти Зака домой. Но сейчас, когда это стало возможным, я не могу не думать: что будет, когда он приедет домой? Он не просто пережил сильную травму, ее еще надо держать в секрете. Все эти болезненные воспоминания ему предстоит держать в себе, я буду единственной, с кем он сможет поговорить. Он должен будет постоянно лгать, как я, и, без сомнения, захочет знать, зачем это делает.

Потому что мамочка – убийца.

Это никак не приукрасить, никак не оправдать. Я отняла жизнь и смотрела, как она вытекает из пациента по капле, задержав дыхание, пока все не закончилось. Будет ли Зак меня ненавидеть, когда узнает, что я сделала, чтобы его спасти? Что я забрала у кого-то жизнь в обмен на его собственную?

Будет ли мой сын меня бояться?

Скептик проснулся во мне, как только я приехала домой и положила голову на его подушку, начав расчленять мою надежду, как ребенок, который отрывает ножки у насекомого и смотрит, как они продолжают дергаться, зажатые между пальцами. Что, если Шаббарам не удастся забрать Зака, а их вмешательство заставит похитителей причинить ему вред? Что, если Шаббарам нельзя доверять? Что, если?.. Что, если?.. Что, если?..

Я тру глаза, чтобы проснуться, чувствуя свои голые веки без ресниц. Я поспала всего час или около того и проснулась настолько взвинченной, что почувствовала раздражение. Я не смогу нормально отдохнуть, пока Зак не будет дома.

Все мои телефоны выложены в ряд на тумбочке у кровати. Я пробую их все, поочередно включая экраны на каждом, чтобы проверить, нет ли оповещений. Ничего.

Встаю с кровати, расправляю покрывало и взбиваю каждую подушку, чувствуя неизбежный взгляд камер из каждого угла комнаты. Странно, что я уже так привыкла к тому, что за мной отовсюду наблюдает дополнительная пара глаз. В каком-то смысле они помогают мне не чувствовать себя такой одинокой, даже несмотря на то, что их присутствие не сулит мне ничего хорошего.

Отсутствие новостей от похитителей меня беспокоит, но, кажется, это означает, что они поверили в то, что я собиралась провести всю ночь, пытаясь проникнуть в ход больничного расследования. Если бы они знали правду, они не стали бы молчать и тянуть время. Это не в их стиле. Они уже были бы в доме и палили из пистолетов. Или, может быть, они следили за каждым моим действием и до сих пор наблюдают за мной в ожидании того, что я произнесу еще какую-нибудь ложь; дают мне в руки веревку, чтобы я сама на ней повесилась.

Звонят в дверь.

Я слышу, как Мишка с лаем несется в прихожую.

Что, если это похитители? Я начинаю мерить шагами комнату под внимательным взглядом камер, у меня учащается пульс. Или это Шаббары? Может, они уже привезли Зака?

Я иду вниз, сердце бьется так сильно, что начинает кружиться голова. Подхожу к двери на дрожащих ногах. С тех пор как я подумала о том, что это может быть Зак, я не могу представить за дверью никого другого.

В дверь продолжают стучать. Я поднимаю трясущуюся руку к глазку, отодвигаю заслонку и смотрю наружу.

За дверью стоят полицейские.

Я опираюсь лбом на дверь, при виде них у меня перехватывает дыхание, как будто меня ударили. Я так хотела, чтобы это был Зак, что едва не материализовала его силой мысли, представив, каково будет прижать его к себе, почувствовать его тепло, его запах – его, а не подушки. Я закрываю глаза и с дрожью выдыхаю, пытаясь запрятать боль поглубже. Беру Мишку за ошейник и открываю дверь.

– Да?

Сержант Райан вздрагивает от моего резкого тона, инспектор Конати и бровью не ведет.

– Доктор Джонс, вы должны проехать с нами в участок.

– Зачем на этот раз?

Ненавижу их за то, что они не Зак. Я говорю резко и смотрю на них с яростью. Я должна быть мягче, казаться невиновной и испуганной. Но мне не удается подавить бешенство.

– Я рассказала вам про Полу все, что знаю. Очень жаль, что вам этого недостаточно, но я не могу больше ничем помочь. – Окидываю инспектора Конати презрительным взглядом. – Вам вообще можно здесь находиться? Мне показалось, что ваше начальство восприняло мою жалобу всерьез.

– Мы здесь не по поводу убийства Полы, – говорит она, даже не пытаясь спрятать радостный блеск в глазах. – А по поводу вашего сына.

Желудок у меня подпрыгивает, желчь устремляется в горло.

– Сколько раз я должна повторять, что он в Корнуолле? Послушайте, инспектор, мне очень жаль, что с вашим сыном такое произошло. Это очень печально и, наверное, тяжело было перенести, но это не дает вам права донимать меня, создавать иллюзию того, что вы пытаетесь спасти моего сына, чтобы объяснить себе невозможность защитить своего.

Улыбка исчезает с ее лица.

– У нас есть доказательства, доктор Джонс, – говорит она сурово. – Доказательства, противоречащие вашему рассказу. Вы должны проехать с нами в участок.

Она торжествует. Я вижу, как ее глаза наполняются радостью, когда она замечает панику на моем лице. Я делаю успокаивающий вдох и задерживаю воздух внутри, чтобы он держал меня на месте, как якорь.

– Вы меня арестовываете?

– Ну… – говорит она неуверенно. – Нет.

– Тогда вы можете подождать. Мне нужно принять душ и одеться.

Я так быстро захлопываю дверь, что заслонка на дверном глазке несколько раз крутится вокруг своей оси.

51

Рэйчел

Среда, 10 апреля 2019 года, 11:05

Что-то не дает доктору Джонс уснуть.

Даже под слоем макияжа я вижу, что под глазами у нее залегли тени, что шея приобрела болезненный белый оттенок. Она как будто съежилась с тех пор, как я видела ее в последний раз: ее фигура кажется меньше, а черты лица – слишком большими. Даже волосы как будто поредели.

Она мало что сказала с тех пор, как мы зашли в комнату для допросов, и резкость тона, которую она демонстрировала у себя на крыльце, притупилась. Но по ее напряженной позе и каменному выражению лица очевидно, что она по-прежнему настороже и готова услышать наши вопросы.

Я молча кладу перед ней на стол папку.

– Вы хотите, чтобы я ее открыла? – спрашивает она.

Я киваю.

– Да, пожалуйста.

Я заметила за доктором Джонс одну вещь: она одержима желанием все контролировать. Когда она контролирует ситуацию, она добивается всего, что задумала. Но когда она смотрит на наш козырь, я вижу, что ее решимость начинает таять. Она нервно облизывает губы, приоткрывает папку, и, когда видит, что там внутри, ее лицо становится совершенно белым.

– Вы могли бы описать, что видите, для записи, доктор Джонс?

У нее под глазом дергается мышца. Я буквально вижу, как крутятся у нее в голове шестеренки.

– Я вижу фотографию моего брата, он ведет машину. Рядом с ним моя племянница. Это фотография с камеры отслеживания скорости.

– А дата и время? – спрашиваю я.

– Четвертое апреля, четыре тридцать два.

– В машине есть кто-нибудь еще?

Еще раз дернулась мышца под глазом. Я вижу, как приоткрытый воротник ее блузки время от времени вздрагивает от ударов ее сердца.

– С ракурса, с которого сделан снимок, никого больше не видно.

– Эта фотография была сделана на М3 в тот день, когда, по вашим словам, ваш сын должен был уехать в Корнуолл. Но, судя по этой фотографии, Зака в машине не было. Почему же?

По ее нижней губе пробегает кончик розового языка.

– Не знаю, что вам сказать. Мой сын в Корнуолле. Это точно тот самый день?

– Вы сами видите, какая здесь дата и какое время. Ваш брат живет в Лондоне, верно?

– Да…

– И он поехал из Лондона в Рэдвуд, забрал вашего сына, и они отправились в Корнуолл, так?

– Да…

– Ну тогда странно, что ваш брат едет по М3 в Корнуолл без него.

Я вижу в ее глазах панику. Ее история рассыпается на куски; она смотрит на фотографию, пристально ее изучая. Ни одна любящая мать не стала бы врать насчет исчезновения сына. Просмотрев записи с камер, я абсолютно уверена: с Заком Джонсом что-то случилось, а его мать упорно хочет сохранить это в секрете.

– Это не означает, что его нет машине, – говорит она. – Он может быть на заднем сиденье. Лейла всегда сидит впереди, потому что ее укачивает. С такого ракурса невозможно увидеть, если ли кто-то на заднем сиденье.

– У нас есть и другие фотографии, – говорит сержант Райан.

Он пододвигает ей другую папку. Она некоторое время смотрит на нее не открывая, как будто пытаясь заранее придумать объяснение любым убийственным фактам, которые могут там содержаться.

– Откройте, когда будете готовы, – говорит сержант Райан.

Она медленно открывает папку со стоп-кадрами с камер видеонаблюдения. Я смотрю, как ее глаза скачут с одной фотографии на другую.

– С помощью отметки о времени с фотографии с камеры отслеживания скорости мы смогли проследить за передвижениями вашего брата, просчитать, сколько времени ему понадобилось, чтобы добраться от одной точки на карте до другой, и просмотреть записи с камер видеонаблюдения.

Я наклоняюсь вперед и выстраиваю фотографии в одну линию по времени.

– Эти были сняты на заправке между съездами 4А и 5 на трассе М3, – говорю я, показывая на первую фотографию. – Мы видим, что машина вашего брата заезжает на парковку… Паркуется… Мы видим, что Джефф и Лейла выходят из машины – одни – и идут к заправке. Здесь мы видим, как они идут в туалет, здесь – как покупают еду, здесь – кофе, а потом снова возвращаются на парковку. Их не было двадцать две минуты.

Мозг доктора Джонс работает на пределе: в ее глазах мелькают мысли, приходящие ей в голову.

– Мне нужно увидеть запись, – говорит она, откашливаясь.

Я бросаю взгляд на сержанта Райана и слегка ему киваю, объявляя на диктофон, что он вышел за записью. Когда за ним закрывается дверь, в комнате воцаряется тишина. Обычно на этом моменте подозреваемые не выдерживают давления: начинают смахивать пот со лба, вытирать ладони о штаны, жадно хлестать воду. Но доктор Джонс ничего из этого не делает. Она сидит неподвижно, молча глядя на фотографии, видимо пытаясь придумать способ спрятать торчащие из воды концы своей истории.

Почему она так отчаянно пытается доказать нам обратное?

Если бы ее сын никуда не пропадал, она была бы гораздо более сговорчивой. Она бы позвонила брату, чтобы все прояснить, через секунду после того, как вышла с допроса в первый раз. Очевидно, что, если бы это была ошибка, она бы гораздо сильнее стремилась ее исправить. Но хотя ее мотив неясен, реакции говорят сами за себя. Она что-то от нас прячет. Отчаянно пытается что-то скрыть.

Сержант Райан возвращается с ноутбуком и ставит его перед ней. Я объявляю для записи о возвращении коллеги и прошу доктора Джонс включить запись. Мы с сержантом Райаном следим за ее глазами, на влажной поверхности которых отражается экран.

– Вот, – говорит она, нажимая на паузу. – Мой брат отклоняется, чтобы сказать что-то в сторону заднего сиденья.

Она перематывает запись и поворачивает ноутбук, чтобы нам было видно. Я нажимаю «плэй».

– Он говорит с Заком, – произносит она. – И с такого ракурса вам все равно не видно заднее сиденье за Лейлой, как и на снимке с камеры отслеживания скорости. Это правда все, что у вас есть? Вы снова меня сюда притащили, чтобы убедить, что мой сын в опасности, из-за этого? Из-за снимка с камеры под кривым углом?

Она права. На записи Джефф ненадолго поворачивается назад. Но ничто не указывает на то, что он с кем-то разговаривает, он мог просто доставать с заднего сиденья кошелек.

Я закрываю ноутбук. Сержант Райан убирает его со стола.

– Даже если так, – говорю я. – Почему ваш брат оставил Зака в машине? Их не было больше двадцати минут.

Она откидывается на спинку стула. Она явно уверена в истории, которую собирается нам рассказать, настолько, чтобы расслабиться.

– Зак очень нервный мальчик. Его тревожность усилилась после развода. Он не любит людных мест, из-за тревоги может сдерживаться, когда хочет в туалет; его почти невозможно заставить ходить в туалет в общественных местах.

– Вы хотите сказать, что за пять часов пути до Корнуолла ваш сын ни разу не сходил в туалет?

– Вы просмотрели записи с камер на всем протяжении пути?

Я чувствую, как сержант Райан рядом со мной напрягается.

– Нет, – отвечает он.

– Тогда откуда вы можете знать, что он не сходил в туалет на предыдущей заправке или на любой другой ближе к Корнуоллу? Хотя вполне возможно, что он всю дорогу терпел. Когда такое происходит, он физически не может пописать. В самолете то же самое. Мы с его отцом пытаемся с этим ему помочь.

Да господи боже, эта женщина может выдумать объяснение чему угодно.

– Тогда почему ваш брат не купил еду для Зака на заправке? – Я беру в руки фотографию Джеффа и Лейлы у кассы. – Здесь видно содержимое корзины: два сэндвича, два напитка, две пачки чипсов.

Она вздыхает, кладет ногу на ногу и переплетает пальцы на колене.

– У моего сына серьезная аллергия на лактозу – малейшие фрагменты молочных продуктов из-за перекрестного загрязнения продуктов на производстве могут вызвать реакцию. Я собрала ему обед с собой, а Пола отдала ему его, когда забирала днем из школы.

– Они даже попить не могли ему купить? – спрашивает сержант Райан.

– Ну на этот вопрос я не могу ответить, потому что меня там не было. Честное слово, я очень расстроена тем, что вы меня притащили обратно, ведь прошло совсем немного времени с тех пор, как я подала жалобу на ваше неадекватное поведение по поводу такой мелочи. Вы намекаете на то, что мой сын что? Похищен? Потому что я сделала ему с собой обед, а не попросила брата купить ему пакет чипсов? – Она зажимает пальцами спинку носа и качает головой. – Сколько раз вам повторять? Мой сын в Корнуолле.

Анна Джонс лжет. Проблема в том, что она очень хорошо это делает. Ее мозг работает с такой скоростью, что ее почти невозможно подловить. Но на этот раз она так просто от меня не уйдет.

– К вопросу о записях с камер – мы достали запись в ресторане в Рэдвуде, про который вы упоминали. Вы сказали, что план заключался в том, чтобы Пола передала Зака вашему брату Джеффу в ресторане, но на записи нет ни Полы, ни Джеффа, ни Зака. Вы можете это объяснить?

– С удовольствием, – отвечает она. – Я не сказала, что они должны были встретиться в ресторане. Я сказала у ресторана.

Я чувствую, что сержант Райан смотрит на меня, но не могу отвести от нее глаз, пытаясь вспомнить ее точные слова.

– Можете послушать запись, – говорит она, дергая головой в сторону диктофона.

– Что значит «у ресторана»? Если они встретились не в ресторане, то где тогда?

– Если я все правильно поняла, – говорит она, качая головой, как будто не верит своим ушам, – вы извратили мои слова с предыдущего допроса, чтобы они подходили под вашу гипотезу, а потом использовали это как повод меня снова допросить? Даже несмотря на то, что я уже пожаловалась на ваше поведение, на вашу пугающую одержимость моим сыном?

Кажется, она предвосхитила все возможные варианты развития допроса. Ее защитная реакция – явный признак желания скрыть правду, но то, как она это делает, позволяет ей каждый раз заткнуть нам рты.

– Нам нужно выйти на минутку, – говорю я, объявляю для записи, что мы выходим, и ставлю диктофон на паузу. Я встаю с места, за мной по пятам идет сержант Райан. Мы не произносим ни слова, пока не выходим в коридор и не закрываем за собой дверь.

– У нее есть ответ на все, как бы мы ее ни атаковали.

Сержант Райан не говорит ни слова, и, походив туда-сюда несколько секунд, я поднимаю на него глаза. Я останавливаюсь, увидев искру сомнения, промелькнувшую в его глазах.

– Не оставляй меня одну, Марк.

– Я и не собираюсь, – говорит он тихо. – Но, может быть, ее ответы кажутся убедительными, потому что она говорит правду?

– Так ты ей веришь? После того как она себя там вела?

– Не знаю, – отвечает он, проводя рукой по волосам. – Может, доля правды в этом есть.

Я смотрю на него долгим взглядом, надеясь, что он мне поверит. Щеки у него розовеют, и он опускает глаза на свои ботинки.

– Я знаю, что права, Марк. В какой-то момент она начнет себе противоречить. Мы не можем сейчас сдаться. Пожалуйста.

Он смотрит на меня и выдерживает мой взгляд. Я вижу сомнение в его глазах, волнение, написанное у него на лице.

Я не сумасшедшая. Я знаю, что не ошибаюсь.

Он тихонько вздыхает и кивает в сторону двери.

– Хорошо.

У меня вырывается вздох облегчения.

– Спасибо. Ты об этом не пожалеешь.

Когда мы снова заходим в комнату, доктор Джонс сидит прямо и спокойно, плечи у нее отведены назад, руки расслабленно лежат на коленях. Я снова включаю диктофон и объявляю о нашем возвращении.

– Спасибо за терпение, – говорю я, садясь. – У нас есть еще несколько вопросов.

– Что еще вы можете у меня спросить? Я уже рассказала все, что знала.

– Начнем с Ахмеда Шабира.

У нее вытягивается лицо.

– Вы проводили его операцию, верно?

52

Марго

Среда, 10 апреля 2019 года, 10:40

Первое, что я чувствую, когда просыпаюсь, – пульсирующую боль в щеке, и меня сразу захлестывают воспоминания о прошедшей ночи: как меня ударили на свалке металлолома, как я поцарапала щеку об асфальт, как увезли Анну, как мы проводили операцию под дулом пистолета. От одного воспоминания о прикосновении пистолета к затылку меня прошибает пот.

Я закрываю глаза и делаю глубокие, медленные вдохи.

Все закончилось. Скоро Анне вернут сына, а я получу свои деньги. Боже мой, я правда их заработала.

Я засовываю руку под одеяло и веду ладонью вниз, задержавшись на нижней части живота под пупком. Кажется, живот начал расти. Я чувствую, что он надулся и что грудь стала чувствительной. Меня хотя бы пока не тошнит.

«Ты не готова, – произносит у меня в голове голос ма. – Ты испортишь этому ребенку жизнь еще больше, чем я испортила твою».

Мне стоит придумать какой-то контраргумент, чтобы заглушить ее голос, но что, если она права? Это нормально, что я так боюсь? Я могу думать только о том, что сделаю не так. Он кажется таким хрупким, таким беспомощным, я боюсь, что могу его сломать, если неловко повернусь и лягу не под тем углом. Что, если я его уроню, когда он родится? Его маленькая шейка переломится, как фарфоровая. Я прокручиваю эту мысль в голове еще, и еще, и еще раз и могу думать только об этом. Удар. Хруст. Удар. Хруст.

Кто-то откашливается в другом конце комнаты.

Я подпрыгиваю, хватая одеяло, чтобы прикрыться.

В углу сидит Дэмиен и крутит между пальцами кольцо Рика; он, наверное, взял его с тумбочки, пока я спала.

– Что ты делала на складе, Мэггот?

Он не смотрит на меня. Кольцо поблескивает в лучах солнца, пробивающихся по контуру занавесок на окнах. И только когда эти отраженные лучи падают на мгновение на его лицо, я замечаю фиолетовый синяк у него под глазом. Он постоянно шмыгает носом после ночи на кокаине.

Я сажусь на кровати и пытаюсь оценить, какое у него настроение. Он нервно колотит ногой по ковру.

Он в ярости.

– Тебя били? – спрашиваю я.

– Отвечай на вопрос. Зачем ты поехала на склад, Мэггот?

– Я… не могу тебе сказать.

Он так быстро выпрыгивает из кресла, что у меня с губ слетает небольшой всхлип. Едва добравшись до кровати, он хватает меня за руки и наваливается на меня всем своим весом так, что начинает колыхаться матрас.

– Даже не вздумай на хер, – кричит он, и мне на лицо падают капли слюны. – Я говорил тебе не лезть, а ты все равно полезла. Думаешь, я боюсь фингала и синяков на ребрах? Мне повезло, что чего-то, блин, похуже не сделали!

– Отвали!

Он так сильно меня встряхивает, что у меня болтается голова, и снова опрокидывает меня на кровать, приблизив ко мне лицо. У него плохо пахнет изо рта.

– Ты должна была шантажировать эту бабу, а не устраивать ей гребаную экскурсию по территории наркокартеля. Да, вот так вот. Наркотики. Краденые машины – это просто прикрытие. Думаешь, они хотят, чтобы там шастали случайные люди? Если будешь задавать слишком много вопросов, они без зазрения совести тебе пулю в лоб пустят, – он поднимает левую руку и приставляет палец к моему лбу. – Поняла? Убьют тебя, убьют меня, убьют Рика. Ты этого хочешь, идиотка мелкая?

Свободной рукой я пихаю его в грудь и поднимаю ногу, чтобы пнуть, но он хватает меня за лодыжку и сдергивает с кровати. От удара об пол у меня звенит в позвоночнике. Я отчаянно хватаюсь за простыни, чтобы прикрыться.

– Никто не имеет права просто так подвергать меня и Рика опасности, – говорит он, хватая меня за подбородок. – Собирай манатки и вали.

Он отпихивает меня, как будто ему отвратительно даже прикасаться, и идет к двери.

– Отлично, мне больше денег достанется, – отвечаю я по-детски, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

Он отвечает жестоким смехом, в котором звучит злоба. Когда он закидывает назад голову, я вижу белый налет у него на языке и маленькие белые нимбы вокруг ноздрей. Он подходит ко мне и садится на корточки. Я отползаю, пока не упираюсь спиной в стену.

– Думаешь, я не понял, что ты собираешься свалить, как только наложишь свои воровские лапы на эти деньги?

Слезы теперь текут у меня рекой, огибают нос, увлажняют мне губы.

– Тогда зачем ты достал мне машину? Зачем помогал?

– Потому что ты моя сестренка, и я тебя любил, хотя знал, что ты снова используешь меня и дашь пинок под зад. Ты всегда так делаешь, Мэггот. Ты выжимаешь из людей все, что можешь, а потом сбегаешь к своей следующей жертве. Ну вот, ты взяла, что хотела, да? Так что вали и иди манипулировать каким-нибудь другим дебилом.

Он встает, пинает по дороге подушку, которая свалилась с кровати, и идет к двери.

– Манипулировать – долго слово учил?

Он снова оборачивается с красными щеками. Я шмыгаю носом и смахиваю слезы тыльной стороной ладони.

– У кого, как ты думаешь, я этому научилась? – заикаясь, говорю я. – Я росла с вами, с двумя пиявками. Ма ненавидела меня за то, что я пыталась кем-то стать в этой жизни, а ты ненавидишь за то, что я не взяла тебя с собой. Но зачем мне было это делать? Посмотри на себя. Кокаин вокруг ноздрей, когда еще полдень не пробило, и зрачки размером с гребаное колесо. Ты наркоман, Дэмиен. Ты прямо как она.

Глаза у него стекленеют; наконец мои слова действительно его ранили. Он сглатывает так, что у него подпрыгивает кадык.

– Ты что, правда думаешь, что ты лучше меня? – спрашивает он хриплым голосом. – Ты посмотри на себя. Ты шантажируешь мать, которая пытается вернуть своего сына, тебе грозит срок за то, что ты воровала у собственных друзей. И ты думаешь, что лучше меня, потому что я зарабатываю на жизнь как умею? Ты не лучше меня… ты хуже. – Он качает головой, смахивая слезу тыльной стороной ладони. – Одевайся, собирай шмотки и вали.

Он с такой силой захлопывает дверь, что трясутся стены.

Только оставшись одна, я позволяю слезам течь свободно. Я рыдаю, как маленькая девочка, выпутываясь из одеяла и натягивая на себя одежду.

Детьми мы все время жестко ссорились, но сейчас все по-другому. Как будто это конец. Я дергаю за цепочку на шторе, чтобы впустить свет и посмотреть, все ли взяла, и замечаю кусок радуги на стене, куда сквозь треснутое стекло падает солнечный свет.

Я никогда больше сюда не вернусь.

Я подбираю свою сумку, проверив, на месте ли деньги и кольцо, и иду к двери, сжимая в руке ключи от машины, надеясь уехать на ней прежде, чем Дэмиен решит ее у меня забрать.

В коридоре пахнет беконом и красными «Мальборо», я слышу со второго этажа бормотание телевизора. Но этот дом настолько полон воспоминаниями, что я уже не понимаю, где реальность, а где плод моего воображения.

Надо отсюда бежать.

Я крадусь по коридору, потом по лестнице, положив руку на перила и слушая скрип каждой ступеньки под своим весом, и хватаюсь за задвижку на двери. И вдруг слышу ее голос.

Как бы далеко ты ни убежала, как бы ни лгала себе, что ты выше навозной кучи, в которой родилась, это всегда будет у тебя в крови. Ты не можешь сбежать от своей ДНК, Мэггот. Но я уверена, что ты помрешь, но не оставишь попыток.

Это были последние слова, которые я от нее услышала, когда уезжала из дома. Я стояла на этом самом месте.

Я захлопываю за собой дверь, из меня рвутся рыдания. Они сотрясают все мое тело, у меня дрожат губы, из носа текут сопли. Я бегу к машине, сажусь и опускаю голову на руль.

Острая боль в животе мгновенно высушивает мои слезы. В голове проносятся мысли, пока я не понимаю, что произошло. Весь мой мир на мгновение встает с ног на голову. Я просовываю руку за ремень штанов и щупаю живот под пупком.

У меня только что начались месячные.

53

Анна

Среда, 10 апреля 2019 года, 19:09

Я выхожу из полицейского участка и сразу же проверяю телефон, который мне дали похитители. В голове у меня стучит, в желудке урчит от голода, но я могу думать только о пропущенных звонках и сообщениях, в которых они спрашивают, почему я так долго сидела в участке.

Конати со своим коллегой продержали меня в комнате для допросов весь день. Они повторялись, задавали вопросы, требующие односложного ответа, чтобы я себя выдала, извращали все, что я говорила. Каждый раз, когда я угрожала встать и уйти, Конати намекала, что мне, наверное, есть что скрывать, и я снова оседала на своем стуле. Я думала, что, если останусь и отвечу на все их вопросы, это их наконец остановит. Они явно бросили на меня все силы.

Конати слишком близко подобралась к правде. В какой-то момент она практически сама все произнесла, но была так занята тем, чтобы подловить меня, что не поняла этого. Рано или поздно она добьется успеха. Сколько бы жалоб я на нее ни подала, как бы ни завиралась. Она не успокоится, пока не увидит Зака собственными глазами.

Но и я не успокоюсь.

Солнце почти село. Я обхожу здание, направляясь на парковку, и достаю из сумки телефон. Ни звонков. Ни сообщений. Обычно они в курсе всех моих передвижений, звонят или отправляют сообщение с угрозой, как только я остаюсь одна. Я оглядываюсь, проверяя, не стоит ли на парковке черная «Ауди». Их нигде не видно.

Что это значит?

Моя первая мысль о Заке. Что, если они решили, что полицейские меня сломали и я сидела в участке и делала признание? Может быть, они решили избавиться от Зака и бежать? В конце концов, они уже получили то, что хотели, – Ахмед мертв.

Нет. Если моего сына найдут мертвым, это только станет доказательством того, что я рассказала полиции. Им придется меня убить, или я заговорю. Но почему они не звонят?

Я добираюсь до машины, сажусь и запираю двери. Внутри жарко и душно, машина стояла закрытой несколько часов. Я просматриваю сообщения, чтобы найти номер, с которого они со мной связывались. Но каждый раз они звонят с разных номеров. Наверное, используют телефон один раз и потом выбрасывают, чтобы замести следы.

Что-то не так. Они бы точно уже позвонили.

Я сглатываю тревогу и набираю последний из номеров.

«Номер не существует».

Вешаю трубку и звоню по следующему номеру.

«Номер не суще…»

Я набираю другой.

И еще один, и еще.

Они все отключены.

Я вешаю трубку и сижу в тишине, чувствуя, как слезы жгут глаза.

Если все закончилось, то что они сделали с Заком?

Раздается телефонный звонок, и я подпрыгиваю – настолько резко он вырывает меня из моих мыслей. Звонок раздается из сумки.

Швыряю телефон похитителей на сиденье и начинаю копаться в сумке.

Что, если он узнали, что я рассказала Марго? Она у них? Она все рассказала? Они, наверное, звонят с ее телефона, чтобы заставить меня признаться.

Телефон все звонит и звонит. Я нажимаю кнопку, чтобы ответить, и прижимаю его к уху.

– Да?

– Дело сделано.

Я замираю. Это мужской голос, низкий, с сильным акцентом. Я слышу в трубке его дыхание: медленные, спокойные вдохи и выдохи. Мозг у меня так устал от долгих часов допроса и недостатка сна, что я не сразу узнаю его голос: Фахим Шаббар. Я дала ему этот номер, потому что только его не прослушивают похитители.

– Чт… что сделано?

Я чувствую острую боль в животе. Здесь возможны два сценария: либо Зак в безопасности, либо мертв. Я не в силах представить себе ни то ни другое. Если появится надежда на то, что он спасен, даже на секунду, а потом ее у меня отнимут, я уже не выберусь.

– Мы выполнили нашу часть договора.

Я не произношу ни слова. Я сижу в оцепенении, открыв рот и чувствуя, как глаза наполняются слезами.

– Ваш сын у нас.

54

Марго

Среда, 10 апреля 2019 года, 19:20

Я не беременна.

На полу кабинки туалета валяются пустые коробки, использованные тесты я спрятала в пакет вместе с двумя бутылками из-под воды, которые выпила залпом, чтобы захотеть в туалет. В общественном туалете стоит отвратительный запах: отходы человеческой жизнедеятельности и дезинфектор образуют отдельную разновидность мерзкой вони.

Я смотрю на дно пакета, туда, где должны быть две полоски, а видна только одна, и жду, когда эта информация уляжется у меня в голове.

Десять тестов на беременность. Десять раз отрицательный.

Я не беременна. Я никогда не была беременна.

В день, когда не пришли месячные после секса с Ником, я украла два теста из больничных запасов, но сейчас вспоминаю, что воспользовалась только одним. Мог ли результат быть ложноположительным? Может, в тот день результат оказался ошибочным из-за гормонального фона или чего-то такого? Может, я что-то сделала неправильно. Надо было сделать еще тесты, но я побоялась красть слишком много, чтобы не вызвать подозрений.

Зачем сейчас думать, как так вышло? Я должна радоваться. Я свободна.

У меня на глазах выступают слезы, пока коробки на полу не сливаются в пятно и не исчезают из вида. Я закусываю нижнюю губу и закрываю глаза.

«Мне плевать», – говорю я себе.

А потом разражаюсь слезами.

Звук отражается от плиточных стен, покрытых царапинами и граффити, в тесноте кабинки каждый всхлип и каждый выдох звучат громче. Кто-то написал на стене «Ханна – шлюха» синей шариковой ручкой. Интересно, что бы они написали обо мне.

Когда я решила, что беременна, мне не удавалось полюбить жизнь, которая якобы во мне зародилась. Это был объект, обуза, ком моего страха, облекшийся плотью и костями. Это. Но я начала привыкать к мысли о том, что у меня будет ребенок, постепенно научилась его любить. И теперь, когда я знаю, что его там нет и никогда не было, внутри меня осталась только болезненная пустота, дыра, которая заставляет меня чувствовать себя как никогда одинокой.

До этого я и не думала, что хочу быть матерью. У меня никогда не было материнского инстинкта; я эгоистичная и никому не доверяю. Но, возможно, я все-таки хотела этого и не могла в этом признаться, даже самой себе; я слишком боялась признать, что может случиться что-то хорошее и я могу это потерять.

Я сжимаю зубы и несколько раз моргаю, пока не высыхают слезы, смотрю на грязный пол, на трещины и отвалившиеся куски плитки, которые затерли до черноты чьи-то ботинки.

Я хотела ребенка, чтобы больше не чувствовать себя одинокой. Я хотела ребенка, чтобы меня наконец кто-то полюбил.

Закрываю лицо руками и молча рыдаю в ладони, вдыхая неприятный запах туалета. Кажется нелогичным, чтобы я испытывала такие сильные эмоции. Он никогда не был жив. Его не было. А я плачу, как будто уже успела подержать его в руках.

Я изо всех сил пинаю дверь туалета, отчего дребезжит весь ряд кабинок.

Я втянула себя в дела Анны ради ребенка, а теперь его нет, и все кажется бессмысленным. Я потеряла работу, потеряла брата – и ради чего?

Я была так уверена в своей правоте, считала себя лучше родных, смотрела свысока на Рика и Дэмиена. А теперь, после того как я крала и строила преступные планы, чтобы начать лучшую жизнь, стала одной из тех, от кого всю жизнь пыталась сбежать.

Я совсем как ма.

У меня звонит телефон.

Я беру сумку, которая висит на дверной ручке, и насухо вытираю лицо рукавом.

«Я по-прежнему могу начать жизнь заново, – говорю я себе. – Это ничего не меняет. Меня по-прежнему посадят, если я не достану денег. Когда все это закончится, у меня будет пятьдесят штук, только теперь ничего не будет меня сдерживать. Я могу поменяться, могу стать лучше. Я не обязана быть как они».

Я делаю глубокий вдох через нос, чтобы успокоиться, и выдыхаю через рот.

– Да?

– Марго! – говорит Анна. – Они позвонили! Они это сделали!

Она плачет, но не так, как я. Это слезы чистой радости. Я слышу глубокое облегчение в ее голосе.

– Что? – Я шмыгаю носом. – Что они сделали?

– Шаббары. Зак у них.

Она издает какой-то звук, нечто среднее между всхлипом и смехом.

– Они передадут его сегодня вечером.

55

Рэйчел

Среда, 10 апреля 2019 года, 19:32

Они встретились у «Кэтлинс дайнер». Это на половине пути между школой и развязкой на М1, на которой Джефф съезжает к Рэдвуду.

Я ставлю на паузу, перематываю, включаю снова.

Они встретились у «Кэтлинс дайнер». Это на половине…

«Пауза». «Перемотка». «Плэй».

…У «Кэтлинс дайнер».

Выключаю диктофон и провожу руками по волосам. Она произнесла это так небрежно, что ни я, ни сержант Райан не обратили внимания. Доктор Джонс как будто расставляет маленькие ловушки, когда говорит: предложения с несколькими придаточными, фразы, которые по ее желанию могут предполагать одно, а на самом деле означают совсем другое. Все уже давно ушли домой, а я все еще сижу за своим столом, слушая записи и пытаясь зацепиться за малейшее мошенничество. Я недооценила, насколько она умна. Мы все ее недооценили.

Я перематываю запись вперед.

Как только мы убедимся, что Джейми именно там, где вы говорите, можно будет оставить этот вопрос.

Зак. Мальчика зовут Зак.

Меня выводит из задумчивости стук в дверь. В дверях стоит главный инспектор Джордж Уитмен.

– Сэр, я не знала, что вы все еще здесь.

– А я знал, что смогу тебя здесь найти, – отвечает он, подходя к моему столу. – Хотел с тобой поговорить.

О чем бы ни пошла речь, тот факт, что он дожидался, пока все уйдут домой, меня нервирует.

Я киваю на стул, он садится. Он, кажется, колеблется, прежде чем заговорить, язык его тела демонстрирует все признаки напряженности и отстраненности. Он коротко вздыхает и произносит:

– Я передал это дело Национальному агентству по борьбе с преступностью.

Я смотрю на него, открыв рот, бешенство захлестывает меня, как волна жара. Столько бессонных ночей, упорная работа, самоотдача, а он передает дело Национальному агентству по борьбе с преступностью! Я молчу, опасаясь слов, которые могут у меня вырваться.

– Смерть жертвы носит явные признаки работы организованной преступной группировки. Когда я показал дело своему контакту в Агентстве, он с уверенностью сказал, что стиль убийства совпадает с теми, которые они расследуют в связи с деятельностью одного наркосиндиката, они используют Рэдвуд как ворота в Лондон. Они гораздо лучше справятся с этим делом, чем мы.

– Ерунда. Мы их найдем, нам просто нужно больше времени.

– У нас больше нет времени, Конати. У нас нет подозреваемых, нет места преступления, нет оружия. И честно говоря, у нас нет ресурсов на то, чтобы гоняться за преступной группировкой, влияние которой простирается гораздо дальше Рэдвуда. Агентство работает c правоохранительными органами по всему миру. У тебя есть такие контакты?

Я смотрю на него, прикусив губу. Если я не закричу, то заплачу или что похуже.

– Есть или нет?

– Нет, – через силу говорю я. – Послушайте, у меня, может, нет подозреваемого, но я смотрю на это под углом, под которым не посмотрит Агентство.

– И какой же это угол? – спрашивает он, едва не закатывая глаза. – Мальчик?

– Да.

– Господи боже, Конати! Да проснись уже!

Я подпрыгиваю от этого окрика.

– Никто не заявлял о его исчезновении. Ни его мать, ни его отец, ни дядя. Ты думаешь, одна из самых уважаемых хирургов в стране порешила своего сына и теперь надеется, что никто не узнает?

– Вы считаете, что это совсем не подозрительно: хирург оперирует Ахмеда Шабира, операция заканчивается его смертью, и по чистой случайности она оказывается соседкой женщины, которую нашли в колодце мертвой без зубов и кончиков пальцев? Это тот самый Ахмед Шабир, который проводил кампанию по ужесточению контроля над распространением наркотиков в регионе и продавливал более суровые меры наказания в стране? Что прямо указывает на связь с организованной преступностью?

– Отличная история, – говорит он, не впечатлившись. – У тебя есть доказательства?

– Не для всего, конечно, но взгляните на это.

Я открываю папку на столе и кладу перед ним стоп-кадры с камеры.

– Это снимки были сделаны на пути Джеффа Данна в Корнуолл. Вы видите на них мальчика, сэр?

Он просматривает фотографии, складка у него на лбу постепенно разглаживается.

– Или здесь, – говорю я, кладя перед ним фотографии с камеры отслеживания скорости. – Вы видите, чтобы он был в машине?

Он берет в руки фотографию и тщательно ее изучает. Я вижу, как в его глазах что-то мелькает. Сомнение?

– У нас есть шестидесятипятилетняя жертва, убийство которой несет явные признаки деятельности преступной группировки, и единственное более или менее правдоподобное обстоятельство, которое могло бы поставить ее в такую ситуацию, – это мальчик, который был на ее попечении прямо перед или во время ее похищения. Мальчик, которого полиция Корнуолла не смогла найти. Мальчик, мать которого проводила операцию, убившую Ахмеда Шабира.

У меня в горле встает ком.

– Сэр, если вы на сто процентов уверены, что мальчик поехал в Корнуолл, я отступлюсь. Если позже выяснится, что дело не в этом, я с радостью признаю свою вину, зная, что сделала все, что в моих силах, чтобы вы ко мне прислушались. Это будет на вашей совести, а не на моей. Итак, вы абсолютно уверены, что мальчик был там, где он был по словам доктора Джонс? Вы готовы поставить на это жизнь ребенка?

Долгое время он молчит, глядя на фотографию с камеры отслеживания скорости: Джефф Данн и девочка на переднем сиденье, время и дата в углу. Когда он снова поднимает на меня глаза, в его лице уже нет недоверия и возмущения.

– Хорошо, Конати. Я позвоню начальнику управления в Корнуолл и попрошу, чтобы патрульные еще раз сходили по адресу и не уходили, пока не получат визуальное подтверждение того, что мальчик там. Но завтра ты возьмешь отгул, никаких разговоров. Я позвоню, если что-то станет известно.

Он встает и идет к двери медленными, тяжелыми шагами и останавливается в дверях.

– Я очень надеюсь, что ты не ошибаешься, Конати.

Его слова висят в воздухе, даже когда он закрывает за собой дверь, и я боюсь, что в них должна была прозвучать не только грусть, но и угроза.

«Я не ошибаюсь, думаю я, когда он уходит. Я никогда в жизни не была ни в чем настолько уверена».

56

Марго

Среда, 10 апреля 2019 года, 20:04

– Проходи, – говорит Анна.

Я стою у входной двери, заглядывая мимо нее внутрь. Замечаю современную скульптуру на столике у стены и кусок темно-зеленой бархатной кушетки, который виднеется из-за угла. И это только прихожая.

И она имела наглость говорить, что у нее нет лишних денег, когда живет, окруженная всем этим роскошным барахлом?

– Я думала, тут везде камеры? – спрашиваю я и наклоняюсь, чтобы погладить ее кучерявую светлую собачку с медальоном «МИШКА» на ошейнике. Он с таким энтузиазмом машет хвостом, что хвост со стуком колотится по дверному косяку.

– Фахим сказал, что нам не нужно больше беспокоиться насчет похитителей. Входи.

Анна взвинчена. Я вижу по ее припухшим розовым глазам, что она плакала, руки у нее дрожат то ли от нетерпения, то ли от переутомления, я не знаю. Мы обе выглядим измотанными. Я неловко топчусь в прихожей, пока она закрывает за мной дверь.

– Туда.

Я снимаю ботинки и иду за ней на кухню, вдыхая богатые во всех смыслах ароматы ее дома, по дороге заглядывая в другие комнаты: обеденный стол на двенадцать человек, кабинет, обшитый деревянными панелями, – такой аккуратный, что сложно поверить, чтобы им кто-то пользовался. Ни в одной из этих комнат я не вижу камер.

Она точно говорила, что в ее доме камеры. Зачем ей было врать?

Я захожу на кухню и стою возле острова, незаметно восхищаясь поверхностями из белого мрамора. Она достает из холодильника бутылку белого вина и наполняет сначала один бокал, потом второй.

– Так что сказал Фахим?

Вино проливается, когда я произношу его имя; она ставит бутылку на стол трясущейся рукой и передает мне сухой бокал.

«Теперь я могу пить вино, думаю я про себя. Это не принесет вреда никакому ребенку».

В горле у меня появляется ком, и я пытаюсь подавить боль, принимая бокал и выдавливая из себя улыбку.

– Он позвонит сегодня вечером и скажет, куда надо будет приехать.

Я делаю глоток вина. Оно, естественно, восхитительное. Ящик такой штуки стоит, наверное, как крыло самолета.

– Почему мы не можем встретиться с ним сейчас? – спрашиваю я.

– Нужно дождаться темноты.

– Почему?

– Господи, Марго, – огрызается она. – Я не знаю. Может, лучше его спросишь? Мне известно не больше твоего.

Вот она, старая добрая Анна.

– Я не очень понимаю, зачем мне ехать с тобой. Я выполнила свою часть сделки. Ты получишь назад сына…

– Я тебя не отпущу, пока его не обниму. Ты меня привела к Шаббарам, Марго. Твой брат на них работает. Ты знаешь этих людей гораздо лучше меня. Я не поеду одна.

У меня есть ощущение, что это она знает их гораздо лучше. Может, я и предложила к ним поехать вчера, но сейчас они меня игнорируют. Это у них с Анной там личные встречи и секретные телефонные звонки. Я видела Фахима Шаббара один-единственный раз, когда он держал пистолет у головы Анны.

– Красивый дом, – говорю я. – Только вот камер не видно.

Она показывает на выступ над дверью. Я оглядываюсь и нахмуриваюсь, не замечая поначалу ничего, кроме белых стен и потолка, но когда приглядываюсь, то наконец вижу маленькую белую линзу, торчащую из штукатурки.

– Предполагается, что их сложно разглядеть.

Я ожидала увидеть гораздо более очевидную камеру, которая поворачивается на кронштейне, а не крошечную линзу, спрятанную в стене.

Господи, да что это за люди такие?

Я отворачиваюсь от камеры и замечаю, как что-то промелькнуло в ее глазах при упоминании о них: то ли страх, то ли неприязнь.

В такие минуты я вспоминаю об условиях нашего соглашения. Мы не друзья, борющиеся за справедливость, и не товарищи, у которых есть общая цель. У нее своя цель, у меня своя. Вчера ночью границы размылись, но сейчас все снова ясно, и, находясь в ее доме, я как будто нарушаю правила игры. Внезапно у меня появляется сильное желание от этого освободиться.

– То есть мы просто будем здесь сидеть, пока он не позвонит?

– У тебя есть идеи получше? – говорит она и снова наполняет свой бокал.

– Когда я получу оставшуюся сумму?

Я не вижу, чтобы она внезапно, как я только что, поняла смысл нашего партнерства, чтобы ее поведение как-то изменилось или она насторожилась. Она все это время была настороже. Она все это время знала, что происходит.

– Завтра с утра я первым делом поеду в банк. – Она делает большой глоток вина и вздыхает. – Слушай, наверное, неплохо будет поспать, пока он не позвонил. Судя по твоему виду, спала ты сегодня не больше моего.

Кажется немыслимым спать у нее в доме; я бы никогда не смогла закрыть глаза и позволить себе быть уязвимой, когда она рядом. Это как свернуться калачиком в гнезде у змеи.

Но я могла бы сэкономить. Не придется платить за отель. К Дэмиену я вернуться точно не могу.

– Ладно, – говорю я. – Не хочешь ничего прибить к полу, чтобы я не унесла?

В ее глазах появляется тревога, как будто она всерьез рассматривала такой вариант.

– Я пошутила. Но я не буду спать. Посмотрю телевизор.

– Пожалуйста.

Она берет свой бокал и выходит в коридор.

– Если не возражаешь, я бы хотела получить кольцо.

Она останавливается в дверях и медленно оборачивает ко мне лицо, на котором написано отвращение.

– Что, прости?

– Твое обручальное кольцо… – говорю я спокойно. – Плата за то, что я с тобой поеду, – я ведь подвергаю себя опасности и все такое.

На щеках у нее появляется гневный румянец, она стаскивает с пальца кольцо и бросает мне под ноги, так же стремительно и яростно, как и в прошлый раз. И не произнеся больше ни слова, уходит наверх.

Я подбираю кольцо и надеваю его на палец, любуясь тем, как оно сочетается с первым.

Теперь у меня будет пятьдесят тысяч и два кольца, чтобы остаться на плаву.

Я опрокидываю бокал вина и наливаю себе еще один.

57

Марго

Четверг, 11 апреля 2019 года, 02:03

Просыпаюсь я оттого, что мне зажимают рот рукой.

Я сильно дергаюсь и распахиваю глаза, лихорадочно пытаясь отыскать в темноте нападающего. Надо мной стоит Анна.

– Вставай. Поехали.

Она отнимает ладонь от моего лица, и я делаю глубокий вдох, прижимая дрожащую руку к груди, чтобы унять сердцебиение. От меня пахнет шардоне – я уговорила всю бутылку.

– Необязательно было меня душить, блин, – раздраженно говорю я, садясь на диване.

– Я не хотела, чтобы ты закричала и перебудила всех соседей. – Она идет в прихожую, едва поворачивая голову в мою сторону. – Обувайся, встретимся в машине. Ты за рулем.

Я выпрямляюсь и яростно моргаю, чтобы проснуться. Я глубоко спала, чувствую, что до сих пор не проснулась. В голове у меня туман и вата, мысли обрывочные, заплетаются, как язык пьяницы.

Шторы опущены, за окном темно. Я достаю из кармана телефон и, щурясь, смотрю на время. Два часа ночи.

Я тяжело поднимаюсь с дивана, беру сумку и, спотыкаясь, иду в полусне в прихожую. В распахнутую входную дверь проникает влажный прохладный воздух с улицы. Подъездная дорожка окутана тьмой. Только надев ботинки, выйдя на улицу и закурив сигарету, я начинаю нервничать.

Анна ждет у моей машины, нетерпеливо постукивая ногой по земле. Я открываю машину и сажусь.

– Это обязательно? – говорит она с пассажирского сиденья, глядя на сигарету.

– Да. Если бы ты дала мне пять минут, прежде чем…

– Ой, да делай что хочешь, Марго. Поехали уже. – Она открывает окно, чтобы впустить свежего воздуха. – Мы встречаемся с ним на старой взлетной полосе за городом. Ты знаешь, где это?

– Главные ворота заварили несколько лет назад.

– Там есть боковой вход. Он сказал двигаться на восток вдоль территории, пока не увижу.

– Ладно, – говорю я и завожу машину.

Мы трогаемся с места, не произнося больше ни слова.

Некоторое время мы едем молча за город и дальше по извилистым проселочным дорогам. По крайней мере двадцать минут проходит в тишине.

В такие минуты, когда мы одни и сидим так близко друг к другу, я понимаю, что мы совсем друг друга не знаем. Каждый день мы стояли бок о бок и дарили второй шанс сотням пациентов или смотрели, как другие пациенты медленно угасают, и мы все равно друг другу чужие. Я понятия не имею, кто она. Но я знаю, на что она способна.

– У тебя есть чувство вины? – спрашиваю я.

Я замечаю, как она напрягается, услышав мой вопрос. Она привыкла контролировать происходящее вокруг, но сейчас ей некуда бежать. Я бы не удивилась, если бы она попыталась это сделать.

– А у тебя есть дети? – спрашивает она после долгой паузы.

Вопрос приходится по мне как удар, в то самое место, которое я наглаживала, думая, что там живет ребенок.

– Нет, – через силу говорю я.

– Тогда тебе не понять, что значит любой ценой защищать своего ребенка. Выбор был между Шабиром и моим сыном. И хочешь знать правду? – Теперь она смотрит на меня. – Если бы мне пришлось сделать это еще раз, я бы сделала. Сделала бы тысячу раз.

Но я не об этом спрашивала.

Мы добираемся до главного въезда на взлетную полосу, и я продолжаю ехать до поворота направо. Постепенно начинает проявляться мое волнение: руки на руле становятся влажными.

– Откуда ты знаешь, что им можно доверять?

– Вот как ты заговорила. Ты ведь доверилась им, когда мы поехали на склад.

– Доверилась, и что из этого вышло? Тебе надели мешок на голову и засунули в машину. Я хочу сказать, что мы сделали все, что они хотели; у нас нет козырей. Что, если это ловушка…

– Ворота, – говорит она, указывая вперед. – Слева.

Я сбрасываю скорость и подъезжаю к воротам. С другой стороны тянется длинная узкая неасфальтированная дорога.

– Кажется, это то, – говорит она, выходя из машины.

Я смотрю, как она идет в свете фар. Ветер развевает ее волосы, от нетерпения она стремится вперед всем телом. Она наклоняется осмотреть цепь, закрывающую ворота, и показывает мне проржавевший замок: он отперт. Она широко открывает ворота и снова залезает в машину.

– Поезжай вперед, пока не увидишь ангары, – говорит она. – Они сказали мне, что будут ждать нас у конца взлетной полосы.

– Но, Анна, что, если…

– Поезжай, – одергивает меня она.

Ее трясет. Наверное, у нее по венам течет адреналин, сердце колотится в груди. Я чувствую, как начинает учащаться мой пульс. Я убираю ногу с тормоза и заезжаю на длинную темную дорогу.

Мы едем в молчании. Напряжение не предполагает беседу. Я кожей чувствую ожидание, разлитое в воздухе, отчаяние, которое исходит от ее тела. Когда мы добираемся до конца дороги, выезжаю на небольшой двор, где стоят ангары: от одного остался обгоревший остов, второй покрыт граффити, а когда на него падает свет фар, видно, что крыша у него зеленая от водорослей. Я пересекаю двор, пытаясь объезжать дыры в асфальте, и медленно двигаюсь ко взлетной полосе.

– Ты можешь ехать быстрее? – спрашивает она.

– Если я проколю колесо, ты никогда не увезешь отсюда сына.

Она тяжело вздыхает, и в машине, раскачивающейся на неровном асфальте, снова воцаряется тишина.

– Да господи боже, остановись уже.

– Что? Почему?

– Ты тащишься как гребаная черепаха.

Я ставлю ногу на педаль тормоза и наблюдаю, как она дергает ручку двери, вылезает и бегом направляется ко взлетной полосе. Дверь пассажирского сиденья остается открытой, с улицы задувает прохладный ветерок. Я ставлю машину на ручник и отстегиваю ремень, чтобы дотянуться до ручки дверцы, проклиная Анну себе под нос.

К тому времени, как я захлопываю ее и снова нажимаю на газ, она уже исчезает в темноте.

58

Анна

Четверг, 11 апреля 2019 года, 02:39

Я бегу в темноте по взлетной полосе, чувствуя, как в горле бьется сердце и намокает от пота рубашка.

Я уже иду, Зак.

Свет фар становится все бледнее и бледнее, и вскоре я бегу почти вслепую. Но по-прежнему бегу. В воздухе пахнет смолой и моим дыханием с резким от нервозности привкусом. Мне не удается перепрыгнуть дыру в асфальте, и я спотыкаюсь, взмахнув руками и качаясь, пока мне не удается снова восстановить равновесие.

Я слишком долго ждала. Целую неделю уже не могу его обнять, поцеловать перед сном, увидеть его лучезарную улыбку. Необходимость вернуть его как физическая сила, она толкает меня вперед. Желание увидеть его вызывает слезы. Я бегу, преодолевая боль, задыхаясь, ноги у меня опускаются на землю с такой силой, что начинают гореть икры.

В конце взлетной полосы внезапной яркой вспышкой включаются фары. Я резко останавливаюсь и прикрываю глаза рукой; куда бы я ни посмотрела, у меня в глазах горят два белых шара. Я, прищурившись, всматриваюсь туда, где открывается и закрывается дверь машины и становятся слышны шаги по асфальту. В свете фар появляется мужской силуэт. Он делает знак рукой, и кто-то приглушает свет. Я вижу три машины и лихорадочно моргаю, пытаясь избавиться от пятен, плывущих перед глазами. Человек в маске останавливается в десяти шагах от меня.

Фахим Шаббар.

– Вы сюда бежали? – спрашивает он, явно насмехаясь.

Я показываю через плечо. Он смотрит туда, где вдалеке светятся фары машины Марго.

– Где он? – спрашиваю я.

Я не хочу разговаривать. Я хочу держать его в объятиях и никогда больше не отпускать.

Фахим кивает в сторону стоящих за его спиной машин.

– Как вам…

– Они вас больше не побеспокоят, – говорит он презрительно.

Дело было не только в моем сыне; похитители приказали убить его племянника. Я просто получила выгоду от того, что они сделали по собственным причинам.

Если похитители мертвы, это объясняет, почему я не получила от них никаких вестей, когда вышла из полицейского участка.

– Где они его держали?

– На одном из своих складов. Он был под действием препаратов, когда мы его нашли, он по-прежнему еще не пришел в себя.

– Мне надо его увидеть.

Он кивает и разворачивается, я в тревоге следую за ним, чувствуя, как возбужденно подпрыгивает сердце в груди.

Наконец-то. После всех тревог, всей этой боли – и всего, что я сделала, – я наконец-то его верну.

Меня начинает тошнить от нетерпения. Каждый мой шаг кажется мне слишком медленным; каждая секунда ощущается как вечность. Фахим останавливается возле черной «Ауди» и берется за ручку двери.

– Я оказываю вам эту услугу, потому что вы спасли моего племянника, – говорит он. – Но если еще раз увижу вас, я вас убью. Вы поняли?

Я отчаянно киваю, но взгляд мой прикован к машине, я пытаюсь что-то разглядеть через тонированное стекло.

Фахим открывает дверь.

Первой я вижу его руку: маленькие тонкие пальцы; жемчужно-розовые ногти, вполовину моих. Я делаю шаг вперед, веду глазами по его руке, впитывая каждый миллиметр, а потом вижу его красивое, милое лицо с закрытыми глазами.

По моим щекам беззвучно текут слезы.

Я хочу смотреть и смотреть на его лицо, крепко прижимать к себе и ни за что не отпускать, но мое желание поскорее высвободить его из рук этих людей и из этого темного мира, в который втянули нас обоих, сильнее любого другого. Я просовываю голову в машину и тянусь через него, чтобы отстегнуть ремень и медленно достать из-под него его руку, наслаждаясь ощущением его тепла и его милым запахом. Само прикосновение к его коже заставляет меня сморщиться от плача.

Это он. Он снова со мной.

– Хочу к маме.

Глаза у него сонные, веки трепещут. Его зрачки как будто чего-то ищут, но не могут найти. У меня в горле застревает всхлип.

– Я здесь, малыш, – шепчу я. – Я тебя нашла.

Лоб у него сморщивается, глаза начинают искать с еще большей настойчивостью. Я глажу его по щеке и смотрю, как лоб его разглаживается и на губах мелькает улыбка, когда он узнает мое прикосновение. Я подхватываю его на руки и прижимаю к себе, чувствуя, как по лицу беззвучно текут слезы.

– Ты в безопасности, малыш. Ты с мамочкой.

59

Марго

Четверг, 11 апреля 2019 года, 02:50

Я останавливаюсь в двадцати метрах от происходящего и поднимаю ручник, но не глушу мотор на случай, если мне придется спешно разворачиваться. Выезд с взлетной полосы перекрыт тремя машинами с включенными фарами, которые слепят мне глаза, вокруг них стоят люди в черных костюмах и балаклавах. Они все как один смотрят на меня.

Анна стоит с мальчиком на руках и разговаривает с кем-то, кого я принимаю за Фахима Шаббара – его можно узнать даже под балаклавой по тому, как он возвышается над остальными. Потом она направляется обратно ко мне, руки мальчика цепляются за ее шею, ногами он обвивает ее пояс. Мне стоило бы вылезти из машины и открыть ей дверь, но я боюсь повернуться спиной к этим людям, которые наблюдают за мной издалека.

Открывается задняя дверь, и Анна сажает мальчика на сиденье, всхлипывая от облегчения и напевая ему в ухо, пока пристегивает его ремень. Я смотрю на него в зеркало заднего вида: ноги и руки у него обмякли, глаза, прикрытые веками, двигаются из стороны в сторону. Бедняжка, он, кажется, серьезно под кайфом.

Одна из машин мигает фарами.

– Поехали отсюда, – говорю я шепотом, как будто они могут меня услышать.

– Фахим хочет с нами поговорить, – произносит она все еще хриплым от слез голосом.

– Нет, Анна, залезай в машину.

– Нет, – отрезает она. – Если он хочет поговорить, надо поговорить. Я не стану рисковать. Вылезай из машины.

Она целует своего сына в лоб и закрывает дверь.

Это безумие. Что им еще надо нам сказать? Все кончено.

Анна открывает дверь со стороны водительского кресла и смотрит на меня, пока я не глушу мотор, не отстегиваю ремень и не ставлю ногу на бугристую холодную землю. Я уже собираюсь положить ключи в карман, но она меня останавливает.

– Оставь ключи, – говорит она. – Возможно, нам придется бежать.

Что, по ее мнению, сейчас будет?

Она окидывает меня взглядом, и по моему позвоночнику пробегает дрожь – то ли от холодного ночного воздуха, то ли от этого ледяного взгляда. Я кладу ключи на приборную доску и закрываю дверь машины.

Воет ветер, бросая мне в лицо пряди волос и заставляя кожу покрыться мурашками. Так темно, так тихо. У меня сердце поднимается к горлу.

Они не причинят нам вреда. Они бы не стали возвращать мальчика, если бы собирались от нас избавиться.

Они молча наблюдают за нашим приближением. Я замечаю, что у одного из них на поясе виднеется рукоятка пистолета, и в спине у меня отдается страх. Я слышу, что рядом со мной идет Анна: звук ее шагов и быстрое нервное дыхание. Фахим выходит к нам навстречу.

– Добрый вечер, – говорит он мне. Глаза у него возбужденно блестят. Я сглатываю и стараюсь держать голову выше.

– Вы хотели нас видеть? – спрашиваю я, и мой голос выдает волнение.

– Да, – говорит он и смотрит на Анну. – У нас осталось последнее дело.

Он поднимает руку и щелкает пальцами. От этого движения приподнимается пола его куртки, и взгляд у меня падает на кобуру с пистолетом у него на бедре.

За его спиной человек в маске залезает в машину и достает оттуда человека, сдергивая мешок с его головы. Человек связан, у него кляп во рту, вокруг глаз темные синяки, у треснувших губ – запекшаяся кровь. Я молча смотрю, как его тащат к нам, слушаю, как его ноги волочатся по земле. Фахим отступает в сторону, когда его швыряют ему под ноги.

Подручный Фахима в маске – Дэмиен.

Сердце у меня переворачивается в груди. Я смотрю на него в упор, надеясь, что он посмотрит на меня, но он все время отводит глаза.

Как ты связался с этими людьми, Дэмиен? Посмотри на себя, посмотри, кем ты стал.

Его зрачки в прорезях маски кажутся двумя черными дырами, расширенными от кокаина.

Посмотри на меня, Дэмиен, пожалуйста.

– Вы что, удивлены? – говорит Фахим с ухмылкой, глядя на окаменевшее лицо Анны. – Вы же не думали, что я стану его за вас убивать?

– Я… я не знаю… когда вы сказали, что они нас больше не побеспокоят, я решила…

Человек на коленях, видимо, похититель. Он смотрит на нее с улыбкой, стоя на асфальте, кровавая ухмылка искажает его губы. Я никогда не видела, чтобы у кого-то были такие голубые глаза.

– Вы думали, что я решу за вас вашу проблему? – говорит Фахим со смехом.

Анна беспомощно смотрит на него, слова застревают у нее в горле.

– Мы здесь, – говорит он, – сами за собой убираем.

Он достает с пояса пистолет, и я в ужасе смотрю, как он передергивает затвор, снимает пистолет с предохранителя и протягивает ей.

– Цельтесь между глаз.

Я смотрю на пистолет, от поверхности которого отражаются лучи фар. У меня в ушах бьется пульс. У меня во рту пересохло все, до последней капли слюны. Я пытаюсь пошевелиться, помешать ей совершить какую-нибудь глупость, но я застыла в мертвенной неподвижности, охваченная страхом.

– Возьмите.

Мы обе подпрыгиваем от этого окрика, и она хватает пистолет. Неожиданно он кажется очень тяжелым у нее в руках.

– Вам нужно всего лишь нажать на курок.

Она молча смотрит на пистолет, который дрожит у нее в руке.

– Вы же не в первый раз убиваете. Должно быть просто.

Фахим выдергивает кляп изо рта похитителя. Я жду, что он начнет молить о пощаде, плакать, кричать. Но он улыбается Анне еще шире, показывая зубы, и из горла у него поднимается низкий, звучный смех.

– Думаешь, ты можешь доверять ему больше, чем мне? – Он смеется так сильно, что краснеет лицо и вены вздуваются на лбу. – Ты умрешь. Вы обе умрете.

Анна молча смотрит на него, положив дрожащий палец на курок. Она как будто всерьез рассматривает возможность его убить.

– Анна, – шепчу я. – Не делай этого.

Она мертвенно-бледна, и ее трясет так же сильно, как и меня. Она не смотрит в мою сторону.

Я бросаю взгляд на Дэмиена, беззвучно умоляя его вмешаться, сделать так, чтобы все стало нормально. Но он смотрит прямо перед собой. Я замечаю, что он тоже дрожит всем телом.

– Вы можете убить невинного человека на операционном столе, – говорит Фахим. – Но не можете застрелить того, кто похитил вашего ребенка?

Анна пытается ответить, но у нее не получается. Ее сковал страх, она просто беспомощно смотрит на него. Он выхватывает у нее пистолет.

– Возможно, вам потребуется помощь.

Фахим подходит ближе и наставляет пистолет в голову похитителю.

– Я нажму на курок. Вам нужно просто сказать мне, когда это сделать.

Она смотрит на него, открыв рот, глаза ее наполняются слезами.

– Сегодня кто-то умрет, доктор Джонс. Вы хотите, чтобы это был он или кто-то еще?

Он бросает взгляд на мою машину, где сидит мальчик.

– Нет, – с силой произносит она.

– Тогда скажите когда.

Похититель смотрит на Анну своими голубыми, как льдины, глазами, в которых мелькают ненависть и веселье. Он стоит на пороге смерти, на коленях и все равно, кажется, с удовольствием смотрит на то, как она извивается, пусть не под его каблуком, но под чьим-то еще. Он так широко улыбается, что из трещины у него на губе течет свежая кровь.

Она смотрит вниз, на него, и слезы дрожат у нее на подбородке. Конечно, она не сможет этого сделать. Я тоже не смогла бы. Но чем дольше она на него смотрит, тем больше страх в ее глазах уступает место ненависти. Она смотрит на этого человека, пока не добивается того пугающего спокойствия, которое я видела у нее в операционной. Хладнокровная. Собранная. Непоколебимая. Глаза у нее становятся непроницаемыми, и у меня резко сжимается желудок. С лица похитителя медленно сползает улыбка. Он тоже это видит.

– Стреляйте, – говорит она.

Фахим нажимает на курок. Из головы похитителя брызгает кровь и оседает на наших ногах. Глаза у него закатываются в глазницах, позвоночник выгибается, он резко разворачивается от выстрела и падает на спину. Его голова оказывается ровно у меня между ног. Его колотит бешеная дрожь, изо рта хлещет кровь и покрывает губы розовой пеной. Все это время он смотрит мне прямо в глаза. Мне кажется, что проходит вечность, прежде чем он замирает.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как от шока по щекам текут слезы, а в ушах звучит выстрел, и неуверенно отступаю назад. И только когда я вижу эту сцену издалека, я понимаю, что произошло. Я вижу кровь и куски черепа, блестящие в свете фар, мозги, разбрызганные по асфальту.

У меня к горлу подступает желчь. У похитителя нет части головы, а ее содержимое впитывается в воротник его рубашки. Я не могу оторвать взгляд от зияющей у него между глаз дыры.

Фахим начинает говорить. В прорезях маски мне видны только его глаза. У него на рубашке кровавые пятна.

– Вы доказали, на что вы способны, – говорит он ровным тоном.

– Мы можем идти? – спрашивает Анна прерывающимся голосом. Все ее тело дрожит.

– Пока нет. Вы здесь не единственная, кому нужно что-то доказать.

Он щелкает пальцами, и Дэмиен выступает вперед, поднимая маску.

– Дэмиен? – произношу я, сдерживая всхлип. Я делаю шаг ему навстречу и хочу умолять его вытащить нас отсюда, но не могу выговорить слов. Я могу только плакать и видеть снова, как у меня между ног падает голова этого человека, а его ледяные голубые глаза смотрят на меня, пока он умирает.

Помоги, Дэмиен.

Я умоляюще смотрю на него, мне отчаянно хочется, чтобы он простил меня и отвез домой. Я могу извиниться, что обидела его; мы будем в безопасности.

Дэмиен белый как полотно, и его трясет так же сильно, как меня. Когда он наконец встречается со мной взглядом, в глазах у него стоят слезы.

– Я говорил тебе не лезть, – произносит он и тянется к бедру. – Но ты не слушала.

Дэмиен поднимает пистолет и направляет его мне в голову.

60

Анна

Четверг, 11 апреля 2019 года, 03:03

Как только я вижу пистолет, я разворачиваюсь и несусь к машине, чувствуя, как бухает в груди сердце.

– Дэмиен…

– Заткнись.

– Ты не можешь! – рыдает Марго. – Ты не можешь!

– Я СКАЗАЛ – ЗАТКНИСЬ!

Марго кричит, человек с пистолетом плачет. Я слышу, как передергивается затвор и патрон опускается в ствол.

Я бегу изо всех сил и отчаянно пытаюсь вдохнуть, но легкие у меня сжались от шока. Я слышу, что Марго бежит за мной.

– Анна, подожди!

Я забираюсь в машину и захлопываю за собой дверь. Ключи лежат на приборной доске, там, где она их оставила.

Зак уже перелез вперед. Он, видимо, пришел в… О господи, он, должно быть, все видел. Он рыдает на пассажирском сиденье. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в лоб, но он вздрагивает, стоит только мне его коснуться.

Марго подбегает к машине со стороны пассажирского сиденья и дергает ручку, тяжело дыша от бега.

Я заблокировала двери как раз вовремя.

– Анна! – кричит она, дергая ручку. – Открой!

– Мамочка, ты закрыла…

– Закрой глаза, Зак, – шепчу я.

Дэмиен идет к ней с поднятым пистолетом. Крик Марго туманит стекло. Она подбегает к двери со стороны водительского сиденья и рыдает, дергая ручку.

– Анна! Впусти меня!

Она стучит в стекло, дергает и дергает, и мне кажется, что ручка сейчас оторвется. Она могла бы побежать, перед ней километры дороги, но от шока она, видимо, не может сдвинуться с места. Я хватаю ключи, чтобы завести машину, и роняю их себе под ноги.

– Анна! Пожалуйста!

Она безуспешно тянет за ручку задней дверцы, возвращается к моему окну и начинает колотить по стеклу.

– Открой гребаную дверь!

– Не открывай глаза, Зак, – шепчу я, подбирая ключи.

Я смотрю на него. Он безмолвно дрожит, закрыв глаза руками. Я чувствую запах мочи. У меня так бешено трясется рука, что я не могу вставить ключ в замок зажигания.

– Нет, – произносит Марго, – нет!

Я поворачиваю голову к окну и встречаюсь с ней взглядом. Я вижу, что страх поглотил ее целиком, вижу слезы у нее на щеках, глаза, полные ярости и отчаяния. Она наконец-то понимает, что я сделала.

– Сука! Открой гребаную машину!

Она смотрит на Дэмиена и кричит, когда он подходит к ней, лица обоих мокрые от слез. Она начинает выть и умолять, колотя по окну машины, выкрикивая его имя. Я уверена, что услышала звук треснувшего стекла.

Я зажмуриваюсь и жду.

– Сука! Предательница! Злобная, мерзкая суч…

Раздается выстрел. Я слышу глухой удар, с которым ее тело упало на землю, визгливый звон у меня в ушах. Зак рыдает, пытаясь наполнить воздухом свои маленькие легкие.

Я открываю глаза и смотрю туда, где она только что стояла: на стекле видны брызги крови. Ее брат стоит над телом, глядя с застывшим бледным лицом на то, что он сделал. Фахим подходит к нему и похлопывает по плечу, отправляя обратно в строй, а затем наклоняется, чтобы что-то подобрать. Когда он подходит к окну, я завожу машину и опускаю стекло.

– Это ваше, если не ошибаюсь, – он кладет кольца мне на ладонь. – Поезжайте. Я позвоню вам, когда потребуются дальнейшие шаги.

Дальнейшие шаги… дальнейшие шаги… кажется, это никогда не закончится.

Я бешено киваю и поднимаю стекло, надевая кольца на палец. Положив руки на руль, я замечаю на кольцах брызги крови.

– Ма-ма-мамочка, – всхлипывает Зак.

– Все в порядке, малыш, – говорю я странно спокойным голосом. Я не узнаю этот голос. – Не открывай глаза, пока я не скажу.

В машине ее запах: сигареты и дешевый парфюм. Я стараюсь дышать ртом и поворачиваю ключ зажигания. Машина заводится с глухим урчанием.

Я сдаю задним ходом, делаю резкий разворот, вдавливаю в пол педаль газа так, что из-под задних колес взметается фонтан пыли, и мы на полной скорости несемся по взлетной полосе. Добравшись, подпрыгивая на ухабах, до ворот, я выезжаю на дорогу.

Зак не переставая плачет, делая резкие вдохи между рыданиями. Я бросаю на него взгляд. Его пижамные штаны насквозь мокрые.

Я смотрю прямо перед собой на дорогу, чувствуя, как вырываются из моей груди подпитанные адреналином вдохи и выдохи и слезы высыхают на лице.

– Теперь можешь открыть глаза, малыш. Ты в безопасности.

– Есть еще кое-что, – Фахим кивает и ждет, пока я продолжу, – но мы должны обсудить это без свидетелей.

Фахим поворачивается к женщине и говорит ей что-то на своем родном языке. Она бросает на меня неприязненный взгляд и безмолвно выходит из комнаты.

Только когда дверь за ней закрывается и мы остаемся одни в комнате, где спит пациент, я могу заговорить.

– Марго, – говорю я. – Девушка, которая привезла меня на склад. Ей нельзя доверять.

Он некоторое время смотрит на меня со смесью любопытства и восхищения. Наверное, он думает, что я такой же головорез, как и он. Может, так оно и есть.

– И что же мы будем с ней делать, как по-вашему?

Он точно знает, на что я намекаю. Я смотрю на свои руки. Сколько еще крови я с помощью них пролью? Как далеко я могу зайти?

Я думаю о Заке, таком прекрасном, таком невинном. Вспоминаю его полный страха голос в телефонной трубке, нечеткий от седативных препаратов. Даже если я его верну, непонятно, что Марго будет делать дальше. Что она потребует. Кому она расскажет. Перестанет ли она когда-нибудь меня шантажировать. Нам с Заком придется всю жизнь оглядываться по сторонам.

Я смотрю Фахиму прямо в глаза.

– Мы ее убьем.

61

Рэйчел

Четверг, 11 апреля 2019 года, 13:16

Я просыпаюсь оттого, что у меня звонит телефон.

Я лежу на диване лицом в подушку, в голове у меня стучит, на подушке засыхает дорожка холодной слюны. Телевизор включен, звук приглушен до шепота. На меня со стен смотрит Джейми.

Я вслепую нашариваю на журнальном столике телефон, по дороге опрокинув пустой винный бокал, и, щурясь, смотрю на экран. Когда я вижу имя на экране, я поскорее принимаю вертикальное положение и откашливаюсь.

– Доброе утро, сэр.

– Сейчас уже день, Конати, – отвечает главный инспектор Уитмен.

Господи, я уже много лет так поздно не просыпалась. Вино, наверное, меня вырубило.

– Есть новости?

– Есть, – говорит он как-то неохотно. – Подъедешь в участок? Поговорим об этом.

У него снова этот тон, в котором чувствуется жалость.

– Я бы предпочла, чтобы вы мне рассказали прямо сейчас, сэр.

Боже мой, они, наверное, нашли мальчика, и он ранен.

Он тяжело вздыхает.

Ну давай уже, господи, не тяни резину.

– Ты ошиблась, Рэйчел. Мальчик в порядке.

Я молча сижу на диване. Пытаюсь что-то сказать, но слова отказываются складываться, оставаясь лишь клокотанием у меня в горле.

– Конати? Ты еще там?

– Вы не понимаете…

– Наши коллеги в Корнуолле связались сегодня с Джеффом Данном. Он сказал, что после вашего вчерашнего допроса доктор Джонс поехала прямо в Корнуолл и забрала мальчика, чтобы все прояснить.

Я представляю себе, как она мчит с открытым окном по М3 с развевающимися от ветра волосами, а я рядом с ней сидит улыбающийся мальчик.

– Нет, это какая-то бессмыслица.

– Конати… – предупреждает он.

– Вы видели его сами?

– Мальчика? – Он делает очередной тяжелый вздох. – Собственными глазами не видел.

– А полицейские в Корнуолле видели?

– Конати, не знаю, как тебе это получше сказать. Всё, кончено. Я дал тебе дело, а ты его похерила, вот так вот просто. Что бы ты сейчас ни сделала, это только ухудшит твою ситуацию…

Я вешаю трубку и вскакиваю с дивана, запихивая телефон в карман тех же рабочих брюк, которые были на мне вчера. Рубашка у меня вся мятая оттого, что я ворочалась во сне, на ней пятно от красного вина. Я хожу по комнате, чувствуя на себе взгляд Джейми, который смотрит из рамки над каминной полкой, и думаю, стал бы он меня стыдиться, если бы увидел в таком виде.

Я уже собираюсь выключить телевизор, когда вижу на экране Ахмеда Шабира. Лихорадочно начинаю прибавлять звук.

– Наш источник передает, что внутреннее расследование в больнице установило причину смерти: смерть Шабира объясняется неустановленной хронической сердечной болезнью, которая вызвала осложнения во время операции. Существует мнение, что он держал болезнь в секрете от широкой публики, чтобы предотвратить негативное влияние на его перспективы возглавить Лейбористскую партию и успешное участие в предстоящих выборах на пост премьер-министра.

«Нет, – думаю я, читая бегущую строку внизу экрана. – Нет, нет, нет, нет».

Все, во что я верила, закрывая вчера вечером глаза, разваливается на куски.

Я бегу в прихожую и сдергиваю куртку с крючка, по дороге успев поймать свое отражение в зеркале. Волосы у меня в ужасном виде после сна: примяты с одной стороны и всклокочены с другой. Я выковыриваю из глаз корки, хватаю со столика ключи и захлопываю за собой дверь.

Я нормально справлялась до того, как начала заниматься этим делом. До того как узнала про мальчика.

Я нашла баланс между тем, чтобы держать себя в руках и окончательно расклеиваться. Качели между тоской и принятием, они погружали меня в какое-то одно состояние, но всегда возвращали к другому. Я привыкла к этому процессу. Но когда я увидела этого мальчика на записи, со мной что-то произошло. Открылась рана, и мое горе полилось наружу. Теперь я в нем тону.

Я несусь к дому доктора Джонс, обгоняя одну машину за другой, вжимая педаль газа в пол.

Не могу появиться у нее в таком виде. Но мой гнев вырвался на свободу; я столько лет его сдерживала, пыталась не замечать, как он пинается, рвется, раздирает меня изнутри, прогрызая себе путь наружу. Если бы только у меня было кого обвинить, была бы одна-единственная причина испытывать ярость. Но столько всего наслоилось друг на друга, спаялось и слиплось в темную массу. Доктор Джонс разбудила зверя.

Я знаю, что она лжет. Меня снедает не просто шестое чувство или интуиция полицейского. Я знаю это как мать. Я знаю, что это значит – таить в себе отчаяние, чтобы доказывать миру, что справляешься. Я видела в ее глазах ту же самую борьбу: панику, желание защититься. Напряженную позу, которую принимают, чтобы не разъехаться по швам.

Я сворачиваю на Проспект. У себя на лужайках сидят люди, дети играют в мяч посреди улицы, подбирая его и отходя в сторону, чтобы я проехала. У них под носом неделю назад умерла женщина, но никто об этом не задумывается. То же самое люди сделали с Джейми. Неделю изливался гнев, вся страна, казалось, пришла в ужас при мысли о том, что невинного ребенка могут увести среди бела дня. Но уже через неделю, когда не появилось никаких зацепок, они направили свою злость на меня. Я была матерью, которой не удалось его защитить, матерью, которая недостаточно сильно плакала на пресс-конференции или имела совесть причесаться. Я никогда не привыкну к тому, как быстро люди меняют свою позицию.

Заезжаю к ней на подъездную дорожку и выхожу, не обращая внимания на то, что волосы у меня все в колтунах, а изо рта пахнет недавним пробуждением. Вся моя сила воли уходит на то, чтобы подавить гнев и держать его внутри.

Я поднимаю руку и стучу три раза.

За дверью лает собака. Я слышу шаги, приглушенный голос. Представляю себе ее лицо, когда она увидит меня: бледное, челюсть вот-вот упадет.

Открывается дверь.

На меня смотрит доктор Джонс, но выражение ее лица не меняется, как я предполагала. Губы у нее остаются сжатыми в нитку, в глазах застывшее выражение. Она выглядит лучше, чем в любой из предыдущих дней: чистые волосы, от кожи исходит сияние, которого раньше не было.

Рядом с ней стоит мальчик.

Я впервые вижу Зака живьем. У него пронзительно-голубые глаза, как у матери, тот же нос пуговкой. Он держится за ее руку и начинает краснеть от моего взгляда. Он выглядит не так, как я его себе представляла. Конечно, он выглядит не так.

Все это время я представляла себе Джейми.

– Да? – спрашивает доктор Джонс.

Я отрываю взгляд от мальчика и смотрю на нее, чувствуя, как глаза жжет от подступающих слез.

– Я… э-э-э… Я хотела только… – я откашливаюсь, – хотела только познакомиться с Заком.

– Зак, поздоровайся, – говорит она.

– Здравствуйте.

У него такой нежный голос, но меня он режет как бритва. Я выдавливаю из себя улыбку, хотя едва могу его разглядеть за пеленой слез.

– Я так много про тебя слышала, Зак, – говорю я хриплым голосом. – Какой ты красивый мальчик.

Он опускает глаза в пол, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Хочешь пойти дать Мишке вкусняшку? – говорит она, гладя его по голове. – Но только одну.

Он смотрит на свою маму глазами, полными любви и доверия. Джейми точно так же смотрел на меня.

Это невыносимо.

Я вижу, как он уходит в дом, осторожно оглядываясь через плечо на безумную женщину на крыльце его дома.

«Не плакать, – говорю я себе. – Не смей плакать».

– Вы довольны? – спрашивает она.

– Доктор Джонс… я не знаю, что сказать.

– Наверное, это ответ на все ваши вопросы, если они еще у вас остались.

– Да, – отвечаю я. – Простите меня.

В груди у меня все горит: легкие, ребра, сердце. Все вот-вот готово разорваться.

– Я слышала, что закончилось расследование в больнице, – я заставляю себя это произнести. – Поздравляю.

– Это большое облегчение, да. Я рада, что теперь мы можем жить дальше. Мы все.

Она смотрит на меня через порог этим материнским взглядом, который я хорошо запомнила. В животном мире это был бы глухой рык, предупреждающий меня держаться подальше от ее детенышей.

– Надо полагать, я вас в ближайшее время не увижу?

Пора уходить отсюда.

Я была не готова увидеть мальчика; я была убеждена, что она лжет, и думала уличить ее, приехав сюда. Слезы подступают всё ближе, внутри набухают горе и стыд. Глубинная тоска, которую я маскировала гневом.

– Нет, – говорю я. – Я вас больше не побеспокою.

Она отрывисто кивает, глядя на меня твердым, беспощадным взглядом, и закрывает дверь. Я иду к машине как можно скорее, к горлу подступают рыдания. Я бросаюсь на водительское сиденье, резко разворачиваюсь на подъездной дорожке и выезжаю в переулок. Из-под колес у меня летит гравий, в голове воплем стоит его имя.

Джейми. Джейми. Джейми.

Я сижу за рулем уже час, остановившись там, где переулок пересекается с Проспектом, когда вдруг у меня в кармане начинает звонить телефон.

Я ничего не чувствую. Взрыв слез выжал из меня все соки, в голове у меня теперь пульсирует боль. Ловлю свое отражение в зеркале заднего вида, когда достаю из кармана телефон. Глаза у меня покраснели из-за лопнувших сосудов.

– Что? – резко говорю я в трубку.

– Мне очень жаль, Конати, – говорит главный инспектор Уитмен.

Он, наверное, знал, что я к ней поеду, что захочу увидеть мальчика сама. Он смотрел на часы, ждал, пока я позвоню.

– Это неправда, – говорю я, изо всех сил шмыгая носом. – Вы обожаете быть правым.

– Не в этом случае, – отвечает он тихо и серьезно. – Ты в порядке?

Когда снова подступают слезы, я едва не начинаю смеяться. Как во мне умещается столько слез?

– Не то чтобы.

Он вздыхает в ответ.

– Тебе нужно себя пожалеть. Эта боль разъедает тебя изнутри. Она разрушает тебя уже пятнадцать лет – долго ты еще будешь себя наказывать?

– Моего сына похитили, Джордж. Такое не забывается.

– Конечно нет. Я не это имею в виду. Но ты застряла, Конати. Ты погрузила себя в свое горе, цепляешься за него. Живешь, дышишь им. Ты себя убиваешь.

Я закусываю губу и мотаю головой.

– Вам не понять.

– Ну тогда помоги мне понять.

Никто мне такого не говорил, ни разу за пятнадцать лет. Даже мой бывший муж, который настолько не справился с материнским отчаянием, что свалил и оставил меня одну на руинах.

– Если я перестану его оплакивать… я его потеряю.

– Что ты имеешь в виду?

Я откидываюсь на сиденье, закрыв глаза и глубоко вдыхая. Я задерживаю вдох, пока не начинают отступать слезы.

– Если я позволю себе жить дальше, я оставлю его позади. Если я не буду цепляться за мелочи, я их потеряю. Я знаю, что потеряю.

Я думаю обо всем том, что уже потеряла за годы: звук его голоса, его смех, ощущение от прикосновения к его волосам, его шаги на лестнице. Снова подступающие слезы начинают жечь глаза.

– Я даже не помню, какой голос у моего сына, Джордж.

– Ты никогда не забудешь его полностью. У тебя всегда будут воспоминания. Но скажи… эта битва с самой собой, борьба за то, чтобы сохранить каждую частицу прошлого, – это того стоит? Хотел бы Джейми такой жизни для тебя?

Слезы падают тяжелым безмолвным потоком. Я вспоминаю о стыде, который испытала дома, краснея под взглядом его фотографий, думая о том, было бы ему за меня неловко, испытывал бы он такое же чувство жалости, как все вокруг?

Я качаю головой.

– Я не могу так больше, Джордж. Это… невыносимо.

– Время попробовать другой путь, Конати, – мягко говорит он мне в ухо. – Путь, который легче перенести. Тебя нельзя винить за то, что произошло.

– Перестань, – прошу я.

– Это не твоя вина, Рэйчел.

– Пожалуйста, сэр…

– Это не твоя вина.

Я разражаюсь рыданиями, сотрясаюсь всем телом. Но сейчас эти слезы зародились в другой части меня. Я плачу не от тоски. Я плачу от облегчения. Я пятнадцать лет ждала, чтобы кто-то мне это сказал.

Это не моя вина.

62

Анна

Четверг, 11 апреля 2019 года, 16:30

Я бы все отдала, чтобы знать, о чем думает Зак.

В доме тихо, если не считать скрежета плоской отвертки о штукатурку и поскрипывания стремянки. Я просовываю отвертку в щель в стене и выковыриваю камеру. Похитители торопились: провода, тянущиеся из задней части камеры, не приварены к основной электроцепи, а просто прикручены к ней медной проволокой. Неудивительно, что им так быстро удалось их установить.

Зак сидит на полу, скрестив ноги, и тихо играет с игрушкой, которую он раньше так любил. Кажется, что он ее больше не признаёт. Не замечаю радости оттого, что она у него, восторга в его глазах. Он пропускает пальцы сквозь светлые локоны куклы, не отрываясь глядя на ее застывшее лицо. Он выбрал ее, потому что, по его словам, она похожа на меня. Может быть, она поэтому ему больше не нравится.

– Можно посмотреть телевизор? – спрашивает он.

Я смотрю на него с такой широкой улыбкой, что у меня начинают болеть щеки.

Ты слишком сильно стараешься.

– Пока нет, дорогой. – Я спускаюсь со стремянки и переношу ее в другой конец комнаты. – Мне пришлось выключить электричество, помнишь? Чтобы не сделать себе больно.

Я залезаю на стремянку и смотрю в объектив камеры. Фахим сказал, что с похитителями разобрались, голубоглазого убили прямо у меня на глазах, а я все равно, даже с отключенным электричеством, не могу перестать представлять себе, что кто-то там сидит за этим глазком и смотрит прямо на меня. Засовываю отвертку в щель, чтобы достать линзу, и медленно раскручиваю медную проволоку. Странным образом эта работа меня успокаивает. Проволока и электросеть не так уж сильно отличаются от устройства человеческого сердца.

– Зачем тот человек выстрелил в тетю?

Я замираю на верхней ступеньке стремянки, сжимая в руке провода камеры.

Есть некоторое утешение в том, что он так и не узнал ее имени, что, вспоминая ту ночь, он будет думать о ней как об опасной незнакомке, которую нельзя было пускать в машину. Незнакомке, которая упала на землю и больше не поднялась.

– Это сложно объяснить, – наконец говорю я. – Но все уже закончилось. Теперь все будет нормально, как было, правда?

Он ничего не говорит, выдирая у куклы волоски. Я смотрю, как белые нити ложатся на ковер. Он что, видел, как я этим занималась? Может, он делает с куклой то, что я у него на глазах делала с собой?

Я не поддаюсь своей мании с тех пор, как мы приехали домой. Сейчас мне нужно держать все под контролем: себя, Зака, потенциальные опасности, с которыми мы можем столкнуться. Я управляю этим желанием, заталкивая его поглубже и отвлекаясь, чтобы заглушить соблазняющий шепот у себя в голове. Зак теперь дома. Он все, что мне нужно, чтобы чувствовать себя здоровой.

Я наблюдаю за ним со стремянки. Он смотрит на куклу, погрузившись в раздумья. Я так хотела бы заглянуть ему в голову, приподнять волосы, открыть череп, приложить ухо к мозгу и слушать шепот секретов, скрывающихся внутри.

Расскажи мне, о чем ты думаешь, Зак, пожалуйста.

Я размышляю о том, как все это отразится на нем. Не только травма, но и необходимость лгать. Думаю обо всем том, что ему пришлось увидеть, о незнакомцах в масках, которые будут являться ему во сне, о звуке выстрела, наполняющем его воспоминания. Мать, которая заставила его врать, чтобы скрыть собственные преступления, которая не позволит ему ни слова сказать об этом ни одной живой душе. Я думаю о том, будет ли он меня за это любить или, наоборот, возненавидит. Всегда виноваты родители.

– Ты завтра встречаешься с папой. Помнишь, о чем мы говорили?

Я смотрю, как он вспоминает.

– Это наш маленький секрет, – говорит он.

Я слышу свой голос, когда он произносит эти слова. Сегодня утром я встала на колени перед его кроватью и заставила его повторять за мной, вполголоса умоляла молчать. Я сделала кое-что плохое, чтобы тебя спасти. Теперь ты должен держать это в тайне, чтобы меня защитить.

– Молодец. А когда папа спросит, где ты был, что ты ему скажешь?

– В Корнуолле с дядей Джеффом.

– И Лейлой, – добавляю я.

– И Лейлой.

– Молодец. Что вы там делали?

– Мы ходили на пляж… – Он смотрит наверх, просунув кончик языка между губами, чтобы вспомнить, какие я еще называла ему развлечения. – Мы ловили крабов. Катались на лодке.

– Хорошо. Попозже можем еще раз повторить.

Я улыбаюсь ему, надеясь, что он улыбнется мне в ответ, покажет свои крошечные молочные зубки. Не произнося ни слова, он снова опускает глаза на куклу.

У меня с лица медленно сползает улыбка.

Дай ему время.

Я засовываю две линзы в задний карман джинсов и спускаюсь со стремянки с отверткой в руке.

– Тебе стыдно?

Я замираю на стремянке, вцепившись в дугу с такой силой, что белеют костяшки пальцев.

А мне стыдно?

Только когда мы с Заком вернулись домой и я положила голову на подушку, я начала задумываться о том, что произошло. Я ждала, когда меня накроет чувство вины, когда начнет сдавливать грудь, зарождаться тошнота внутри. Но я ничего не почувствовала. Никаких угрызений совести.

Перед операцией я винила себя за то, что собираюсь отнять жизнь, так ведь? Я пыталась придумать другой способ; боялась встречаться с мистером и миссис Шабир перед тем, как идти в операционную. Но было ли это чувство вины? Или мне просто невыносимо было потерять контроль над ситуацией?

Чтобы делать свою работу, мне приходится давить в себе человеческие эмоции. Забыть о морали, ограждать себя от мыслей о жизнях, потерянных на операционном столе. Иначе я бы сошла с ума. Мой защитный механизм позволил мне отнять жизнь, дать Фахиму отмашку стрелять и смотреть, задержав дыхание, как Марго убивают в двух шагах от меня. Я сделала бы это еще тысячу раз, если бы потребовалось, правда.

Зак смотрит на меня и ждет ответа на вопрос. Я почти вижу, как он ищет чувство вины в моих глазах, надеется, что за этим фасадом еще скрывается хороший человек. Жаль, что я не знаю, что он во мне видит, какая женщина является ему за этой улыбкой.

У меня, наверное, все-таки есть сердце, потому что я люблю его больше всего на свете.

– Да, – лгу я. – Но я сделала бы для тебя все что угодно, Зак. Все что угодно.

Он медленно кивает и снова смотрит на куклу. Он кажется чуть ли не разочарованным. Я сказала что-то не то? Если бы только знать, что он хочет от меня услышать, я бы говорила это целыми днями, пока он не поверит.

– Я передвигаюсь на кухню. Хочешь со мной?

Он качает головой.

Перестань наседать. Пусть он сам к тебе придет.

Устанавливаю стремянку на кухне и лезу наверх. Зак, наверное, не сразу начнет снова мне доверять, но я буду ждать столько, сколько потребуется. Все пока складывается в мою пользу, и это тоже сложится. Я прогнусь подо все, что он от меня потребует.

Достаю из заднего кармана отвертку, и мой взгляд падает на письмо, лежащее на столе, где мы завтракали. Наверху страницы напечатано: «Рэдвудская больница». Когда я проснулась сегодня утром от своего недолгого сна, я обнаружила это письмо на коврике у двери среди полудюжины счетов на оплату. Результаты второй аутопсии указывали, что причиной смерти стал разрыв аорты, вызванный предполагаемой аневризмой ее грудного отдела. Причиной же аневризмы стало истончение стенок аорты. Надрез, сделанный, чтобы вставить трубку аппарата искусственного кровообращения, во много раз увеличил риск разрыва. Никаких подозрений; никакого полицейского расследования. Вердикт был объявлен по новостям еще до полудня и завтра утром появится на первых полосах всех газет. Но уже на следующей неделе Ахмед Шабир станет никому не интересен.

Что касается Марго, полиция решит, что она нарушила условия выхода под залог и ударилась в бега. Она станет очередным лицом в списке объявленных в розыск, ее фотография будет висеть в аэропортах, чтобы она не сбежала из страны. Никто не будет по ней скучать, никто не будет интересоваться ее местонахождением. Я точно не буду. Она знала, что был похищен мой сын, и все равно решила вымогать у меня деньги, а что хуже всего – она никогда не смогла бы остановиться и продолжала бы нас шантажировать до конца наших дней. К счастью, она оставила сумку в машине, внутри были деньги, которые я ей дала. Я вернула свои кольца, свои деньги и – самое главное – своего сына.

Интересно, что они сделали с ее телом – закопали? Сожгли? Сплющили в той краденой машине, которую Шаббары забрали у меня с подъездной дорожки ночью, и она стала частью ржавеющей металлической стены, окружающей склад, навеки похороненная в своем гробу из металлолома? У охранника Дэвида, по крайней мере, будут более респектабельные похороны.

На сайтах местных новостей пишут, что его сбила машина и скрылась с места преступления. Его сбили вчера утром, когда он выходил с работы, и оставили умирать. Интересно, кто из людей Шаббара сделал это, чтобы заставить его замолчать.

А доктору Бёрке все-таки сохранили жизнь. Сегодня утром я получила сообщение от Вэл, она спрашивала, не хочу ли я скинуться на прощальный подарок, потому что в конце недели он с семьей возвращается в Германию – его жена оттуда. «Срочные семейные обстоятельства», – написала она в скобках. Я не сомневаюсь, что, пока они не покинут страну, Фахим и его люди будут пристально за ними следить. Я уверена, что они и за нами с Заком будут наблюдать еще несколько лет, чтобы убедиться, что мы не заговорим. Может, и на протяжении всей нашей жизни.

Я вспоминаю двух змей, добро и зло, которые якобы сидят в каждом из нас. Если в ком-то перевешивает что-то одно, что это меняет? Если злого в человеке больше, чем доброго?

Чтобы спасти Зака, мне пришлось пойти на ужасные, непростительные поступки. Воспоминания о них будут преследовать меня до конца моих дней. Но я должна напоминать себе, что все это было ради благой цели. Мне не впервой.

Я столько раз принимала сложные решения за свою карьеру: кого спасти, кого убить, кто должен получить пересадку сердца, а кто должен остаться в списке ожидания, хотя очевидно, что он этого не переживет. Я столько лет изображала Бога. Если та же логика неприменима к моей собственной жизни, то зачем тогда вообще это делать? Может быть, я поэтому не чувствую чудовищного груза вины, как любой нормальный человек на моем месте? Может быть, я слишком долго изображала Бога.

Я протягиваю руку, чтобы размотать проволоку, и вскрикиваю. Из электроцепи в стене вырывается горячая белая искра и обжигает мне пальцы. Поспешно спускаюсь со стремянки, держа пальцы во рту, и иду в прихожую, чтобы осмотреть щиток.

Электричество снова включилось.

Я подхожу к щитку, щупая кончики пальцев языком, и пытаюсь понять, что произошло. Мог тумблер сам переключиться? Какая-то проблема с механизмом?

Я заглядываю в шкаф. Подставка для обуви, которую я держу в шкафу, чтобы не загромождать прихожую, передвинута ближе к щитку. Зак обычно встает на нее, чтобы дотянуться до крючков, на которых висят куртки.

Он видел, как я переключаю тумблер, чтобы выключить электричество. Он повторил за мной?

Я слышу какой-то звук из гостиной. У меня еще есть надежда, что он разговаривает сам с собой или играет с куклой, а не то, что я подозреваю. Я вхожу в гостиную и вижу, что он сидит на диване и колотит пятками по нижней его части.

Он смотрит телевизор.

– Зак, – я отбираю у него пульт и выключаю телевизор. – Что ты делаешь?

Он бросает на меня короткий взгляд и пожимает плечами, не переставая колотить ногами по дивану. Стук-стук, стук-стук.

– Ты мог меня убить. Я же сказала, что мне будет больно.

Он не извиняется. Он ничего не делает. Он смотрит на свои колени, продолжая колотить по дивану.

Он что, специально это сделал?

Мне в голову приходит жуткая мысль, и я ее отгоняю.

Яблочко от яблони.

– Не делай так больше. Слышишь меня?

Я вздыхаю и возвращаюсь на кухню, по дороге выключая электричество, и смотрю на свои пальцы. Они по-прежнему горячие, кожа сильно покраснела.

Он просто не понял, насколько это опасно. Я не объяснила как следует.

Подбираю отвертку, которую выронила, когда меня ударило током, и снова поднимаюсь по стремянке, чувствуя приятное прикосновение холодного металла к горячим кончикам пальцев. Камера все еще на месте, прикручена к электроцепи. Я осторожно постукиваю по ней кончиком отвертки, прежде чем коснуться пальцами.

И даже тогда не могу удержаться от того, чтобы не бросить взгляд в коридор в ожидании, что Зак снова переключит тумблер.

У меня из пучка выбилась прядь волос и медленно опускается к щеке. Я заправляю ее за ухо, но, уже собираясь вернуться к работе, замечаю одинокий волос, повисший у меня перед глазами.

«Мне необязательно поддаваться этому желанию, – говорю я себе. – У меня все под контролем».

Но навязчивое желание никуда не делось, оно извивается у меня в мозгу, подергивается у меня в пальцах.

Я зажимаю волос между пальцев.

И дергаю.

Благодарности

Ни одна книга не может быть написана без помощи и совета со стороны стольких замечательных людей, которых я должен здесь поблагодарить.

Для начала спасибо моему агенту, Мэделин Милбёрн, за ее поистине невероятные страсть и энтузиазм (я зову ее Волшебница) и ее команде – Лив Мэйдмент, Рэйчел Йео и Джорджии Маквей – за мысли по поводу первого черновика. Я также хотел бы поблагодарить отдел авторских прав в «Агентстве Мэделин Милбёрн» за то, что мои книги были переведены на другие языки, и за то, что с ними было так приятно работать: Лиану-Луизу Смит, Джорджину Симмондс, Валентину Полмишл.

Что касается моего издательства, «Саймон энд Шустер», в первую очередь хочу выразить благодарность моему редактору, Бетан Джонс, чья увлеченность моей историей сразу покорила мое сердце. Ее доверие, ее советы и энтузиазм сделали ее редактором моей мечты. Должен также выразить особую благодарность Клэр Хей, Кэтрин Армстронг, Ричарду Влиетстра, Саре Джеффкоат и Харриетт Коллинз за их помощь в публикации книги и Крейгу Фрейзеру за прекрасную обложку. Звездная команда!

Большое спасибо литературному редактору Иэну Аллену и корректору Клэр Уоллис за то, что моя книга стала лучшей версией себя.

Я также хотел бы поблагодарить этих людей за интерес к «Не навреди ему»: Фиби Морган, Кэл Кенни, Гайя Бэнкс и Софи Ламберт. От всей души спасибо Джону Маррсу и Холли Сэддон за их доброту в тот момент, когда мой путь в книгоиздание был тернист.

Как обычно, хочу поблагодарить удивительную команду «Уотерстоунс Колчестер» – без их любви и поддержки книги могло бы и не быть. Отдельного упоминания заслуживает Джон У Меня Для Вас Питч Кларк, которая своими руками продала стопку моих книг, за ее несравненную доброту и преданность (она была одной из первых, кто прочитал «Не навреди ему»). Команда, прошлая и нынешняя: Хелен Вуд, Джон Кларк, Клайв Парсонс, Лив Куинн, Карл и Хлоя Холлинсхед, Марк Викери, Джо Оливер Исон, – спасибо вам. Также отдельная благодарность Гэби Ли и Беа Карвальо за их удивительную поддержку и доброту.

Я должен выразить огромную благодарность моей главной группе поддержки – семье и друзьям – за то, что они были со мной и в горе и в радости и не позволяли мне сдаваться, даже когда это казалось самым логичным шагом. Я бы не смог достичь того, чего достиг, без этих людей: Сандра и Карл Джаррад, Памела и Тони Джордан, Джесс Сэйвори, Эбби Хьютон, Мартин Честер и особенная благодарность моей брайтонской малышке, Анне Бёрт, и лучшему мальчику на свете, Боуи.

И наконец, огромное спасибо всем авторам, кто предоставил свои цитаты, блогерам и критикам, которые поделились своим мнением, большое спасибо за вашу поддержку (овации великой Стю Камминс!). И тебе, читатель, спасибо тебе за то, что выбрал эту книгу и помог мне осуществить мои мечты, – надеюсь, тебе понравилось и следующие книги понравятся тоже.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Надежда Молитвина

Научный редактор Сергей Гиляревский

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Юлия Русакова

Корректоры Евлалия Мазаник, Елена Гурьева

В оформлении блока использована иллюстрация по лицензии © shutterstock.com

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

Сноски

1

Maggot (англ.) – личинка, червяк. Созвучно с именем Margot. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Women’s Institute (англ.) – сеть женских общественных организаций в Великобритании, Канаде, ЮАР и Новой Зеландии.

Content

Джек Джордан
Не навреди ему

Часть первая

Часть вторая

Благодарности

Над книгой работали

Сноски