Семь шагов до тебя. Шаги 1. Ева Ночь

Глава 1

– Подойди ко мне.

Этот голос мучает меня во сне и наяву.

Я знаю, зачем мой враг зовёт меня. И в моей воле развернуться и уйти.

Шаг. Ещё шаг. И ещё. Навстречу. К нему. Будто под гипнозом. Но никакого принудительного воздействия нет. Есть лишь моё решение.

Наверное, это правильно: впервые лечь в постель со взрослым и опытным мужчиной. Я думала об этом. Точнее, думала о нём. До этого как-то подобные мысли в голову не лезли.

Мне было не до секса. Я жила навязчивой идеей, которую хотела осуществить.

А сейчас я хочу другого. Мне не страшно.

– Посмотри на меня, – приказ-удар. Я сопротивляюсь, как могу. Не хочу смотреть в серые сумерки его души.

Просто секс. Единение тел. Кожа к коже. Дыхание, сплетённое воедино. Моё и его. А смотреть в глаза – это слишком интимно.

– Подними глаза, – настаивает он.

Всегда такой. Несломленный. Жёсткий. Бескомпромиссный. Хотя… я знаю, что и у него есть слабости. Теперь знаю.

– Я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Видела меня.

Он думает, что я подменяю его лицо на образ другого мужчины? Зря. Но знать ему об этом совсем не обязательно.

Я слишком многое умалчиваю. Может, поэтому задержалась здесь надолго. Он не может просчитать. Разгадать. Я его интригую. Когда всё это закончится, я стану ему неинтересна. Да и ладно. Пусть это будет потом.

Я поднимаю глаза. Дыхание сбивается. Я глотаю воздух. Мне отчаянно хочется к нему прикоснуться. Точно так же, как раньше – обойти стороной и не давать повода притронуться.

– Я хочу, чтобы ты понимала, где ты, с кем ты и чем всё закончится.

– Я понимаю, – морщусь. Голос испуганной девочки, хотя мне не страшно. Ни капли. Но сейчас я не хочу быть ни порочной, ни притягательной. Хочу быть собой. И понимать: он хочет меня, а не одну из своих развратных кукол, что готовы ради него на коленях ползать.

– У тебя есть шанс уйти, – о, как же он великодушен! Просто Бог. Милует, казнит, выдаёт нимб или крылья – кто что заслужил. – Беги, пока не поздно.

– Хватит болтать, – делаю последний шаг и встаю между его ног. Кладу палец ему на губы – чувственные, твёрдые, красивые. Обвожу их по контуру – давно хотела.

Сегодня я могу себе это позволить. Могу забыть о ненависти. Затолкнуть подальше принципы. Просто побыть девочкой. Его девочкой. Пусть на час.

Он перехватывает моё запястье. Сжимает. Не больно, но жёстко. Смотрит сурово. Дыхание у него ровное, размеренное, как всегда. Кажется: его не волнует моя близость. Но это не так.

Я знаю. Поэтому не испытываю неуверенности, но всё же мне чуточку страшно. Он первый, с кем я настолько откровенна.

– Не играй со мной, – холодно, почти с угрозой.

– И не думала, – поворачиваю запястье и освобождаюсь. Он и не удерживал толком.

В голову пришла шальная мысль: может, ему тоже немножко страшно? Хотя это – из области фантастики. Я не могу его представить испуганным.

На всякий случай прижимаюсь к нему плотнее. Стоять между ног мужчины – то ещё испытание для меня. Не в первый раз. Но тот единственный случай – не лучшее пособие, по которому учатся. Не самые приятные воспоминания остались от тех, других мужских ног, между которыми мне пришлось однажды вынужденно стоять.

Именно с этим мужчиной я хочу стереть всю гадость, что сидит во мне. И те страхи, комплексы – тоже. Надеюсь, у меня получится.

Я веду пальцами по его подбородку. Подушечки приятно покалывает щетина. Вот же: он жёсткий, суровый, а щетина у него мягкая, приятная.

Больше он не останавливает меня. По лицу его ничего нельзя прочесть. Он словно из камня. Будто изо льда. Глыба, которую мне не объять и не растопить. Я попытаюсь, наверное, но не знаю, нужно ли мне это – его чувства и эмоции, его другое дыхание – рваное и мощное, возбуждённое и сильное.

Я касаюсь его скул, а потом ресниц – густых, приятных на ощупь. Он моргает, пальцам щекотно. От этой щекотки – горячая волна по телу. Только с ним у меня такое. Раньше – никогда.

Для меня это эротично, возбуждающе, до остановки дыхания. А я всего лишь потрогала ресницы. Что будет дальше – даже страшно подумать. Но думать я не собираюсь. Позже. После того как.

Провожу подушечками по вискам, приглаживаю волосы – короткие и мягкие. Когда-то у него была другая причёска – с длинным чубом, с лёгкими завитками. Видела на фотографиях. Ему шло. Но вот эта, короткая стрижка, нравится мне куда больше.

Я веду большими пальцами вниз, по шее. Слегка прижимаю сонную артерию. Нет, мне его не придушить – слишком слабая. Да и цель у меня сегодня другая. Оглаживаю плечи. Медленно. Привыкая и приручая мужчину к себе. Ну, хочется так думать. И никто мне не запретит фантазировать хотя бы сейчас.

А потом наклоняюсь, волнуясь жутко и беспричинно. Не спеша, позволяя горячей волне бродить по телу, кидаться то в голову, то в грудь, то ниже.

Он дышит ровно. А я не могу. У меня сердце готово выпрыгнуть без страховки, отправиться в головокружительный полёт, обретая пропасть вместо вечности.

Я хватаю воздух ртом. Он это и видит, и слышит. Губы пульсируют от прилившей крови. Ещё немного – и я его поцелую. Сама. Первый раз. Сегодня будет много-много первых разов – буквально как на популярном пляже, где люди поджаривают тела, расположившись почти штабелями.

За секунду до того, как наши губы должны были встретиться, он снова схватил меня за запястья. Остановил. И я растерялась.

– Назови меня по имени, – требует он, и я прячу улыбку.

Это ревность? Хм…

– Стефан, – говорю я, глядя ему в глаза.

Миг – и он рывком притягивает меня к себе и со стоном впивается в мои губы…

Глава 2

Несколько месяцев назад

Бар «Чёрный кот» – идеальное место для тайных встреч.

– Привет, – говорю Индиго и падаю на стул.

Он кивает в ответ, прожигая меня тяжёлым взглядом.

Красив, молод, всё при нём: широкие плечи, тонкая талия, узкие бёдра. Жгучий брутал. Глаза как два угля – тёмные и бездонные. Есть два недостатка: нас связывает дело, и он меня хочет трахнуть.

– Не передумала? – спрашивает, пуская сигаретный дым в потолок. У него красиво выходит, губы – загляденье, и я снова зависаю, заглядываясь на его мужскую грубоватую красоту.

– Нет.

Это третья попытка меня отговорить. Точнее, испытать на прочность. А я из тех, что гнутся, но не ломаются.

– Тогда пошли, – кивает он на почти неприметную дверь, что ведёт, словно в катакомбы, вглубь здания.

Бар «Чёрный кот» – пирожок с начинкой «сюрприз», но об этом вряд ли знают его посетители.

Я иду первой, Индиго – за мной. Высокий, я ему, что называется, в пуп дышу. На миг он впаивается в меня телом, и я чувствую его эрекцию. Это не случайный жест. Ему нравится со мной играть.

Я лгу, что мне семнадцать, и, может, это его останавливает. А может, нет. Заводит сам факт преграды. У меня чувство, что он не тронет. Индиго не из тех, кто принуждает или берёт силой. У него для этого есть много других преимуществ. Но я думаю, что именно поэтому он не отказал. Из-за куража. Такие, как он, любят адреналин. Я сама из их числа, и родственность «душ» нас тоже объединяет.

Мы спускаемся по ступеням в подвал. На миг горло стискивает обруч удушья. А что, если я ошибаюсь? Что если он заведёт меня туда, где никто и никогда не услышит моих криков, и сделает со мной всё, что захочет?

На последнем повороте Индиго обгоняет меня, а потом распахивает дверь.

– Заходи.

И я, не колеблясь, переступаю порог, шагаю в беспросветную темень.

Это ещё одно испытание – чувствую, но сердце подскакивает к горлу и стучит так, что перехватывает дыхание.

Да, мне страшно. Но страх мой длится секунду-две. Может, три. Индиго щёлкает выключателем, и на стенах и потолке одна за другой зажигаются лампы – старые люминесцентные трубки. Одна из них нещадно гудит, но холодноватый мёртвый свет – ровный и яркий.

Здесь всё, как надо. Ничего лишнего. Идеальный тир. Место, где Индиго будет учить меня стрелять.

Я подхожу к стойкам уверенно. Пальцы касаются холодного металла и гладят оружие. Пистолеты. Винтовки. Здесь целый склад. Сокровище. И дракон впустил меня в святая святых. У меня получилось.

– Ты держала в руках оружие? – задаёт вопрос демон, что стоит позади меня.

Кивок. Не такое, но всё же. И он уже об этом спрашивал. Уточняет?

– Умеешь стрелять?

Снова кивок. Лгать бессмысленно.

– Тогда покажи, что ты умеешь, Нина.

Я вздрагиваю. Слегка. Но он, наверное, видит. Я соврала. Меня зовут не Нина. Но и он не Индиго, если на то пошло. У каждого – свои тайны и скелеты. Я не задаю лишних вопросов и надеюсь на взаимность в ответ.

Я привычно надеваю очки и наушники. Вкладываю семь пуль в магазин. Семь, а не восемь. По количеству прожитых лет, что разделили мою жизнь на ДО и ПОСЛЕ. Холодная тяжесть пистолета уверенно ложится в ладонь.

Если бы было все так просто, я бы сюда не пришла. Но я не могу рисковать. Мне нужно сделать всё наверняка.

Индиго следит за мной. Стоит сзади. Слишком близко, но меня это не нервирует. Даже наоборот: вселяет какую-то холодную уверенность. Я чувствую: он смотрит, как я ставлю ноги, как разворачиваю плечи, как держу оружие. Он ценитель и оценщик.

Возможно, его интересует моя задница. Вероятно, он улыбается, глядя, как я готовлюсь стрелять. Я не могу его видеть, но могу представить.

Он не трогает меня, не поправляет, не раздаёт команды. Просто смотрит, и неизвестно ещё куда. Но мне всё равно. Я вижу мишень, задерживаю дыхание и нажимаю на спусковой крючок.

Выстрел. А потом ещё и ещё, до тех пор, пока не расстреливаю все патроны.

– Неплохо, – подходит Индиго к ноутбуку и разглядывает мишени. – Можно даже сказать, хорошо, – стучит пальцем по монитору. – Три «десятки», три «девятки» и, – цокает языком, – одна «восьмёрка».

Я вижу, как сумрачно сверкают его глаза при взгляде, брошенном в меня, как чёрный фаербол. Миг – и он прячется за ресницами. Лицо бесстрастное, лишь острые скулы становятся ещё острее. Или мне кажется?

– Ты случайно не курсантка военного училища, юный снайпер Нина?

– Нет, – я не позволяю себе лишних жестов. Сейчас важно остаться спокойной и максимально расслабленной, чтобы голос не выдал, как я на самом деле напряжена. До звона, до шума в ушах. – Я стреляю с одиннадцати лет.

– Шесть лет, значит.

– Семь, – поправляю машинально и от досады чуть не прикусываю язык. Да, лгунья из меня так себе.

По лицу Индиго ничего не прочесть. Не дрогнул и не изменился. Не понял, пропустил мимо ушей? Я была бы этому только рада. Но следующий вопрос показывает, что он очень внимательный и не упускает ни одной детали. Глупо было думать, что он рассеянный «профессор», а не жёсткий солдафон.

– Почему семь? – кивает он на оставшийся патрон и прикасается ладонью к моему плечу. Скользит по нему медленно, эротично даже.

Я на миг прикрываю глаза и задерживаю дыхание, чтобы не дышать шумно, как взбесившийся паровоз, сошедший с рельс. Нет, меня не волнуют его прикосновения.

– Чтобы всадить тебе пулю в лоб, если будешь распускать руки, – отвечаю жёстко, упершись взглядом в полные, чётко очерченные губы, что растягиваются в тонкой улыбке.

– Договорились, – соглашается Индиго, и моё плечо получает свободу. – Я берусь за твоё дело.

– За то, чтобы обучить меня, – уточняю я. Чтобы глянуть ему в глаза, мне приходится задрать голову. – И давай договоримся: я плачу тебе деньги, а ты не задаёшь лишних вопросов.

– По рукам, – протягивает он ладонь – широкую, крепкую, с длинными пальцами. Чуть помедлив, я сжимаю её. Шершавая и жёсткая. Ногти ровные, словно отполированные до блеска.

«Такой может быть рука убийцы», – думаю я. На самом деле, мне всё равно. Я пришла взять. Он решил мне это дать. Ничего личного – только дело. Но внутреннее чутьё говорит, что с этим парнем не всё так просто. Сложный, как головоломка. К тому же, я его завожу, и это осложняет мою задачу. Не настолько, чтобы я отказалась. Не сейчас, когда моя цель стала осязаемой и реальной.

Жди меня, Нейман. Я скоро приду за тобой, чтобы убить.

Глава 3

Я лежала на крыше многоэтажки и смотрела сквозь оптический прицел на человека, которого ненавидела всей душой.

Эмоции мешали быть хладнокровной.

Я всё делала правильно: группировалась, задерживала дыхание, держала оружие, но перед глазами стояла пелена, а руки дрожали.

Слабачка.

Я думала: достаточно научиться, а всё остальное сделает за меня ненависть: даст силы, подарит спокойствие, поможет, не колеблясь, нажать на спусковой механизм.

Я ошибалась. Ненависть лишала главного – хладнокровия.

Я тысячи раз видела его лицо на фото и видео. Миллион раз представляла, как лишу его жизни. Я даже стреляла в фотографию, чтобы привыкнуть и не отвлекаться потом на детали и мелочи.

Но вот так, живьём и очень чётко, я видела его впервые. И маленьких штришков оказалось слишком много.

Его дыхание. Мне казалось, я его слышу. Движение грудной клетки. Мне чудилось, что я вижу, как ровно и сильно бьётся его сердце.

Твёрдый подбородок с чуть заметной щетиной. Спокойный взгляд – слишком прямой и жёсткий, как и он сам. Несгибаемый Нейман. Легенда. Воротила бизнеса. Безжалостный и хладнокровный подонок.

Но под прицелом он виделся иным. Просто человеком. Мужчиной со стальными нервами, глазами, мышцами.

Не очень красив, но ему это и не нужно. Жесткий магнетизм. Аура властности, что не даёт пройти мимо. Он притягивает взгляды, будит эмоции, пусть и не всегда правильные, но зато яркие. Не оставляет никого равнодушными.

Неприязнь, отторжение, ненависть въелись в меня, но я умею быть объективной. Особенно сейчас, когда он так беззащитен через прицел и может перестать дышать, если я нажму на спусковой крючок.

По спине пробежал холодок, застрял где-то между лопатками, и я поняла: момент упущен, потому что вокруг Неймана забурлили, заметались люди. Я опоздала.

Я чувствую опустошение. Меня не хватает даже на злость. Я слышу: сюда идут люди. Нужно бежать. Скрыться. Иначе всё закончится, так и не начавшись.

Самая моя большая боль – это бросить винтовку. Но я не могу её взять с собой. Если я попадусь да ещё с оружием, исчезну надолго, если не навсегда. Поэтому оружие приходится припрятать наспех.

Мало ли? Может, его не найдут, и я смогу потом забрать. Призрачная надежда, но какая есть. Это лучше, чем ничего.

Мне удаётся ускользнуть, но в висках бьётся мысль: я где-то прокололась? Меня кто-то предал? Быть не может, потому что я никого не посвящала в свои планы.

Скорее, несчастное стечение обстоятельств. Но я подумаю об этом потом. Сейчас главное – улизнуть.

Мне удаётся. И это кружит голову. Повезло. Пока они будут искать наверху, я успею уйти через подъезд. Вряд ли они натыкали людей у каждого. А этот – слишком далеко от того места, откуда я попала на крышу.

Случайно открытый люк – и меня нет. Простое везение. Точно такое же, как неудача, что постигла меня несколько минут назад.

По лестнице вниз меня вёл кураж.

Я бежала легко и бесшумно, почти не касаясь ступенек ногами.

Преследователи остались позади. Я ощущала себя удачливой невидимкой. Может, поэтому совершила ещё одну ошибку – расслабилась и позволила себе обрадоваться. Зря.

Я сделала вираж – ухватилась за перила лестницы – и прыгнула. Но вместо мягкого приземления на ступеньку следующего этажа врезалась во что-то твёрдое и большое. Попала в капкан.

– Чёрт, – выругался мужчина и схватил меня за плечи.

Вибрация его низкого голоса отдалась дрожью в моём теле. Сердце замерло и застучало в бешеном ритме, захлёбываясь от невероятной скорости.

В уши словно стекловата натолкалась – и щекотно, и звуки окружающего мира поплыли, отдалились. Я слышала лишь своё сердце. Жила собственным испугом.

– Ты что здесь делаешь, мальчик? – голос звучал опасно и холодно. Я слышала его хруст. Кололась о грубые осколки тембра.

Мальчик?.. Да, это выход. Я маленькая, а он спутал. Вдох облегчения срывается с губ. Врать нужно убедительно. Я очень постараюсь.

Но, к сожалению, мне не повезло: я слишком плотно соприкоснулась с мужчиной. А он почувствовал то, чего у мальчиков не бывает.

Всё остальное заняло мгновения.

Я попыталась отшатнуться – мужчина наклонился, вглядываясь в моё лицо.

Я пискнула – он сорвал с меня шапку.

Волосы, почувствовав свободу, тяжёлой волной упали на глаза и плечи.

Впервые я пожалела, что не отрезала их. Думала, они не помеха. Шапка надёжно скрывала всё. Как оказалось, этого недостаточно.

Я услышала его вдох. То ли удивлённый, то ли рассерженный.

Рука его коснулась волос, словно не веря. Я видела, как прядь струится меж его пальцев. Тряхнула головой и дерзко посмотрела в глаза напротив. Серые, как небо перед дождём. Глубокие, как воды больших озёр.

У него зазвонил телефон. Он на секунду отвлёкся. Я попыталась использовать шанс, чтобы вырваться. Шансов у меня не было: слишком надёжен капкан. И времени нет, чтобы перегрызть лапу и уползти.

– Да, – бьёт под дых его резкость. – Ушёл? Преследуете? Безопасно?

Он задаёт вопросы, а мне кажется, что сыплет командами. Внутри всё сжимается туго-туго.

Я здесь. Никто не мог уйти. Кого они ловят?

Он выдыхает воздух. Чуть резче, чем положено. Сердится? Может, боится? По нему не скажешь – слишком большой и нерушимый, как скалы.

– Так что ты здесь делаешь? – снова спрашивает мгновение спустя.

Опасный, как клинок, о который не хочешь, а порежешься, если прикоснёшься. А я… слишком близко. Так близко, что упираюсь съёженными острыми сосками ему в грудь.

Это не возбуждение. Страх. Неконтролируемый, как у животных. Я была бы дурой, если бы его не боялась. И даже если мой страх виден, на этом можно сыграть.

– Я? – опускаю глаза вниз и трогательно (я надеюсь) закусываю нижнюю губу. – Прячусь, – позволяю дрожи просочиться в шёпот. – Здесь страшно, – заглядываю ему в глаза и режусь до крови о стальную непроницаемость его взгляда.

Он молчит. Смотрит не мигая. Поэтому я спешу скороговоркой сказать ложь, наспех придуманную специально для него.

– Меня из дома выгнали. Некуда было идти. А здесь гораздо теплее, чем на улице. Я спала на верхнем этаже, а тут вдруг шум. Испугалась и кинулась вниз. Отпустите меня, пожалуйста.

И мольбы побольше во взгляде. Расплакаться сейчас не смогу. А жаль.

У него снова звонит телефон. Я пытаюсь отстраниться, но он лишь крепче смыкает пальцы у меня на плече. Наверное, было бы больно, если б не одежда и не онемение во всём теле.

Я сейчас почти ничего не чувствую. Только его дыхание где-то над головой. Жёсткость его тела, к которому я невольно прижата. Нестерпимое желание провалиться, исчезнуть, чтобы закончился кошмар. Но это не сон, к сожалению.

– Не поймали? Ушёл дворами? Ясно.

Снова эти колкие короткие фразы, а я свихнула мозги, чтобы понять: кого они там ловят? Я ведь здесь. В опасной близости к объекту. Жаль, что у меня нет ножа, а то бы всё давно закончилось.

Он отключает телефон. Я жду. Пауза затягивается. Я чувствую его пристальный взгляд. Он изучает меня. Думает о чём-то. А я не могу на него посмотреть. Может, поняла бы, что за мысли бродят в его голове.

Но это глупость. Вряд ли. У таких, как он, ничего не прочтёшь по лицу.

– Тебе некуда идти? – спрашивает холодно, словно обвиняя.

Я киваю. Почти несчастно, потому что именно так я себя сейчас чувствую. Даже играть не приходится.

– Сколько тебе лет?

Я будто на допросе. Стою, ослеплённая софитами, что расстреливают обезумевшее от ужаса сердце. Может, поэтому говорю правду. Мозг уже не в состоянии справиться с паникой.

– Восемнадцать. Я уже взрослая, правда.

Можно подумать, ему есть дело до того, взрослая я или нет.

И это была ещё одна моя ошибка. Я сплошной огромный косяк. Недоразумение, что решило, будто может сделать так, как задумало.

Чудес не бывает. Мне стоило бы знать об этом. Растерять иллюзии. Но я отчаянно надеялась, что удастся выпутаться. Выскользнуть. Удрать из капкана.

– Поедешь со мной, – приговор звучит как выстрел.

Это уже казнь. Без суда и следствия. Пуля в лоб.

– Зачем? – сопротивляюсь я, упираясь пятками в пол, изображая упрямого ослика. – Отпустите меня, пожалуйста.

– Там разберёмся, – бросает он туманную фразу и тянет меня за собой. Неумолимо. Безжалостно, не давая скидки на мой маленький рост и то, что мне приходится бежать за ним, как собачке на слишком коротком поводке.

– Нет-нет-нет! – причитаю я, но всё ещё не могу плакать. Я забыла, как это делается.

Ему плевать на меня. Он просто идёт по ступеням вниз, подталкивая меня и вынуждая спешить. Теперь я чувствую, как онемело плечо. Его ладонь сжимается ещё сильнее.

А потом становится всё равно. Я слишком долго его ненавидела, чтобы дать возможность запугать или унизить. Я не сдамся. А он меня не сломает.

И как только я это осознала, перестала просить и метаться. Дышать стало легче.

Он тоже почувствовал перемены во мне. Пошёл чуть медленнее, а рука его скорее поддерживала, чем гнала или давила, сминая плоть.

– Садись, – распахнул дверцу машины, больше похожей на бронированный гроб.

И я села. Позволила за собой захлопнуть крышку добровольной тюрьмы.

Стало легко. В плече пульсировала тупая боль. Там, где он прикасался ко мне.

Я позволила себе расслабиться, наклонить голову. Волосы скользнули по плечам и скрыли лицо. Моя надёжная ширма. Иллюзия, что я одна и рядом нет никого.

Но я и так одиноко сидела на заднем сиденье. Сидела и слушала, как кто-то заводит мотор. Как визжат шины. Тело моё кидает вперёд от силы инерции.

Мне не нужно поднимать глаза. Я знаю, кто сейчас уверенно и резко ведёт этот гроб на колёсах. Мой враг. Человек, которого я ненавижу.

Он живёт и дышит. А я не справилась. Нужно смотреть правде в глаза. Может, поэтому я глубоко вдыхаю запах кожи и табака и поднимаю голову.

– Зачем я вам? – спрашиваю тихо у слишком широкой и каменной спины.

Он долго молчит, и я уже думаю, что не ответит, когда слышу его тихий голос.

– Искупать грехи, – даже в этой фразе столько твёрдости, что можно разбиться насмерть. Но я не думаю об этом. Сердце вновь начинает скакать сумасшедшей белкой. Он… знает?

Глава 4

Он везёт меня куда-то. Может, это и к лучшему. Получится сделать то, что задумала. Будь у меня больше сил и что-то тяжёлое под рукой, я бы ударила его по голове и… «погибла бы в этом гробу вместе с ним», – шепчет язвительный голос.

Плохая идея, но могу же я помечтать?

Я перестаю сжиматься, устраиваюсь поудобнее, в позе покорного раба – сижу, согнувшись, засунув руки между колен.

Враг мой молчит. И постепенно иллюзия, что я мчусь на корабле-призраке, убаюкивает, укачивает меня. Недолго.

– Я буду говорить, а ты отвечай «да» или «нет», – подаёт голос Нейман.

Хочется фыркнуть в ответ. Он бесит. Раздражает. Слишком властно звучит его голос, но это не удивительно: он привык повелевать.

– Тебе некуда пойти и негде жить?

– Да, – выпрямляюсь и откидываю голову на спинку сиденья. Главное – сильно не завраться. Или хорошо запоминать враньё, чтобы потом не попасться.

– У тебя нет никого, и никто не будет искать?

Волоски на затылке шевелятся, а на руках – встают дыбом. Он что, надумал меня где-нибудь прикопать? Видимо, я молчу слишком долго.

– Я не сделаю тебе ничего плохого. Не выдумывай сейчас лишнего.

А, ну да. Сделаю вид, что поверю.

– Может, мы познакомимся? – у меня даже получается улыбнуться. Я ловлю тяжёлый взгляд Неймана в зеркале.

– Стефан, – называет он своё имя, и внутри меня застревает лёд. – И давай на «ты», раз ты уже взрослая.

Он иронизирует? Да неужели?..

– Ника. Меня зовут Ника, – не вижу смысла лгать. Чем меньше лжи, тем лучше.

– Ответь на вопрос, – возвращается он к допросу.

– Нет, меня никто не будет искать. Все, кто мне дорог, умерли.

– Учишься? Работаешь?

– Нет.

– А хотела бы?

Он что, решил поиграть в мецената? Становится смешно, но хохотать я не спешу. Наверное, не стоит, чтобы его не злить.

– Нет. Привыкла, знаете ли, бездельничать.

– На «ты», – напоминает мне он, как будто я тупая и недалёкая. Впрочем, он такой меня и видит. Может, это и к лучшему. – И отвечай «да» или «нет».

Скучный властный зануда. Угораздило же меня.

Странное дело: я не чувствовала ненависти. Вот он – руку протяни и коснёшься его широких плеч. Рядом – человек, которого я чуть не убила. Да что там: хочу убить, и однажды это случится. Позже. Я ждала долго, могу и ещё немного потерпеть. Осталось узнать, зачем я ему понадобилась.

– Я предлагаю тебе работу, – отвечает Нейман на мои мысли, и я вздрагиваю.

– Девке с улицы? – складываю руки на груди, лихорадочно соображая, что всё это значит.

Странный. Я попалась ему случайно. Или нет?.. Голову сломать можно об этого стального идола.

– А ты девка? – снова ирония в его голосе.

– И отказаться я не могу? – уточняю, понимая, что объяснений он давать не намерен.

– Да или нет, Ни-ка.

Он так и произносит моё имя – по слогам.

– Да – девка или нет – не хочу у тебя работать?

– Да – ты будешь у меня работать. Нет – ты не девка. Скорее, девчонка, что запуталась и попала в плохую историю.

Психолог, мать его! Говорить ему «ты» легко, хоть я и не собиралась этого делать. С такими, как Нейман, лучше держать дистанцию.

– А если я не хочу? – пытаюсь ему противиться.

– Я не спрашиваю у тебя разрешения, Ни-ка. Я говорю, как есть и будет.

Желание его убить растёт в геометрической прогрессии. Снова вспыхивает и застилает глаза ненависть. Становится нечем дышать. Возомнил себя Господом Богом, а сам… руки по локоть в крови.

– То есть выбора у меня нет, – удивляюсь, что могу говорить спокойно.

– Получается, так, – соглашается он.

Машина несётся на бешеной скорости. Что там, за окном? В какое логово он меня тянет и зачем? Я снова боюсь. Но, кажется, он не собирается меня убивать. Работа?.. Да, за это следует зацепиться.

– Какую работу ты предлагаешь?

– Единственную. Тебе понравится. А если нет… будем думать, что делать дальше.

Я умолкаю. Поправляю волосы. Машинально заплетаю косу. Нужно чем-то занять руки. Невыносимо ощущать себя пленницей обстоятельств.

Мы куда-то мчимся. У него звонит телефон. Нейман с кем-то беседует, но я не вслушиваюсь в речь. Ловлю только интонации, властные, короткие фразы. Он не разговаривает, а приказывает. В этом вся его суть. Всегда знает, как нужно поступать. У него нет сомнений и колебаний. И от этого страшнее вдвойне.

Больше мы не разговариваем, пока машина наконец не останавливается.

– Выходи, – сухой приказ.

«Руки за голову!» – хочется брякнуть, но я молчу.

Ночь принимает меня в свои объятья. Прохладно. А ещё… слишком хорошо дышится. Мы за городом.

Оказывается, мы ехали не одни. Ещё один автомобиль останавливается рядом. Оттуда выходят люди.

– Плохая идея, Стефан, – говорит крепыш пониже. И нет, он не толстый, а широкий. Крепко сбитый шкаф, сплошные мышцы, хоть роста в нём не хватает. Взгляд жёсткий и недобрый.

– Я тебя не спрашиваю, Дан. Делай, что нужно, остальное я решу сам.

Крепыш лишь сильнее сжимает челюсти. Смотрит на меня неприязненно.

– Документы и телефон, – протягивает ко мне руку Нейман. Я смотрю на его ладонь и смаргиваю. Тут бы мне истерику закатать или концерт устроить, но я, как загипнотизированная, лезу в рюкзак, достаю паспорт и телефон. Колеблюсь, но, он, видимо, уловив мои сомнения, забирает вещи сам. Мягко, словно у ребёнка. Будто жалея, что приходится поступить именно так.

Я встряхиваю головой, не веря, что это происходит со мной.

– Проверь, – шлёпает Нейман небрежно паспорт и телефон в руку крепышу. Тот сверлит меня взглядом. Ничего хорошего нет в этих глазах, что напоминают болото.

– Пойдём со мной, Ника, – повелительный жест в мою сторону. – Я кое с кем тебя познакомлю.

Он уходит стремительно и не оборачивается. Я смотрю ему вслед и думаю: он так уверен, что я побегу, как шавка, за ним?..

– Проходи, – невежливый тычок приходится в лопатку. Это больно, до темноты в глазах, и я невольно вскрикиваю, стискивая лямки рюкзака в пальцах.

– Дан! – в голосе у Неймана – холодное предупреждение. Он всё же обернулся, услышав мой писк. Он даже вернулся, и я снова вижу его близко-близко. Вдыхаю холод его парфюма, упираюсь взглядом в грудь. – Пойдём, Ника, – протягивает он мне руку, как ребёнку.

Может, он такой меня и видит – несмышлёнышем, что вечно попадает в передряги; младенцем, за которым – глаз да глаз.

Я не могу вложить свою ладонь в его. Это выше меня. Мотаю отрицательно головой.

– Я сама, – и делаю шаг, а потом ещё, старательно огибая айсберг по имени Нейман.

Иду, ощущая его взгляд. И тот, сверлящий от крепыша – тоже. Как только на мне одежда не задымилась…

Глава 5

Дом за забором огромен. Не дворец, но по ощущениям – где-то близко.

Это не современное здание и не крепость. Особняк – вот точное определение. У дома наверняка есть история и, возможно, привидения. А ещё – скелеты в шкафах и подземелье.

Почему-то кажется: здесь это имеется. А может, я просто боюсь, поэтому сочиняю невесть что.

Отсюда не улизнуть и просто так не выбраться. Охраны полк, всё автоматизировано, камеры небось натыканы на каждом углу-повороте.

Я понимаю, что влипла, но паники уже нет. Наверное, я просто устала. У страха, как и у любого сильного чувства, есть запас прочности. Мой исчерпался. Я слишком много потратила сил сегодня, поэтому брела понурым осликом и тихо ненавидела Неймана – без злости и энтузиазма, по привычке.

Хотелось вымыться до блеска и хруста, наесться до отвала. Последний раз я ела вчера, а поэтому голод наконец-то добрался до меня и сжал в тисках. Я стыжусь того, как громко воет пустой желудок. А ещё я хочу спать, и если мне дадут кровать или коврик у кровати, я упаду, скручусь калачиком и вырублюсь хотя бы на несколько благословенных часов.

Но у Неймана на меня особые планы. Он снова идёт впереди – уверенный и безжалостный, как терминатор.

– Можно не так быстро? – прошу я его спину. – Я не успеваю и боюсь заблудиться в вашем склепе.

– В твоём, – поправляет он, а у меня зубы сводит от его ледяного спокойствия. Нейман если и раздражён, то никак это не выражается. Он делает то, чего я пыталась избежать – берёт меня за руку.

Папочка и провинившаяся дочь – так я вижу нас со стороны. Ладонь у него сухая и горячая. Пальцы покалывает, по коже идут импульсы. Он словно генератор энергии, которой легко делится, и я заряжаюсь, как батарейка. Ещё немного – и светиться в полумраке начну.

Мы плутаем по первому этажу. Он улавливает ритм моей походки, и в какой-то миг мы словно притираемся друг к другу: Нейман идёт медленнее, мне не приходится бежать.

Ничего не меняется, но кажется, что мы плывём, как корабль, разрезающий «носом» упругие волны полутёмного пространства. И меня не страшит океан чужого дома. Потому что рядом – несгибаемый хозяин, который знает здесь каждый закоулок.

Мы подходим к двери – массивной и надёжной. В этом доме всё такое – основательное и дорогое, сделанное на века. Нейман не сразу открывает её, а останавливается, словно с разбегу натыкаясь на непреодолимое препятствие.

Я с удивлением поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Он умеет сомневаться? Удивительно. Его большой палец проходится по моему запястью. Это похоже на ласку, а поэтому я пугаюсь. Опасность! – ревёт во мне кровавое пламя, но жест этот мимолётный, без подоплёки и контекста. Это больше похоже на задумчивое размышление. Мой враг не меняется в лице. Всё такой же. А я накручиваю себя, глупая. Ищу чёрную кошку в тёмной комнате. А кошки там нет и быть не может.

– Просто будь собой, Ни-ка, – произносит он чётко и сурово. Ничего не объясняет, но в голосе его я слышу предупреждение и, наверное, угрозу. Ну почему, почему он такой гадкий? Впрочем, он то, что есть, и я не вправе ждать от него большего.

Я не знаю, что там, за дверью из благородного дерева. Собака? Он хочет, чтобы я ухаживала за его псом? Ничто другое в голову мне не приходит. Может, поэтому я не готова к тому, что увидела.

Нейман распахивает дверь. Уверенно переступает через порог. Тянет за руку меня. Я спотыкаюсь и чуть не падаю, но крепкие руки удерживают, подхватывают под подмышки и на какое-то мгновение отрывают от пола. Ему нетрудно. Он большой и сильный, а я маленькая и лёгкая.

Нейман ставит меня осторожно, словно я стеклянный колдовской шар и могу в любой момент рассыпаться или вспыхнуть. Но верно и первое, и второе: мне невыносимы его прикосновения и одновременно кидает в жар. Я вспыхиваю, стремительно краснею, испытывая стеснение и стыд.

Полумрак – мой друг: скрывает позор и слабость, но от этого не становится легче.

– Тильда, – произносит мужчина тихо, – я привёл тебе кое-кого.

Старуха, что сидит в кресле, не поворачивается на звук его голоса. Она словно высечена из камня. Одета просто, но дорого. Седые волосы уложены в тяжёлый пучок. Незамысловатая причёска, за которой – чьи-то очень умелые заботливые руки.

На коленях у неё покоится клетчатый плед – мягкий и, наверное, тёплый. Так и тянет прикоснуться к нему рукой, ощутить под ладонями бархатную текучесть. Я люблю прикасаться к вещам. Но сейчас я в ужасе.

Это словно стоять перед бездонным провалом. Позади – скала по имени Нейман с острыми неровностями, о которые так легко пораниться. Впереди – женщина в кресле.

Видит бог: она другая и почти ничем не напоминает ту, что давно мертва и похоронена, но я не могу, не могу от неё отказаться, а поэтому делаю шаг вперёд. И лечу. Лечу, зная, что за моей спиной никогда не раскроются спасительные крылья.

Он знал. Наверняка знал. И всё это – игра, где я пешка. Не может быть, чтобы всё нелепо и случайно срослось. Так не бывает. Но спросить я не могу. Лучше уж подчинюсь обстоятельствам.

– Здравствуйте, – в тишине голос мой звучит совсем по-детски тонко, – меня зовут Ника.

Я делаю ещё шаг, сокращая расстояние. Старуха не реагирует, смотрит куда-то в одну точку, но по тому, как дрогнули её веки, я догадываюсь: она слышит и понимает. Наверное, речь отняло, а со слухом у неё всё хорошо.

Я не знаю, что говорить дальше. Потому что кое-кто не снизошёл до объяснений, куда и зачем меня тащит. Но я понимаю: старуха и есть моя работа.

Вряд ли я нужна, чтобы ухаживать. Для этого он может нанять целую армию квалифицированных сиделок и нянек. У него для этого есть всё – власть и деньги. Но ему зачем-то нужна девчонка, подобная мне, чтобы находилась рядом.

Мне всё равно, что он подумает. Свою, не очень похожую, но тоже старушку, я уже потеряла, а эта не заменитель, нет, но возможность помочь, побыть рядом, может быть, исправить чей-то косяк. Поэтому я сажусь рядом с креслом на пушистый ковёр, веду рукой по пледу, а затем прикасаюсь к сухим костяшкам, что сжимают подлокотник.

Рука живая и тёплая. Нет, женщина не из мрамора. И снова у неё трепещут веки – я это вижу.

– Всё будет хорошо, – глажу я истончившуюся от времени кожу, обещая что-то невозможное.

Несколько минут тишины, когда она и я просто дышим, привыкая друг к другу.

– Пойдём, Ника, – взрывается бомбой голос Неймана. Я успела о нём забыть, но он стоит – скала с острыми краями, никуда не делся. – Тебе нужно отдохнуть. Мы придём завтра, Тильда, – это он старухе, но она не реагирует. Ни ресницы не трепыхнулись, ни рука не дрогнула.

Я поднимаюсь с пола, жалея, что не могу остаться, но понимаю: эта комната меня не спрячет и Неймана не вычеркнет из моей памяти и судьбы.

Он больше не ведёт меня за руку. Незачем. Я теперь никуда не денусь, и он это понимает.

Глава 6

– Твоя комната, – толкает он соседнюю дверь и зажигает свет. Кто жил здесь до меня? На вид – очень стерильно, без признаков чужой жизни.

Большое окно с тюлем и тяжёлыми шторами. Огромная, словно супружеская, кровать. Тумбочка, зеркало на стене. Шкаф-купе. Стол в углу, возле окна. Туда можно поставить ноутбук, – думаю машинально.

Меня пугает, что я слишком быстро сдалась. Приняла новую действительность. Обживаю глазами комнату в доме врага.

Неправда – возражаю сама себе. Я здесь, потому что могу закончить начатое. Я даже мечтать не могла, что окажусь к Нейману так близко.

– Туалет, ванная комната, – открывает он ещё две двери, – завтра отправишься по магазинам и купишь себе всё необходимое.

– Всё, что пожелаю? – язвлю я, разглядывая его широкую спину. Нейман оборачивается, смотрит на меня с прищуром.

– Думаю, орбитальная станция или личный самолёт тебе не понадобятся. С остальным проблем будет меньше.

Да, вертолётная площадка мне бы не помешала. Я бы, как Карлсон, летала в окно.

– Прими душ. Через двадцать минут я за тобой зайду.

Он уходит, а я остаюсь. Прими душ… видимо, я для Неймана недостаточно чистая. Ну и ладно.

Выдыхаю, опуская рюкзак на пол. Я бы упала и уснула, но знаю: Нейман вернётся. Не буду его разочаровывать. Мне ещё предстоит вжиться и разобраться во многом.

В ванной есть всё: гели, шампуни, мыло, запечатанная зубная паста, новые полотенца и халат. Всё нетронутое. Как будто меня здесь ждали. Или кого-то другого, но не срослось?

Я встаю под тугие струи воды и смываю сегодняшний день. Он ещё не закончился, но, возможно, у меня будет время, чтобы и всё остальное отскрести хотя бы мочалкой.

Халат, ожидаемо, велик. Приходится подвернуть рукава, но по длине он доходит до пола. Здесь нет тапочек, или есть, но я их не вижу, а поэтому стою на коврике возле кровати и беспомощно поджимаю пальцы. Влезать в кроссовки не хочется, но у меня есть чистые носки в рюкзаке, за ними я и лезу, когда в комнату без стука входит Нейман.

– Пойдём, – врывается его голос очередным приказом в усталый мозг. Я выпрямляюсь и осмеливаюсь на бунт. Задолбал. Я ему не кукла, а он не кукловод.

– Отвернитесь, – распрямляю плечи, зажимая в руках носки.

Улыбка касается его губ. Взгляд тяжело проходится по мне от макушки до пят, задерживается на босых ступнях.

– На «ты», – жёстко и недружелюбно.

– Отвернись! – выпаливаю в сердцах, и – о чудо! – он слушается. На миг залипаю на его плечах и крепкой заднице. Он тоже переоделся, но никакая одежда не сделает его мягким и домашним.

Поспешно надеваю носки. Теперь хорошо. Можно путешествовать дальше за этим непробиваемым чурбаном.

– Я готова, – говорю спине, что бугрится мускулами. Футболка с короткими рукавами облепляет Неймана, как вторая кожа. Наверное, ему нравится подавлять и впечатлять, хотя кто я такая, чтобы он передо мной красовался.

– Тогда пойдём, – оборачивается он и смотрит на мои ноги. Есть ли что-то, что ускользает от его взгляда?

Он снова идёт слишком стремительно, а я не успеваю, но больше не прошу его идти медленнее, потому что он может снова взять меня за руку. Не хочу. Ни его прикосновений, ни снисхождения.

Я путаюсь в халате, злюсь, что не завязала пояс потуже. Неловкий шаг – и я наступаю на махровую ткань и лечу лицом вперёд, хватаясь руками за талию ненавистного Неймана. Миг – и он меня держит. Руки его надёжно фиксируют мои запястья, прижимают к каменному прессу.

Я чувствую его дыхание под своими пальцами. Горячая кожа и мускулы чуть приподнимаются и опадают. Нейман дышит спокойно и размеренно.

– Надо было нести тебя на руках. Так было бы спокойнее, – рокочет его голос, а я ощущаю, как он вибрирует.

– Надо медленнее ходить, – огрызаюсь в ответ и пытаюсь освободиться. Его большие пальцы снова скользят по коже, будто успокаивая, приручая к себе, но я не кошка и не собака, не нуждаюсь ни в его ласке, ни в его милости. Кожа горит огнём там, где мы соприкасаемся.

Нейман не обращает внимания на мои барахтания и удерживает руки ещё какое-то время, а затем отпускает. От неожиданности я тычусь ему грудью в спину. Какой позор! Заливаюсь краской и мысленно ругаюсь. Впрочем, он это уже проходил, и мои соски для него не новость.

Он оборачивается и делает то, что должна была сделать я: подтягивает полы халата повыше и потуже затягивает пояс у меня на талии.

Я снова чувствую себя ребёнком. Кожа на щеках как не лопнет от жара. Я бы спряталась за ресницами, да не могу. Не хочу показывать, что дурацкая ситуация выбила меня из колеи. Поэтому дерзко смотрю Нейману в глаза.

– Не стоило, – стягиваю халат на груди покрепче, хоть запах и так скрывает надёжно даже шею.

– Достаточно сказать «спасибо», Ни-ка, – снова этот вымораживающий взгляд – мазнул, словно я пустое место.

Теперь он идёт не спеша. Будто до этого не знал, что мне тяжело за ним угнаться. Но, наверное, такие, как Нейман, всегда на своей волне. Зачем ему думать ещё о ком-то и переживать? Лишние эмоции, а у него их и так негусто.

– Кухня, – объясняет он очевидное, а затем кивает на стол: – ешь.

На столе чего только нет. От запахов сводит желудок, рот слюной наполняется, голова кружится. Я не могу, не могу позволить себе… Или могу?..

Чтобы победить врага, надо быть сильной, а не упрямой, как ослица. Мне нужны силы, чтобы выжить, и я не фанатичка, чтобы не есть в доме врага, поэтому я снова мою руки и сажусь за стол.

У него тут… изысканно, будто в ресторане. Заказанная еда или собственный повар? Думала, кусок в горло не полезет – очень даже хорошо лезет, приходится себя сдерживать, чтобы не хватать всё подряд. Я цивилизованная.

К счастью, Нейман отворачивается, но и не уходит – стоит, сложив руки на груди, смотрит в окно, пока я ем. Вряд ли он что-то там видит, но некая тактичность облегчает мою задачу: он не действует мне на нервы, хоть и невыносимо бесит.

– Чай? Кофе?

У меня брови, наверное, на лоб лезут, так я удивлена. Великий Нейман будет прислуживать приблудной девчонке? Однако.

– Кофе, – заложила я ногу за ногу, вконец обнаглев.

– Не забывай говорить «пожалуйста», – испортил всё представление своим занудством господин диктатор.

Это был щелчок. Я не перестала его ненавидеть и бояться, но примирилась с обстоятельствами. А может, сытная еда, теплая кухня, чистая одежда сделали своё дело: я расслабилась. Он либо выгонит меня взашей, либо я останусь в его доме и… не знаю. Стану прислугой, сиделкой для его… кто она ему, кстати? У меня не было информации о его семье. Нейман хранил личную жизнь под семью замками и сотней дверей.

Я только знала, что он не женат и никогда не был. Ему тридцать три, но из-за вечно сурового лица выглядит старше. Наверное. Я не могу быть объективной. Для меня он взрослый, очень взрослый мужик.

Нейман не стал дожидаться, пока я попрошу. Молча встал возле кофемашины. Чёткие движения – ничего лишнего, никакой суетливости. Робот. Бездушный и прагматичный. Я бы хотела так думать.

Но он делает мне кофе – приблуде с улицы. А в комнате живёт старушка, которая ему чем-то дорога. Иначе он бы не стал заморачиваться. Штат прислуги вполне способен со всем справиться. И края этих пазлов никак не вписываются в мою картину ненависти к нему, где он нарисован полным и конченным отморозком.

– Капучино, – капризничаю я, испытывая его на прочность.

Нейман оборачивается всем корпусом. Снова нарочито медленно меряет меня взглядом от головы до пят. Тяжёлым мужским взглядом. На какую-то долю секунды в глазах его вспыхивает и гаснет интерес, спрятанный за ресницами. Они у него густые. Мохнатые даже, я бы сказала.

– Научись быть вежливой, Ни-ка, – цедит он сквозь зубы. – Попроси правильно.

Глава 7

Нейман словно гипнотизирует. Я невольно сглатываю, чувствуя, как снова вспыхивают щёки. Он что, ждёт, что я опущусь на колени и расстегну ему ширинку?

Я вскидываю голову и распрямляю плечи. Дерзкий воробей перед гепардом. В глазах у Неймана – тяжёлая хмарь, метель в сумерках.

– Что я должна сделать, чтобы получить чашку кофе? – снова зашкаливает пульс. Я хожу по лезвию и понимаю: мне бы гонор свой засунуть поглубже, но это выше моих сил.

– Достаточно произнести слово «пожалуйста», Ни-ка. И для разнообразия назвать меня по имени.

– Иди к чёрту, Нейман! – взрываюсь, как граната, и вскакиваю со стула, намереваясь уйти.

Один шаг – и он перегораживает собой проход. Снова его грудь у меня перед глазами, мышцы, обтянутые белой футболкой. Мне не сдвинуть эту гору.

– Пожалуйста, Стефан, – рокочет его голос надо мной. Здесь тепло, но меня охватывает озноб, мурашки идут по телу. Хорошо что меня надёжно прячет халат. – И вернись назад.

Он не тронул меня и пальцем, а я чувствую, как заныло плечо. Там, где была его рука, и остались синяки – я видела их в зеркале. Что ему стоит меня сломать?

Я разворачиваюсь на пятках и снова устраиваюсь на стуле.

– Пожалуйста, – выдавливаю из себя, но дальше этого дело не идёт. Я не могу назвать его по имени. Слишком… нет, не интимно, но личностно. Мы не можем быть друзьями. Дурацкое имя. Его даже сократить никак нельзя.

Он тоже возвращается. Берёт чашку и ставит передо мной. Капучино, как я и просила. Даже остыть не успел. Я уже сыта по горло нашим общением, но делаю глоток. Удивительно, что он меня не прибил. Я этого заслуживаю.

Я слышу, как Нейман снова возится возле кофемашины. Она у него навороченная, с кучей кнопок и режимов. Он садится рядом. В его чашке эспрессо – чёрный, как дьявол. Как он сам. Ничего не разглядеть в густой темноте. Да мне и присматриваться не хочется.

– Кто она? – задаю вопрос, когда молчание становится тягостным.

– Женщина, которая меня воспитала, – отвечает он, чуть помедлив. – Ей нужна компания. Ты подходишь.

Вот так. Ни сомнений, ни колебаний. В этом он весь. Почему ему взбрело в голову, что я панацея – не знаю. И не скажет же.

– Она парализована? – всё же рискую задать мучающие меня вопросы.

– Нет, – и ни слова больше. Снова пауза, длинной в недосказанность с километр.

– И что я должна делать? – кому-то из нас нужно делать первые шаги. Это явно не Нейман. Капучино для меня, видимо, – лимит его щедрости и доброты, сдобренной коньяком скрытой агрессии.

Он делает глоток кофе, отставляет чашку и устало трёт переносицу, надавливает кончиками пальцев в уголки глаз. Сколько он не отдыхал?

– Просто быть человеком, Ни-ка. Ты поймёшь. Пойдём спать. День был… трудным.

Херовым, наверное, он хотел сказать, но сдержался.

Он ждёт, что я поднимусь и покорно пойду мять его новые простыни. Я бы с удовольствием, но мне надо бы понимать, чего от меня ждут, потому что я не вижу логики в его поступке.

– Мне нужно знать, – стараюсь говорить твёрдо, но голос снова срывается и звенит, как у ребёнка. Я ненавижу себя в такие моменты. Не люблю беспомощность.

– Если бы я знал рецепт, она бы давно разговаривала и радовалась жизни, – зато у Неймана всё в порядке с голосом – одинаково непробиваемо спокойный. – Именно поэтому я не хочу озвучивать свои ожидания. У тебя либо получится, либо нет. Твоя задача – находиться рядом с Тильдой. Всё.

Нет, не всё. Он обещал платить, и мне бы нужно обсудить этот момент, торговаться, наверное, но я сдулась. Если я закрою глаза, то усну. Прямо здесь, за столом.

– Спасибо за ужин, – произношу машинально. Я всё же помню и знаю, как быть вежливой, но намеренно пытаюсь казаться хуже, чем я есть на самом деле.

Слишком много косяков и нестыковок. Я полна ими. Мне всё равно, видит их Нейман или нет. Какая разница? Если он знает, значит все мои потуги бесполезны. Если я тёмная лошадка и он не докопается до сути, пусть списывает скачки моего настроения на молодость, нестабильность психики – как ему больше нравится. Я же угождать Его Нейманству не собираюсь.

–Пожалуйста, Ника, – отвечает он мне, наглядно демонстрируя, что хорошие манеры – это красиво и благородно выглядит.

Знавала я таких – благородных внешне и гнилых внутри. Нейман такой же, и от его фальши сводит челюсти. Так и хочется плюнуть или съязвить, но я устала морально и физически. Буду со всем разбираться завтра.

Я встаю из-за стола, Нейман тоже. Ухожу из кухни. Он идёт за мной. Следит, чтобы я у него что-нибудь не стащила по дороге?

Я иду наугад, потому что не очень запомнила, как мы добирались сюда.

– Направо, – руководит мною ненавистный неймановский голос, как только я застываю, думая, куда свернуть. А дальше – без приключений, пока мы не оказываемся перед дверью теперь моей комнаты.

– Спокойной ночи, Ника, – жжёт меня его невозмутимость. – Завтра, в десять, за тобой заедет мой личный помощник. Я распоряжусь.

Я вовремя прикусываю язык, с которого рвётся вопрос: какого чёрта? Потом вспоминаю: Нейман, кажется, хочет меня приодеть. Он говорил, а я забыла. Киваю в ответ и берусь за ручку двери.

Мне кажется: он сейчас сделает что-то гадкое. Скажет мерзость или унизит. Но ничего не происходит. Я благополучно прячусь в полумраке комнаты, а Нейман остаётся за дверью.

Я даже шагов его не слышу. Наверное, звукоизоляция прекрасная. К чёрту всё. Спать!

Я расстилаю постель, снимаю халат, натягиваю чистую запасную футболку и падаю. Как хорошо, что у меня самые необходимые вещи с собой. Это был мой бзик – всегда быть готовой сорваться и бежать, скрываться и заметать следы. Я научилась делать это очень хорошо.

Думала, усну, только прикоснувшись головой к подушке, но сон, что наваливался на меня в кухне, ушёл.

Я закрывала глаза, считала слонов до тысячи, пыталась улечься поудобнее, но то ли чужая слишком большая кровать меня нервировала, то ли всё произошедшее давило и никак не хотело уходить в подсознание.

Где-то через час я сдалась. Натянула джинсы и решила пройтись. Ходьба меня успокаивает. Заодно посмотрю, что здесь и как. Сразу было не до этого.

Получилось не ночное брожение по спящему дому, а разведка боем: я успела дойти до лестницы, ведущей на второй этаж, когда услышала голоса.

Глава 8

– Это плохая идея, Стефан! – слышу я злой голос безопасника.

Тот самый крепыш, которому я не понравилась. Дан, кажется, так называл его Нейман. Какой твердолобый, однако.

– Ты повторяешься, – зато Нейман – всё такой же кусок льда. Холодный и спокойный.

Интересно, его хоть что-то выводит из себя? Не скрытое раздражение, а… чтобы он орал, например? Каков он в ярости? Или его темперамент не позволяет переживать бури? В постели с женщинами он тоже… холоден и нетороплив? Замораживает насквозь?

Не знаю, почему я думаю об этом. Невольно ёжусь. Я уже промёрзла, слушая его. Слишком много Неймана для меня, слабой и впечатлительной.

– Я тебе миллион раз повторю: ты с ума сошёл. Привёл в дом с улицы. Подобрал её в странном месте. Она может оказаться сообщницей того, кто сегодня пытался тебя убить!

Сердце взрывается в груди. Подскакивает к горлу и заглушает своим неистовым стуком почти все звуки. Они знали о покушении. Откуда?..

– Ты проверил её? – доносится, как из глубокого колодца голос моего врага. От испуга чудится, что сейчас отзовётся эхо, пронесётся по коридорам и накроет меня многоголосьем.

– Ещё нет, – сбавляет обороты крепыш Дан. – Слишком мало времени.

– Проверишь – доложишь. А слушать истерики и домыслы я не намерен.

– А если я окажусь прав? – Дана не так легко сбить с цели.

– Тебе не кажется, что ты параноишь?

Такое впечатление, что Нейман никогда не сомневается. Настолько уверен в себе или бессмертен? Жаль, не могу его разочаровать. Но очень хотела бы увидеть в его глазах удивление перед тем, как он отправится туда, откуда не возвращаются.

– В любом случае, она просто девчонка, а я мужчина, способный с ней справиться.

– Твоя самоуверенность однажды сыграет злую шутку, Стефан, – Дан тоже переходит на нейтральный отмороженный тон. Он не смирился, нет, но решил отпустить ситуацию, чтобы однажды сказать: видишь, я был прав, а ты ошибался.

– Нет ничего, с чем бы я не справился, Дан. И большая просьба: не нужно показывать силу тем, кто значительно слабее тебя.

– Ты о чём? – Дан, кажется, удивляется.

– Ты намеренно сделал ей больно. Если она тебе не нравится, это не повод распускать руки или давать волю эмоциям. Просто прими факт: она здесь останется, пока будет мне нужна.

– Ладно, не сдержался, – в тоне Дана нет ни грамма миролюбивости, – но просить прощения не буду. Я не доверяю чужим. А таким, как она, – втройне.

– Каким – таким? – кажется, что Нейман задаёт вопросы, лишь бы поддержать разговор. Никакой заинтересованности я в нём не слышу, как ни напрягаюсь, пытаясь улавливать полутона интонаций.

– Мутная она, – охотно поясняет Дан. – Чуйка у меня, понимаешь? На людей, что вроде как пушистые зайки, а внутри у них и зубы, и клыки, и всякой другой дряни полные штаны. Красивая девочка, Стефан, не спорю. Я б тоже ей вдул, и понимаю, чем она тебя привлекла. Кажется чистой и наивной. Неискушённой даже. Но не удивлюсь, если на ней проб ставить негде.

Я прислоняюсь к стене и прикрываю глаза. Мучительно слушать о себе такое. Но в интуиции безопаснику не откажешь. Однако его проницательность и настораживает, и вызывает мучительный стыд. Я не хочу, чтобы меня обсуждали и осуждали

– Я тебя услышал, Дан.

– Жаль, что не понял, – безопасник подустал. Нелёгкое это дело – переубеждать Неймана. Я бы сказала, – бесполезное.

На цыпочках ухожу прочь, потому что чувствую опасность. Для полного счастья не хватало, чтобы меня застукали.

Мне бы вернуться в свою комнату, но в полутьме я снова заблудилась – свернула не туда и поздно заметила. Зато вышла к кухне. Это и к лучшему: отсюда я точно доберусь назад. Но раз уж я здесь, выпью молока, если найду.

В огромном холодильнике нашлось не только молоко. Я залипла, разглядывая содержимое.

Нет, у меня не было трудного детства, и жестоко я не голодала, но реальность ткнула меня носом в то, что было за гранью моего понимания. Это походило на сказку, где растут пряничные и колбасные деревья, а реки несут не мутную обычную воду, а минералку, сок и прочие напитки.

Я как будто открыла дверь в другой мир. И яркий свет внутри холодильника лишь подчёркивал нереальную картину, что вызвала не восторг, а оцепенение. Может, поэтому я не заметила сразу, что света стало больше.

– Ника? – я дрогнула и дёрнулась, не ожидая снова услышать этот голос. Что ж я такая везучая-то, а?.. Может, именно поэтому не уловила, что Нейман сменил тональность. – Если хочешь есть, не нужно прятаться в темноте. Можешь делать это открыто.

Он стал… мягче. Совсем немного, но разницу я почувствовала. А затем на меня навалилось очевидное. Он что, решил, что я пришла еду воровать? Меня словно кипятком ошпарили. Стало жарко и стыдно до слёз. За эту мягкость я возненавидела его ещё больше.

– Молоко, – прохрипела я низким, словно чужим, голосом. – Не могу уснуть.

Я оправдывалась, хотя, чёрт побери, не должна и не обязана этого делать! Я не сделала ничего дурного, но вот же, стою перед ним, вероятно, красная, как закатное небо.

Два широких шага – и Нейман нависает надо мной. Я невольно вздрагиваю. Кожа пупырышками покрывается. Хочется сжаться, голову в плечи втянуть и глаза зажмурить. Но я этого не делаю.

Он достаёт из двери пакет. Касается меня грудью и вскользь – руками. Я сдерживаю дрожь. Мне стоит большого труда не отшатнуться.

Балансирую на грани. Нейман, наверное, чувствует, но по его лицу ничего не прочесть. Плевать. Я устала от этой непонятной борьбы, когда хочется выложить карты на стол и закончить то, что и не начиналось.

Это значит проиграть. Сдаться без боя. А я так не могу. Слабачка. Ничтожная безвольная кукла, не способная ни на что.

– Закрой холодильник, – командует Нейман. Я его слушаюсь.

Застыла, дурочка, как трусливый зайчишка. А он тем временем спокоен. Кастрюльку достаёт. Маленькую и сияющую, будто только из магазина.

Стоит ко мне спиной. Наверное, я могла бы ударить его по затылку. Нечем. Да и позиция неудобная. Он высокий, а я маленькая. Пигалица по сравнению с ним.

Я слышу, как булькает молоко из пакета. Как щёлкает зажигалка и начинает шуметь газ. Конфорка вспыхивает голубыми с красными искрами язычками. Холодный отморозок Нейман греет мне молоко?..

– Я сама, – голос мой – чужой. В этот раз не пищит, а просел до невозможной глубины и охрип.

– Мне несложно, Ника. Сядь.

Он даже сейчас командует. Не знаю, почему я его слушаюсь. Может, потому что его абсолютная власть умеет подчинять.

Он достаёт ложку и ещё что-то.

– У тебя нет аллергии на мёд? – спрашивает, замораживая. Я вижу иней и кристаллики льда, что падают на мою обнажённую кожу, заставляя её в очередной раз покрываться мурашками.

– Нет, – короткое слово даётся с трудом. Я пытаюсь не разжимать зубы. Не хочу, чтобы он слышал, как они выбивают дробь.

Я смотрю на его руки. Сильные, слегка загорелые. Пальцы у него длинные и крепкие. Ногти ухоженные, блестят, словно отполированные. Наверное, так и есть. Такие люди следят за собой. Имидж. Не могу даже представить Неймана с грязью под ногтями.

Руки убийцы, – напоминаю себе. И тут же перед глазами – другие руки. Чем-то похожие. Только у Индиго изящнее, а у Неймана – крепкая, большая, настоящая мужская ладонь.

Нейман и молоко – несовместимы. Однако вот он, стоит у плиты, а я вспоминаю другие ладони. Уютные, с тонкой кожей, под которой проступали синие венки. Бабушка нередко поила меня молоком с мёдом.

Он… знает? – в который раз задаюсь одним и тем же вопросом. Я не верю в совпадения, а их почему-то слишком много. Будто Нейман испытывает меня на прочность, ждёт, когда я сломаюсь. Не дождётся.

Молоко он ставит передо мной в большой кружке. Тоже, как я люблю. Не холодный стеклянный стакан – их у него вон море, не изысканный фарфор, а широкая чашка с ручкой. Глиняная и не очень дорогая. Я похожую в супермаркете видела.

– Пей.

Если можно избивать голосом, то именно сейчас это и происходит. У меня, наверное, синяки от неймановского тембра и тяжести.

Осторожно делаю маленький глоток. Вкусно. Не приторно. Мёд лишь слегка угадывается. Если бы это был не Нейман, я бы восхитилась и пела дифирамбы.

– Спасибо большое, – срывается с губ, прежде чем я успеваю подумать. Силу привычки никто не отменял.

Внутренне сжимаюсь, ожидая язвительной реплики. Даже слышу в голове мучающий меня голос:

– Быть вежливой не так уж и страшно, правда, Ника?

В реальности он молчит, кивает в ответ на мою благодарность.

У молока – шапка пузыриков. Я их люблю. Нейман вольно или невольно попадает в мои предпочтения. От этого становится страшно. Страх этот какой-то дремучий и слишком глубокий. Он не сковывает, не отключает мозг, но подчиняет, делает меня покорной мужчине, которого я ненавижу.

Нейман снова открывает холодильник и ставит передо мной фрукты и творог. Не поверил. Думает, что я голодна.

– Может, мяса? – у камней, наверное, больше чувств, но я уже догадалась: по голосу или интонации Неймана не вычислить. Не понять, что на самом деле он испытывает. Вряд ли можно прорваться через толстую броню, которую нарастил мой враг.

– Не нужно, – качаю головой. – Я действительно хотела выпить молока. – Нейман молчит, а я снова не выдерживаю и пытаюсь объясниться: – Я знаю, что самообманываюсь, но когда не спится, это помогает. Новый дом, чужая постель, – обречённо машу рукой.

– Пей, Ника, молоко стынет, – подаёт он голос – усталый и будто припыленный. Сейчас в нём нет стали и категоричности. Ему хочется отделаться от меня и, наверное, тоже уснуть.

Я делаю маленькие глоточки. Больше не смотрю на большую фигуру, что стоит, подпирая задницей подоконник. Мне кажется, он рассматривает меня, но проверить, так ли это, духу не хватает. Не сегодня. Все мыслимые запасы храбрости, идиотской бравады я уже исчерпала.

Я пью долго. Грею руки о чашку. Нейман молчит, не выказывает нетерпения, не досадует, не торопит меня. На какой-то миг я забываю, что он караулит меня, как строгий и неподкупный страж.

Молоко начинает действовать: мелкие глотки, тепло, что согревает изнутри, монотонность процесса. Я вытягиваю ноги, веки тяжелеют. Жаль, что чашка остывает – пальцам было очень хорошо. Жаль, что всё хорошее заканчивается. Но вряд ли я могла бы пить бесконечно – у меня и так ощущение, что вместо желудка – неповоротливый сытый шар. Слишком много еды. Но я наконец-то расслабилась.

Я поднимаюсь и, переставляя непослушные ноги, иду к мойке. Рука Неймана останавливает меня, когда я готова рискнуть и попробовать открыть хромированный наворот вместо обычного крана.

– Оставь. Завтра Лия вымоет. Иди спать, у тебя глаза закрываются.

Я киваю и послушно бреду на выход. Он идёт за мной – я чувствую. Провожает, как тень. Но я отупела настолько, что уже всё равно.

Комнату нахожу сама – запомнила, оказывается. Не совсем пропащая.

Нейман остаётся позади, где-то там, в темноте. Я закрываю за собой дверь, раздеваюсь и падаю на белоснежные простыни.

Сон наконец-то сжалился надо мной. Бесконечный день моего самого большого провала закончился. Но я жива – это плюс. Очень близко к цели – тоже плюс. А на все остальные неудобства можно не обращать внимания.

Глава 9

Он даже во сне не оставлял меня – снился и снился, этот чёртов Нейман. Выступал из-за каждого угла, как привидение. Его образ и лицо мучали меня, не давали покоя.

Я брела по лабиринту тёмного дома, спотыкалась, но упрямо шла. Болели сбитые в кровь ноги, саднило пересохшее горло. Хотелось пить и дышать, но вокруг – только равнодушные стены, под ногами – липкий страх, а из-за каждого угла – он, мой палач и враг.

– Уйди, Нейман, – всхлипнула я, когда он оказался слишком близко. Заглядывал в лицо, смотрел пристально. Серые сумерки из-под ресниц сковывали по рукам и ногам, мешали думать чётко – мысли путались.

– У тебя жар, Ника, – возразил призрак и положил холодную ладонь на лоб. Меня заколотило.

– Мне холодно, – возразила, натягивая одеяло до ушей. Странно. Только что брела не пойми куда, а теперь снова в кровати – слишком большой, но почти безопасной. Лишь только прикосновение его руки невыносимо. Хочется сбросить с себя груз, но во сне я настолько слаба, что не могу сопротивляться. – Уйди, ладно? Сгинь, – заклинаю, капризничая.

На какое-то время всё тонет в мороке ночи и, кажется, он наконец-то уходит, а я могу вздохнуть свободно. А потом он возвращается, чтобы меня мучить.

Поднимает меня, как безвольную куклу. Проходится руками по влажной футболке. Меня трясёт, как в лихорадке. Зубы стучат.

– Подними руки! – снова командует. Как же он меня достал…

– Нет! – цепляюсь мёртвой хваткой в одеяло. Я там голая. У меня под футболкой – только трусы. Не хочу, чтобы он меня видел.

– Да, Ника, – голос его заходит в меня так глубоко, словно хочет добраться до самого сердца. Вогнать туда осиновый кол, чтобы я уже никогда не поднялась, не восстала из ада, не смогла его убить.

Он расцепляет мои пальцы – отгибает их один за другим, отнимает одеяло. Я всхлипываю, понимая, что бессильна. А затем он сдирает с меня футболку, я трясусь, подвывая. Нейман вытирает мне подмышки, проходится по груди, задевает сжавшиеся до боли соски, растирает спину, а затем напяливает на меня новую, белую, большую, но сухую. Свою, что ли?..

И в этот момент я осознаю: это не сон. Он действительно здесь, рядом, возится со мной, чокнутой дурочкой. Я кричала?.. Говорила что-то? Почему он пришёл? Что я успела наговорить в бреду?

У меня есть особенность: я плохо переношу простуду. Выпадаю из реальности, стоит лишь температуре подскочить до тридцати девяти градусов и выше. Видимо, я заболела. Сломалась. Как же всё не вовремя-то, а…

– Пей, – подносит он к моим губам стакан.

– Крысиный яд? – спрашиваю, делая глоток.

– Жаропонижающее. Ты горишь, Ника.

– Я – погребальный костёр, – пью невыносимую гадость – какую-то тёплую мочу с запахом банана. Ненавижу бананы. Сильнее, наверное, чем Неймана. – Сгорю и погребу. Отдай одеяло, изверг, я закоченела.

Он молча отбирает у меня почти пустой стакан и, вздохнув, садится на кровать. Миг – и он уже бок о бок. Близко. Я даже испугаться не успела. Его большое тело вытягивается рядом. Рука его нашаривает подушку за моей спиной. Ладонь проходится по белой наволочке.

Я не вижу его лица, но, наверное, он брезгливо морщится, потому что подушка летит куда-то в сторону. Вместо неё появляется другая. Та, что лежала на другой половине кровати.

Запоздало думаю: зачем здесь две подушки? И зачем в комнате для прислуги такая большая кровать?

– Ложись, – этот бес не умеет разговаривать, только командует.

– Ты кинул гранату? – спрашиваю, пытаясь дотянуться до одеяла.

– Ты уже убита, – выдаёт Нейман невозмутимо, – плохая реакция, Ни-ка.

Он умеет шутить? Да быть этого не может. Я брежу. Реалистические глюки. Пока я соображаю, что ему ответить, он хватает меня за задницу и тянет вниз. Укладывает на подушку.

Я брыкаюсь и бью ногой ему в бедро. Могла бы и куда поинтереснее пнуть, но не получилось. Нейман контролирует ситуацию, а я… лежу, придавленная его плечом и рукой.

– Тихо, – его губы возле моего уха. – Расслабься и спи.

Он подгребает меня к себе ещё ближе. Тело у него твёрдое и горячее. От него веет спокойствием. А я… слабая. Озноб уходит, сопротивляться не хочется. Не хватает сил и ненависти, чтобы его оттолкнуть. А самое страшное – я и не смогу. Он сковал меня собой. Запечатал в кольцо своих рук.

Становится почти хорошо. Нейман пахнет чем-то холодным и вкусным. Талыми снегами. Раскалёнными камнями. Знойным воздухом с хрустом обжигающего льда. Слишком много противоречий. От восторга до отрицания. От неприятия к покорности. Вечная скала. Мне её не сдвинуть.

Как только я замираю, он натягивает одеяло, кутает меня, как ребёнка. Губы его касаются моего лба. От этого жеста – простреливает насквозь. До стона. Я бы заплакала от бессилия, но у меня давно внутри – только зыбучие пески. Сухо, как в преисподней.

Последний раз температуру губами мерила моя бабушка. Я не уверена, что Нейман делает то же самое: я чувствую его эрекцию, но мужчина лежит спокойно. Руки его по телу моему не шарят, дыхание размеренное, и если бы не кол в его штанах, я бы усомнилась, что это правда. Какой-то дикий сюрр. Но это Нейман. Может, он такой и есть – возбуждённый, но холодный. Неподвижный и неэмоциональный.

Мне бы испугаться. А я измочалена так, что не пошевелиться. Он может изнасиловать меня – и вряд ли я его остановлю. Вероятно, я заслужила насилие. И, наверное, если он сделает это, у меня будет ещё один повод однажды его убить. Намного весомее, чем годами лелеемая ненависть к человеку, которого я не знала. К мужчине, который очень долго был абстракцией, абсолютным злом. На расстоянии всё казалось намного проще.

Сейчас, когда он лежит рядом, когда я согреваюсь от тепла его тела, когда он желает меня, – всё намного сложнее.

Меня рубит. Я отключаюсь, но всё равно пытаюсь барахтаться, стараясь не уснуть. То ли гадость банановая так на меня действует, то ли хворь одолела.

– Плакали мои платья, – произношу вслух, чтобы вынырнуть из тяжёлой сонливости, которая меня буквально победила.

Нейман фыркает. Странно слышать от него подобный звук.

– Будут тебе платья, – сжимает он меня покрепче. – Спи уже, не упрямься.

Усыпляет бдительность – не иначе. В какой момент я провалилась – не знаю. Но сколько могла – сопротивлялась. Нейман лежал бревном и дышал. Ровно, без сбоев. Убаюкивающее гипнотическое дыхание. Именно оно меня победило в конце концов.

«Мне не нужны платья», – хотела сказать ему. Потому что это правда. Я вообще привыкла больше в джинсах. Старая привычка. Брюки – это удобно. Всегда. А платья – слишком непрактично и опасно.

Но оправдаться я не успела. Да и ладно. Вряд ли ему нужна моя правда. Пусть думает, что хочет. Чем хуже – тем лучше.

Глава 10

Я просыпаюсь от шума воды в моей ванной. То есть в той, что находится в комнате. Не нужно считать её своей. Это опасно – привыкать к месту, прирастать к нему, видеть дом там, где его не может быть.

Это дом Неймана – моего врага, – напоминаю себе, но голова настолько тяжёлая, что эти слова не разжигают во мне злость – я снова проваливаюсь в тяжёлый сон, где летают, каркая, чёрные птицы, виднеются кладбищенские кресты, шумят деревья, роняя багровые листья на влажную от дождей землю.

Из тягостного ужаса прошлого меня вырывает он, мой мучитель. Снова тормошит, стягивая мокрую насквозь футболку.

Я не сопротивляюсь – сижу, как жалкий цыплёнок, – голая, в одних трусах. У меня даже нет сил, чтобы прикрыть руками грудь. Мне всё равно – пялится ли он, этот хренов извращенец Нейман. Пусть делает, что хочет. Я не могу стыдиться, потому что безразличие вьёт из меня верёвки – бесконечные лианы моих страхов.

Сейчас он меньшее из зол. Сны – это реальность. А Нейман – всего лишь чужой взрослый мужик, почему-то решивший, что домашний человеческий зверёк – это забавно.

– Давай сюда руки, – тянет к себе моё тело и снова надевает сухую футболку. – Всё хорошо, температура упала. Спи.

Он укладывает меня, накрывает одеялом. Больше не ложится рядом, отчего большая кровать кажется огромным полем, по которому и лошадью можно проскакать легко.

Я одна, но запах Неймана везде. Им пахнут постель и воздух, волосы мои и кожа.

Слишком много Неймана. Я этого не хотела. Похоже на наказание: вынужденно приходится его узнавать. Из абстракции, которую я ненавидела, он превращается в человека, способного молоко погреть или поухаживать за больным. И то, что у него стояк на меня, ничего не меняет: он не тронул, не показал себя животным. Это рушило мои представления о нём, давало трещину в барьерах, которые я старательно возводила вокруг его имени.

Но чашка молока и пара сухих футболок всё равно не перечёркивали моё прошлое. Нейман не стал ближе. Наоборот: мне хотелось оказаться от него как можно дальше. Только трусливое желание никак не сочеталось с целью, к которой я шла долгие годы.

Утром я проснулась от осторожного стука в дверь. Странные ощущения. Кто там? Нейман не стал бы стучать. Но, как оказалось, жизнь крутится не только вокруг Его Нейманства.

– Можно? – в дверь просовывается острая мордочка.

Женщина, лет тридцать. В ней сквозит что-то лисье: раскосые глаза, высокие скулы, узкий подбородок, губы ниточкой. Не отталкивает, нет. Необычная. Лёгкое любопытство сквозит во взгляде, но не более.

– Меня зовут Мария, я горничная. Стефан Евгеньевич сказал, вы приболели. Надо принять лекарства и позавтракать.

Она заходит в комнату уверенно, кладёт на стул вещи. Я вспыхиваю. Платье. Пронзительно васильковый цвет. Чьё оно?

– Вы переоденьтесь, а я принесу лекарства и завтрак, – Мария произносит слова легко и двигается точно так же: естественно и грациозно.

– Я… может, на кухне? – прокашливаюсь я. Горло саднит. В теле ломота, но я вполне сносно себя чувствую.

Горничная головой качает, на губах – доброжелательная улыбка.

– На кухне – Лия, – произносит многозначительно, с подтекстом, но я не в курсе их иерархии. Мария, видимо, читает моё недоумение по лицу и охотно поясняет: – Шеф-повар, и туда лучше не соваться. Для прислуги у нас специальная комната – малая столовая. Мы обычно там. Но Стефан Евгеньевич распорядился, чтобы сюда, поэтому давайте сделаем так, как он сказал.

Прислуга. Резануло так, словно она меня проституткой назвала. Но… это так и есть. Что Мария, что я в этом доме – обслуживающий персонал. У каждого – своя задача. И уж на лавры гостьи или принцессы особой крови я точно не претендую.

– Тогда в малой столовой, – упрямлюсь я и невольно ищу мобильник. У меня его забрали, как и документы. Чёрт. – Который сейчас час? – спрашиваю и провожу рукой по спутанным волосам.

– Лучше здесь, – у Марии – непробиваемое лицо и приклеенная к тонким губам улыбка. Она немного восточная, а глаза у неё – зелёные, яркие. – Сейчас девять часов. Я вернусь с завтраком и лекарствами, – кивает она многозначительно на стул, давая понять, что к её приходу лучше переодеться.

Я, наверное, кажусь ей непослушной капризной девчонкой. Провожаю взглядом её спину. В этом доме культ Неймана. Никто не смеет ослушаться хозяина, иначе… выгонит? Лишит премии? Зачем доставлять неприятности тем, кто просто работает? Здесь так здесь. Пусть будет так.

За Марией дверь закрывается мягко, я слышу тихий щелчок. У меня не так уж много времени. К десяти должна прийти его помощница. Или уже не должна? Спросить не у кого.

Я боюсь прикоснуться к платью, что лежит на стуле. Не могу. Я понимаю, что через пару часов мне подберут гардероб, достойный прислуги в этом доме. Это часть «контракта» на словах. Сделка, где у меня особая роль, смысл которой до сих пор мне неизвестен. Но это платье… как знак внимания в ответ на мои слова, брошенные в ночи, чтобы не уснуть.

Я встала под душ. Вода смыла с меня и пот, и запах Неймана. Сразу стало легче. Вещи я надела свои – привычные футболку и джинсы. Когда я вышла из ванной комнаты, Мария уже хлопотала – перестилала постель. Меня ждали лекарства и завтрак.

Она скользнула по мне взглядом, задержалась на тюрбане из полотенца. Чуть дрогнули губы, сверкнули раскосые глаза из-под ресниц.

– Почему вы не надели платье? – снова кивнула на стул.

– Мне так удобнее, – ответила твёрдо. Я не обязана перед ней отчитываться. Остро не хватало пространства. Мне бы остаться одной, а приходится мириться с невольным наблюдателем.

– Оно новое. Зря вы так, – без явного упрёка, но всё же осуждение промелькнуло в её голосе.

Мария вроде бы делала свою работу, но одновременно и наблюдала. Поглядывала, как я разматываю тюрбан из полотенца, как расчёсываюсь у зеркала.

–Красивые волосы, – вежливый, будто дежурный, комплимент.

Не единственное, что во мне осталось от девочки – природу никуда не спрячешь. Не будь их, возможно, мне удалось бы уйти от Неймана.

Я не знала, что ответить горничной, поэтому промолчала, выпила лекарства и затолкала в себя овсянку, яйцо, выпила кофе с молоком.

Мария наконец-то ушла, забрав с собой бельё и грязную посуду, а я без сил опустила плечи. Сдулась. Что за фигня? Это, наверное, слабость от простуды. А ещё я чувствую себя дерьмом, что болтается неприкаянно, не зная, куда его прибьёт однажды.

Никакая помощница за мной не пришла. Я честно ждала достаточно долго, хотя безумно хотелось лечь на чистые простыни и уснуть. Никто не предупредил, никаких инструкций я не получила, поэтому решила действовать на свой страх и риск.

Накинула толстовку – знобило слегка. Осень. В доме вроде тепло, но холод внутри никак не хотел рассасываться.

Я прошлась по комнате. Посмотрела на себя в зеркало. Волосы ещё влажные – на улицу не выйти. Да и вряд ли меня выпустят из дома. Оставалось одно. То, зачем меня сюда приволокли.

Я открыла дверь и вышла. В коридоре тихо. Никто не следил за мной, страж у «ворот» не стоял. Подавила в себе желание побродить по дому. Хватит вчерашнего. Я не очень-то хочу нарваться на Дана с тычками в спину или на кого ещё похуже.

Набралась духу и толкнула соседнюю дверь. Тильда сидела в том же кресле, но уже у окна. Смотрела туда пристально, на шум не обернулась. Плохо слышит? Или… ей всё равно? Я бы испугалась, наверное.

– Добро утро! – пропищала я, снова досадуя на свой детский голос.

Она поворачивалась медленно, как плохо смазанный механизм. Скользнула глазами. Пустота и безразличие, апатия и обречённость в её взгляде.

Мало мне собственного холодильника внутри?

– Пришла? Заходи, не стой у порога.

О-па. Мумия разговаривает? А Нейман говорил, что молчит…

Глава 11

Голос у Тильды низкий, глубокий, на женский не похож. А может, мне так показалось с перепугу.

– Проходи, не стесняйся.

Кажется, здесь все командуют. Тильда не исключение. Интересно, с Нейманом они родственники? По крайней мере, можно понять, в кого он такой непробиваемый. Старушка – кремень. Это угадывается и во взгляде, и в челюсти – тяжеловатой для женщины.

– Садись, – царственно кивает она на стул, что стоит неподалёку. Я устраиваюсь поудобнее, – выпьешь со мной чаю.

Это не вопрос. Она просто решила всё за меня. Ну и что с того, что я не люблю чай и только что поела? Я с интересом выискиваю в ней неймановские черты. Бабушка? Тётка? Кто она ему?

А ещё я жду, что она поднимет руку и позвонит в колокольчик – как в прошлые века. Настолько она кажется мне «оттуда»: строгий взгляд, губы поджаты, осанка горделивая.

И вот это мгновенное преображение – переход от бездушного робота до дамы из не нашего столетья – ошарашивает. Не удивительно: в доме Неймана, как мне кажется, ещё и не то можно увидеть.

Колокольчика для Тильды не нашлось – какая жалость. Зато вполне пригодился мобильный телефон, по которому она попросила принести чай. Значит, она всё же разговаривает? С кем-то? С Нейманом молчит?

Голова кругом от обитателей этого дома.

Судя по тому, как примчалась прислуга – женщина средних лет – Тильда не разговаривала не только с хозяином дома. Вид у женщины был неподобающий: щёки красные, глаза навыкат, руки пустые. Видимо, она решила убедиться, что это не сон и ей не примерещилась просьба странной старухи.

Живости в Тильде не прибавилось – сидела всё так же, выпрямив спину, на стук двери не обернулась. Это я крутила головой и разглядывала всё подряд.

Пришедшая ойкнула и попятилась. Тильда так и осталась сидеть истуканом, руки на коленях сложив. Мне кажется, она снова ушла в себя и забыла обо мне. Снова впала в свою странную летаргию, отключившись от внешнего мира. Может, её только и хватило на то, чтобы произнести несколько слов.

Я боялась что-то сказать или спросить. Меня немного знобило, я давила в себе желание накинуть капюшон на голову. Не для того, чтобы согреться, а чтобы спрятаться.

Минуты текли, мир остановился. Мы сидели со старухой, как два острова в океане – рядом, но не близко. Чем-то похожие, но разные: старое плато и только что рождённые горы. Когда-нибудь ветер и время разрушат и меня, но сейчас думать об этом было дико и неправильно. Я не могла представить себя старой.

Чай нам принесла дама – истинная леди. Красивая – взгляд сложно от неё оторвать. Фигура – закачаешься. Лицо гладкое, как икона. Тёмные волосы тяжёлым узлом на затылке уложены.

Безупречная осанка, выверенные жесты. Ничего лишнего, никакой суеты. На меня дама не смотрела, словно я пустое место, но чашки расставляла правильно: и Тильде, и мне.

– Спасибо, Лия, – я снова вздрагиваю: голос у старухи скрипит, как несмазанное колесо в телеге.

– Рада, Матильда, что вам лучше, – чуть приподнимает уголки губ в улыбке дама.

Та самая Лия? Главная по кухне? Видимо, Тильда здесь – очень важный персонаж, раз сама царица кастрюль и еды принесла чай. И это ей я оставила грязную чашку. Даже неудобно. Знала бы – не слушала Неймана. Тем более, что статус у меня в доме, судя по всему, куда ниже, чем у этой красавицы.

Лия уходит, мягко покачивая бёдрами, затянутыми в узкую юбку. Всё в ней хорошо. Элитная такая, холодная. Нейману под стать. Он, наверное, подбирает прислугу в тон своему темпераменту.

– Пей, – приказывает старуха. – Лия готовит очень вкусный чай.

Я беру чашку в руки и делаю глоток. Терпкий вкус, угадываются какие-то травы. Но я фанат кофе, поэтому чай – не мой напиток. Однако я не в том положении, чтобы вредничать. Меня взяли сюда для Тильды. И, кажется, я справилась с задачей. То есть нужды во мне особой нет. А может, и не было. Она сама по себе очнулась.

– Стефан – хороший мальчик, – выдаёт старуха.

От неожиданности я делаю слишком большой глоток, закашливаюсь, на глазах выступают слёзы. Обожглась. Стефан и мальчик – для меня понятия несовместимые. Но точно так же я вчера думала о Неймане и молоке. Ну, да, конечно. Этот взрослый мужик для Тильды – мальчик.

– Упрямый к тому же, – пьёт она чай. Глаза у неё прикрыты, веки чуть подрагивают. Птичьи сизые веки – большие и морщинистые, тонкие, как пергамент. – Где он тебя нашёл?

– В подъезде, – говорю правду. – Мы столкнулись в подъезде.

Веки приподнимаются. Старуха наблюдает за мной. Долго молчит. Мы пьём чай. Я даже втягиваюсь в процесс: горлу от горячего легче. Я только сейчас замечаю, что у меня побаливает горло.

– Ты чем-то напоминаешь мою погибшую внучку, – скрипит Тильда много времени спустя, когда чай почти выпит. – Рост, волосы… Он думает, наверное, что одного человека можно заменить другим. Нельзя. Но ему очень хочется, чтобы я продолжала жить. Ирония, не правда ли? Молоденькая девочка кормит червей, а я продолжаю коптить воздух. Был бы Бог справедлив, забирал бы старость вместо юности. Тем более, что старость с радостью согласилась на обмен. Но, видимо, как и в этом мире, так и в загробном, в нас не нуждаются. Молодость ценнее.

Она умолкает. Снова прикрывает глаза. Я вижу, как дёргаются её веки и морщинистая шея. Тильда не плачет. Это какой-то другой сорт страданий, но невероятно больно от её слов.

В порыве, я беру её за руку. Сжимаю сухую ладонь.

– Меня вырастила бабушка, – слова вылетают из меня быстро, искренне. Я даже не думаю о том, что открываюсь незнакомому человеку. Иногда важнее всё же чувствовать, поддаваться порывам, чтобы однажды не превратиться в бездушный механизм. – Знаете, о чём я думала, когда её не стало? Что Бог несправедлив. Он мог бы забрать у меня немного жизни, чтобы она ещё немного побыла со мной. Похоже, правда?

Тильда открывает глаза – немного. Веки всё так же тяжелы и почти прячут взгляд, но он, направленный на меня, всё же есть – пристальный и долгий. Затем я слышу вздох.

– Как бы там ни было, но он прав. Нельзя прятаться от правды и жизни. А если можно, то недолго. Конечно же, ты не Дана. Но ему удалось. Ему как-то удалось найти именно тебя – девочку, что просила у Бога невозможное.

– Ника. Меня зовут Ника, – зачем-то говорю я.

– Я помню. И понимаю, – чуть касается её губ слабая улыбка. Она хочет сказать что-то ещё, но дверь снова открывается. На пороге – Дан. Смотрит на меня зло и хмуро.

– Вот ты где, – цедит он жёстко. – Весь дом на уши подняла. Быстро к себе в комнату!

Глава 12

Я вижу, как гневно сверкает глазами Тильда. Она больше не прячется за тонкими веками. И её желание дать отпор Дану греет душу. Прикасаюсь ладонью к её руке.

– Не надо, – прошу тихо. – Я пойду. А позже мы ещё увидимся.

Я поднимаюсь со стула и молча иду на выход. Огибаю Дана, что стоит изваянием у меня на пути. Не позволяю касаться себя, хотя – уверена – у него руки чешутся дать мне подзатыльник или сделать чего похуже.

Я и не думала, что будет легко. Но отсутствие охраны у двери всё же дало призрачную надежду, что я не пленница Его Нейманства. Я ошиблась.

Дан идёт за мной, дышит в затылок. Подавляет. Но я не позволяю себе трусить явно. В душу ему не залезть. А тело ведёт себя спокойно. Прямая спина, раскованные движения. Главное – правильно дышать, а дальше оно само получается: выглядеть королевой, даже если в душе ты раб.

– Из комнаты – ни ногой! – приказывает безопасник. – Пока тебе не разрешат выходить.

Чьё разрешение нужно? Неймана? Видимо, он кому-то оставил инструкции на счёт меня. Только мне об этом забыли сказать. Спорить я не собираюсь.

– Пошёл вон, – произнесла от души и со смаком. Понимала: я наживаю себе врага, но ради мгновения триумфа позволила эмоциям одержать верх.

Плохой из меня киллер. Никудышный. Ни выдержки, ни хладнокровия. Спичка. Слабая девчонка. Но Дан и так меня терпеть не может, поэтому ещё один повод для лютой ненависти ничего не меняет.

Он сжимает челюсти, сверкает глазами. Болотная муть готова затянуть меня в трясину. Да что там: не одёрни его Нейман ночью, он бы сейчас не постеснялся сделать мне больно. Руку бы выкрутил или пощёчину отвесил.

Такие, как Дан, жестоки по натуре. Я вижу звериную лють в его взгляде. Ещё немного – и он перешагнёт черту. Но Дан с собой справляется. На тонких губах рождается нехорошая ухмылка.

«Ещё не время», – читаю я в его лице угрозу, а затем он молча уходит, закрывает за собой дверь. Тихо и почти тактично. Не придерёшься. Если здесь натыканы камеры, его не в чем упрекнуть. Безупречный, блин.

Я обхватываю себя руками. Меня знобит. Падаю поверх покрывала как есть – одетая, кутаюсь в него и закрываю глаза. Плевать. Мне нужно отключиться и не думать. Но что-то тревожит, не даёт покоя.

С трудом разлепляю тяжёлые веки, окидываю взглядом комнату. Сердце пропускает удар. Дверца шкафа приоткрыта. А я точно знаю, что здесь был полный порядок, когда я уходила.

Меня подбрасывает, как на батуте. В шкафу нет ничего, кроме моего рюкзака с вещами. Он так и стоит, как я его поставила. Но я знаю: кто-то открывал шкаф, а значит рылся в моих вещах.

Есть только одно, что может привлечь внимание. Я засовываю руку, зная, что не найду. Мой ноутбук исчез. Добрались и сюда. Я уверена: это Дан. Подозрительный мудак.

Внутри меня пустота. Там нет ничего важного. А то, что было, хранится в другом месте. Самая большая ценность – бабушкины фотографии. Я бы не хотела, чтобы они пропали. Да что там: я не желаю, чтобы кто-то бездушный копался, пытаясь вывернуть меня наизнанку. Но поздно.

У меня нет сил даже подняться. Я так и сижу на полу возле шкафа, прижав колени к груди. Впадаю в прострацию, хотя ничего страшного не случилось. Просто… это как грязными руками в свежую рану залезть. Так и до сепсиса недалеко.

– Ника? – я вздрагиваю от этого голоса, но не оборачиваюсь. Я и так знаю, кто стоит на пороге моей комнаты. Не моей, точнее. Здесь всё его. Может, поэтому он входит сюда без стука. Хозяин. А я… прислуга. Со мной можно не церемониться.

Всё остальное походит на бред. Я слышу его шаги – уверенные и чёткие. Затем он без слов подхватывает меня на руки – легко, как куклу.

Я даже воспротивиться не успеваю – через миг лежу на кровати, а Нейман укрывает меня одеялом, кладёт ладонь на лоб. Я вижу, как он хмурится. Лицо его близко. Так близко, что я закрываю глаза.

Мне кажется, что сейчас он начнёт меня ругать, но ничего не происходит. Он уходит. Я кутаюсь в одеяло и впадаю в дрёму. А потом начинается чехарда.

Появляется доктор в белом халате. Руки у него сухие, тёплые. На носу – очки в золотой оправе. Он похож на Деда Мороза почему-то. Может, потому что у него щёки – красными яблочками.

– Что это вы, барышня, болеть вздумали? – спрашивает он добрым голосом, но не улыбается. – Открывайте рот и говорите: «А-а-а». Вот так. Молодец.

Его голос успокаивает и убаюкивает. Я хочу спать. Слабая, как тряпка. Затем он заставляет меня задрать одежду и слушает. Дышите, не дышите. Как в детстве.

Сзади мрачной глыбой стоит Нейман. Я не хочу, чтобы он меня видел, но возмущаться не смею. Я здесь бесправная кукла. А он… зачем эта забота? Не понимаю. Зачем он возится со мной?

– Нет ничего страшного – обычная простуда, – это он Нейману говорит. – Но я бы посоветовал взять анализы. У барышни слабость. Вероятно, анемия. Обследование не помешает. Лекарства я выпишу. Постельный режим желателен пару дней.

Они уходят, но в покое меня не оставляют. Через несколько минут появляется Мария с подносом. Лекарства и обед.

– Надо выпить и съесть, – поднимает она подушку, помогает мне принять вертикальное положение и ставит передо мной раскладной столик в постель. – Наделала ты переполоху, всех на уши поставила, – ворчит она, переходя на «ты».

Мне всё равно. Молча пью лекарства, ковыряюсь в еде. Аппетита нет.

– Надо есть, – настаивает она и, судя по всему, готова кормить меня с ложечки. – Стефан Евгеньевич будет сердиться.

– Пусть сердится, – голос у меня сел. Я закрываю глаза и больше не слушаю её возмущений.

Наконец-то Мария уходит, а я сползаю и проваливаюсь в сон. Кажется, во мне не осталось сил. Апатия, лень, безразличие.

Как только встану на ноги, уйду отсюда. Больше мне здесь делать нечего.

Глава 13

К вечеру мне стало лучше. Больше никто не докучал. Я выспалась, но встала с тяжёлой головой. Чугунок. Ударишь и – бам-м-м! – низкий гул пойдёт.

Чистых вещей не осталось, поэтому нужно устроить стирку. Я привычная, мне не тяжело. Надеть только нечего. Разве что платье… то самое, что так и лежит сиротливо на стуле.

И я решаюсь. Это необходимость.

Платье почти впору. Великовато в груди и талии. Совсем немного. Под платьем нет белья. Я физически не могу надеть грязное, поэтому заплетаю косу и иду в ванную. Жаль, что здесь нет стиральной машины. Придётся руками.

В разгаре стирки меня и застукал Нейман.

– Что ты творишь, Ника? – спрашивает он холодно. И в этот раз я вскрикиваю от неожиданности, роняю намыленные трусы.

– Ты бы мог стучаться? – огрызаюсь я, чувствуя, как кровь вначале отливает от лица, а затем меня кидает в жар. От испуга и стыда. Мало того, что он видел меня почти голой, так теперь с мокрыми трусами застал. – Или прислуга в твоём доме бесправнее животных?

– Ты не прислуга, – морда у него каменная. Он болен, наверное. Совершенно неэмоциональный.

– А кто? – взрываюсь я, но неймановской шкуре мой писк, что слону – дробина.

– Ополосни руки и выйди. Поговорим.

Он уходит, а мне хочется запустить мокрыми трусами ему в спину. Гляжусь в зеркало. Щёки горят, взгляд злой. Да, нужно поговорить.

Я умываюсь и выравниваю дыхание. Поправляю волосы. Задерживаюсь и не спешу. Подождёт, раз пришёл.

Нейман сидит у стола. Расслабленно – ноги вытянул, футболка на нём как не треснет. Такое впечатление, что он не ждёт, а отдыхает, улучшив минутку. А я… не знаю, куда себя деть – как встать или куда сесть.

Он оборачивается на мои шаги, наблюдает пристально за каждым моим жестом, словно изучает, вспоминая, кто я и зачем здесь.

– Нужно принять лекарства, Ника, и поужинать, – произносит он и поднимается. – Пойдём.

– Нет, – выходит у меня так себе, но почти твёрдо. – Вначале поговорим.

– Заодно и поговорим, – направляется он к двери, и мне хочется топнуть, снова швырнуть что-нибудь в него. Может, тогда он взбесится, например. Потому что я точно киплю от бессилия. – Пойдём, Ника, – останавливается он в дверном проёме, опираясь рукой на косяк. Голос у него усталый и… на полутон мягче, чем прежде; может, это заставляет сдаться. Я бреду за ним, как унылый ослик Иа. В носках и платье на голое тело, остро ощущая беззащитную наготу.

В этот раз он ведёт меня не на кухню. Столовая. Большая. Я чувствую себя дико, когда он отодвигает для меня стул. Мне неуютно. Он устраивается напротив. Незнакомая девушка подаёт на стол, ставит передо мной лекарства и стакан воды. Я молча принимаю таблетки, думая, а не подсыпают ли мне что-то, но всё равно глотаю.

Нейман молчит до тех пор, пока мы не остаёмся одни.

– Ешь, Ника, – снова приказ, а не приглашение. Сам он есть не спешит.

Горячий суп смягчает саднящее горло, но у меня нет аппетита, поэтому я откладываю ложку.

– Думаю, я тебе больше не нужна. Отдай мои вещи, и я уйду.

– Нет, – его отказ звучит резко и весомо.

Одним коротким словом он сказал всё, но это «всё» понятно только ему. Нейман начинает есть, а у меня заканчивается воздух: бац! – и перекрыли кислород.

– Почему «нет»? – голос я не повышаю, хоть ненависть и вспыхивает во мне с яростной силой. – Ты брал меня на работу? Работа выполнилась сама, без моего участия. Твоей родственнице больше не нужна девочка, похожая на её погибшую внучку. И… ты даже не просил: нужна ли мне вообще работа? А если думаешь, что все, кто нанимается в дом богачей, расплачиваются за это паспортом, отниманием личных вещей, обязаны сидеть в комнате безвылазно, как животные в клетках, то ты ошибаешься. Моя свобода дороже денег. Меня нельзя купить. Я прекрасно жила без тебя и поживу ещё с превеликим удовольствием.

– А теперь ты поживёшь со мной, – невозмутимо произносит этот бездушный робот, но ложку откладывает в сторону. Взгляд его становится таким жёстким, что хочется спрятаться, но я не позволяю себе трусить – смотрю ему в глаза с маниакальностью самоубийцы. – Тебе не вернули паспорт и мобильный телефон?

Он издевается?!

– Более того: у меня забрали ноутбук из рюкзака, пока я с Тильдой беседовала, – ябедничаю, но им можно со мной, как с предметом, значит и я не собираюсь церемониться.

Я вижу, как опасно сверкают его глаза. Серый графит становится почти чёрным.

– Я разберусь, – произносит он тихо, но слова его звучат так грозно, что я, не сдержавшись, обхватываю себя руками. – Сегодня же ты получишь назад паспорт, телефон, ноутбук. Что-нибудь ещё у тебя пропало?

Отрицательно качаю головой, боясь рот открыть. Это… страшно. Его вид, сдвинутые к переносице брови, сжатые в суровую линию губы.

На миг мне становится жаль Дана. Вот такая я дура. Днём жаждала его крови, а сейчас готова попросить Неймана, чтобы он никого не наказывал.

– Забыли, наверное, отдать, – бормочу жалко. И я, и он прекрасно понимаем, что это ложь.

– Всё остаётся в силе, – тон у Неймана снова ровный, как серое льняное полотно. – Считай, что ты гостья на особых условиях. Ходи, где хочешь, в свободное время занимайся, чем хочешь. Но твоя основная задача – Тильда. С ней ты должна будешь проводить три-четыре часа в сутки – я не требую невыполнимого. Позже, когда ты выздоровеешь, сможешь выходить на улицу. Я позабочусь, чтобы у тебя всё было.

Он не уговаривал – расставлял приоритеты, устанавливал правила, по которым я обязана жить.

– Я не нужна ей, и ты это знаешь, – мне не хотелось спорить. Снова клонило в сон. От слабости, что накатывала волнами.

– Давай я буду решать сам, кто кому нужен, а ты будешь слушаться и не выдумывать отговорки. У тебя получилось. А это значит – я не ошибся. Но одно неправильное движение – и всё летит к чёрту.

Кажется, я слышу ноты злости. Неяркие, но у Неймана тембр голоса меняется. Надо же: я воспринимаю его на слух. Смотреть на него нужды нет – он одинаково топорный с натянутой до ушей маской сфинкса. А вот голос, если прислушаться, куда красноречивее неймановской внешней холодности.

– Она снова закрылась, Ника. Ушла в себя. Сразу же. Сидит, как древняя сова – не достучаться.

Ровно. Очень ровно. Тихо, но чётко. Что за этим? Боль или отчаяние? Или то и другое сразу? Не угадать пока.

Я пугаюсь. Замираю, как громом поражённая. Кажется, я по привычке пытаюсь найти в нём положительные черты. Как это нередко делаю с другими людьми. Оправдываю? Стремлюсь выдать желаемое за действительность?.. Но ведь это Нейман. Мой враг. Человек, способный на холодное расчётливое убийство.

– Ешь, Ника, – приказывает он после паузы. Наверное, мне показалось. Но он жалеет о том, что… стал человеком на миг.

Я вдруг чувствую голод. Доедаю суп, приканчиваю второе. А когда подают кофе, настроение у меня резко ползёт вверх. Девушка ставит передо мной пирожное или кусок торта – воздушное чудо со взбитыми сливками. Я очень люблю взбитые сливки. Это какой-то нереально прекрасный вкус.

Забывшись, подхватываю сливки пальцем, как делала это в детстве или когда меня никто не видит. Мне так вкуснее. Слизываю белую сладкую шапку с пальцев и замираю от стыда.

Он смотрит. Следит за мной. Сосредоточенно-хмурый. Губы опять сжаты.

– Прости, – поспешно вытираю пальцы о салфетку.

Мне хочется съязвить. Сказать ему: я сожалею, что не соответствую его строгому эстетическому вкусу, а потом встать и уйти из этой пустой холодной столовой, но не успеваю.

Его рука тянется ко мне. Я испуганно замираю. Сердце начинает частить. А ещё я чувствую, как каменно сжимаются соски. Их, наверное, видно, хоть платье и не обтягивает меня.

Щёки вспыхивают, когда его пальцы касаются уголка моих губ. Проходятся медленно и почти нежно. Очерчивают нижнюю губу. Это болезненно-остро. Я задыхаюсь, потому что забываю, как дышать.

Он убирает руку, словно нехотя и жалея. Но на лице ничего не прочитать – он всё такой же каменно-замороженный. На пальце у него белая капля сливок.

Нейман медлит, разглядывая её. Мне кажется: ещё мгновение – и он станет человеком, слизнёт её, но я снова ошибаюсь. Он вытирает палец салфеткой. Аккуратно, педантично.

– Тебе очень идёт это платье, Ника, – Нейман то ли комплимент делает, то ли загоняет меня в какой-то только одному ему понятный угол.

А затем он кладёт салфетку на стол, поднимается и уходит прочь из столовой.

Я смотрю ему вслед. Сердце рвёт грудную клетку. Я чувствую, как подпрыгивает вырез платья ему в такт.

Что это было?.. Нет, никогда мне, наверное, не понять этого человека.

Глава 14

Я ещё долго сидела за опустевшим столом. Наверное, почти не думала. Пялилась на белую скатерть – посуду всё та же молчаливая девушка споро убрала и удалилась, а я осталась.

Не знала, что мне делать дальше. Нейман меня с толку сбивал. Но если б дело было только в нём, я б, наверное, что-то придумала или попыталась повернуть ситуацию в свою сторону. Оставалась Тильда – тот самый непонятный икс, ради которого затеялась вся эта странная чехарда.

Она мне никто, – пыталась твердить себе, но получалось плохо. Иногда к чужим людям чувствуешь очень много – почти сразу. Это необъяснимо, и я перестала с этим бороться.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, несколько минут, а может, час. Очнулась, потому что замёрзла. Рукой по лицу провела и со вздохом встала.

Дом у Неймана большой. Тут только по первому этажу можно бродить и потеряться. А есть ещё второй и, кажется, третий этаж. Почему-то хочется если не изучить, как и что здесь устроено, то хотя бы пройтись экскурсией.

Жаль, некому показать местные достопримечательности. Но раз уж я здесь остаюсь и раз уж Нейман настолько добр, что разрешил делать, что хочу в свободные от Тильды часы, я успею сунуть любопытный нос во все щели, куда будет возможность дотянуться.

Во мне всегда жил стойкий авантюрист. Задница жаждала приключений и нередко находила их. Да хоть то же столкновение с Нейманом. Оно не должно было случиться, однако я здесь. По уши в проблемах. Но спешить мне некуда. Поэтому – будь что будет. Куда-то меня однажды вынесет.

Странный дом. Он затихал под ночь. Днём здесь появлялись люди, а когда опускались сумерки, казалось, он вымирал. То ли прятались они где-то, то ли уходили, оставляя крепость без своей заботы.

Пусто. Тихо. Немного страшно ходить по его коридорам.

Наверное, меня тянуло магнитом к этому месту – кабинету Неймана или что там на самом деле находится – пока не знаю. Но, попетляв, я снова вышла в уже знакомый коридор.

Наверное, неосознанно шла на голоса. Нейман и его безопасник словно специально разговаривали громко, чтобы я их подслушала.

Первый порыв – уйти. Это… неправильно – распускать уши, но ноги будто приросли на месте.

– Блядь, Стефан, ты словно свихнулся. Вообще на тебя не похоже. Ещё раз повторю: то, что мы ничего не нашли на неё, ещё ничего не значит! Услышь меня: она подозрительная. У неё пустой телефон – у девок в её возрасте куча контактов, все эти Муси и Пуси, подружки, друзья, знакомые. А у этой – пусто! Так не бывает! Она словно взяла и удалила всё спецом. В ноутбуке – то же самое. Ни одной закладки. Чистый лист.

– Новый? – Неймана, наверное, не удивить и не пронять.

– Не старый, но и не новый. Нет там ничего, кроме фоток какой-то бабки и пары захудалых файлов. И я бы понял – честно – если б она удаляла, стирала информацию. Мы б откопали хоть что-нибудь. А у девки хард из магазина. Другой хард, – голос у Дана становится значительным и зловещим. Он хочет, чтобы Нейман задумался, пропитался его подозрительностью.

– Сгорел и заменила? – он всё такой же спокойный и невозмутимый.

– Да ты охуел, если ищешь поводы не замечать странные вещи! Что, настолько понравилась, что вышибла твоё умение анализировать и правильно приоритеты расставлять? Так трахни её и забудь! А то мозги у тебя в штаны стекли, судя по всему.

– Давай я сам решу, что мне делать. Ты не моя мать, Дан, чтобы указывать и решать за меня, – об его голос можно порезаться – такой он острый и колко-холодный. Нейман умеет ставить на место, даже таких зарвавшихся козлов, как Дан. – Оставь её в покое. Не цепляйся. Не мешай. Этим окажешь неоценённую помощь.

– Я тебе друг, Стеф, – съезжает на задушевность Дан. – Мы выросли вместе. И ещё ни разу я тебя не подводил. Раньше ты мне доверял. Что случилось сейчас? Из нас двоих ты выбираешь эту мелкую шлюшку.

Я вспыхиваю. Так случается каждый раз, когда меня унижают. Хочется ворваться и надавать Дану пощёчин с двух рук. Но я стою, пытаясь дышать потише. Зубы стиснула, кулаки сжала. Меня снова трясло – не понять, то ли от гнева, то ли опять температура поднялась.

– Никогда не ставь себя на весы. Никогда не сравнивай себя с другими людьми, – у Неймана что-то такое в голосе… тёмное и тяжёлое, что хочется вжаться в стенку и стать невидимкой. Это уже не бездушие, но ещё и не страсть. Вязкие вихри, в которых я запутываюсь, как мошка в сетях паука. – Однажды кто-то окажется весомее, тяжелее, значимее. И ты проиграешь. Будь собой. Этого достаточно.

– Она весомее? – не веря, переспрашивает Дан. Пренебрежение. Обида. Злость. Весь спектр эмоций. Если брать его и Неймана, то Дан… живее. Но в конкретную минуту я задумываюсь, что ценнее: неймановская невозмутимость, ровность и холодность или яростные всплески чувств у Дана. Безопасник проигрывает. Может, потому что у всех его эмоций – преимущественно отрицательный знак.

– Ты меня не услышал, – о Неймана можно расшибиться в лепёшку. – Но кое-что повторю: не трогай её. Извинись. И обходи Нику стороной.

– Ты точно помешался, Стеф. И жаль, что когда она засадит тебе пулю в лоб, будет поздно вспомнить мои предостережения.

Дан вылетел из комнаты стремглав. Так быстро, что я ничего не успела. Но я стояла в тени, а ему было не до оглядывания стен – мчался, как лось, разгоняя ветвистыми рогами темноту.

Я перевела дух и собралась улизнуть. Рано радовалась. Нейман вырос передо мной, как скала. Близко. Чересчур. Дыхание его касается моих волос.

Я сжалась и всё же сделала попытку удрать.

– Ника, – схватил он меня за руку и выдохнул коротко. Точно как тогда в подъезде. Наверное, сердится. Но что можно по нему понять? А я ещё и взгляд от пола оторвать боюсь.

– Я не специально, – сказала и осеклась. Враньё. Он почувствует. Лгунья из меня никакущая.

– Что ты услышала, Ни-ка? – меня снова кидает в дрожь от вкрадчивой угрозы, что парализует меня, заставляет сердце тревожно ускорять бег.

– Не дави на него. Не заставляй, – провожу языком по растрескавшимся губам. – Это его работа – всех подозревать. И мне не нужны его извинения. Они будут неискренними. Зачем? Унижение, которое он никогда не простит.

– Ты его защищаешь, – его дыхание снова касается моих волос. Он продолжает удерживать меня за руку – крепко, не вырваться. Да я и не пытаюсь.

– Не его. Себя, – возражаю ему, мотая головой.

Нейман касается моего подбородка пальцами, приподнимает его, заставляя посмотреть себе в глаза. Он хмурится. Брови его сведены к переносице, а взгляд тяжёлый и пристальный. Здесь темно, но мне чудится: грозовые тучи слишком близко ко мне – серые и опасные.

Губы у него красивые. Нижняя губа полнее, верхняя – жестче, но красиво очерчена. Я залипаю, как дурочка. У меня так бывает: зацеплюсь за что-то взглядом – и всё, сложно оторваться.

Я слышу ещё один короткий вздох, а затем он меня целует – не успеваю отпрянуть, отвернуться. Да какой там: он всё так же держит меня за подбородок, фиксирует. Сложно избежать его напора.

Я каменею. Мышцы напрягаются до звона. А потом понимаю, что стою на цыпочках, словно тянусь к нему. Нет. Не хочу!

«Что, решил последовать совету друга? Трахнуть меня? Проверить?» – рвётся изнутри протест. Миг – и я чуть не падаю – так резко Нейман отпускает меня, делая шаг назад.

Он подхватывает меня за плечи. В руках его нежности нет. Зато она сквозит в пальцах, что легко проходятся по моим губам.

– Иди к себе, Ника, – произносит он ровно и отпускает меня. Я теряюсь немного, а потом срываюсь с места. Бегу почти вслепую. Удираю. Так, что ветер свистит в ушах, хотя в доме нет и не может быть никакой стихии. Но это обман. Потому что природный катаклизм всё же поселился в этом чёртовом доме. И он остался позади. Наверное, смотрит, как сверкают мои пятки в белых носках…

Глава 15

В комнате меня ждал сюрприз: паспорт, телефон и ноутбук показательно лежали на кровати. Выделялись на кремовом покрывале, разложенные, как на витрине. Наверное, если померить линейкой расстояние между ними, там будет точно, как в аптеке.

Радости мои вещи не приносят. Не той ценой они вернулись.

Хочется содрать платье, но я под ним голая. Ковыляю в ванную, а там ждёт сюрприз: вещи исчезли. И намыленные трусы – тоже.

Всё это… унизительно. Я тоже как на прилавке – без трусов и лифчика, в чужом васильковом платье. На стуле я нахожу единственную вещь, которая тоже не моя – белую чистую футболку. Мужскую. Неймановскую.

Она не новая – пахнет стиркой, но эта вещь – его, моего врага, который несколько минут назад целовал меня в коридоре.

Губы у меня горят. В голове – муть. Я не знаю, как к этому относиться.

У меня не складывались отношения с мужчинами. Я их сторонилась. Они ко мне тянулись. Всегда. Сколько себя помню с тех пор, как из девочки превратилась в девушку. Чем-то я их притягивала, хотя никогда не давала поводов. Я и не влюблялась ни разу, даже в детстве.

Нейман. Может, это и хорошо, что он так близко. Он моя цель. Не стоит роптать, когда сама судьба даёт в руки отличные карты.

Дан прав. Видит меня, наверное, насквозь. Может, поэтому не получается и его ненавидеть за прозорливость.

С Нейманом всё намного сложнее. Я не могу быть уверена, что он тупо делает вид, что нет во мне ничего подозрительного. Либо слишком самоуверен, либо знает то же, что и Дан, а поэтому просто выжидает.

Я переодеваюсь. Футболка доходит почти до колен. Сгребаю паспорт, телефон и ноут, бросаю их небрежно на стол. Падаю в чистую постель. Хорошо. Согреваюсь под одеялом и засыпаю. К чёрту всё. Зачем думать и гадать? Река жизни умная, вынесет меня куда-то – эта мысль становится моим проводником. Я умею плыть по течению.

Утром меня будит та же Мария. Сегодня она другая – я чувствую. В ней меняется градус отношения. Теперь я для неё не «одна из них», а нечто другое. Поменялись инструкции?

Она приносит вещи – мои. Выстиранные и выглаженные, пахнущие кондиционером для белья.

– Ваш завтрак и лекарства, – вежливая, очень вежливая и вышколенная. Безупречная и без панибратства. Больше никакого «ты», что она позволила себе вчера, когда отчитывала меня за «побег». И взглядов любопытных она тоже не кидала. Запугали её, что ли. Но выяснять, так это или нет, я не хотела. Чувствовала себя плохо, будто экскаватор по мне проехался и сверху ковшом приложил.

Часа через два я немного очухалась и выбралась «на волю». Нейман разрешил – значит никто больше не будет препятствовать.

Пошла к Тильде. Но от вчерашней старухи ничего не осталось. Сидела изваянием, не поднимая тяжёлых век. На голос мой не реагировала. Лишь только когда я её за руку взяла, почувствовала, как сжимаются её пальцы.

Притворяется. Зачем? Голову с этими Нейманами сломать можно.

– Не бойтесь. Я осталась. Никто больше нам мешать не будет, – сказала тихо, но старуха не дрогнула.

Зато дёрнулась и взвизгнула, как «болгарка» я, когда нечто тёмное и тяжёлое плюхнулось ко мне на колени. Я тут ору, а Тильде хоть бы хны – сидит пнём, только уголок губ дёрнулся – я заметила!

– Ты кто такой? – спросила котяру, что смотрел на меня не мигая. Два жёлтых огромных глаза. Белые усы. А сам чёрный, как чёрт. Тоже Нейман. Властный кот, который делает, что хочет.

Я погладила его. Очень осторожно. Кот благосклонно принял ласку, потоптался по моим коленям, как слон, заурчал и, вздохнув, улёгся в виде чёрной загогулины.

Я смотрела на кота и моргала. В горле стоял ком, но глаза оставались сухими. Во мне давно не было слёз, однако просто чёрный кот всколыхнул во мне старую, почти забытую тоску: когда-то, в прошлой жизни, я мечтала, что у меня будет крепкая семья, дом, кот и собака. Обязательно.

Жизнь мечты подправила, а некоторые развеяла по ветру. И вот сейчас, когда гладкий котяра спит у меня на коленях, я вспоминаю свои глупые детские мечты. Кот в доме Неймана. У меня нет, а у него есть. И дом, и кот, и семья. Ведь Тильда ему родная?.. Это уже хоть что-то. Лучше, чем пустота внутри и ненависть, которая выжигает меня, не оставляя ничего.

– Не скучайте, – сказала я Тильде, – я приду ещё сегодня.

И ушла, унося кота с собой. Я несла его на руках – мой первый трофей в неймановской крепости. Кот довольно жмурился, зевал на всю пасть, показывая мощные, чуть желтоватые клыки, потягивался, растопыривая лапы с красивыми когтями. Благо, не царапался – почему-то благоволил ко мне.

– Я буду тебя любить, Чертяка, – сказала я ему, осторожно укладывая на покрывало. На кремовой поверхности кот смотрелся красиво, но спать без меня не стал – перелез на колени, когда я уселась за стол, чтобы включить ноутбук.

Мне нужно немного информации, если удастся раздобыть. А потом я передумала. Меня проверяли. Ноут побывал в руках злого Дана. Вполне вероятно, что и в телефоне, и в компьютере – жучки, а в комнате – камеры слежения. Поэтому не буду радовать Дана – пусть следит и бесится. А я отдохну.

Мы с Чертякой уютно устроились на кровати. Кот согревал меня и убаюкивал, и я только на минуточку глаза сомкнула, а оказалось – провалилась в сон.

– Ника, – дёрнулась, как только моего плеча нерешительно коснулась рука Марии. – Как вы себя чувствуете?

В глазах её плещется тревога. Переживает? Странно. А может, я просто отвыкла от простого участия.

– Не знаю, – ответила честно.

– Вот ты где, – пожурила Мария кота. – Спрятался? А мы тебя ищем.

Я прижала чёрную тушку к себе. Расставаться не хотелось, но кот посчитал иначе: вырвался и, зашипев на горничную, рванул в полуоткрытую дверь.

– У-у-у, зверюга, – выругалась Мария, – опять забежит куда-нибудь, а мы потом купай его да от блох лечи.

– Такой милый Чертяка, – пробормотала я.

– Сантана, – поправила меня горничная. – Его зовут Сантана, но мы называем его Сатана. Чертяка – слишком по-доброму к этому проходимцу. Тут, наверное, нет ни одного человека, кого бы он не укусил или не подрал. Разве что Стефан Евгеньевич не покусанный.

Я представила, как Чертяка вонзает клыки в Неймана, и мне стало смешно. Не удержалась. А ещё рисовала картину, как искажается его замороженное табло. Я бы посмотрела. В первом ряду с большим ведром попкорна.

– Такой милый кот. Не подумала бы, что он такой злобный.

– Настроение сегодня хорошее, вам повезло, – покачала головой Мария. – Обедать пора. Стефан Евгеньевич приказал, чтобы вы с Матильдой Эдуардовной ели, если хорошо себя чувствуете.

– Нормально я себя чувствую, – постаралась улыбнуться искренне, но меня бесил «Стефан Евгеньевич», который раздавал приказы налево-направо, не спрашивая моего мнения. Он мог бы сам сказать, чего ждёт от меня. Нет же, через прислугу командует.

А для меня он Стефан, – вдруг подумалось. Не Евгеньевич и не хозяин. Не лгал. Но я всё равно решила поиграть ему на нервах, как только представится такая возможность.

Тогда я ещё не знала, что попортить ему кровь удастся не сразу.

Глава 16

Время почти остановилось. Текло медленно, плавно, почти уныло. Казалось бы: в доме не появляется всего один человек, а всё замерло. Прислуга сновала, словно сонная. Охранники расслабились. Да, они есть, я их теперь узнаю. Шёл восьмой день, как Нейман исчез.

Уехал куда-то или оставался в городе – не знаю. Никто, естественно, не отчитывался передо мной. Однако он продолжал незримо управлять и домом, и персоналом – это чувствовалось.

Вместе с Нейманом исчез и Дан. Я бы перекрестилась, если б была верующей. Но в бога я не верю с некоторых пор. Уж за безопасником я точно не скучала.

Постепенно, пазл за пазлом, складывались некоторые фрагменты. Незначительные на первый взгляд. Например, я узнала, что камеры слежения в доме есть, но их не так много, как рисовало моё богатое воображение. И в моей комнате их точно нет, иначе меня не искали бы по всему дому в то злополучное утро.

Тильда продолжала притворяться глухонемым пнём. Я приходила к ней. Вместе мы завтракали, обедали и ужинали. Ела она сама. Никому не приходилось кормить её с ложечки, и только это выдавало, что она вполне в себе, но по каким-то одной ей понятным причинам снова ушла в себя и возвращаться не желала.

Нередко нам накрывала сама Великая Лия. Кажется, она меня невзлюбила, но явно свою неприязнь не выказывала, лишь по скользящим взглядам да по полному игнору я понимала: повелительница кухни не собирается ни нянчится, ни разговаривать со мной.

Чертяка прочно обосновался в моей комнате. Нередко шёл за мной к Тильде. Подозреваю, потому что я его подкармливала. Чёрный демон, гроза колготок и человеческих ног, любил пожрать. Он гулял сам по себе, куда-то исчезал, потом появлялся. Истошно орал, если дверь моя была закрыта, и успокаивался, как только я его впускала.

– Я тебя люблю, – говорила я каждый раз, как только он заявлялся ко мне, а он за это тёрся о мои ноги. Это был наш тайный ритуал.

Пару раз и я получила когтистой лапой – первый раз за кусок мяса, что не поспешила ему отдать, второй раз за то, что посмела отчитать, когда он прошёлся лапами по моему ноутбуку и попытался пристроить свою задницу на клавиатуре.

– Сатана – кот Стефана Евгеньевича, – поведала на третий день Мария. Её безупречности как раз хватило ровно настолько – природная живость характера взяла своё. – Вообще не понимаю, как он с вами ужился. Очевидное невероятное.

Она чуть старше меня. Возможно, в другой жизни мы могли бы стать подругами, но не сейчас, когда между нами стоит незримая грань: Мария прислуга, а я… непонятно кто. То ли гостья, как утверждал Нейман, то ли компаньонка. Всё это разобщало, но и заводить привязанности я не хотела: рано или поздно придётся уйти отсюда. Здесь я не навсегда.

Иногда кажется, что Нейман – дьявол, а Чертяка – его глаза. Что Нейман следит за мной, поэтому кот словно приклеился ко мне. Но это глупости – я же понимаю.

Приходил доктор, снова внимательно выслушивал, как я дышу, кивал головой.

– Замечательно, барышня Ника. Дело идёт на лад. Скоро будете бегать и скакать, как и прежде. Или вы нежная бабочка – изволите порхать?

Он не улыбался, когда произносил всю эту умиротворяющую чушь.

– Я змея и буду ползать, – не удержавшись, съязвила. Безымянный доктор снова качнул головой и поправил очки в золотой оправе.

– Юмор – тоже признак выздоровления. Давайте свою руку.

Он взял кровь на анализ, отменил лекарства своей монаршей волей, а на следующий день, с утра, по мою душу явилась обещанная сто лет назад личная помощница господина Неймана.

– Инна Георгиевна, – представляется она, – можно просто Инна.

У Неймана, наверное, пунктик на счёт красивых баб вокруг себя. Эта тоже хороша. Высокая, стройная, длинноногая, с аккуратной небольшой грудью. Всё в ней узко: лицо, губы, нос. Но об эту остроту резаться приятно.

– Здравствуйте, – произношу, чувствуя себя нищей оборванкой возле элитной кобылки, но старательно делаю вид, что всё нормально. Что-то подобное и должно было случиться. Не стоит зря комплексовать.

– Собирайтесь, поедем по магазинам, – улыбается она мне деловито. – Стефан Евгеньевич распорядился, – подчёркивает очевидное, как будто я не в курсе, что сама она, по собственной инициативе, не явилась бы.

Это первый мой выход из неймановской крепости. До сегодня мне даже во двор не разрешали выходить. Может, потому что болела, а может, потому что так приказал Стефан Евгеньевич.

У Инны Георгиевны – служебная машина с водителем. Личный помощник Неймана готова качественно исполнить задачу, поставленную перед ней. Она даже садится рядом со мной на заднее сиденье, полностью готовая идти на контакт.

– Давайте определимся, – заявляет она, как только машина выезжает за ворота дома. – Стефан Евгеньевич вкратце обозначил цель нашей поездки, но я всё же хотела бы, чтобы мы понимали друг друга и пришли к согласию.

Казённые слова. Инна Георгиевна словно контракт хочет со мной составить. На самом деле, мне ничего не нужно. У меня всё есть. Даже тапочки появились на следующее утро после того, как Нейман меня поцеловал. Остальное – лишнее, но вряд ли стоит спорить и доказывать, показывая неуместную гордость.

– Думаю, мы придём к согласию, – пожимаю плечами, давая понять, что неприхотлива. На самом деле, я не в своей тарелке и не в своей стихии: красивая одежда – то, в чём я не сильна и не разбираюсь. Я давно перестала быть принцессой, которую баловали и наряжали, как куклу. Как давно это было… Может, поэтому не хочется возвращаться, откатывать назад.

– Хорошо, – не унывает личная помощница Неймана, – значит определимся на месте.

– Пусть будет так, – киваю и рассматриваю пейзаж за окном. Нестерпимо хочется пройтись по осенним улицам, вдохнуть свежий воздух. Этого я хочу куда больше, чем новую одежду.

Естественно, ведёт она меня не в обычные магазины, а элитные бутики, где я чувствую себя неуверенно и не знаю, куда себя деть. Терпеливо изображаю послушную куклу, которой подбирают вначале красивое нижнее бельё, на которое я смотрю равнодушно. Ничто не загорается во мне, хотя, наверное, должно.

Зато Инна Георгиевна входит во вкус. На её щеках проступает слабый румянец, отчего она хорошеет на глазах, хотя куда уж больше.

– Этот или этот? – трясёт она комплектами и с видом эксперта прикладывает ко мне.

– Как скажете, – покладисто выговариваю я слова.

– Тогда оба! – улыбается она. Ей будто дали возможность оторваться, и мне даже нравится, что Инна испытывает удовольствие от процесса. Будто не меня наряжает, а для себя выбирает красивые вещи. – Стефану Евгеньевичу должно понравиться!

Её слова окатывают меня ледяным дождём. Что он ей сказал обо мне? Или что она вообразила?.. Что я его новая сексуальная игрушка?.. Нужно дать ей понять, что она ошибается.

– Думаю, Стефану Евгеньевичу безразлично, какое на мне будет бельё, – осторожно подбираю слова. – Поэтому, возможно, нужно подобрать что-то попроще? Демократичнее?

Она запинается и застывает, словно с разбегу наткнулась на толстое стекло, которое не заметила сразу. Затем бросает на меня быстрый взгляд и качает головой.

– Давайте мы всё же сделаем так, как сказал он, – мягко выговаривает Инна Георгиевна и кивком указывает продавщице, чтобы упаковала то, что она для меня уже выбрала. Слишком большую кучу всего. И это «всё» – только бельё, к одежде мы ещё и не приступали.

– А как он сказал? – спрашиваю, чувствуя, как промерзает всё внутри.

– Купить всё самое лучшее, – уверенно выдаёт его помощница и ободряюще улыбается: – Доверьтесь мне, и мы сделаем всё правильно, как надо.

Хотела бы ещё и я знать, как надо и зачем.

Глава 17

В тот день Инна Георгиевна разошлась, будто задалась целью опустошить элитные магазины, где пылилась одежда моих размеров.

Моего мнения она не спрашивала – руководствовалась своим вкусом и какими-то только ей одной понятными критериями. А на робкую попытку завладеть хотя бы парой удобных джинсов, мягко покачала головой:

– Стефан Евгеньевич особенно подчеркнул: платья и никаких брюк. Но мы всё же рискнём, подберём вам пару брючных костюмов.

На большее её азарта не хватило, а спорить я не стала. Спокойно выдержала марафон, смотрела на себя в зеркало, плыла по течению вкуса неймановской помощницы и чувствовала себя чужой на этом празднике жизни.

– В салон красоты? – спросила Инна, когда уложила в машину последнюю партию пакетов.

– Домой, – устало откинулась я на сиденье авто. Магазины вымотали меня окончательно.

– Как скажете, – не стала настаивать моя спутница. В отличие от меня она выглядела бодрой: многочасовой поход нисколько её не утомил.

В неприступной крепости она лично распорядилась, чтобы уже мои вещи разложили и развесили в шкафу, осталась на обед, мило щебетала с Лией и охранниками и отчалила, пожелав мне хорошего настроения. Видимо, моя кислая рожа всё же её задела. Наверное, она восторгов ждала или дифирамбов, а я не смогла выдавить из себя ни то, ни другое.

К вещам я так и не притронулась. Даже не разглядывала, чтобы не соблазниться. Не такая уж я равнодушная к шмоткам, как оказалось. Соблазн был, но я решила не искушаться. Как-нибудь переживу.

Оставшиеся дни я потратила на изучение дома. Не наглела, но всё же прошлась по этажам. Я уже знала: прислуга в доме не остаётся. Кто приезжал на работу, а кто жил в отдельных домиках на территории неймановской крепости. У меня были отдельные апартаменты, и это снова наталкивало меня на всякие ненужные размышления.

Наверное, я искала смысл там, где его не было. Это я ненавидела Неймана. Он же меня всего лишь подобрал с улицы. По каким мотивам – не важно. Может, я действительно напомнила ему погибшую родственницу, и он пожалел меня.

Жалеющий Нейман в голове у меня не укладывался, но, если разобраться, что я знала о нём? Только то, чем кормили нас СМИ, жёлтые статейки в Интернете. Заглянуть глубже я не могла – не имела возможности подобраться близко. Слишком он большая величина для такой козявки, как я.

У меня есть шанс подобраться к Нейману поближе. И если я сделаю всё правильно, смогу и понять, и осуществить мечты, которые я вынашивала в себе много лет.

Он вернулся внезапно – на девятый день своего отсутствия.

По обыкновению я задержалась после ужина у Тильды. Сидела в удобном кресле-качалке – облюбовала его. Мне нравилось покачиваться. Кресло скрипело, тёплый плед в полоску согревал плечи, а Чертяка – колени. Нажравшись, кот любил поспать. Я обожала, когда он выказывал доверие и, потоптавшись, скручивался толстой запятой на мне. Ещё один маленький ритуал, греющий сердце.

– Когда-нибудь у меня будут и кот, и собака, – я совсем не собиралась делиться со старухой своими мечтами, но так вышло – видимо, я хотела проговорить вслух то, что давно засело во мне.

Я много что рассказывала от скуки и невозможности её пробудить. Пыталась хоть как-то достать, достучаться, а она не поддавалась. Я уже и сомневалась, что хитрит. Возможно, в тот раз, просветление нашло на неё случайно или внезапно, и всё откатилось туда, где ему и положено было быть.

– Не знаю, зачем мне это нужно, – осторожно касалась я пальцами ушей Чертяки. Тот недовольно ими дёргал, и острые когти входили в кожу через плед и джинсы. – С собаками столько проблем. Гулять, кормить… К тому же, щенки грызут мебель, но я бы попробовала. У меня никогда не было ни кота, ни собаки. Да что там: ни отца, ни матери, только бабушка. Но когда-нибудь всё будет.

Не знаю, что заставило меня обернуться. Может, заметила что-то краем глаза или скрипнул пол. Нейман стоял в дверях, сложив руки на груди, словно никуда и не исчезал. Всё такой же: грозно-холодный, огромный, как небоскрёб, обломок скалы, что застрял случайно в проходе.

Я дёрнулась непроизвольно. Сердце понеслось вскачь от испуга. Как долго он там стоит и что слышал?

– Привет, – сказал он так, будто делал это каждый день. От его голоса дрогнул кот на коленях, навострил уши, а затем рванул торпедой к хозяину.

Я никогда не видела подобного циркового номера. Чертяка потёрся о ноги Неймана, мяукнул, словно ябедничая, и совершил гигантский прыжок – прямо хозяину в руки. Нейман кота поймал, потрепал между ушей, заглядывая в глаза.

– Надеюсь, ты никого не обидел, пока меня не было, – произнёс он, и я моргнула от неожиданности: Нейман улыбался.

До меня не сразу дошло, что я залипаю. Зависаю, заглядываясь на его улыбку, лицо, что преобразилось и перестало быть маской. Я никогда его таким не видела, нигде. Ни на одной фотографии, а я пересмотрела их тысячи, наверное.

– Как вы? – перевёл он взгляд на меня. Смотрел пытливо, выворачивая душу. В этот миг мне снова казалось: он видит меня насквозь.

– Всё также, – пожала плечами, скрывая дрожь. – Без изменений. Но ты, наверное, это и так знаешь.

Он не ответил. Прошёл в комнату, осторожно положил кота на стул, прикоснулся к руке Тильды.

– Упрямишься? Ты же знаешь: мы с Никой тебя в покое не оставим, поэтому, будь добра, приходи в себя, ладно?

Он поцеловал её в щёку – прикоснулся губами, а меня опалило до темноты в глазах. И это его «мы с Никой», будто ставил знак равенства между нами, и этот поцелуй, что напомнил мне другой, там, в коридоре, полностью дезориентировали меня.

Я не хотела быть с ним в связке, даже если это спасение одной очень вредной старушки, но меня никто не спрашивал, желаниями моими не интересовался.

Взгляд Неймана снова прошёлся по мне. Медленно, с головы до ног.

– Разве Инна не приезжала? Вы не посещали магазины? – спросил холодно. Он знал ответ, но хотел посмотреть, как я буду краснеть и бледнеть. – Или она не достаточно старалась, чтобы у тебя было всё самое лучшее?

В голосе его просквозила угроза. Он её накажет, если я скажу, что мне не понравились вещи, которые она для меня выбрала. Подумает, что она плохо исполнила свои обязанности. А я не хотела быть неблагодарной скотиной.

– Нет, всё хорошо, – промямлила я, плотнее кутаясь в плед. Хотелось вскочить на ноги – слишком уж он нависал надо мной. Невыносимое подавление. Он пальцем меня не коснулся, а кажется, что сдавил горло.

– Тогда в чём дело, Ника?

– Я не думала, что обязана их носить! – вспыхиваю, задирая подбородок, и в этот момент натыкаюсь на внимательный взгляд Тильды. Она сидит так же, без движений, но уже не безучастно, а наблюдая за нашей перепалкой. Хитрая лиса!

Нейман не видит то, что вижу я – стоит к Тильде спиной, но уверена: обернись он, она бы снова прикинулась старым ободранным веником.

– Поговорим об этом позже, – снова угрожает мне этот диктатор недобитый и, попрощавшись с Тильдой, уходит. Кот бежит за ним вслед, задрав хвост трубой. Я с грустью смотрю ему вслед. Знаю: больше он не придёт. Хозяин вернулся.

– Сдались тебе эти платья! – бурчу в сердцах и снова ловлю взгляд Матильды. – Ты тоже считаешь, что я должна наряжаться?

Она не ответила, конечно, но по тому, как она царственно опустила веки, я поняла: это её «да».

Что за странное противостояние? Мы с Нейманом против Тильды. Хитрая старуха с Нейманом против меня. Нужно ещё придумать, с чем ополчиться на Неймана в тандеме с главной манипуляторшей, потому что иметь в союзниках Тильду – выгодно.

Если кто и способен поставить Неймана на колени, то это она. Я уверена в этом на девяносто девять процентов. Процент на то, что он вообще не гнётся, но уже я в этом была не так уверена, как раньше.

Глава 18

С его возвращением жизнь понеслась галопом. Слуги сновали, охрана бдела, дом ожил, будто в его лёгкие наконец-то кислород попал, и огромное здание наконец-то обрело дыхание.

Нейман по-прежнему пропадал днём, но неизменно приезжал под вечер.

– Я хочу, чтобы мы ужинали вместе: ты, я и Тильда, – заявил он мне на следующий день после возвращения. – Будь добра, к ужину надевай платья.

– Зачем? – выставила я иголки, как ёж. Нейман лишь заморозил взглядом:

– Я взял тебя на работу. Красивая одежда к ужину – часть твоей работы.

– А если я нарушу твои правила – оштрафуешь? – не сдержалась от колкости.

– Не исключено, – выдал этот робот-трансформер и снова оставил меня одну.

И меня перемкнуло. Переклинило. Закоротило, как плохо заизолированный провод. Меня бесило, что я должна соответствовать какому-то его вкусу. Надевать платья, выходить к ужину, как на светский приём. Что он себе возомнил? Пигмалион ваяет Галатею? Хочет вылепить что-то из меня? Чёртов эстет!

В тот вечер я его ослушалась. Хотя открыла и закрыла шкаф. Посмотрела на одежду и, подавив дрожь, задвинула дверь. Лучше не рассматривать. Там… многое мне нравилось.

На мой демонстративный вызов Нейман и бровью не повёл. Он зашёл за нами ровно в семь.

– Больше вы не ужинаете в комнате, – заявил с порога.

Два дюжих охранника ловко пересадили Матильду в инвалидное кресло, и хорошенькая девушка покатила его прочь. Я, поколебавшись, отправилась вслед за спиной ненавистного Неймана. Шла и ненавидела за его тупую непробиваемость.

Я пропустила обед – есть хотелось ужасно, поэтому из гордости отказаться от ужина не получалось. Это было бы глупо и совсем по-детски. Да и, наверное, он бы не позволил.

Снова большая столовая. Белая скатерть, приборы. Мы с Нейманом напротив, как два дуэлянта. Тильда – по правую руку от него. Не хватает свечей за этим огромным для нас троих столом, чтобы полностью погрузиться в дремучее средневековье.

Мы едим в тишине. Некому вести светские беседы. Я настолько напряжена, что забываю о своём намерении – выбесить Неймана.

Пока я мучилась дилеммой – надевать или нет к ужину платье, у меня родился спонтанный план, как заставить его отказаться от этого «ритуала». Собиралась показать себя свиньёй. Глупо, да. Но в тот момент показалось, что это его оттолкнёт от совместного времяпровождения.

Он снова выбил почву у меня под ногами – перенёс ужин в столовую. В результате мы едим молча. В тишине.

– Ешь, Ника, – когда я научусь не вздрагивать от его приказов? Голос Неймана проникает в кровь и несётся по венам, артериям, как зараза, чума, что заражает полностью и неотвратимо.

Он снова поймал меня. Умирала от голода, а сейчас сижу над тарелкой, задумалась.

– У тебя комплекс, Нейман? Так велико желание откормить тощую девочку с улицы? – не могу промолчать, спустить ему с рук его порабощения. Это попытка выпутаться, вытолкать из себя инфекцию.

– Для девочки с улицы ты на удивление ловко управляешься столовыми приборами, – кивает он, указывая на мои руки.

Чёрт. Вот тебе и свинья. Сама себе подложила. Нельзя, нельзя думать! Нельзя расслабляться ни на секунду – он тут же сожрёт, поглотит, как слабое звено, сделает захват, и опомниться не успеешь.

– До пятнадцати лет я жила с бабушкой, – почему меня так и тянет перед ним оправдываться? Но желание защититься – сильнее.

– Я знаю, Ника Зингер, – произносит он так мягко, что я теряюсь. Это он? Нейман так сказал? Или мне нужно срочно прочистить уши?

Об одном он не догадывается, наверное: я не совсем Зингер. А может, он именно поэтому подчеркнул сейчас мою фамилию? Потому что докопался?..

Чувствую, как немеют пальцы, что с силой сжимают вилку. Будь она не такая прочная, уже бы согнулась пополам.

– Конечно, Стефан Евгеньевич, вы знаете всё, – произношу глухо и начинаю есть, не ощущая вкуса еды.

Неожиданно закашливается Тильда. Краснеет, хватаясь за горло, и я вскакиваю, чтобы ей помочь.

– Руки вверх! Дышите! – командую, заглядывая старухе в лицо. Перевожу дух: она дышит и уже мало похожа на пожёванную свёклу. И лишь потом замечаю, как застыл памятником имени себя Нейман.

Нет, не побледнел – ничего такого. И лицо у него привычно каменное. Вот только глаза – тёмные ущелья, где клубятся чёрные вихри – так расширились его зрачки, почти полностью скрывая радужку.

– Всё хорошо, – произношу тихо. – Уже всё хорошо.

А потом понимаю: я его успокаиваю. Большой бездушный утёс уговариваю расслабиться, прийти в себя.

– Ты молодец, Ника Зингер, – наконец-то переводит он на меня привычный свой взгляд. – Мо-ло-дец, – произносит по слогам и поднимается из-за стола. Уходит. Плечи прямые, а походка деревянная.

Он похвалил меня? Железный Нейман и на такое способен?..

В тот миг я осознала: я ничего о нём не знаю. Совсем. Это всё равно, что рассматривать человека сквозь оптический прицел: пока не видишь – просто объект, а при увеличении – дышит, страдает, чем-то болеет, чего-то боится. Всплывают сотни нюансов, которые не разглядеть на фотографиях или видео. Не понять, пока не столкнёшься лицом к лицу, глаза в глаза.

Я не стала ненавидеть его меньше, наверное, но понимание, что у него есть свои тайны и слабости, дало в руки оружие куда мощнее, чем винтовка с оптическим прицелом.

Поздним вечером Чертяка пришёл ко мне. Заорал дурным голосом, чтобы впустила. Я открыла дверь, он прошмыгнул, словно боялся, что я выпихну его назад.

– Не бойся, – сказала, глядя в жёлтые фары. – Я тебя люблю.

И кот, будто понял, вздохнул отрывисто и примостился у меня в ногах.

Ещё позже, готовясь ко сну, я долго, до треска, расчёсывала волосы и смотрела на себя в зеркало.

– Ты хочешь, чтобы я была красивой, Нейман? Я буду. Только потом не жалуйся, ладно? – сказала я своему отражению. – И запомни: ты сам этого захотел, а я тут ни при чём. Игра начинается. Готовься сдать крепость.

В ту ночь мне снились крылья бабочки – прозрачно-серебристые, с оттенками мерцающего графита.

– Вы нежная бабочка? Изволите порхать, барышня Ника? – рассыпался эхом где-то в вышине голос седого доктора в очках.

– Оказывается, из червяков получаются бабочки, – отвечала я ему. – Хочу примерить крылья, – трогала кончиками пальцев переливающуюся красоту.

– Из тебя получится хорошая бабочка, Ника Зингер, – прозвучал за спиной голос Неймана. Близко-близко. Так, что я почувствовала его дыхание. На распущенных волосах. На шее.

Кожа вспыхивает огнём, что вызывает томление в теле. Я ненавижу Неймана за это тоже. Может, поэтому не хватает сил обернуться и посмотреть в его глаза.

Впрочем, в этом нет нужды: у крыльев бабочки – цвет его глаз: изменчиво-тревожный, но притягательно-прекрасный. Я никогда не думала, что серый – это красиво. Теперь знаю. И поэтому ненавижу ещё больше.

Глава 19

На следующий день мы с Тильдой вышли из привычных стен неймановской крепости.

– Стефан Евгеньевич сказал, что вам нужно гулять, – заявила после завтрака женщина-сиделка.

Я не ошиблась: у Тильды она имелась. Это она помогала ей одеваться, причёсывала её и делала ещё кучу разных мелочей: расстилала постель, читала на ночь книгу, готова была примчаться по первому зову.

Насколько я знала, она единственная из прислуги жила в доме. Тоже на первом этаже, но в том крыле, где находились подсобные помещения и кухня.

Сам Нейман обитал выше. Я туда заходила из любопытства, когда бродила по дому в его отсутствие. Там всё в его стиле: холодное, в серо-голубых тонах. Большой кабинет, спальня, навороченный спортзал, большая библиотека, огромный зал с камином и, судя по всему, гостевые комнаты. Всё обойти я не сумела и заглянуть везде не посмела, но и того, что я увидела, оказалось достаточно: слишком стерильно и безлико, по-спартански лаконично. Нейман отсутствовал, а печать его незримо лежала на каждом предмете. В этом плане первый этаж был привлекательнее, живее, теплее, я бы сказала.

Та самая комната, например, где они дважды беседовали с Даном, оказалась малой библиотекой. Настоящей, с потрёпанными книгами с потёртым диванчиком, который беззастенчиво драл кот – виднелись следы его вдохновенного «творчества», с тяжёлым дубовым столом – то ли старинным, то ли под старину.

В противовес своей большой «сестре», что раскинулась на втором этаже, эта библиотека была живой, искренней, что ли. Та – как памятник Нейману: холодная, огромная, подавляющая роскошью. Не уверена, что кто-то ею пользовался: книги стояли на стеллажах, будто никто и никогда к ним не прикасался. Оттуда хотелось убежать.

В малой библиотеке хотелось жить, остаться навсегда, зарыться в книги, рассматривать пометки на полях. Кто их делал? Чья рука вычерчивала острым карандашом слова?..

Почему-то я решила – это не Нейман. Не его стиль – портить имущество собственными мыслями. Мне казалось, что он держит их глубоко в себе, как бриллиантовые яйца.

– Оденьтесь, Ника. На улице сегодня холодно, ветер, – сказала Ира Петровна – Матильдина сиделка. Она так себя и называла – Ира Петровна, не Ирина. Немного странно, но мне нравилось.

Ещё одна удивительно красивая женщина. Ей, наверное, под пятьдесят, но красота её – зрелая и броская – притягивала. Плавная, немного полноватая, Ира Петровна успокаивала только своими неспешными движениями. Почему-то чудилось: от неё пахнет изюмом, выпечкой, чем-то таким благостным. Матильдина сиделка мне нравилась.

Куртка с капюшоном и полуботинки стали первыми новыми вещами, которые я надела на прогулку. Мои кроссовки имели плачевный вид и вряд ли подошли, чтобы месить грязь: накануне прошёл дождь – долгий и печальный, как часто это бывает осенью, а собственная ветровка оказалась слишком лёгкой – кто ж думал, что я здесь застряну…

Выйти наружу – наверное, то, о чём я мечтала, но не отдавала себе отчёт. Страшно сказать: я мысленно поблагодарила Неймана за такой подарок, хоть он и был сделан в его любимой приказной манере.

Влажный воздух пах костром, опавшими листьями, немного морозом, хоть температура ещё держалась плюсовая. Грязь месить не пришлось: двор аккуратный, уложен плиткой. Я ничего не рассмотрела, когда меня привезли сюда, и не глядела по сторонам, когда Инна Георгиевна возила за покупками.

Стыдно признаться, но я даже во двор не выглядывала: на окнах жалюзи и шторы, а мне как-то было не до того. Зато сейчас… Будто другая жизнь.

– Можно мы сами? – спрашиваю я у Иры Петровны, и она согласно кивает.

– Справитесь? – уступает место у коляски, где сидит, нахохлившись, Тильда. У неё нос – как клюв хищной птицы. А раньше я не замечала.

– Постараюсь, – улыбаюсь Ире Петровне и уверенно берусь за ручки.

– Если что, зовите! – несётся мне в спину, а мы с Тильдой уже катим по дорожке. Я разве что не приплясываю и, наверное, похожа на любопытного щенка – принюхиваюсь и осматриваю всё с удовольствием.

Здесь клумбы у дома. Уже убранные, аккуратные. Кусты роз спрятаны под земляными буртами, смешанными с опилками. А дальше – сад, уже почти голый и слегка унылый. Туда не попасть, да и не нужно. Чуть дальше – белеет беседка. Там стоит мангал, ребята из охраны мясо жарят. Рот непроизвольно слюной наполняется. Я сто лет не ела шашлык, но подойти туда не посмею. Или всё же рискнуть?

– Здесь есть оранжерея, – раздаётся скрипучий, как из преисподней, голос Матильды, – давай туда, я покажу. Тебе понравится.

Притворялась. Вот же артистка!

– Я так рада, что вы разговариваете, что даже сердиться на вас нет сил, – признаюсь в сердцах и слышу её каркающий смех. Тихий, чтобы никто не услышал. Она себя контролирует.

– Налево. Направо, – командует она монотонно. – А теперь поворот. Да, это здесь, девочка, ты уже видишь, – вздыхает симулянтка удовлетворённо. Объяснять своё поведение – не царское дело. Упрямые твердолобые Нейманы! Только приказывать умеют!

В оранжерее тепло и свет. Зелено, но дышится и легко, и трудно одновременно: воздух влажный, зато живое великолепие затмевает все неудобства.

Здесь почти зимний сад: всё продумано до мелочей, оригинально. Чувствуется неординарная рука дизайнера. Женская рука.

– Красиво! – вдыхаю полной грудью воздух, что пахнет землёй, зеленью и цветами. Тонкий, но прилипчивый запах роз, чуть горьковатый – хризантем, нежный – азалии, что выпустила робкие бутоны. Здесь целое дерево, а не скромный кустик в горшке, как было у нас с бабушкой…

Я усаживаюсь за гладкий некрашеный стол, что дарит дух дерева и залипаю на альпийскую горку, похожую на произведение искусства. Кактусы. Кто бы подумал. Оригинально.

– Нравится? – подкатывает поближе кресло ожившая Матильда. – Это Лилия постаралась. Талантливая девочка.

Как я и думала: женщина. Не ошиблась. Кто она Нейману? Мысль колется, толкается в груди, и я гоню её прочь. Какая мне разница, что связывает дизайнера с моим врагом?

– Стефан дружит с её мужем, Геннадием[1] – охотно поясняет великая симулянтка. – Это была её идея. А мой мальчик не всегда может сказать девушкам «нет».

Я давлю в себе нервный смешок. Не могу представить, как Нейман соглашается на то, чего не хочет. Видимо, у дизайнерши талант уговаривать. Или сам Нейман всё же хотел, чтобы у него была эта оранжерея, которая совершенно с ним не вяжется. Никак.

– Но я рада, что он согласился. Здесь чудесно, правда?

– Да, – соглашаюсь я, приглядываясь к старухе. Она слишком долго изображала из себя мумию, а сейчас чересчур много скрипит. Что она задумала?

Но Тильде плевать на мои подозрения. У неё глаза сверкают, она ожила, даже морщины разгладились.

– Стефан, конечно, не подарок, – вздыхает она, стягивая с головы шляпку.

Я тоже давно рассталась с капюшоном и расстегнула молнию куртки. Здесь хорошо. Уютно. Не хочется уходить. Но, думаю, у нас есть немного времени, пока нас хватятся.

– Ему трудно пришлось в жизни, – гнёт Тильда своё. – Он достался мне сложным подростком – замкнутым в себе, невероятно одиноким. Поначалу я даже не знала, как к нему подступиться. И не сразу решилась взять в семью. Два года он жил у дяди – редкой скотине, должна я заметить. Мальчишка им был не нужен. Им было плевать на его разбитое сердце и растерзанную душу.

Я вдруг почувствовала, что у меня щёки пылают. Ужасно – не дотронутся. И голова горит, будто я её в кипяток окунула.

Тильда ещё что-то говорила, а я не слышала. В ушах стоял шум штормового ветра со свистом. Я никак не могла представить своего врага мальчиком, а слова «разбитое сердце» и «растерзанная душа» вообще не вязались, не складывались в картину империи Стефана Неймана. Это неправда. Это не о нём. Этот властный мудак вряд ли имеет сердце и уж душа – совсем не к нему. Обрубок айсберга. Обломок скалы. Бесчувственный железный чурбан.

– Ника? – прорывается сквозь рёв и шум моих хаотичных мыслей скрипучий голос Матильды.

Я поднимаю на неё глаза, чувствуя, как в горячих щеках пульсирует кровь. Тильда слишком внимательно за мной наблюдает.

– Зачем вы мне всё это рассказываете? – спрашиваю спонтанно. Я не собиралась вести беседы о Неймане.

– Я старая, но не слепая. Я потеряла всех – мужа и двоих детей. А теперь и внучку, – подёргиваются мутной пеленой её глаза. – Стефан – единственная ниточка, что худо-бедно примиряет меня с реальностью. Слишком слабая ниточка, если ты понимаешь, о чём я.

– Не понимаю, – выдавливаю из себя, чувствуя, как немеют губы.

Тильда вздыхает и отводит взгляд. Снова становится блеклой и очень уставшей старушкой.

– Он дорог мне. Почти сын, да. Я люблю его всей душой, как только мать может любить трудного, сложного, но всё же сына, ребёнка, что дался ой как непросто. И чем он старше, тем тяжелее видеть, как он… обрастает слишком толстой шкурой, которую не пробить, через которую не достучаться. И поэтому я боюсь спугнуть надежду, что он всё же умеет чувствовать. Что однажды он станет живым по-настоящему.

Она снова бросает на меня взгляд. Лёгкая улыбка касается её губ.

– Он меняется. Почти неуловимо – сразу и не понять, но если присматриваться, то можно увидеть.

Наверное, это в нём может уловить только она. Но ей и простительно, даже если выдаёт желаемое за действительное.

– Не отталкивай его, Ника, – шелестит, как сухие листья под ногами, старуха. – Или нет – отталкивай. У тебя получится.

– Что получится? – я всё же прикасаюсь ледяными пальцами к пылающим щекам.

– Сделать его живым, – выдаёт она, и я замираю с испугом.

Нет-нет, это чересчур. Я не хочу! Но как произнести эти слова вслух, когда рядом сидит женщина, что робко надеется на чудо?

Глава 20

После обеда я решилась – набралась духу и позвонила Инне Георгиевне. Та ответила сразу, будто только и ждала моего звонка.

– Я хочу посетить салон красоты, – выдала сразу суть своей просьбы, не размениваясь на тему, как «прекрасна погода нынче». – Знаю, что, возможно, не вовремя и не к месту звоню, но вы единственная, кто мне это предлагал.

Естественно, другим я докучать не посмела. Инна Георгиевна оставила свой телефон со словами:

– Если вдруг что-то понадобится, – звоните.

Ну вот я и звякнула, не особо надеясь, что поможет. Не очень-то и хотелось, если честно, но я решила идти до конца, стараясь напрочь забыть разговор с Матильдой. Она старая. Бредит. Ей хочется что-то видеть, а ничего нет. То, что я сейчас делаю, никакого отношения к её размышлениям не имеет: я об этом думала до того, как мы попали в оранжерею.

Я не стала с ней спорить. Просто решила, что мы загулялись. С сожалением покинула зимний сад и покатила Мотю к шашлыкам. Решила ни в чём себе не отказывать. Как знать, что ждёт нас завтра?

Шашлыков нам дали. Мы наелись до отвала. Мотя (так почему-то я стала звать Матильду про себя) даже пальцы облизала от счастья. Кто б подумал: ей тоже хотелось шашлыков.

Она продолжила изображать из себя партизана на допросе – молчала и тупила, но аппетиту это не помешало никак. Домой мы вернулись счастливые, пропахшие дымком, мясом и специями, с раскрасневшимися лицами.

Потом я часа два мерила комнату шагами и всё же решилась позвонить Инне.

– Конечно, мы всё решим, – она даже и секунды не думала. Деловая, решительная. Нейману повезло. Мне кажется, Инна способна любой вопрос разрулить. Она даже булки мять не стала и величайшего разрешения у Стефана Евгеньевича не спросила, за что я добавила ей плюсик в карму. – Я, к сожалению, с вами поехать не могу, но сейчас всё организую. За вами приедет машина с водителем. Сергей отвезёт вас, куда надо.

Всё просто. Но чувствовала я себя, как корова на льду – неуверенно. Я снова открыла шкаф с вещами. Выбрала одежду. Не ехать же в салон, как «мальчик». Нет, я не терзалась больше. Нет, я не купилась на роскошь.

Я уже не маленькая девочка, приходящая в восторг от образа принцессы. Влад дал мне много, сверх меры. Но когда его не стало, я научилась разделять мишуру и настоящие ценности. Слишком рано. Такова жизнь.

Я смотрела в зеркало и видела незнакомку. Больше не безликий «мальчик». Ещё не женщина, но и уже не девочка. Мне почти девятнадцать.

То, что я видела, и нравилось, и не нравилось, однако я старалась не уходить глубоко в эти мысли. Прочь. Иначе рискую застрять в собственных комплексах и пожирании саму себя.

Сергей, водитель, оказался молодым парнем – улыбчивым и весёлым. От него летели искры. Солнечный какой-то. Златокудрый, с пронзительно синими глазами, быстрый, как ртуть.

Он не присвистнул, но окинул меня восхищённым взглядом. И я поплыла немного. Забыла, как это бывает, когда люди искренни и открыты. Сергей был именно таким.

Он открыл для меня дверцу. Помог пристегнуть ремень безопасности.

– Инна велела тебе передать вот это, – всунул он мне в руки пластиковую карточку.

Деньги. Ну, конечно же. Я о них забыла. Карточка жгла руки, но я молча положила её в новую сумочку, где лежали паспорт и телефон. Деньги Неймана. Но думать об этом нужно было раньше. До того, как я надела одежду, купленную моим врагом.

Салон, конечно же, оказался элитным. Приняли меня как королеву. Вопросов лишних не задавали. Первоначально я собиралась лишь с волосами управиться да макияж сделать, а потом махнула рукой и согласилась на всё: и на массаж, и на СПА-процедуры. По сути, мне было всё равно. До того момента, как надо мной начали колдовать чьи-то руки.

Это расслабляло и будоражило одновременно. Я чувствовала себя лёгкой. Будто сошла грязь с души, хотя всяческие косметические ублажения получило тело.

– Шикарные волосы, – сказал мастер, смахивающий на лицо нетрадиционной ориентации. – Предлагаю слегка облагородить и поухаживать. Я даже не предлагаю тонировать: у вас прекрасный естественный цвет. Глубокая щедрая осень. Великолепно.

Унылый коричневый, – думала я до тех пор, пока не увидела себя в зеркале. Не знаю, что он там делал, волшебник, но волосы лежали ровно – тяжёлые, блестящие, завораживающие. Хотелось мотать головой, чтобы бесконечно любоваться, как они томно колышутся.

Стилиста звали Людочка. Нежная маленькая мышка с задорно торчащими во все стороны волосами. Она наносила макияж уверенно, но любовалась каждым «мазком», как художник.

– С такими лицами работать приятно, – тарахтела она бесконечно, захлёбываясь словами. Приятная. Её болтовня не утомляла, а умиротворяла. – Отличная кожа, косметики минимум, только чтобы подчеркнуть.

По моей просьбе она дала советы по подбору косметики и охотно объясняла, как удачно подчёркивать глаза и губы.

– Два ярких акцента, – цокнула она языком. – Великая удача. Вам нечего стыдиться и есть что показать.

Я знала, что не дурнушка, но красивой себя не считала. Сейчас, глядя в зеркало, понимала: я закопала себя так глубоко, что вряд ли смогла бы так быстро дойти до истины. Но она лежала на поверхности, оказывается.

Бабочка.

– Хотите сделать тату? – молниеносно отреагировала Людочка. Я и не поняла, что произнесла это слово вслух.

– Нет, – отрицательно помотала головой и ничего не стала объяснять.

Время червячка закончилось. Я вышла из кокона.

О том, что к этому меня подтолкнул Нейман, я старалась не думать. Не для того я решилась выйти из своих внутренних стен, чтобы всё испортить.

– Ни-ка-а-а… – в устах Сергея имя моё прозвучало как что-то порочное и прекрасное. Он не сводил с меня глаз и уже не улыбался. Я знала этот взгляд. Помнила. Может, именно поэтому пряталась, кося под «мальчика».

– Поехали, – вздохнула я. – Заглянем в пару магазинов, а потом назад.

Он больше не разговаривал, не шутил, не балагурил. Его обуревали противоречивые чувства. Водитель знал: я больше не та девочка, что села к нему в машину. И он точно понимал, кто за мной стоит. Его хозяин. Холодный Нейман, что раздавит взглядом, если он вдруг надумает покуситься на то, что принадлежит Господину.

А я… не чувствовала себя наложницей, любовницей или шлюхой с панели. Я была свободна и снова выбирала оружие. В этот раз косметику. У женщин в арсенале есть и кое-что получше, чем винтовка с оптическим прицелом.

Я свободна. Я бабочка. Ну и что, что меня легко лишить крыльев? Это будет потом. А сейчас я готовилась к войне.

Глава 21

Странно. Я долго сопротивлялась, а платье к ужину выбирала с каким-то внутренним трепетом. Перебирала вешалки, присматривалась, думала. Это не математическая задача, но сегодня я хотела попасть в «яблочко». Может, поэтому выбрала зелёный – тёмный изумруд.

Платье с рукавом, на первый взгляд, неброское, но изысканное в своей простоте. Очень скромное спереди и провокационное сзади – с большим вырезом. К счастью, это безобразие скрывали волосы, но я знала, что спина у меня голая – этого было достаточно для моей небывалой смелости.

Я не волновалась. Это всего лишь ещё одна цель. А через неё я достигала большего: помогала себе раскрепоститься, насколько это возможно.

К Матильде я проскользнула тенью. Хорошо, что наши комнаты рядом. Я не хотела, чтобы меня видели. Зашла и застыла посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Непривычно. И уже не так много во мне смелости осталось.

Мотя поворачивалась, как несмазанный робот. Лицо неподвижное, а глаза светятся. Нейманы такие. Малоэмоциональные. Наверное, Стефан Евгеньевич много взял от своей приёмной матери. Кто она ему? Так и не сказала. Тётка? Бабушка? – в который раз задаюсь я вопросами. Не всё ли мне равно…

Мотя поднимает вверх большой палец. В глазах её – торжество, восхищение и… гордость? Она мной гордится?

Горячая волна скрутилась узлом в груди. Как же мне это, оказывается, нужно. Чтобы меня поддержали и смотрели вот так, будто я ей не чужая девка с улицы, а родная, своя в доску.

Глаза непривычно обжигает, но слёз нет. Давно нет. Высохли. Но, наверное, в этот миг я бы могла разреветься, если б могла.

То, что Нейман стоит позади, я понимаю, потому что затылок жжёт. Мурашки по коже бегут от макушки в затылок, по голой спине и кидаются в пальцы ног. В солнечном сплетении что-то ёкает и кружит. Томительная щекотка – неправильная, но такая волнительная.

Я же его ненавижу. Разве я могу чувствовать его присутствие вот так остро, до прерывистого дыхания, когда воздух в горле становится горячим и тягучим, как мёд?

Я оборачиваюсь. Медленно. Наверное, я скриплю, как Мотя, всеми позвонками, но мне кажется, что в теле костей не осталось. Я плавная и упругая и почему-то очень живая. Давно забытые чувства.

Ради того, чтобы увидеть его лицо, стоило и в салон поехать, и новое платье надеть. Нет, он всё такой же – каменно-отстранённый и холодный. Но в глазах его – буря. Вихри графитового урагана. Светлая тьма, если так можно сказать. И я точно сейчас понимаю: он чувствует. Умеет. Насколько глубоко – другой вопрос.

– Вы готовы? – спрашивает он. Голос его звучит спокойно, но во взгляде – тяжёлые волны бьются о берег моей незащищённости. Я позволяю ему это. Мне тоже иногда нужно чувствовать себя живой.

– Да, – говорю просто и отворачиваюсь, делаю несколько шагов, чтобы взяться руками за удобные ручки Мотиного кресла. Толкаю коляску, но не успеваю сделать и пару шагов.

Нейман решительно пересекает комнату. На мгновение его руки обжигают мои. Горячие сильные ладони. Пальцы проходятся по моим и задерживаются. Это неожиданно приятно, и мне впервые не хочется избегать его прикосновений.

– Я сам, – говорит он мне, и что-то сердитое прорывается сквозь зрачки, будто он злится на мою самодеятельность.

Я пожимаю плечами и легко убираю руки. Пропуская Мотю и Неймана вперёд, иду следом. Как хорошо, что он меня не видит, потому что сегодня я надела туфли – красивые, но ужасные. Я не умею ходить на каблуках. У меня ноги не разъезжаются лишь потому, что я очень стараюсь идти красиво вопреки всему. Получается деревянно, но я привыкну, адаптируюсь, смогу. Это, наверное, легче, чем стрелять.

В столовой мы едим. Виснет, как тьма за окном, тишина, но она не тягостная, а какая-то живая, многозначительная. Мне хорошо, потому что Нейман сидит напротив и я ловлю его взгляды – то задумчивые, то… он словно гладит меня рукой, но это не заставляет меня прятаться, цепенеть или чувствовать себя неловко. Напротив: мне нравится. Это именно то, чего я добивалась.

– В следующий раз, Ника, звони мне, если тебе что-то понадобится или захочешь что-то сказать.

– В рельсу? – вежливо интересуюсь я.

– У тебя в телефоне – мой номер, – прячет Нейман взгляд за густыми ресницами.

Чёрт. Я даже не посмотрела, что у меня там, в телефоне. Но даже если б знала, вряд ли бы позвонила ему.

– Мне кажется, это лишнее, Стефан Евгеньевич, – аккуратно режу стейк ножом на маленькие кусочки. Слишком долго и тщательно.

– Стефан. Я думал, мы договорились. Что касается лишнего… позволь мне самому решать, что важно для меня, а что не очень. Мне нравится, как ты сегодня выглядишь, Ника.

– Благодарю. Я старалась, – тоже прячу взгляд и улыбку. – Не могла ослушаться вашего приказа, Стефан Евгеньевич.

Да, я его троллила. Испытывала на прочность. По-дурацки и по-детски. Глупая девочка против матёрого волка. Делала это и замирала, ожидая, когда же он пойдёт трещинами и взбесится. Пила кровь, проще говоря, и наслаждалась.

Даже ноги, зажатые в тиски новых туфель, не доставляли неудобства. Ради того, чтобы поиграть на нервах Неймана, я могла и потерпеть, но к концу ужина я всё же не выдержала и незаметно избавилась от туфель – разулась, испытывая облегчение. Я бы застонала от удовольствия, но, боюсь, меня бы неправильно поняли. Поэтому просто сидела, замерев, и слегка шевелила пальцами ног, ощущая приятное покалывание.

– Вижу, у тебя слишком много свободного времени, Ника, – голос Неймана выдернул меня из маленького блаженства, и внутри загорелся тревожный маячок.

– Хочешь приобщить меня к общественно-полезному труду? – приподнимаю бровь и улыбаюсь. – Полы мыть или посуду? Я умею. Пыль вытирать? Тоже могу. За отдельную плату, разумеется.

Теперь он смотрит на меня насмешливо и тоже старательно выгибает бровь, явственно копируя меня.

– Ты даже не поинтересовалась, сколько я буду платить тебе за то, что ты возишься с Тильдой.

– Да, кстати. Сколько? – не уступаю ему я. Если он думал, что выбьет почву у меня из-под ног, то ошибся.

Мотя закашливается, и я тут же теряю боевой дух, перевожу на неё взгляд. Тревожусь. Но старуха в своём репертуаре – машет слабо мне рукой и… уезжает. Включает мотор своего вертолётного кресла и сваливает, оставляя меня на растерзание Нейману.

– Тильда! – вскакиваю я с места и бегу за ней, но она лишь снова даёт знак рукой, что всё хорошо, а я остаюсь стоять возле двери, что захлопнулась у меня перед носом. Ступням непривычно холодно. Чёрт. Я забыла надеть туфли. Не до того было.

А потом снова случается это: я чувствую его затылком. Его взгляд. Его близость. Его дыхание на шее. Близко. И внутри разливается паника. Мне больше не хочется играть. Я слишком растеряна и потеряла тысячу очков, сдала все отвоёванные позиции.

Его руки ложатся мне на плечи. Я как никогда остро ощущаю, что спина у меня голая. Болезненно сжимаются соски. Что-то тяжёлое падает камнем вниз – от горла к судорожно сжатым в бёдрах ногам.

Пальцы Неймана захватывают прядь моих волос. Пропускают её сквозь себя. Как тогда, в подъезде. Волосы скользят и рассыпаются. Он поправляет их, и я чувствую, как его губы касаются моей шеи. Осторожно, замирая на миг.

– Спасибо за вечер, Ника, – рокочет его голос, вызывая дрожь в моём теле.

Испуганным зверьком я поворачиваюсь и поднимаю лицо. Без каблуков я совсем маленькая, а он большой и сильный.

– Так сколько ты будешь мне платить? – рвётся и ломается мой детский голос, но я высоко поднимаю голову и расправляю плечи, втягивая живот.

– Много, – в его интонации вплетается лёгкая хрипотца. Пальцы, словно нехотя, касаются моего подбородка. Лицо его близко. Губы стремятся к моим. Сейчас он меня поцелует. И это будет другой поцелуй, не такой, как тогда в коридоре.

– Хочешь трахнуть меня? – выпаливаю отчаянно, чувствуя, как взрывается частым дождём-пульсом моё сердце. – Так не всё в этом мире продаётся, Нейман!

Глава 22

– Хочу, – говорит этот потомок ледяных статуй. – Это слишком очевидно, чтобы отрицать. Но хочу и сделаю – разные вещи, Ника. И я не покупал тебя. У меня давно нет нужды покупать женщин.

Во мне борются два противоположных чувства. С одной стороны, я рада, что он не собирается меня ни к чему принуждать; с другой – я, кажется, обижаюсь, что он мною пренебрёг. Или досадую. Возможно, оскорбляюсь… Не пойму, что со мной творится.

Я как будто на две половины раскололась.

– А платить я тебе буду за работу, – продолжает Нейман стегать словами, мучить, не отпуская.

Я не могу, не могу позорно развернуться и убежать, хотя хочу этого больше всего на свете.

– Тогда зачем всё это? – провожу я дрожащими руками по платью. Взгляд Неймана скользит по мне. Немного отстранённо, но я, кажется, уже начинаю улавливать нечто на дне его зрачков. Какое-то шестое чувство – острое до боли.

– Может, чтобы ты наконец стала взрослой, Ника Зингер? – произносит он медленно, словно смакуя каждый звук. В его интонациях сквозит задумчивость. Он похож на художника. Он рисует меня, чертит линии, а затем всё же склоняется и касается моих губ своими губами.

Я ловлю его дыхание. Он, кажется, делает то же самое. Ноздри его вздрагивают. Пальцы его осторожно заправляют прядь моих волос за ухо. Костяшками он обводит мою скулу – почти не прикасаясь, но я чувствую жар, что вспыхивает изнутри.

Я себя не понимаю. Оттолкнуть бы его, но тело немеет, упрямится. Меня тянет к мужчине, что стоит, склонившись, и вдыхает мой запах. На миг я забываюсь, закрываю глаза, но делаю только хуже: чувства обостряются до предела.

У него холодный арктический парфюм. Не удивительно. Пахнет льдами, заснеженными пустошами и неожиданно – чем-то горько-горячим, как раскалённый песок.

Нейман меня не касается, но я чувствую тепло его тела. Он близко. Если я сейчас положу руку ему на грудь, то услышу, как бьётся его сердце. Наверное, медленно и спокойно. А может, быстро и уверенно. Всё же он человек. И он хочет меня – сам признался. Но даже если бы и солгал – я знаю.

– Спокойной ночи, Ника, – рокочет его голос надо мной.

Он не делает попытки отстраниться. Я тоже стою, словно приклеилась к полу. Глаза боюсь открыть. Не хочу. Лучше его не видеть. Ненавижу. Нужно постоянно помнить об этом, иначе не выстоять. А я хочу всё же выиграть и победить.

Его дыхание дарит прохладу щеке. А губы, что касаются скулы, обжигают. Кому из нас труднее, интересно? Мне или ему? Я ведь просто стою, а он сдерживается. Его тянет ко мне.

Я слышу, как он вздыхает. И этот вздох – как выстрел. Оглушительный, выбивающий дух. У меня и без того колотится сердце, а после неймановского вздоха я перестаю понимать, как оно не разорвалось - слишком велик разгон. Это уже не пульс, а лавина.

– Открой глаза, Ника, – снова приказ. Но я слушаюсь. Нужно заканчивать с томительной паузой, которая не даёт отдыха, а закручивает пружину ещё сильнее.

Нейман берёт меня за руку. Пальцы его скользят по ладони. Он словно пытается узнать меня на ощупь – рисует только одному ему понятные узоры. А я вдруг понимаю: из нас двоих он опытнее и поднаторел в подобных играх. И вряд ли я смогу его побороть. Слишком много тёмных пятен на карте моего опыта общения с мужчинами.

Он открывает дверь – толкает её уверенно. Ведёт меня за собой за руку. Снова как школьницу. Но сегодня он не спешит – даёт возможность приноровиться к его шагам.

Ступням холодно. Туфли остались в столовой, но я ни за что туда не вернусь, потому что он меня не отпустит – пойдёт следом.

Он скользит взглядом по моим ногам. Я невольно поджимаю пальцы ног. Внимательный. Всё замечает. Но, к счастью, он не предлагает вернуться за туфлями, а чуть ускоряет шаг.

– Прими душ – и в постель, – командует он, и я снова теряюсь. Он собрался всё же остаться? Довести начатое до конца?

Глупости, конечно. Ещё и начала толком не было, а он не тот, у кого семь пятниц на неделе.

– Согрейся. Ты только что после болезни.

Забота? У меня голова кружится. Я ещё больше запутываюсь. Сложно ненавидеть такого Неймана. Тяжело подозревать, что ему «нужно только одно».

Он уходит. За ним закрывается дверь. Я падаю без сил на кровать и невидящим взглядом смотрю в потолок. Кажется, я устала. Запуталась. Не хочу думать. Это вредно – думать, искать смысл там, где его вообще может и не быть.

Чуть позже приходит Чертяка.

– Я тебя люблю, – не нарушаю свои ритуалы.

Кот довольно жмурится, трётся о ноги, а я не знаю, что мне со всем этим делать.

– Доживём до завтра, – погладила я чёрную башку ладонью. – Утром многое кажется проще.

Но утром запуталось всё ещё сильнее.

– Вы жулик! – обвинила я Матильду, как только мы снова попали в зимний сад. – Никогда больше так не делайте!

Мотя жмурит глаза. Сегодня она выглядит хорошо. Отдохнувшей, посвежевшей. Кажется, будто одна-единственная ночь что-то в ней изменила. Нет, она не выглядит моложе. Да и эликсир молодости не существует. Просто… она ожила. Вон, ходит как заведённая. Ей осточертело кресло.

– Не бойся Стефана, Ника, – поворачивается она ко мне и будто продолжает прерванный разговор. Она на своей волне, поэтому либо не слышит меня, либо делает вид. – Он хороший.

Ну, да. Такой хороший, что однажды убил своего друга. Предал и продолжил спокойно жить дальше. Я не должна об этом забывать.

– Он старше – да. Но для мужчины это только плюс.

Сводница. Старая сваха. Упивается тем, что мечтает его пристроить. И то, что её объект я, рождает глухую тоску.

– Мы слишком разные, – возражаю ей я. – И прекращайте ломать комедию, Тильда. Ваше молчание, кресло – глупости. Всё станет намного проще, если вы наконец-то перестанете притворяться.

– Я не притворяюсь, – вздыхает она и присаживается в кресло. Привычно поглаживает подлокотники. – Мне нужно немного времени. Это не прихоть, поверь.

Я смотрю на неё во все глаза.

– Может, вы всё же поделитесь? Потому что сейчас мне кажется, что вы чего-то не договариваете.

Она снова вздыхает и прикрывает глаза.

– Скажу, когда придёт время. Не торопи меня, ладно?

Пахнет тайной. И оттого, что мы в оранжерее, у тайны – запах цветущих растений.

– Ладно, – соглашаюсь я, давая себе слово смотреть за старухой в оба. Как бы она куда не влипла – такие вещи я чувствую шкурой. В воздухе плавает тревога. Как же непросто с этими Нейманами…

В тот вечер я вышла к ужину не переодевшись. Нейман не сказал мне ни слова. Только скользнул безразличным взглядом по толстовке и джинсам. По волосам моим, заплетённым в аккуратную косу.

Я ждала стычки и ошиблась. Никаких приказов – только ужин. Вот и хорошо, – подумала я и снова ошиблась.

Вечером следующего дня ко мне постучалась девушка. Никогда её не видела в доме.

– Я помогу вам одеться к ужину, – сказала она и открыла шкаф. Цепко осмотрела его содержимое. А я стояла, задохнувшись от возмущения и ярости.

– Я сама. Мне… не нужна помощь, – выдавила из себя, стараясь не вспылить.

– Стефан Евгеньевич считает иначе, – возразила Марина – так она представилась, как только вошла в комнату.

– Пусть Стефан Евгеньевич катится в ж…, – осеклась я, встретив её спокойный, но твёрдый взгляд.

– Да. Возможно, вы правы, – не стала она возражать и возмущаться. – Но это моя работа. И если я её не сделаю, то вылечу на улицу. Поэтому позвольте мне всё же вам помочь.

И я сдалась. Я не могла допустить, чтобы кто-то из-за меня пострадал. Позволила выбрать платье за себя. Причесать. Я будто в прошлое провалилась.

Трепетная дева на выданье с личной прислугой. А Нейман отыграл очко назад. Один-один. Счёт сравнялся.

Глава 23

– Чем бы ты хотела заняться в свободное время? – спрашивает он меня за ужином. Конечно же, я пришла красивая, элегантная, и даже туфли не так жали сегодня.

Я привыкну. Человек привыкает ко всему.

Мотя ест как аристократка. Будто не она день назад пальцы облизывала с наслаждением. Они сейчас похожи. Нейманы. Холодные, красивые, с отточенными естественными движениями. Победители по жизни.

О чём он? С трудом выныриваю из своих мыслей. Ах, да… слишком я болтаюсь без дела. Ну, что же…

– Я бы хотела научиться водить машину. Тут за мной парень приезжал. Красивый такой, белокурый. С ямочками на щеках.

– Нет, – отказ звучит так резко, что я сникаю на миг, а затем смотрю на Неймана с вызовом.

– Тогда не задавай дурацких вопросов.

– У тебя будет другой водитель, – заявляет он после небольшой паузы. – А учиться ты будешь в автошколе, как и положено. С инструктором, под присмотром.

– Я не очень люблю людей, – пытаюсь отвоевать независимость.

– Я это заметил, – кидает он на меня взгляд из-под ресниц. – И поэтому ты будешь учиться с индивидуальным инструктором на закрытой территории, где никто не помешает, не отвлечёт, не создаст неудобств.

Кажется, он стал разговорчивее. И я пока не решила, нравится ли мне это. Как и то, что он пытается руководить моей жизнью.

Где-то на десерте Мотя задремала. Или притворилась – как знать? Мы оба это заметили.

– Я отвезу её, – прошептала, потому что не хотела оставаться с Нейманом наедине. Спящая Мотя создавала иллюзию своего отсутствия.

– Я сам. Позже, – Нейман не шептал, но говорил негромко. – Как она?

– Как и обычно, – очень правдивый ответ. И лгать не придётся. Я не могу сказать, что Мотя притворяется. Хитрит ли, а может, есть у неё причины. Если захочет, сама перед Нейманом расколется.

– Выглядит лучше. Живее, – он почти нормально разговаривает – без своего холодного задротства. – У тебя получается.

– Это иллюзия, – кладу локти на стол. Не по этикету, но плевать. Сцепляю пальцы в замок и подпираю их подбородком. – Ты же реалист.

– Ты ничего не знаешь обо мне, – возражает устало.

Ждёт, что я начну его расспрашивать? Задавать вопросы, какой он?

Мучительно сжимается сердце. Я хочу знать. Понять. Что руководило им семь лет назад? Слепо ненавидеть уже не получается – слишком много всего свалилось в кучу. И вот это желание страшит куда больше, чем сидеть с ним – глаза в глаза.

– Ты не похож на фантазёра, – рискую спорить. – Больше прагматик. Счетовод, а не астроном.

– Астроном тоже счетовод, – возражает он, расслабляясь. Вытягивает ноги, опирается на спинку стула, устраиваясь поудобнее. – Ракурс у тебя другой. Ты романтизируешь астронома лишь потому, что он смотрит на звёзды. А он их считает. Строит траектории, высчитывает расстояния.

– Делает открытия, даёт новым светилам имена.

В его глазах вспыхивает интерес.

– Пойдём, Ника, – встаёт со стула и протягивает руку. Я поднимаюсь за ним вслед и делаю вид, что не замечаю раскрытой навстречу ладони.

Наверное, это обидно и задевает. Но Нейман не тот, кто покажет свои чувства. Если они у него есть, конечно.

Он всё же ловит меня на выходе. Ладонь его обжигает. Пальцы неожиданно переплетаются с моими. Слишком интимно, и я дёргаюсь, не удержавшись.

– Ты меня боишься? – спрашивает с прохладцей – отстранённо далёкий, однако руку мою не отпускает, хотя я делаю осторожную попытку избавиться от его ига.

Его пальцы тревожат. Зачем он так? Подкатывает? Приручает, как дикую кошку? Но ничего не делает силой. Не пытается прижаться или сжать в объятиях, провести рукой по телу. Ничего этого нет. Только жар тревожащих меня пальцев, что удерживают в своём плену мою ладонь.

Я озираюсь на Мотю, бросаю обеспокоенный взгляд и краем глаза улавливаю, как смягчается неймановский взгляд. Словно я сделала что-то невероятное и растопила его ледышку вместо сердца.

– Я распоряжусь, – говорит негромко. За углом маячат две фигуры. Охранники. Эти покидают дом последними. Им-то он и поручает отвезти уснувшую Мотю назад. Там её ждёт Ира Петровна.

Нейман тянет меня в мою комнату.

– Надень кроссовки и куртку, – командует, нехотя расцепляя наши руки. С сомнением смотрит на мои ноги и платье, но переодеться не приказывает.

Хочет меня выгулять, как собачку, перед сном? Я не сопротивляюсь: оказалось, я хочу на улицу. Там воздух. Темно. Наверное, интересно.

Но мы идём не к выходу, а наверх. Туда, где живёт он.

Нейман снова ловит мою руку, стискивает, как наручником, запястье. Не больно, но надёжно, чтобы не вырвалась

Странное дело: я не боюсь. Если бы он хотел посягнуть на мою честь, вряд ли бы заставил надеть неэротические кроссовки и куртку.

Мы заходим в его комнату. Я оглядываюсь. Мне интересно, хоть я уже сюда нос засовывала. Всё так же стерильно. Нет разбросанных вещей, словно он здесь и не живёт.

Нейман тоже натягивает куртку и тянет меня наверх. Туда, где я ещё не бывала. Мы поднимаемся выше и выше, по ступенькам. Он молчит. Я не задаю вопросов, хотя внутри скручивается предвкушение. Ожидание чего-то необычного. Меня начинает потряхивать, но я всё же пытаюсь сдерживаться.

Нейман, наверное, чувствует мою дрожь – сложно скрыть её, когда тебя ведут за руку. Выше, ещё выше, ещё… Я вспотела, дыхание жёсткое, а он дышит размеренно – робот, а не человек, хотя – я ощущаю – он тоже напрягается. Не так-то оно и просто изображать из себя бездушный механизм.

Мы попадаем на крышу. Ветер обдувает моё разгорячённое лицо. Как хорошо! Я дышу глубоко раскрытым ртом, наслаждаясь.

Над нами – чернильное небо, утыканное звёздами. Красиво. Я задираю голову, заглядываюсь, залипаю, забывая где я и с кем. В чувства меня приводят пальцы Неймана. Проходятся по моим горячим щекам, убирают волосы, натягивают капюшон на голову.

Забота, но уже с подтекстом: ему нравится ко мне прикасаться. И я бы не сказала, что это неприятно, хоть я и стараюсь избегать контакта с Нейманом.

– Здорово, – выдыхаю и смотрю в небо до головокружения. Он не мешает. Стоит рядом. Смотрит туда же. Изо рта у него идёт пар. Его куртка расстёгнута. Я вижу, как белеет футболка. Нейман всегда такой – белые безликие футболки, тёмные штаны. Не удивлюсь, если трусы на нём тоже белые. Скучный. Однотонный. Строгий. Жёсткий.

Волосы у него короткие, но слегка вьются – я это тоже замечаю. И профиль чёткий, словно вырубленный. Тяжеловатые черты, но ему идёт. Та самая харизма, что способна сбить с ног и повести за собой.

А потом я замечаю его. Вскрикиваю невольно и тороплюсь, почти бегу, чтобы убедиться, что глаза меня не подвели.

– Телескоп! – выдыхаю вместе с паром.

Нейман насмешливо приподнимает брови.

– Я думал, ты знаешь, – улыбается мне. – Поэтому с умным видом говоришь об астрономах.

Я смотрю на него во все глаза. Он прав. Незнакомец. Икс.

– Счетовод или учёный? – спрашиваю невольно, разглядывая его по-иному. Глаза у Неймана смеются, и он теряет холодность, как загрубевшую, давно отжившую своё, шкуру, что, растрескавшись, сходит с него пластами. Что там, под ней?.. Я страшусь, но, кажется, хочу это увидеть.

Глава 24

– Ни то, ни другое, наверное, – пожимает он плечами. Совсем другой. Не зажатый. Дышит рвано, словно волнуется. Но ведь он не может? Или может?.. – Я купил его на первые заработанные деньги. Большие деньги. Мне нравится смотреть на звёзды. Они выглядят по-другому, когда становятся ближе. Хочешь?

Да-да-да! Хочу! Очень! Я киваю головой так яростно, что он невольно улыбается. У меня руки трясутся от волнения. Зато Нейман спокоен.

– Не спеши. Звёзды, в отличие от людей, никуда не убегут.

Его руки уверенно ложатся поверх моих ладоней. Спиной он закрывает меня от ветра, а когда я приникаю к окуляру, обнимает меня за плечи, но мне не до посягательств Неймана на моё пространство. Даже не волнует. Я, не дыша, заглядываю туда, куда раньше дорога была мне заказана.

Волшебство. Невольно вскрикиваю от восторга. Грудь распирает от чувств.

– Как здорово! У-и-и! – подвизгиваю и подпрыгиваю от избытка адреналина в крови.

– Ты такая порывистая, Ника Зингер, – голос Неймана разливается бархатом. Я чувствую, как его подбородок касается моей макушки. А ещё он поправляет капюшон и сжимает меня покрепче в объятиях. – Недолго, ладно? Сегодня холодно.

Это… непривычно. И то, как он меня касается, и то, что во мне его прикосновения не вызывают отторжения. Я ничего особенного не чувствую. Только тепло и уверенность, что идут от него, как свет. И его забота – естественная, не наигранная. Я умею чувствовать такие вещи.

Он заботится не потому что хочет трахнуть. Это часть его натуры. Такая же уверенная и непоколебимая, как и его холодность. Но сейчас он другой. И я не могу определиться, какой же он настоящий. Тот или этот? Или это в нём уживается каким-то невероятным образом.

Он склоняется, поправляет что-то, немного отстраняет меня – оттягивает, как кошку, которая рвётся, чтобы лакать запретные сливки, не понимая, что ей не дают лакомство, чтобы не обожралась, а не потому, что хотят наказать.

Он что-то рассказывает мне, но я не понимаю слов. Только его интонации улавливаю и голос.

– Возвращаемся, – выдёргивает меня из эйфории его голос.

– Ещё немного, – клянчу я, отрываясь. Смотрю на него умоляюще и только после этого понимаю, что делаю. Я упрашиваю Неймана?

– Нет, Ника, ты совсем закоченела, – мои руки перекочёвывают в его большие ладони. – Только после болезни. Мы придём сюда ещё.

– Обещаешь? – срывается с губ, и я прикусываю щёку изнутри. Я не должна его просить. Это опасно!

– Обещаю, – голос его звучит твёрдо.

Пальцы сжимают холодные ладони, согревая. Он не делает попыток сблизиться, хотя сейчас, наверное, самый удобный момент. Но Нейман лишь тянет меня за собой, уводит с крыши.

И только когда мы начинаем спускаться по лестнице, я чувствую, как замёрзли ноги. На мне – платье чуть ниже колен, тонкие колготы и кроссовки. Не самый лучший наряд, чтобы щеголять на крыше. Теперь я понимаю, почему Нейман смотрел на меня с сомнением, но благодарна ему, что не командовал в своей неизменной манере. Я бы, наверное, воспротивилась.

– Завтра тебя заберёт водитель, – говорит он, когда мы подходим к моей комнате. Так обыденно, словно дело решённое. – Если ты, конечно, не передумала учиться водить машину.

– Не передумала, – тоже стараюсь говорить твёрдо. Он кивает в ответ и делает шаг назад.

– Спокойной ночи, Ника.

Уходить не спешит. Стоит, ждёт, когда я зайду в комнату. Я не прощаюсь. Нет сил назвать его по имени. Пока это выше меня. Отворачиваюсь и берусь за ручку. Нет, так не правильно. Одёргиваю руку и снова поворачиваюсь к нему лицом.

– Спасибо, – в этот раз благодарность звучит искренне, от всего сердца. И мне хватает храбрости посмотреть ему в глаза.

Я жду, что он снова кивнёт – холодно и отстранённо, но шаг навстречу – и Нейман нависает надо мной. Рука его касается моих волос. Я знаю, что последует за этим, но не пытаюсь отстраниться. А он медлит. Пальцы его скользят по моим вискам. Снова узоры, понятные только ему. Это не просто движения вверх-вниз, а нечто большее, приятное.

Сердце грохочет. Губы пульсируют. Ждут.

Неосознанно, на порыве, хочу прижаться к нему – тело моё, будто намагниченное, тянется, но я не позволяю ему действовать импульсивно. Разум ещё не совсем отказал.

Нейман ждёт. Я жду. Мы как два оголенных нерва. Я знаю, чего он хочет. Но не понимаю, почему этого же хочу я. Во мне всё звенит напряжённо, бурлит такой плотной чувственной тьмой, что я пугаюсь. Но даже это не заставляет меня уклониться, когда он со вздохом, касается моих губ.

Наверное, он хотел поцеловать меня легко и отстраниться, но я так долго ждала поцелуя, что дрогнула. И тогда я получила всё сполна.

Горячие губы – немного жёсткие и жадные. Голодные и властные, не знающие поражений и слова «нет».

Я чувствую его язык, что легко кружит там, где смыкаются мои губы. Он толкается настойчиво, но не грубо, и я сдаюсь: я хочу это почувствовать и задыхаюсь нахлынувших ощущений.

Отвечаю ему, хоть и не умею. Вероятно, опыт в этом никакого значения не имеет. Важно наитие, а остальное приходит само.

Его язык касается моего. Я отвечаю. Мы сплетаемся. Это… безумие какое-то. В башке взрывается свет. Тело тяжелеет. Из груди вниз катится огненно-щекотный шар, и я невольно сжимаю бёдра, потому что становится хорошо и немного стыдно от пронзающих молний, что стекают от ставших чувствительными сосков в живот, а потом ниже, в самую горячую точку.

Нейман держит ладонями моё лицо. Если я захочу вырваться, не даст, наверное. Но я не хочу. Меня ещё никто и никогда не целовал так – страстно и напористо и в то же время – нежно.

Я слышу стон – низкий и протяжный, немного хриплый. Он щекоткой оседает в горле и дрожью проходится по плечам, и тогда я понимаю, что это мой стон, не его. И пугаюсь до остановки дыхания.

Нейман, наверное, чувствует мою панику. Отрывается, снова гладит по вискам, проходится подушечками пальцев по моим вспухшим губам.

– Тише. Всё хорошо, – приговаривает он гипнотически, и я успокаиваюсь, втягиваю воздух в лёгкие через рот. Громко и надсадно.

Он прижимает меня к себе и гладит по волосам, а потом по спине. Как испуганного ребёнка. Я чувствую его эрекцию, но не боюсь. Может, потому что в его поглаживаниях нет ничего дурного, по-мужски настырного.

И он – убийца? Этот человек-икс, замкнутый на себе куб. Мужчина, что умеет себя сдерживать всегда и во всём?..

– Спокойной ночи, Ника, – рокочет надо мной его голос, а потом он отрывается от меня, отступает. Становится холодно и неуютно, будто я осталась одна во всём мире.

Обнимаю себя руками, киваю в ответ, не в силах выдавить из себя ни слова, а затем ныряю в комнату, закрываю дверь и без сил прислоняюсь к ней спиной.

– Спокойной ночи, Нейман, – шепчу одними губами. Нет, по имени я его всё так же назвать не могу. Не получается. Никак.

Глава 25

Надо бежать – первая мысль, что приходит в голову, охваченную незнакомой лихорадкой. Ещё немного – и он приручит меня, как животное. Заставит выгибаться навстречу, выпрашивая ласку. Умом понимаю, а ошалевшее сердце никаких доводов не слушается.

Сбежать, бросить всё. Оставить месть позади, всю эту историю – неразрешённой. Ведь я и не собиралась ничего узнавать. Хотела просто выстрелить ему в лоб или сердце и забыть.

Я пытаюсь воскресить всё, что питало меня несколько долгих лет, не позволяло расслабиться, подчинило жизнь единственной цели и… не могу.

– Мяу! – требовательно поскрёбся в дверь Чертяка. Такой же, как и хозяин – диктатор, привыкший, чтобы ему все подчинялись.

Со вздохом я дёргаю за ручку. Чертяка протискивается в узкую щель, не дожидаясь, когда я перед ним ворота распахну.

Он стоит и смотрит на меня недовольно, словно спрашивая: ну? И где мои тёплые объятия? Я хочу к тебе в постель, а ты ещё и не ложилась.

– Я тебя люблю, – произношу привычные слова, но сегодня они звучат иначе, словно… не признание коту.

Мне становится страшно. И кажется, что если б я расплакалась, стало бы легче, но горло жжёт и сжимает в спазмах, в глазницах становится горячо, но это лава раскалённого песка. Слезам сквозь неё не прорваться.

Сбрасываю одежду и долго стою под душем. Смываю с себя сегодняшний вечер. Становится немного спокойнее, но когда я ложусь в кровать, а Чертяка устраивается у меня в ногах, воспоминания прорываются болезненными, ранящими осколками сквозь хлипкий барьерчик, который мне удалось поставить между прошлым и настоящим.

Ничто не умерло. Ничто не исчезло. Затаилось и ждало. И только я позволила себе расслабиться, как снова ворвались в мою жизнь, чтобы принести с собой и тепло, и радость, и отголоски смеха… И боль, что не смазалась и не стала тупее. Боль, если она есть, остаётся сильной. Особенно, когда ей не находится замены, нечем заполнить пустоту, которую она выжгла внутри тебя.

* * *

– Ника, домой! – это бабушкин родной голос.

Сколько себя помню, она всегда со мной. У меня нет матери, я не знаю, кто мой отец, а бабушка всегда рядом. Баба Поля. У меня её фамилия – Зингер. У мамы была другая.

– Мы с дедушкой твоим так решили – каждый на своей фамилии остаётся. Они – Зверевы, я – Зингер. И ты была бы Зверева, а может, ещё как, если б Лена замуж вышла. Но у неё что-то там не сложилось, вернулась, фамилию мою взяла. Умерла рано, царство ей небесное. Тебе и года не было.

Мы часто говорили о маме. Я любила её, незнакомую. Рассматривала фотографии в больших альбомах. У бабы Поли было огромное сердце. Она не умела злиться, а о близких всегда вспоминала тепло и с любовью.

– Не знаю, кто он, – говорила о моём отце. – Лена не рассказывала, а я в душу не лезла. Какая-то трагическая и не совсем понятная история. Мне всё время кажется, что не болезнь её убила, а тоска. Предательство, наверное. Любила она его. Тебя родила. Значит так было нужно. Кто я, чтобы судить, если ничего не знаю? И ты не сердись – не нужно. Это плохие чувства – обида, ненависть. Разрушают, понимаешь?

Я не совсем понимала тогда. Мой мир был простым и понятным. Есть я. Есть баба Поля. Нет дедушки, нет мамы. Никогда не было отца.

Мы жили скромно, бедно даже, но мне всего хватало. Бабулина любовь компенсировала недостаток материальных благ.

Всё изменилось резко и в одночасье. Он появился в нашей жизни внезапно – весёлый, напористый, живой, улыбчивый. Мой старший брат по отцу. Влад.

Не знаю, как он нас нашёл, какие пазлы сложил, чтобы заявиться без предупреждения, ворваться, как ветер, в нашу размеренную и спокойную жизнь.

Мне было семь. Я только-только пошла в школу. В красивом новом платье, белом фартуке, с огромными бантами. У меня был самый красивый розовый ранец, гольфы почти до колен и туфли – красные, с лаковой застёжкой, на крохотном устойчивом каблучке.

Я в школу ходила как на праздник. А возвращаясь домой, грезила и парила, мечтала, когда уже настанет завтра. Время, как назло, тянулось медленно, но сил хватало ждать и терпеть.

В тот день мне не хотелось перескочить в «завтра». Я мечтала, чтобы «сегодня» не заканчивалось: слишком уж на большую сказку была похожа реальность.

– Ника, – сказала бабушка, как только я переступила порог, – с тобой кое-кто хочет познакомиться.

Выглядела она взволнованной, глаза блестели. Из-за её спины маячил мужчина, точнее, парень – высокий, красивый, с улыбкой, что освещала его лицо и заставляла останавливать взгляд.

– Привет, Ника. Я твой брат Влад, – сказал он, шагнув ко мне.

Помню, я засмущалась. Хотелось спрятаться за бабушку, чтобы выдохнуть. Не знаю, что я чувствовала тогда. Радость. Страх. Неверие. Но Влад… он умел очаровывать. Притягивал к себе, заставляя верить в чудеса.

– Отец просил найти. Перед смертью, – рассказывал он за обедом на нашей простой кухоньке.

Бабушка кормила нас борщом и вермишелью с котлетами. До сих пор помню. Такие детали врезаются в память навсегда – мелкие, незначительные, но из них складывалась картина счастья.

– Теперь всё изменится, – улыбался он мне и подмигивал. – Всё будет по-другому. Потому что ты не Зингер и не Зверева. Ты Астафьева.

– Может, ты ошибаешься? – волновалась бабушка и заглядывала Владу в глаза. – Столько воды утекло. Может, та женщина была совсем не наша Леночка?

– Нет, – прозвучало жёстко и весомо. И я тогда увидела совершенно другое лицо улыбчивого Влада, который умел быть серьёзным и сразу становился словно старше. – У меня есть фотографии. Это она. Я сразу понял, как только увидел портрет у вас в комнате. И потом… у Ники – наши глаза. Как у меня. Как у отца. Астафьева она, наша кровь.

Владу тогда было двадцать три. Совсем зелёный.

– Всё изменится. Вот увидишь, – снова повторил он на прощанье, и я верила ему безоговорочно. Как принцу, что нырнул к нам из сказки.

Он был другой. Пах вкусно. Одет вроде бы в те же джинсы, но я видела: не так, отличается во всём. И эта его машина во дворе… Привлекала внимание.

Он уехал рано утром, оставив на столе кучу денег. Баба Поля ходила вокруг неё кругами и качала головой.

– Знаю, что огорчу тебя, Ника, но ты бы не привыкала к нему, что ли. Знаю, он хороший, добрый, но молодой совсем. Может, и хочет что-то изменить для тебя, но жизнь – штука сложная. Всяко в ней бывает. Особенно в том мире, где живёт он. Думаю, его матери не понравится, что он тебя нашёл. И, наверное, нам всего этого, – обвела рукой деньги, – и не нужно. Леночке, видишь, счастья с этим человеком, твоим отцом, не было. Видать женатый был. Влад у него, разница у вас в возрасте большая.

Мне было семь, и я хотела верить в чудеса. В то, что у меня есть старший брат – красивый и не похожий ни на кого другого в том городишке, где мы жили. Но с бабушкой я спорить не смела. Только смотрела на неё с тоской, что разрывала грудь обидой.

Баба Поля никогда не лгала. Никогда не была жестокой. Всегда – справедливой и мягкой. Но в тот день мне казалось, что она хочет забрать у меня нечто ценное, что показалось, как солнце, и спряталось за тучи будней.

Я его ждала. А он исчез.

Видимо, бабушка была права, – думала я, но сердце упрямо не хотело верить.

Глава 26

Влад вернулся через месяц. Снова ворвался в нашу жизнь, как ветер. Лёгкий, улыбчивый, самый лучший. Мой кумир. Я готова была ходить за ним по пятам, заглядывать ему в рот и восхищаться.

В тот день, когда он во второй раз переступил порог нашего дома, я просто кинулась ему в объятья. Без слов. Расплакалась тихо.

– Ну, что ты, – гладил он меня по голове. – Всё хорошо. Я же обещал. Вот, приехал к вам.

Он привёз тогда кучу подарков. Нарядил меня, как принцессу. Радовался, глядя, как я кружусь в новом платье. Он так меня и называл: маленькая принцесса Ника.

И снова оставил много денег.

– Вам кажется, что я молод и легкомысленен, – озвучил он страхи бабы Поли, глядя ей в глаза. Взгляд у него – прямой и очень серьёзный. И лицо – снова другое, не похожее на улыбчивого и простого Влада. – Это не так. Наверное, это покажется странным, но… сложно объяснить всё сразу.

Я помню этот разговор. И то, как он мерил шагами нашу не очень большую комнату. По идее, я должна была спать и не слышать, о чём они говорят в ночи, но я не могла. Как можно сомкнуть глаза, когда он рядом, остался с нами, приехал снова?

Да, я подслушивала. Замирала от восторга и страха. Мне казалось: я имею право знать. Для меня было очень важно всё, что он скажет.

– Мы не очень ладили с отцом. По сути, и семьёй толком никогда не были. Правда, понял я это не сразу. И помню, как он попытался уйти из семьи, когда в его жизни появилась другая женщина. Я уже взрослый был. Почти. Но у них не сложилось. Не потому что отец не хотел. Как раз хотел. Обстоятельства сложились не в пользу его ухода. Бизнес, враги, мать моя – не последняя инстанция. Не та женщина, которую можно было просто взять и бросить. Подвинуть и заменить кем-то другим.

Он ходил и ходил, как маятник. А бабушка сидела, сложив руки на коленях – прямая и напряжённая. Строгая и совсем не мягкая. Словно чужая, незнакомая мне старая женщина, на долю которой выпало слишком много испытаний.

– Не буду лгать. Я тогда не всё понял. Да и не собирался понимать. Обида. За мать, за себя – всё было. Сложный период. А потом как-то всё утихло, наладилось. Отец остался в семье, которая никогда не была настоящей, что ли. Но он так и не отошёл от той истории. Любил вашу дочь.

Однажды, много позже, я застал его с фотографией в руках. Я видел, как он тоскует. Может, впервые в жизни. И, наверное, тогда я посмотрел на него другими глазами, хоть и не любил его, местами даже презирал. Глупый был. Мать жалел.

Мы сблизились с отцом незадолго до его смерти. Он рассказал мне, что ищет вашу дочь. Что, наверное, у него есть ребёнок. Он… может, чувствовал, а может, знал… Не могу сказать точно. Но отец взял с меня слово, что если у него не получится, я найду вашу дочь, и сделаю всё, чтобы, если ребёнок всё же существует, он получил то, что ему причитается. Я пообещал. А вскорости его не стало. Трагически, не по болезни. Автокатастрофа. Обычная или подстроенная – не знаю.

– Не нужно, наверное, было ворошить прошлое, – покачала головой бабушка. Слишком строгая, без привычной мягкости. – Ты оставь как есть, сынок, – сказала она Владу тогда. – У вас там своя жизнь, у нас здесь – своя. У Ники всё есть. Сложно спорить с судьбой, понимаешь? Иногда нужно дать реке жизни просто течь в том русле, которое она пробила самостоятельно.

– Нет, я не согласен, – упрямо сжимал губы Влад. – Отец так хотел. А я… вы можете мне не верить, но я честно не знал, что чувствую, когда начал вас искать. Верил, не верил. Хотел просто галочку поставить, что выполнил волю умершего. Это как будто меч над тобой висит и всё время напоминает: может настать день, и он рухнет, пронзит насквозь, потому что я не сделал то, что пообещал. Это было обязательство, слово, данное под давлением в некотором роде. Я сказал себе: найду, успокоюсь. Может, свожу вашу дочь к его могиле, если она захочет. А потом я увидел Нику. Её глаза. И понял: просто так ничего не получится. Всё не то. Она должна стать Астафьевой. Получить всё, что ей причитается. Так будет справедливо.

Бабушка снова вздыхала, качала головой, прятала глаза.

– Ты не спеши, сынок, – увещевала она Влада. – Не всё так просто.

– Молод я ещё, да? – улыбался ей Влад. – Поживём – увидим. Как-то оно да сложится.

Я не очень хорошо понимала, что должно сложиться, но жизнь у нас с бабой Полей стала немного другой. Более сытой. Радости стало чуть больше. Влад настаивал, чтобы мы переехали. Бросили дом, наш городишко, перебрались в столицу.

– У Ники должно быть всё самое лучшее, – упрямо твердил он. – Школа, репетиторы, дополнительные занятия, увлечения. Она Астафьева.

Он любил меня – я это чувствовала. Баловал. С его появлением у меня и так многое было самым лучшим. В том мирке, где мы жили. Но бабушка не спешила менять лапти на бальные туфельки – так она это называла.

– Не нужно торопиться, – гладила она меня по голове. – Он горячий, увлечённый. Ему кажется всё простым и понятным. Но неизвестно, как его мир отнесётся к появлению тебя. Дадим немного времени, чтобы всё утряслось. Я… хотела бы верить в чудеса, но лучше пусть они случатся вначале, а потом уже подумаем, как быть дальше.

Чудеса не случились. Бабушка была права. Появились какие-то трудности. Не так-то просто было признать меня родственницей и дать настоящую фамилию, хотя генетическая экспертиза подтвердила: мы родные с Владом. Но… постепенно всё съехало на невидимых глазу тормозах.

Нет, он нас не бросил. Приезжал, появлялся. Давал деньги. Продолжал баловать меня. Исчезал надолго со временем, но неизменно возвращался. Правда, постепенно в нём стало меньше лёгкости, задора, а радужные перспективы и речи постепенно обмельчали, сошли на «нет».

Ни я, ни бабушка никогда и ни в чём его не упрекали. Мне достаточно было того, что он есть в моей жизни. Бабушке хватало того, что никто больше не пытался выдернуть нас из привычного окружения.

– Это жизнь, Ника, – вела она изредка неспешные беседы. – Не стоит огорчаться. Может, даже хорошо, что так складывается. Ему проще, нам меньше внимания. Я бы не хотела, чтобы тебя сожрали. Там, где замешаны большие деньги, всегда непросто. Иначе твой бы отец растил бы тебя сам, а не остался там, где его держали отнюдь не чувства.

Влад был первым, кто вложил в мою детскую руку оружие. Мне было десять. Тогда я воспринимала всё, как игру. Несерьёзно. Просто азарт. Желание быть к нему ближе. Понимать, чем он живёт.

– Научишься стрелять, Ника, будешь самым метким стрелком, – горели азартом его глаза. – Это драйв. Удовольствие. Адреналин. Я сам научу тебя всему, что умею. И однажды ты станешь моей правой рукой, правда?

Я не хотела быть ни рукой, ни ногой. Я хотела быть ему сестрой, как и раньше. Может, поэтому шла за ним, как привязанная. Слушала, внимала, верила безгранично. Всему, что он рассказывал или чем делился.

Незадолго до смерти он приезжал к нам какой-то вымученно-потухший. Ранние морщины, скорбно сжатый рот. Воспалённые от недосыпа глаза. Странно было видеть Влада таким. Он словно постарел. А ему было всего двадцать семь. В те дни я впервые рассмотрела седину у него на висках. Несколько серебристых волосков. Но они были и никак не вязались с моим никогда не унывающим ранее братом.

Мы проводили много времени вместе. Удирали от бабы Поли. Он увозил меня подальше, в лес, где учил стрелять и вёл какие-то странные, рваные и полные недомолвок беседы. Тогда-то я впервые и услышала это имя – Стефан Нейман.

Глава 27

– У тебя есть друзья, Ника? – Влад сидит на пожухлой траве и смотрит на меня снизу вверх. Задумчивый, жмурится от неяркого солнца, что путается в его тёмных волосах и ложится на лицо кривыми полосами.

Я пожимаю плечами. Сложный вопрос.

– Я не очень общительная, – говорю неохотно.

Признаваться брату в собственной неидеальности – тяжело. Он как-то не особо интересовался моим внутренним миром. Больше обращал внимание на поверхностные факты. Подчёркивал мою красоту. Спрашивал, как учусь. Выпытывал у бабушки Поли, как я себя веду, не балуюсь ли.

Мои мысли, переживания как-то проходили мимо его заботы обо мне. Нет, он расспрашивал. Но больше заботили старшего брата мои успехи или поражения. А когда он заговорил о сложных для меня вещах, я почувствовала себя словно голой.

Непривычно. Это не то, чем бы я хотела делиться с братом и показывать собственные изъяны.

– Это не плохо, Ника. Это идеально, когда ты не доступен для других. Когда никто не знает твоих мыслей и планов. Не позволяй никому влезать слишком глубоко, иначе потом придётся отдирать с кровью и болью. Но даже не это самое страшное. Разочаровываться – больнее. Понимать, что ты для человека никто – тяжелее во сто крат.

Я никогда не видела Влада таким. Дышал тяжело. Испарина на лбу, виски мокрые. Мне даже показалось тогда: он болен. Причём это не простуда, а что-то страшное, неизлечимое. Он меня пугал.

– У меня был друг, – прорвало его на откровенность. – Запомни это имя, Ника: Стефан Нейман. Далеко пойдёт. Многого достигнет. Жаль только: сволочь редкостная. Но такая, которой можно и восхищаться и ненавидеть одновременно. Стефан. Нейман. Великолепный ублюдок. Редкостная тварь. Беспринципный убийца всего, что мешает ему двигаться вверх. По трупам пойдёт, но не свернёт. Стефан. Нейман. Запомнила, Ника?

Я не подталкивала его. Молчала. А Влад то ли бредил, то ли тосковал. Было в его глазах что-то отчаянно-обречённое.

Я запомнила это имя, потому что все оставшиеся встречи Влад только и делал, что говорил о нём. Ничего конкретного, но с неизменной болезненной яростью.

В день, когда мы виделись предпоследний раз, Влад взял с меня слово.

– Пообещай, Ника, – заглядывал он мне в глаза, гипнотизируя, подавляя своей энергетикой и волей. – Пообещай, что если вдруг меня не станет, ты отомстишь. Ты ведь отомстишь за брата, Ника? Поставишь Неймана на колени? Припомнишь ему всё? Даже нет. Не нужно. Просто отомсти. Пообещай!

– Обещаю, – голос мой сорвался, прозвучал слишком испуганно и тонко, как у смертельно раненого крысёныша. – Не надо, Влад, пожалуйста!

Он тут же обнял меня за плечи, притянул к себе, прижал к груди, погладил по голове.

– Ну-ну, прости, прости меня, малыш. Не надо. Ничего со мной не случится, слышишь? Всё можно пережить. Предательство – в том числе. Никто ещё от этого не умирал, выживу и я. Всё будет хорошо. Перестань, прошу.

Он гладил и успокаивал, а я плакала и не могла успокоиться, всю рубашку ему слезами вымочила.

– Всё хорошо, тише. Тише, Ника, – в его объятиях становилось тепло и надёжно. Как когда-то. И мне хотелось верить: всё наладится.

Больше Влад о Неймане не говорил, даже повеселел. Шутил, улыбался. В тот день и в самую нашу последнюю встречу.

Помнится, я всё ждала, что он снова будет страдать, а не случилось. В ту последнюю встречу мы не поехали стрелять, не оставались долго наедине. Влад будто переломил что-то. Был таким, как прежде, и я расслабилась. Позволила себе думать, что какие-то крутые повороты в его жизни, страдания от предательства друга остались позади.

О том, что Влада не стало, мы с бабушкой узнали не сразу, но быстро: даже в такой глуши, как наша, был интернет, а я к тому времени научилась следить за жизнью брата издалека.

Да, он не был видным политическим деятелем, великим бизнесменом или человеком, за которым пристально следили СМИ. Но то, что о нём появлялись всё же какие-то материалы, говорило о многом.

Влад Астафьев погиб в автокатастрофе, как и его отец. Тогда я впервые увидела его мать – всю в чёрном, с глазами-провалами, в которых жила сама Смерть. Много фотографий. С места происшествий. Версии о заказном убийстве. О трагической гибели в «расцвете лет».

Резонанс. Шумиха. Нечто, всколыхнувшее тёмные воды бездонного болота. В тот день я впервые вбила в поисковик ненавистное имя – Стефан Нейман. Впервые увидела его лицо, чтобы понять: он мой враг. Человек, который сломал хрупкий мостик, что соединял меня с Владом Астафьевым, моим страшим братом по отцу.

Но не это заставило меня снова взяться за оружие. Тогда… я скорбела и вылила бочку слёз, не понимая, как же так и почему это произошло именно с ним, с моим братом.

Может, со временем боль бы притупилась и я снова привыкла бы жить, как и раньше – без улыбки Влада, его голоса, подарков, редких, но таких ценных приездов. Но его мир не хотел нас отпускать просто так.

Первый раз, когда меня чуть не сбила машина почти у самой школы, я сочла это случайностью. Позже, когда я увидела незнакомых людей в нашем дворе, что-то нехорошее сдавило сердце и уже не отпускало.

Мы всё же переехали. Но не потому, что так хотел Влад, а вынужденно. Убегали в спешке, бросив насиженное место, родной городишко, привычную и знакомую квартиру.

Со сборами нам помогал светловолосый бог – гибкий юноша, чем-то напоминающий Влада. Может, улыбкой, а может, лёгкостью, что сквозила в каждом его жесте и взгляде. Он словно играл по одному ему известным нотам.

Не знаю, почему бабушка ему поверила. Но мы скрылись. Исчезли. Снова получили деньги и заверение в том, что «своих не бросают».

Я даже не помню его имени. Кажется, он и не называл его, но те дни я помню плохо, как в тумане. Всё окружающее казалось мне другой реальностью, виртуальной игрой, в которую мы с бабушкой попали случайно, но должны были выжить.

– Он очень тебя любил, Ника, – сказал он на прощанье. – Просто живи и не оглядывайся назад. Дыши и будь свободна. Влад так хотел. И у тебя для этого будет всё.

Много позже я узнала, что на моё имя открыт счёт, доступ к которому я получила, когда стала совершеннолетней.

А до этого… нам пришлось скитаться. Недолго. Но из города в город мы переезжали с бабой Полей часто. Пока не осели на одном месте, когда стало понятно: больше никуда не двинемся. Баба Поля угасала. Медленно. Таяла, как крепкая свеча, что не желает уходить, поэтому кряхтит, чадит, но упорно дарит пусть и нестойкий свет.

К тому времени я научилась быть взрослой. Мыть полы и готовить еду. Бегать по магазинам и делать уколы. А ещё я училась стрелять. Не в кружках юных стрелков – нет. Не хотела светиться. Понимала: это должна быть тайна.

Зачуханные тиры, где всем было пофиг, что я девчонка, косящая под мальчишку. Платишь – и стреляй. Глухие посадки, где я действовала когда по наитию, а когда – по роликам и интернете. Мне всё годилось.

Тогда у меня появилась цель – Стефан Нейман. Человек, который убил моего брата. Не собственной рукой – я это понимала. Но в случайность и трагическое совпадение я не верила. Если бы не Нейман, Влад был бы жив – так я твердила изо дня в день, из года в год.

– Нет ничего хуже, чем хоронить своих детей, – сказала баба Поля почти перед смертью. – То, что умирают старые, правильно. Не грусти, Ника. Я умру, ты похоронишь – это правильно, понимаешь? Жаль, что я стара. Но так пришлось. Двоих детей я похоронила, пока у нас не родилась Лена. Поздний и нежданный ребёнок, радость наших сердец. Ты – моё счастье. Держусь и живу, сколько могу. Ради тебя. И хорошо, что ты уже почти взрослая.

Когда её не стало, мне было пятнадцать. Я закончила школу, девять классов, и ушла. Даже в какое-то ПТУ поступила, а учиться не стала. Не до того было тогда.

Я похоронила бабу Полю на огромном кладбище. На её могиле я плакала последний раз. Наверное, вылила все слёзы, что были отпущены мне в этой жизни.

Что-то внутри сломалось. Перестало функционировать. Я не видела солнца. Не радовалась приходу нового дня. Застыла, как замурованная в янтарь мошка. И видела выход из тупика только в одном: исполнить волю погибшего брата. Сдержать данное слово.

Больше меня в том городе ничего не держало, и я снова отправилась в путь. Скиталась. Шла к цели. Училась не в институтах. Постигала науки не предметные, а жизненные.

Я сделала всё, чтобы достичь цели. И вот теперь, когда цель слишком близко, я не знала, что со всем этим делать.

Может, потому что была Тильда. А может, потому что Нейман казался мне другим, не таким, как рисовало все эти годы болезненное воображение.

Какой он? Что в нём? Есть ли шанс подобраться ещё ближе? И смогу ли я сделать это так, чтобы не обжечься, не пораниться о его ледяную неприступность, об острые края его личности?

Я взвешивала «да» и «нет». Я колебалась, металась, корчилась от внутренней боли. Вызывала воспоминания и смотрела в ночь сухими воспалёнными глазами.

Под рукой урчал большой чёрный кот. Я зарывалась пальцами в его густой подшерсток и думала. А мысли, как стеклянные шарики, отскакивали от меня, оставляя болезненные вмятины.

Наверное, я слишком близко подобралась. Не нужно было этого делать. Чтобы стрелять, обязательно нужно расстояние. А выстрел в упор, когда цель на расстоянии дула пистолета, – это не то. Это эмоции, от которых нужно бы избавиться.

Смогу ли? Поможет ли мне дистанцирование? Я не знала. Но сон не шёл. Усталый мозг пока не находил выход. Но вправе ли я жить прошлым? Могу ли я карать, не зная, что же на самом деле тогда произошло?

Может, именно об этом меня предупреждал Влад, когда учил не доверять, не привязываться к людям, чтобы потом не мучиться, не отрывать их с корнями, которые проросли не просто рядом, а опутали невидимой корневой системой душу, сердце, разум?..

Чертяка ткнулся мокрым носом в мою ладонь.

– Да. Ты прав. Нужно спать, – мой голос звучал тонко и с надрывом, но я послушно закрыла глаза и посчитала до ста. Потом ещё. На каком-то триста с чем-то счёте я уснула.

Во сне ко мне явился Стефан Нейман. Стоял в отдалении, скрестив руки на груди. А потом оказался близко. Так близко, что в глаза не посмотришь. Я чувствовала его губы на своих губах. Пила дыхание. Я хотела его поцелуев и не смогла даже во сне оттолкнуть.

Он не отталкивался. Я видела его корни, что влезали в меня. Я не хотела их вырывать. Может, потому, что и мои опутали его, оплели, пробив грудную клетку насквозь… Это я тоже видела и почему-то улыбалась. Кажется, даже радовалась. Впервые за много лет радовалась, что, не убив Неймана, сумела его привязать. Он теперь никуда не денется. Мой. И когда я вырву свои корни, он погибнет сам, истечёт кровью, не сможет дышать.

Однажды. В тот миг, когда я уйду.

Глава 28

Просыпалась я трудно. Глаза не открывались, голова тяжёлая, будто после крутой пьянки. У меня всего одна такая была – больше я не хотела повторять нелицеприятный сомнительный «подвиг». Вина я вчера не пила, а ощущения наутро были похожими.

Хотелось спрятаться с головой под одеялом и спать, но я заставила себя подняться. Тильда ждёт меня на завтрак. И сегодня я наконец-то вырвусь хоть ненадолго из неймановской крепости. Это немного будоражило.

Контрастный душ, мои любимые джинсы. Право слово, я смешно буду смотреться в платье, когда сяду за руль автомобиля. Какой он будет? Навороченная иномарка или унылая, потрёпанная годами отечественная лошадка?..

В душе – ликование. Я проснулась, голова проветрилась, в груди поселился метроном, что отщёлкивал время.

Я лгала. Хотя бы потому, что умела водить машину. Не так, чтобы очень, но, если надо, худо-бедно смогу проехаться по улицам города, даже такого большого, как столица. Особенно, если это будет не час-пик.

– Не скучай без меня, ладно? – разговариваю я с Тильдой. Это уже привычка: она молчит, а я произношу какие-то мысли вслух.

Сегодня она загадочная, как ночь: вся в чёрном, но этот цвет идёт ей. Не траурный, а притягательно-ёмкий. Белые волосы контрастируют, на губах – намёк на улыбку, будто Тильда что-то знает, но никому не скажет, потому что добровольно немая.

– Я вернусь, и, если захочешь, погуляем. Уже пахнет морозом, представляешь? – осекаюсь, замирая.

Проговорилась. Никто не знает, что мы с Нейманом вчера ходили на крышу. И, наверное, это то, чем я делиться не хочу. Наша с ним тайна.

Мне почему-то кажется: он не хочет, чтобы другие люди догадывались о его увлечениях, всплесках страстей. Хотя Мотя наверняка знает о нём очень много. И о телескопе – тоже. Но если нет, то пусть лучше эти знания идут не от меня.

Мотя на своей волне. Кивает, но я вижу: в её голове крутятся шарики, далёкие от меня и этой комнаты. Мы обе не договариваем что-то. Я по особой причине, Мотя – по своим личным соображениям. Не мне её винить и кидаться камнями. МЫ друг друга стоим.

А ещё… ночью пришло на ум. Тильда, как и баба Поля, потеряла детей. Нет, я не искала замену, но никак не могла отделаться от мысли, что они чем-то похожи, их что-то объединяет.

Да, они разные. И миры их прошли параллельно, не пересеклись ни в одной точке, но вот она я – звено, что соединило то и это. И может, так надо? Ведь ничего не происходит просто так? Я хотела об этом подумать, но позже, когда успокоюсь, утрясу свои эмоции и ощущения.

Я боялась привыкать. По большому счёту, не нужно никого пускать в себя. Слишком это больно. Потому что однажды придётся расставаться. Или огорчать. Я не готова.

И то, что случилось потом, тоже стало для меня сюрпризом.

Меня ждала машина и седой водитель – молчаливый, с резкими чертами лица.

– Георгий Павлович, – представился он, открывая для меня дверцу.

– Ника, – сказала я и поймала его сухой кивок. Знает.

– А я Антон, – раздался за спиной мужской голос, и я вздрогнула от неожиданности. – Буду вас сопровождать.

Это не обсуждалось. Охрана? Для меня? Даже смешно. Или просто соглядатай, чтобы я не сбежала или не наделала глупостей? Вопросов я не задавала. Понимала: это приказ Неймана, а его приказы не обсуждаются.

Ехали мы молча. Я не знала, о чём говорить. Меня угнетало суровое, словно вырезанное, лицо водителя. Нервировал Антон, что сидел сзади. Я его даже рассмотреть толком не смогла. Большой – единственное, что не прошло мимо моего внимания. Шкаф под два метра.

А позже я успокоилась. Такова сейчас моя реальность. Они не виноваты, что их ко мне приставили. Я не виновата, что хочу хоть какое-то подобие нормальной жизни: выходить из дома, водить машину, улыбаться прохожим. Какая разница, кто находится со мной рядом? Это декорации спектакля, поставленного Нейманом. Главный режиссёр пытается засунуть меня в свой слишком взрослый фильм, а я… не буду слишком остро это воспринимать.

Конечно же, я не ждала, что обучение позволит мне находиться среди людей, заводить новые знакомства. Нейман чётко дал понять: это будут индивидуальные занятия. Но всё же в глубине души я рвалась побыть в толпе. Осознанное одиночество и невольная изоляция оказалось не одно и то же. И я это ощутила сполна.

Инструктор напоминал козла – старого, с бородкой клинышком, умными карими глазами, узловатыми пальцами и нестираемой кривой улыбкой на губах.

Не знаю, что он думал, глядя на меня. Видимо, у него два плюс два не сходилось. Он оценивал меня взглядом. Судя по прищуру, он знал толк в богатеньких клиентах. Я в своих демократичных шмотках не от брендов сбивала ему прицел.

– Вилен Гаврилович, – кивнул он, как гусар и прошёлся ещё раз по моей фигуре.

Инструктор этот почти дед был толковым, но мне не нравились его взгляды. Ничего лишнего он не позволял, однако никто не запрещал ему пялиться и кривить губы. Я попыталась его не разочаровать и строила из себя дурочку. Пусть радуется. Это была моя игра. От скуки.

Гораздо позже, когда мы с козлом Гавриловичем довели друг друга почти до экстаза, когда либо взорваться, либо выйти и остыть, у меня зазвонил телефон. Я ответила не глядя.

– Ника, – прозвучал голос, который я никак не ожидала услышать. Почему-то затряслись руки. Нет, это был не испуг, а… даже не знаю.

– Д-да, – попыталась я прокашляться. Нет, даже не видя его, я не могла назвать Неймана по имени.

– Устала? – он спрашивал, как всегда. Никакой заботы в его интонациях я не улавливала. Он будто знал, а все эти колыхания воздуха – всего лишь дань вежливости.

– Нет. У нас тут самый разгар веселья с Виленом Гавриловичем. Первоклассный инструктор, спасибо, – это была грубая и нарочитая лесть. Козёл дёрнул бровью и губами, но промолчал. Ещё бы. Вряд ли бы он стал ябедничать Нейману или рассказывать, какая я непробиваемая тупица. Интересно, он тоже будет меня хвалить?

– Предлагаю сделать паузу. Я заеду за тобой минут через пятнадцать.

– Зачем? – искренне удивилась я.

– Пообедаем, – поставил меня перед фактом Его Нейманство и отключился.

– Думаю, на сегодня достаточно, – сложил губы в кучку мой инструктор. – Следующее занятие – теоретическое. Всё, что нужно, я сброшу вам по почте. До завтра, Ника.

Он ни разу не преступил черту. Ни разу не высказался в сторону моих умственных способностей, хотя, я уверена, ему было что сказать и какими эпитетами меня наградить. Однако, «частный извоз», видимо, имел свои негласные правила и терять выгодных клиентов только ради того, чтобы позволить себе съязвить, Козёл Вилен не мог. Да и к лучшему. Я постоянно чувствую вину, когда поступаю глупо или неправильно. Особенно, когда мои действия могут задеть кого-то другого.

Он не виноват. У него работа такая. А я бы могла быть и покладистее, но дух противоречия рос во мне в геометрической прогрессии.

Я злилась. Зачем ему понадобилось обедать со мной?

Я видела насмешку в глазах Козла Инструкторовича и частично понимала, почему он позволяет себе относиться ко мне пренебрежительно. Я выглядела дёшево. Нет, я не стыдилась себя, но появиться с Нейманом на людях… хотя, почему это должно меня заботить? Это ж ему захотелось со мной пообедать, а не мне с ним. Будет даже забавно посмотреть, как он извернётся, чтобы спрятать меня куда подальше.

Что это будет? Очень глубоко спрятанная вип-комната в ресторане? Или зачем мелочиться? Он отвезёт меня в подземный бункер, чтобы никто не увидел его в компании с «девкой с улицы».

Нейман не опоздал ни на минуту. Но пока он добирался, я успела пропитаться боевым духом. Пусть только попробует меня унизить!

Глава 29

Нейман кинул на меня скользящий взгляд. Если и впечатлился моим внешним видом, то это никак не отразилось на его лице.

– Пойдём, Ника, – открыл передо мной заднюю дверь своей машины.

Я уверенно юркнула внутрь автомобиля и устроилась поудобнее. И только потом поняла: на переднем сиденье – водитель и секьюрити, а Нейман садится рядом. Ничего такого: машина большая, мы – на пионерском расстоянии, но я всё равно сдвинулась поближе к двери, пытаясь отстраниться как можно дальше.

Я не его боялась, наверное, а себя. Прикосновений, ощущений, трепета – всего того, что делало меня живой. Слишком живой именно для этого, до сих пор не понятного мне человека.

Нейман мои ужимки заметил. Я видела, как у него дрогнул уголок губ, но до банальной улыбки Его Ледяное Величество не спустилось.

– За нами, – отдал он распоряжение по телефону, и я заметила, как машина, что привезла меня на занятия, пристроилась у нас в хвосте.

– Ты чего-то боишься? – вырвалось невольно. В последнее время слишком много мыслей, которые так и просятся на волю.

– А ты, Ника? – он смотрит на меня внимательно. И в очередной раз в солнечном сплетении сжимается слишком большой комок. Знает. Он наверняка знает, кто я, но продолжает играть.

Я думаю об этом постоянно. Я без конца кручу эти вопросы в себе: знает или нет? Наша встреча – случайность или закономерность? Если да, то почему тянет кота за хвост? Только потому, что я ему нравлюсь… как девушка? Не может же быть он настолько безбашенным? Или может?

Снова качели, мысли-иглы, сомнения, что рвут грудь.

– Чего мне бояться? – пожимаю плечами. – Тем более, когда такая охрана вокруг. Никогда не чувствовала себя королевой голубых кровей.

– Так почувствуй. Что тебе мешает?

И снова сердце тревожно вскачь несётся куда-то. Точно знает. Астафьевы были не из простых… Только в их мире не хватило места Нике Зингер. Так что если во мне и есть голубая кровь, то её давно перекрасило в другой, более демократичный цвет, привычный для всех.

– Я не хочу привыкать, – поворачиваясь, смотрю Нейману в глаза. – Слишком странное предложение для… «подружки» твоей бабушки. Я ведь даже на компаньонку не тяну, которая у неё, кстати, есть.

– Ты тянешь на гораздо большее, – выдаёт этот непробиваемый тип и отводит взгляд первым. Сидит ко мне в профиль – гордый потомок величественных индейцев. Ему бы убор с перьями – очень подошло б.

Наверно, он специально дразнит, выводит меня из себя, заставляет чувствовать неуверенно. Он не может так думать. А если может, то незачем подобное озвучивать.

– Всё равно не хочу, – упрямлюсь, упираясь в правильную для меня мысль, как ослик, который чувствует опасность и тормозит. Попробуй его сдвинь с места – не получится.

– Зря. Когда появляются возможности и шансы, нужно их использовать.

О, да. Видимо, мне надо хвататься за всё подряд и целовать Нейману ноги за щедрость. Кошелька, а не души. С душой у него полный мрак. Сложно подобраться. А ключи он давно выкинул или спрятал.

– Жизнь научила меня: за всё нужно платить, – я почти обернулась к нему. Сидит истуканом, даже не считает нужным смотреть мне в глаза.

– Никто и ничего у тебя не потребует, Ника.

– Даже ты? – бью, чтобы уж наверняка.

– Даже я, – смотрит он куда-то вперёд, а меня это бесит, заводит ещё больше. – Ничего, кроме того, что ты захочешь дать сама.

– А если не захочу? – меня аж подбрасывает от эмоций. Я потеряла тормоза. Все мои предохранители вылетели нахрен. И не удивительно: ведь рядом Нейман. Столько лет отчуждения, запечатанных чувств, подчинённых только одной цели – и вот она, эта цель, сидит рядом, бесит неимоверно. У меня дыра в груди растёт и ширится – бездонная какая-то пропасть, а я хожу по краю и рискую туда упасть.

– Значит, не дашь, – все мои стрелы ломаются о его броню, а я никак не могу нащупать брешь. Ведь где-то она всё же должна быть? И как только мне кажется, что я пробираюсь внутрь этого человека, он доказывает обратное. Мы возвращаемся к тому, что было раньше. – Перестань видеть во мне чудовище, Ника.

Я замираю. Задыхаюсь. В лёгких заканчивается кислород. Мне бы вдохнуть, а я не могу.

– Не нужно, девочка. Я не обижу тебя. Что бы ни было в твоей жизни до этого, кто бы что с тебя не требовал или не брал без спросу – забудь.

Его слова хуже яда. Слишком правильные. И те, что мне, наверное, хотелось бы услышать. Я закрываю глаза, чтобы не умереть от нехватки воздуха.

– Ты можешь спокойно носить новые вещи – это ни к чему тебя не обязывает. Тебе нет необходимости больше быть мальчиком. Будь девочкой, Ника. Красивой, женственной, привлекательной. Носи чулки и туфли на каблуках. Распускай волосы и распрямляй плечи. А если кто тронет или косо взглянет – просто скажи.

– Убьёшь? – спросила и снова замерла, разглядывая его во все глаза, ловя каждый вздох, не пропуская ни единый жест.

Он повернул голову и наконец-то посмотрел на меня. Заглянул в душу. Моя пропасть столкнулась с его – тёмной и беспросветной, хотя я знала: глаза у него серые. Но не сейчас. Не сейчас.

– Нужно будет, и убью, – сказал без рисовок и пафоса. Твёрдо, как только умел это делать он – Стефан Нейман. И нельзя было ему не поверить. – Захочешь ли ты этого, Ника? – слышу его голос, словно из далёкого далёко. В ушах шумит, сердце как не выскочит из груди.

Он может. Он способен. И это не пустые слова сейчас. Не рисовка. Ему незачем делать дурацкие жесты, чтобы меня впечатлить. Он ведь прекрасно осознаёт сейчас, что пугает меня до чёртиков, до остановки сердца и дыхания.

Его горячая рука накрыла мою ладонь. Жгло так, что я подумала об ожогах.

– Никогда не проси того, чего не сможешь пережить, Ника. А если уж просишь, будь готова принять действительность в соответствии со своими желаниями.

– Зачем? – снова задаю я тот же вопрос, что когда-то. – Зачем тебе всё это нужно?

– Я так хочу, – слегка сжимает он мои пальцы. – А если я хочу, то делаю. У меня есть эта возможность: хотеть и делать, не спрашивая ничьего мнения или разрешения. Просто потому что это моё желание. Не нужно в нём искать скрытый смысл, хотя, возможно, он и имеется. Мы приехали.

Он отстраняется. Я прихожу в себя. Дверь мне открывает телохранитель. Моргаю, пытаясь привыкнуть к свету. Он почему-то слишком яркий после полумрака в авто, хотя на улице промозгло и пасмурно, как и положено осенью.

– Это же не ресторан? – спрашиваю растерянно очевидное.

– Это магазин одежды, Ника, – отвечает мне Нейман. – Мне кажется, моя помощница не справилась с поставленной задачей. Или всё не так поняла. А может, я не достаточно чёткие дал инструкции. Пойдём. Ты выберешь только те вещи, которые тебе по душе.

– Даже если они не будут отвечать твоему тонкому эстетическому вкусу? – закатываю я глаза и улыбаюсь. Настроение скачет, как голенастый кузнечик.

– У меня крепкие нервы. Я выдержу. Пойдём, Ника, – снова повторяет он и протягивает руку. И в этот раз я вкладываю в его широкую ладонь свою. Хрупкий мостик между ним и мной.

Кажется, Нейманом можно восхищаться. Он нашёл способ, чтобы не идти в людное место с такой дешёвкой, как я. С девкой с улицы. Десять баллов ему по пятибалльной шкале. Но если он думает, что я сейчас выберу платье для ресторана, то глубоко ошибается.

Берегись, Нейман. Ника Зингер вышла на тропу войны. Правда, сегодня без оружия. Обойдёмся подручными средствами. Отсчёт времени пошёл. Как долго он сможет сохранять спокойствие?..

Глава 30

Нейман доказал, что нервы у него как канаты. Он просто следил за мной, как за расшалившимся жеребёнком, что скачет, делает какие-то непредсказуемые прыжки, трясёт чёлкой, но не впечатляет окружающих. Даже не умиляет.

– Это же ты приказал Инне не покупать для меня брюки, – всё же попыталась я поймать его на входе в магазин. – Она никак не могла понять тебя неправильно.

– Значит, я ошибся, Ника, – из таких, как Нейман, голыми руками подкову не согнёшь. – Ты именно это хотела услышать?

И снова у него дёрнулся уголок губ. Я его забавляю. Как зверушка. Может, поэтому он держит меня рядом. Коту играет мышью, пока она ему интересна. Как только коту становится скучно, он либо душит мышь, либо съедает. Интересно: Нейман меня придушит или съест?

Вначале я мерила самые дикие наряды, чтобы его позлить или вывести из себя. Номер не прошёл.

– Как тебе? – неизменно спрашивала я его, надевая что-то уж совершенно несочетающееся. – А вот так?

Он не кивал, не одобрял, не закатывал глаза и не хмыкал. Не позволял продавщицам раздавать советы. Продавщицы увидели, оценили его статус по одежде и не смели перечить. С такими, как Нейман, лучше прогибаться в спине и делать то, что сказано. И они старались: таскали мне горами всё, на что я показывала пальчиком.

Я изводила его до тех пор, пока мне не надоело дурачиться. А потом всё же выбрала то, что мне понравилось: удобные джинсы – я о таких мечтала, красивые футболки, какой-то совершенно сумасшедший пиджак, что безумно мне шёл. А под него – короткую юбку. А ещё – два платья. Одно повседневное, вроде бы обычное, но оно так льнуло к коже, так ласкало его, что я не удержалась. Надевая, думала, что в таком платье удобно ходить по городу и машину водить – тоже.

– Чудесный трикотаж, отличный выбор, – шелестела почти одними губами продавец. Я видела, как светились её глаза. И не потому, что она хотела продать, а потому, что я в этом платье действительно выглядела хорошо.

Оно было первым, которое Нейман одобрил. Не голосом, нет. Чуть заметный кивок, словно не для меня, а сам он внутренне согласился: я хороша, хороша в этом наряде.

По каким-то причинам он был равнодушен к брюкам. Может, в них девушки для него выглядели недостаточно женственными, но меня это волновало мало: я прислушивалась к себе. Может, впервые в жизни. И мне это нравилось. Я впервые получала удовольствие. Даже не догадывалась, что от выбора одежды можно так кайфовать.

Второе платье я откопала где-то на задворках.

– Это прошлогодняя коллекция, – шептала всё та же продавщица и невольно косилась на Неймана.

Я не совсем понимала её, потому что это была любовь с первого взгляда. Видимо, она хотела сказать, что прошлогоднее как бы уже не то, но мне было плевать: я не разбиралась. А платье… Дымчато-серое, переходящее в чёрный, струилось вниз, падало мягкими складками и завораживало.

Когда я утаскивала его в примерочную, мысленно умоляла не понятно кого: «Пожалуйста, пожалуйста, пусть оно подойдёт!». Но волнения мои были напрасны.

– Ваш размер… Идеально, – лепетала продавщица, но я её почти не слышала – смотрела Нейману в глаза – потемневшие, изменившиеся. Мне показалось: у него даже черты дрогнули, стали другими.

Нет, я не в зеркало гляделась – в него, и праздновала маленькую победу: я всё же сумела его достать, но не капризами, а совершенно другим.

А потом он удивил меня.

– Переодевайся. Поедем обедать.

Я видела, как он с усилием отводил взгляд. Как снова превращался в того самого Неймана, к которому я худо-бедно привыкла. И внутри рождался протест: я хотела видеть его другим. Тем, что смотрел на меня мгновение назад. Желала видеть мужчину, которому было тяжело отвести от меня глаза.

Зачем мне это? Ведь лучше находиться от него подальше. Не физически даже, а эмоционально. Потому что я не хотела чувствовать те грани эмоций, что выступали, вырисовывались, как под каким-то очень сильным проявителем.

– Мне надеть то, в чём я сюда приехала? – переспросила растерянно.

– Да, – его ответ не оставлял сомнений, но я его не понимала.

Ведь он приволок меня сюда, чтобы не стыдиться? Чтобы я выглядела в соответствии с его высоким статусом? Или… нет?..

– Переодевайся, Ника, – снова в уголках его губ таится полуулыбка – понимающая, острая. – Иначе ты так и будешь думать, что меня волнует, во что ты одета.

– А это не так? – я заставила себя стоять ровно и не мять руками складки дымчатого платья, в котором я выглядела слишком хорошо.

Нейман снова окинул меня взглядом. Очень медленным, не пропускающим ни единой детали. Задержался на обуви. Да, она к этому платью – как корове седло.

– Скажем прямо: мне не всё равно, но если тебе удобно, нравится, я как-то переживу привычный для тебя образ. Это важнее.

Я колебалась. Хотелось остаться в новом и непривычном для меня образе. Сменить обувь. Надеть красивое пальто. Останавливать взгляд. Соответствовать, наверное. Но больше волновали не какие-то мифические люди, что увидят нас с Нейманом рядом. Важнее, как на меня будет смотреть он. И, может, поэтому, испугавшись своих желаний, я молча сняла платье и надела футболку и джинсы, растянутый свитер и куртку.

Смотрела, как спешно упаковывают выбранные мною вещи и снова не понимала, зачем он это делает, зачем я это делаю. Может, потому что был велик соблазн поверить и забыть обо всём, а я не хотела поддаваться. Кот всё равно останется котом, даже если ему нравится мышка. Инстинкты ещё никто не отменял.

– Отвези меня куда-нибудь попроще, – попросила я, как только мы снова сели в машину. – Так будет лучше.

– Уверена? – спросил Нейман, прожигая взглядом дыру во мне.

Я понимала, почему он спрашивает. Он был готов кинуть вызов – заявиться со мной в самый элитный ресторан. Я не понимала мотивов. Не могла осмыслить его поведения. В чём-то крылся подвох – ну не верю, не верю, что он взял и закрутил мир вокруг такой девушки, как я!

– Да. Я так хочу. Ты сказал, что мои чувства важнее.

– Так и есть, Ника, – чуть шевельнул он бровями, давая распоряжение водителю.

Судя по всему, наши понятия скромности разительно отличались, потому что ресторан не выглядел простым. Разве что небольшим.

– Это тихое, почти семейное место, – зачем-то пояснил Нейман. – Надеюсь, тебе понравится.

Мне нравилось. Мраморные ступени. Бесстрастный швейцар на входе, который даже ухом не повёл на мой внешний вид. Но рядом был Нейман – может, поэтому.

У Неймана здесь столик – я это поняла сразу. Видимо, он бывает в этом месте. Я старалась не пялиться, но невольно замечала: здесь невероятно дорого всё, начиная от убранства, отделки помещения до цен в меню.

Впрочем, я позволила Нейману сделать заказ. Боялась, что не справлюсь и закажу какую-нибудь чушь, потому что в названиях уловить что-то привычно знакомое не получалось.

Я снова разнервничалась.

Да, здесь было тихо и уютно, но никак не вязалось со словом «попроще». А потом я подумала: может, для Неймана это и есть попроще? Я даже думать не хотела про «посложнее». Я бы там себя вообще раздавленной курицей чувствовала бы.

Не мой мир. Всё чужое. Но постепенно я успокоилась. Звучала мягкая музыка. Официант обслуживал расторопно. Еда вкусная.

Я расслабилась и подумывала завести разговор, но не успела.

– Здравствуй, Стефан, – коснулась плеча Неймана неизвестно откуда вынырнувшая девушка. Собственнический жест – его не спутаешь ни с чем.

Здоровалась она с ним, а смотрела на меня. Холодно. Отстранённо. Изучающе.

Глава 31

Я ещё раз убедилась, какие у Неймана крепкие нервы. Он не дрогнул, не обернулся резко, как сделал бы другой человек. Нейман остался сидеть, как сидел.

– Ольга? – это был даже не вопрос. Он прекрасно знал, кто стоит рядом. Но… он напоминал мне слепого человека. Я однажды наблюдала подобное. Человеку без зрения незачем оборачиваться. Нейман делал то же самое: больше прислушивался.

– Хельга, дорогой, – поползли её ухоженные пальцы с идеальным нюдовым маникюром по неймановскому пиджаку, словно лаская. – Мне больше нравится Хельга, ты же знаешь. Рада тебя видеть.

– Пришла пообедать? – он словно неживой. Не напряжённый, нет. А будто деревянный или каменный. Никаких эмоций, и голос звучит ровно, холодно. Стыдно сказать: немного отлегло от сердца. Одинаковый. Себе не изменяет. И это постоянство втайне порадовало.

– Нет, – смех у девушки Хельги звучит звонко, красиво, но почти фальшиво.

А может, я просто предвзята: она идеальна. Рост, вес, фигура, причёска, неброский макияж, что лишь подчёркивает её естественную красоту. И платье на ней такое, что впору спрятаться под стол и не вылезать оттуда никогда.

Это не зависть. Это ощущение собственного ничтожества. Катастрофический провал. Тем более, что она продолжает меня рассматривать. Без стеснения, даже не пытаясь скрываться.

Так смотрят на таракана, что взялся невесть откуда и пополз по баснословно дорогой скатерти. Так разглядывают зелёное лохматое инопланетное чмо, что непонятно каким образом попало на Землю и сидит рядом с высочайшей персоной. Не по статусу, по чудовищной ошибке. Как угодно, но совершенно неправильно.

– Тогда что ты здесь делаешь, Ольга? – зато Нейману, если и не плевать, то по нему этого не скажешь никогда.

– Проезжала мимо, увидела твою машину, зашла поздороваться, – продолжает она рукой оглаживать неймановское плечо.

– Рад был повидаться с тобой, – он всё так же не смотрит на девушку.

Не знаю, почему, но внутри рождается чувство, что эти двое разыгрывают какой-то странный спектакль для единственного зрителя – меня. Чересчур уж по-идиотски выглядит сама ситуация.

И Нейман, что сидит истуканом бесчувственным. И девушка, что появилась внезапно, будто следила за нами. Встреча эта не тянет на случайность. А из-за того, что Нейман не удивляется, не напрягается и реагирует слишком спокойно и без эмоций, их разговор кажется картонно-неживым, искусственным, рассчитанным на какой-то эффект.

– Хорошего тебе дня, Стефан, – наклоняется Ольга и целует Неймана в щёку. – Увидимся позже.

Он ничего не говорит. Не кивает. А девушка, ещё раз проведя ладонью по его плечу, уходит. Стучат её каблучки. Светлые волосы мягко колышутся, как и её бёдра.

Таким девушкам смотрят вслед. На таких девушек засматриваются, но не смеют подходить. У неё на лбу написано: не для вас. Руками не трогать. Редкий экспонат. Эксклюзивная раритетная вещь.

И я смотрю. А Нейман – нет.

Она не спросила, кто я. Знает? Или не любопытна? Или ей совершенно всё равно? Но по тому, как она меня разглядывала, ей не безразлично, с кем её драгоценный Нейман обедает. Но то, что она не устроила истерики, не стала скандалить, только ей в плюс. Наверное, Нейман ценит такое.

А я давлю в себе дикое, неконтролируемое желание закидать его вопросами. Может, это было бы и уместно, будь мы равны. Но нищенка с улицы вряд ли имеет право спрашивать, и поэтому я молчу, заставив себя опустить глаза, как только Ольга скрывается из виду.

– Ешь, Ника, – раздаётся над головой голос Неймана.

Я делаю попытку запихнуть в себя хоть что-то, но это плохая затея.

– Спасибо. Всё было очень вкусно, – поднимаю я на него глаза. Пытаюсь быть такой же – отстранённо-равнодушной, но не уверена, что у меня получается.

– Десерт? – его внимательные глаза следят за мной.

– Нет, спасибо, – пытаюсь я улыбнуться.

– Тогда я прикажу, чтобы тебя отвезли домой.

Нейман поднимается, и мне становится стыдно: он голоден, мы только-только приступили ко второму блюду, но неудовольствия не выказывает.

Вежливый. Холодный. Помогает мне одеться. Провожает до двери. Отдаёт распоряжения.

Купленные мной вещи перекочёвывают из одной машины в другую. Я снова сажусь впереди. Я уезжаю, а он остаётся.

Есть о чём подумать, но мысли так перепутались, что не найти ни начала, ни конца ускользающих нитей, не желающих соединяться в единую картину.

Остаток дня я провожу, как в тумане. Настроение испорчено. Пакеты с новой одеждой остаются валяться кучей, как ненужный хлам.

Я не знаю, куда себя деть, а поэтому утаскиваю Тильду на улицу. Мне нужен слушатель. Хотя я точно знаю: ни за что не стану обсуждать с ней ни поход в магазин, ни обед в ресторане, ни встречу с Ольгой.

– Я умею водить машину, – зачем-то признаюсь ей. – Плохо, но умею.

Мы снова в оранжерее. Сегодня – с кофе в термосе и бутербродами. А ещё – пирожными – крохотными, во рту тают. Это Лия расстаралась. Она молодец. Жаль только, что характер у неё мерзкий. А может, это только ко мне она испытывает неприязнь, а с другими – нормальная.

Я не в претензии. Умею вызывать в людях неправильные чувства: Лия меня невзлюбила и Дан, например. Кстати, пропал. Это Нейман его сослал куда-то?

– Стефан тебя обидел? – спрашивает прозорливая Мотя.

– Нет, – болтаю я ногой, попивая кофе. Это правда. Обид быть не может. – Наоборот, порадовал. Позволил купить вещи, которые понравились мне.

– Он добрый, Стефан, – жмурит Мотя глаза, как кошка. – Просто не показывает. Глубоко внутри у него всё. Достучаться трудно.

– Он всегда такой? – пытаюсь исподволь выпытать. А Моте только дай поговорить о любимце – ведётся.

– Нет, наверное. Но мне Стефан угрюмым подростком достался. Сложно оттаивал. Может, так и не отошёл до конца. Жестокий мир бизнеса, Ника. Тяжело терять родителей. А мать у него, считай, на руках умерла. Я ему сто раз говорила: оставь, забудь, иди дальше. А он упёрся. Всё хотел найти заказчиков.

И снова у меня сердце как не выскочит. Я даже чашку отставляю, чтобы Тильда не заметила, как трясутся у меня руки. Слишком похоже. Как будто под копирку сценарий. Его судьба и моя. Может, они связаны куда прочнее, чем я думаю?

– Нашёл? – спрашиваю и чувствую, как срывается голос.

Мотя замирает. Смотрит в пустоту. Чуть вздрагивают губы. Она не отвечает. И голова у неё не барометр: не кивает положительно, не качается отрицательно. Ни единого шанса, что она ответит. И от этого становится ещё страшнее.

Этим вечером Нейман не вернулся, и мы ужинали с Мотей в одиночестве на двоих. Он не явился и к ночи. Он вообще не пришёл.

Видимо, уверенное Ольгино «увидимся» всё же было обоснованным. А я чувствовала горечь, которой, по идее, чувствовать не должна была.

Глава 32

– Молодец, – скупо похвалил меня Вилен.

Мы немного притёрлись друг к другу. Он больше не смотрит на меня с прищуром, не меряет взглядом, а я перестала изображать идиотку. Перехотелось. Надев платье, я словно перекусила мешающую мне преграду.

Нейман прав: я могу быть другой, и ничто сейчас не мешает сделать это. Пошла другая точка отсчёта. Если я бабочка, то должна стать ею, а не сидеть в шкурке червяка. У меня появились другие мечты, помимо убийства.

После Мотиных откровений я вообще теперь не знала, хочу ли убивать Неймана. Жизнь перестала казаться мне чёрно-белой картинкой, где всё построено на контрастах. Я наконец-то начинала чувствовать запахи, замечать другие краски.

Впервые за долгое время у меня появились какие-то простые желания. Не было нужды прятаться, скрываться, думать об одном и том же. И оказалось, что мир велик. Более того: готов принять меня в свои объятья.

Я снова сходила в салон. Посетила несколько магазинов. Купила другое бельё и несколько повседневных платьев. Нет, не отказалась от джинсов, но и платья мне понравилось носить тоже. Чувствовать себя девушкой. Видеть, как и мне оборачиваются вслед. Я помнила, как это бывает. Но раньше стремилась свести эти взгляды на «нет».

Я не хотела влюбляться, переживать душевные катаклизмы, страдать из-за парня. Я смело пропустила этот период. У меня уже был мужчина, к которому я испытывала чересчур сильные чувства. Правда, со знаком минус, но это ничего не меняло.

Наличие свободного времени позволило мне сделать нужные шаги. Как назад – в воспоминания, так и вперёд – к чему-то пока непонятному, но новому. Я вдруг поняла, что после смерти Влада, а потом бабушки, я застыла в какой-то одной точке, ходила по кругу и самые яркие мои эмоции – это ненависть. То, от чего меня когда-то предостерегала бабушка.

Я шла к разрушению себя, но поняла это только сейчас, когда смогла хоть немного разобраться в собственных мыслях и чувствах. Остро хотелось просто жить и не оглядываться назад, поэтому я повисла на оборванном канате: ещё не настало время отпустить прошлое, но уже хотелось идти в неизвестное будущее. Без страховки. Зная, что измочаленная верёвка под ногами может в любой момент оборваться. Но лучше так, чем стоять и ждать. У меня был шанс проскочить опасное место и приобрести прочную почву под ногами. Кажется, я этого хотела.

У меня были деньги. Много денег для меня одной. Правда, до них нужно было добраться, но это мелочь по сравнению со всем остальным. Я по-прежнему оставалась пленницей Неймана и понимала, что пока не могу вырваться, но активно подумывала о побеге. Не знала лишь: готова ли бросить всё, как есть, скрыться и начать новую жизнь. Или всё же стоит довести начатое до конца. Идея снова взять в руки оружие уже не казалась мне такой прекрасной идеей, как раньше. Кажется, я даже этого боялась.

– Ника, это плохая идея, – в очередной раз сказал мне Антон. Он таскался за мной, как заправский маньяк. Я на него не злилась. У него работа такая. Он, наверное, возраста Неймана: здоровый, накачанный, сильный, похожий на опасного зверя, а на поверку – очень терпеливый и добрый.

После занятий он послушно ходил по магазинам. У меня появилась маленькая привычка: я из вылазок «в город» приносила какие-то маленькие приятности для Моти. Мне нравилось дарить, ей – принимать подарки.

Позавчера это был крохотный светильничек ручной работы – светодиод в нежных лепестках розы. Вчера – красивая чашка – белая, с чёрным котиком, чем-то похожим на Чертяку.

Мотя радовалась тихо. Вспыхивали её глаза. Оживало лицо. И я не могла отказать себе в малости: поймать этот кайф ещё раз. Сегодня я вознамерилась попасть на ярмарку. Антон возражал.

– Там слишком много людей, – ворчал он.

– Там бал хризантем, изделия прикладного декоративного искусства из дерева, мёд в сотах и много-много всякой всячины, – зачитывала я проспект, который мне вручил парень с красными ушами – студентик, наверное. – Ну пожалуйста! – молитвенно сложила я руки на груди. – Ну кому я сдалась, Тош?

А потом совершила неожиданное и немыслимое: привстала на цыпочки и, дотянувшись, поцеловала телохранителя в колючую щёку.

– Твою ж мать! – выругался Антон. – Стефан Евгеньевич с меня голову снимет!

Нашёл кого вспомнить.

– Его же нет, – похлопала я ресницами и внутренне сжалась: не привыкла я себя так вести. Я ведь почти заигрываю с ним, на слабости давлю. Вижу же: он почти согласился, хоть и сопротивляется, упирается из чистого упрямства и чувства долга. – Мы ему ничего не скажем. Он и не узнает. Я буду очень послушной. Ну, пожалуйста!

Антон колеблется очень долгую минуту. Что-то прикидывает, наверное.

– Никакой самодеятельности, договорились? Никаких прыжков в сторону. Я всё время за твоей спиной.

– Как ангел-хранитель, – киваю я часто-часто, понимая, что ярмарка меня ждёт. Предвкушаю. Радуюсь. Ликую.

Георгий Павлович хмурится почище Антона.

– Там неудобная парковка. Слишком много открытого пространства.

Вот уж не думала, что и водителя придётся уламывать.

– Ничего. Страшного. Не случится! – чеканю я слова, раздосадованная, что два взрослых мужика ведут себя как параноики. – Это вообще ненужные меры предосторожности. Я никто. Ноль. Не представляю никакого интереса!

– Вот это вот всё, – водит кругообразно большими пальцами водитель, – ты расскажешь Нейману. А из нас верёвки вить не нужно. Неоправданный риск. Без ярмарки вполне можно обойтись. Тебе мало магазинов со всевозможным барахлом.

Он не понимает. Это дух. Азарт. Драйв толпы. Возможность поторговаться. Я хочу быть живой, а не музейным экспонатом за стеклом или тепличным растением, что никогда не увидит настоящего солнца. А если вдруг увидит, то пропадёт, потому что не закалённое.

Я не могу плакать. Не умею. Но что-то, наверное, в моём лице такое, что Георгий Павлович плюётся, матюгнувшись, и заводит мотор.

– Недолго, – сверлит он взглядом Антона. – И созваниваться.

А я наконец-то обретаю свободу. Улыбаюсь счастливо.

– Спасибо большое! – искренне благодарю водителя.

– Высечь бы тебя, чтоб на задницу не села, – крякает он, отворачиваясь.

– Всё, что купишь, будешь нести сама, – предупреждает меня Антон, как только мы попадаем на площадь, где раскинулась ярмарка. – Я не носильщик, а телохранитель. У меня должны быть свободными руки.

Я улыбаюсь ему рассеянно и почти не слушаю: ноги несут меня вначале к изделиям из дерева, где я покупаю серьги и бусы – себе и Моте. А потом – резную шкатулку, а позже – сову.

– Вот на кой она тебе? – ругается Антон.

– Поставлю в библиотеку, – прижимаю я «птицу» к груди, словно кто-то её отнять пытается. – Не бурчи, ладно?

А потом мы отправились на бал хризантем – и я пропала. Сразу представила, как будут красиво смотреться вот эти кустики и вон те на клумбах… Но утащить всё я точно не смогла бы, поэтому, ругаясь, Антон всё же становится добровольным носильщиком, потому что отказаться от этой красоты у меня не хватает духу.

Он уводил меня оттуда почти насильно: я сопротивлялась и хотела побыть ещё немного. Но Антон был прав: лучше не расстраиваться.

Я уже прикидывала, как обрежу хризантемы и поставлю их в Мотиной комнате и у себя. Будет пахнуть немного полынью и свежестью. А цветы простоят долго. Хризантемы – замечательные цветы, я помню…

Я мечтала и по сторонам не смотрела, а поэтому вскрикнула и уронила сумку с покупками, когда чья-то жёсткая ладонь ухватила меня за запястье.

Глава 33

Тёмный бархат глаз. Лёгкая ирония и ласка поглощают, окутывают, берут в плен. Медовые соты, выкатившись из упавшей сумки, растекаются по асфальту. Это всё, что я успеваю заметить.

А затем – безжалостно брошенные кустики хризантем. Жестокость, что болью отзывается в сердце.

У Индиго всегда была отличная реакция – он повалил меня на землю быстрее, чем Антон успел что-то сделать. Ладони под голову мою подставил, чтобы не ударилась. Навалился всем телом, прикрывая.

– Привет, Нина, – прошептал он так тихо, что я слова буквально по губам прочитала.

– Меня зовут Ника. Вы ошиблись, – произнесла с дрожью в голосе. Она меня выдала с головой, а я досадовала и злилась. Я ведь даже имени его не знала, только прозвище.

А потом стало легко – Индиго исчез. Это Антон сдёрнул его с меня.

– Не нужно! – крикнула я, поднимаясь. – Он ошибся!

Индиго не сопротивлялся. Лишь смотрел на меня с насмешкой, приподняв бровь. В уголке губ – кровь. Рука заломлена.

– Отпусти! – наконец-то встала я на ноги. – Извините, – сказала, твёрдо глядя Индиго в глаза.

Прошлое – оно такое: приходит и не спрашивает. Я даже помыслить не могла, что встречусь с ним на ярмарке, где так много людей и где безумно тяжело найти кого-то в толпе. Индиго смог. И что-то кольнуло в груди. Может, это не случайность?.. Но лучше не думать об этом, не зацикливаться, не уподобляться Антону или Георгию Павловичу.

– Это ты меня извини, – прикрывает Индиго опасно сверкнувшие глаза, – ты очень похожа на одну отчаянную девчонку. Но та бы никогда не стала таскаться с холуём, что носит ей сумки, как раб.

– Антон, – предупреждающе повысила голос, но мой охранник и без того отличался повышенной выдержкой и умением концентрироваться на главном.

Он отпустил руку Индиго и мягко скользнул, вставая рядом со мной.

– Пойдём, Ника, нам пора, – и сжал мою ладонь.

Я только и успела, что подхватить сумку. Речь о том, чтобы попросить о хризантемах, не шла. Бесполезно. И тогда я от отчаяния поступила по-своему: просто наклонилась и попыталась их забрать.

Безумство. Я маленькая. Пакетов много. Это и тяжело, и неудобно. Но на чистом упрямстве я всё же вознамерилась их ухватить.

– Ника, – Антон был настроен просто утащить меня прочь. И я его понимаю. Но бросить красоту? Особенно, когда я уже намечтала цветы на журнальном столике у Моти? Невозможно. Да на них деньги потрачены, в конце концов!

– Я помогу, – за спиной Антона маячит Индиго, но благоразумно не приближается.

– Хочешь побыть моим персональным рабом? – язвлю, не сдержавшись.

– Почему бы и нет? – улыбается Индиго на все тридцать два. – Я ж по доброте душевной, а не за деньги.

Я вижу, как переводит взгляд с меня на Индиго Антон. И ничего хорошего в его взгляде я не наблюдаю.

– Свободен, – говорит он с угрозой этому засранцу.

– Да ладно, шеф, ты ж меня ощупал. У меня, кроме мобильника и кошелька, нет ничего. Физически здоров, морально не опасен. Тебе по инструкции не положено сумки таскать, а мне, как вольнонаёмному, можно.

Он легко выхватывает из моих рук пакеты с цветами и идёт вперёд, ловко огибая прохожих. На нас уже глазеют. Антон прав: нужно уходить.

Мы так и движемся: Индиго впереди, я – за ним, Антон – сзади.

Уже на парковке мой бывший инструктор по стрельбе оборачивается. Вручает мне пакеты. Его пальцы сталкиваются с моими. Он это делает намерено. Издевается, судя по всему.

– Рад был помочь, – снова сверкает он белозубой улыбкой и, не спеша, удаляется. Походка у него лёгкая, немного вразвалочку, руки он прячет в карманы брюк. Я слышу, как Индиго насвистывает какую-то мелодию. Провожаю его взглядом, не в силах оторваться от широких плеч.

– Ника, – приводит меня в чувство голос Антона.

Да-да, я помню. Он злится. И лучше не сердить его ещё больше.

– Кто он? – спрашивает телохранитель, как только мы выруливаем со стоянки. – Только голову мне не морочь про «ошибся». Он тебя знает, и ты его – тоже.

Что я могу сказать? Да я лучше язык проглочу, чем скажу, что звала его Индиго – как он и представился. Но школа жизни у меня хорошая. Выкручиваться не впервой.

– Ты считаешь, я вышла из лаборатории по созданию искусственного интеллекта и сразу же попала в дом Неймана? У меня было и есть прошлое. И этот молодой человек – оттуда. Кто он? Не знаю. Я даже имени его не помню. Пересекались однажды.

– Но ты почему-то решила сделать вид, что его не знаешь, – не унимался Антон.

– А я его и не узнала! – огрызнулась я, понимая, что разговор приобретает опасное направление. – Перестань параноить, хватит уже искать какие-то заговоры и скрытые угрозы. Как я и говорила, ничего не случилось да и не могло случиться. А нужно тебе – догони, потребуй паспортные данные. Мне они были не нужны тогда и не интересуют сейчас.

Я сделала вид, что надулась. Ловила на себе косые неодобрительные взгляды водителя. Сзади тяжело дышал Антон.

– Стефан Евгеньевич вернётся – разберётся, – брякнул Георгий Павлович.

– С чем разберётся? – вспылила я. – Выеденного яйца ситуация не стоит.

Нейман, кстати, вот уже неделю отсутствует. Как в воду канул. До расспросов я не унизилась, конечно. Да и никто, наверное, не стал бы меня просвещать на тему его исчезновения.

Жизнь идёт, дом живёт. Мы с Мотей общаемся с помощью сигнальных знаков. Я даже привыкать начала к размеренному существованию. Некие радости начала извлекать и из уроков вождения, и от походов в магазины. И вот сегодня спокойствию пришёл конец. Нужно было Антона слушать – не идти ни на какую ярмарку.

Что-то подсказывало: встреча с Индиго ещё аукнется. Тревога засела глубоко внутри и уходить не спешила. Я не очень верила в случайности.

Он нарезал вокруг меня круги всё время, пока учил. Я не поддавалась ни на какие провокации. Несмотря на договорённости, Индиго пытался исподволь выпытать, зачем я учусь стрелять. Он прекрасно понимал: я не по воробьям палить собираюсь. К тому же, покупка оптической винтовки говорила сама за себя.

Однако, посвящать его в свои планы не входило в мои намерения. А поэтому я ушла по-английски – не прощаясь. Заплатила ему сполна и свинтила. Исчезла с радаров, сменила номер телефона, уехала. Мы ведь с ним не в столице пересеклись. Вероятность нашей повторной встречи стремилась к нулю. И вот сегодня он снова появился на моём горизонте.

Нет, я не боялась, что он меня сдаст. Я вообще не боялась ни его, ни разоблачения. Почему-то было всё равно. Может, так на меня действовало полузаточение в доме Неймана. То ли заложница, то ли пленная – не понять и не разобраться.

Я до сих пор искренне не понимала: зачем я сдалась Нейману. И всё больше приходила к мысли, что он знал, кто я. А может, даже знал, что я делала в том подъезде, где мы с ним столкнулись впервые лицом к лицу. Но в какие игры играет господин Нейман, не просчитать.

Сгущались тучи. Не настоящие, а… тревожные. Я не могла их ликвидировать, но всё же попыталась.

– А с чем надо, с тем и разберётся, – охотно объяснил мне водитель, и я увидела, как его губ коснулась зловещая улыбка. Демоническая. Ему, под грубые черты лица, очень она шла.

– Думаю, нет нужды докладывать о малейшем чихе, это глупо, – всё же попыталась я разогнать тучи руками. Как известно, подобные телодвижения бесполезны.

– А ты не думай, – отрезал Георгий Павлович. – Девушкам и женщинам думать вредно – морщины появляются.

Хам. Так и подмывало сказать ему: кто ты вообще такой, чтобы докладывать, высунув язык? Водила. Вон, даже Антон сидит молча. Но я прикусила язык. Незачем раздражать и упорствовать. Чем больше я буду сопротивляться, тем сильнее разовьётся подозрительность.

Из машины я выходила молча. Больше меня не радовали подарки в сумке. И в сторону купленных кустов хризантем смотреть не хотелось. Потом. Нужно отойти немного.

Но времени у меня почти не осталось, чтобы подумать и успокоиться: буквально через несколько часов господин Нейман вернулся.

Глава 34

«Явился не запылился», – мрачно подумала я.

Подспудно всё это время я… ждала, что он приедет. Но Неймана всё не было, и я приняла за эти дни другую реальность. Мне даже понравилось. И вот сегодня он прибыл внезапно, хоть я и понимала: моё приключение на ярмарке тому виной. Если бы не оно, как долго Нейман бы ещё отсутствовал? Вряд ли он уезжал далеко. Хватило малейшего всплеска, чтобы он снова ворвался в мою жизнь.

И снова ожил его дом. Он словно впадал в летаргию и выходил из сна, стоило хозяину хлопнуть входной дверью.

Нейман не стал церемониться, шифроваться, делать вид, что занят и ему не до меня.

– Ника! – прогремел, как выстрел, его голос. Я в это время пряталась за углом, думая, что он спросит и что я ему отвечу. Я была на двести процентов уверена, что начнётся допрос.

У Неймана будто радар на меня. Он как зверь чувствует, что я притаилась совсем рядом. Но я не поддалась на его зов. Предпочла сделать вид, что превратилась в невидимку и слилась со стеной.

– Ника, я знаю, что ты здесь. Выходи.

«Леопольд, выходи. Выходи, подлый трус», – вдруг вспомнилась фраза из старенького мультика. Бабушка питала к ним слабость – к мультфильмам ушедшей эпохи. Говорила: таких больше не делают. Я с ней соглашалась.

Я вышла. Предпочла не умирать от страха, а встретить опасность лицом к лицу. А ещё я боялась, что он вытянет меня за ухо, как провинившегося мальчишку. Смешно сказать: но в то мгновение я боялась больше всего именно этого.

Я вышла и застыла. Смотрела на Неймана во все глаза. На его лицо. Нет, я его не забыла. Кажется, каждая черта вырезана у меня где-то внутри, въелась, как краска, вытатуировалась на подсознании. Теперь я точно узнаю его из тысячи в толпе. А может, даже, если закрою глаза. Но…

Кажется, он гневался. Я его таким ещё ни разу не видела. Дышал яростью, причём такой сильной, что, надумай он сейчас дыхнуть – от меня горстка пепла останется.

От замороженного и вечно спокойного ублюдка такое видеть как-то… странно и нереально. Впрочем, он очень быстро взял себя в руки. Чересчур. На какой-то миг я даже решила, что мне показалось, что такого быть не может. Мгновение – и он снова прежний, привычно-холодный. Только ресницы, что прячут метельную темень, подрагивают, выдавая нечеловеческие усилия, которые Нейман прилагал, чтобы прийти в себя.

Кажется, мне всё же удалось развести его на эмоции. Но я не уверена, что готова к эмоциям Неймана. Слишком уж они… гипертрофированные.

– Пойдём, – хватает он меня за руку. Я невольно пячусь и чувствую, как жёсткие пальцы впиваются в запястье. – Пойдём, Ника.

Он будто угрожает, но агрессии я в нём не ощущаю. Только холодное предупреждение. Что будет, если я начну активно сопротивляться? Ударит? Заставит идти за собой силой? Кажется, я не хочу этого знать, поэтому покорно делаю шаг вперёд. Он тут же ослабляет хватку, но руку мою не отпускает.

– Ты поставила людей под удар, Ника, – говорит он, как только заводит меня в малую библиотеку и закрывает за мной дверь. Плотно. Хорошо хоть не на замок.

Я вырываю руку и балдею от собственной смелости.

– А мне что, угрожает опасность? – задираю вверх подбородок и пристально слежу за Нейманом. Но лицо его уже застыло, спрятало эмоции. И если они были, то сейчас об этом остались лишь воспоминания. – Я пленница? Шаг влево-вправо – расстрел? Я вообще тебя не просила тащить сюда. Отпусти, и я уйду. Не буду никого мучить и подставлять.

Нейман прислонился спиной к стене, руки на груди сложил и, кажется, расслабился. Или это напускная небрежность, чтобы сбить меня с толку.

– Ты не понимаешь, Ника, – выдаёт этот сноб, и меня прорывает:

– Ну так объясни, снизойди с Олимпа, будь добр. Расскажи, тупой мне, в чём дело.

– Я никому ничего не обязан объяснять, – морозится снова он и меряет меня ледяным взглядом, от которого мухи дохнут, а вода, превращаясь в лёд, рвёт в клочья пластиковые бутылки.

– А я не обязана ходить по шнурку, бояться, оглядываться, жить под присмотром, ходить с телохранителем и выслушивать ересь от тебя, высокомерный болван!

Сказала и испугалась. И хриплое дыхание, и сердце, что выскакивало из груди, сдало меня с головой. Он всё прекрасно видел, чёртов Нейман, поэтому расслабился ещё больше.

– Спать по подъездам лучше? Жить в постоянном риске, что тебя изнасилуют, лучше? Голодать лучше?

– Да я никогда… – начала было я и осеклась. В ярости я чуть не проболталась. Вот же идиотка!

– Никогда – что? – подался вперёд Нейман. – Никогда не спала в подъезде? Не убегала от мужчин? Никогда не голодала?

Да, лгунья из меня отвратная. Это был вопрос времени – меня поймать. Но, кажется, он и без этой ловли всё прекрасно знал. Но сдаваться я не собиралась.

– Не твоё дело. Я никому ничего не обязана рассказывать, – отомстила я Нейману той же монетой. Пусть не воображает тут себя пупом земли. Видали мы таких.

– Не зли меня, Ни-ка.

Он снова опасен. Очень опасен, но предохранители во мне сгорели.

– А то что будет? Убьёшь и прикопаешь?

Шаг – и он нависает надо мной, как каменный голем. Пальцы его касаются моего подбородка, сжимают его слегка. А затем он чертит узоры по коже. Хочется зажмуриться, но не потому, что мне страшно. Касания его почти нежные, вкрадчивые, как лапы кота, что идёт, красуясь и не пряча когтей. Цок-цок. Это сердце моё рвётся или его аура царапает по моей хлипкой броне?..

– Не нужно, девочка. Ты проиграешь, – его дыхание касается лица и волос.

– Я не играю, Нейман, – говорю тихо.

– Я тоже, Ника, я тоже, – произносит он слова чётко и ровно, а пальцы его скользят и путаются в моих прядях, охватывают затылок, сжимаются властно, притягивая к себе.

Я всё ещё пытаюсь ему противиться, но он сильнее. И нет, не причиняет боли, хоть и зажал в кулаке большую часть моей шевелюры. Это позволяет ему запрокинуть мою голову. Затем следует вздох и поцелуй. Быстрый, как укус. Властный и крепкий, как дорогое виски.

Губы его скользят по щеке и касаются шеи, и меня словно разрядом тока пронзает. Я дёргаюсь, не в силах удержать импульс тела. А затем меня охватывает дрожь, когда его язык проходится по коже.

Я чувствую его возбуждение – слишком плотно он прижался ко мне. Ещё одно мгновение – и Нейман оставляет меня в покое. Отступает.

– Ужинаем как обычно. В семь, – произносит он холодным голосом и уходит. А я остаюсь – растерянная, потерявшаяся, сбитая с толку.

Что это было? Зачем? И он ничего не спросил об Индиго. Уже всё знает или ему не интересно? Опять миллион вопросов, на которые у меня ответов нет. Их мог бы дать Нейман, но его бесполезно спрашивать.

– Когда будешь гореть в аду, черти будут плясать вокруг костра, Нейман, – говорю я в пустоту. – Им понравится топить лёд. Как известно, лёд боится пламени. Найдётся и на тебя костёр помощнее.

Глава 35

На ужин я не спустилась. Сказалась больной.

– Вы простите меня, – сказала я Моте часом раньше. – Я не понимаю, как себя вести и что делать. Мне нужно побыть одной.

Я готова была сопротивляться, если Нейман захочет силой заставить меня ужинать. Осточертело постоянно ходить по краю и чувствовать натянутую струну внутри себя. Ещё немного – и она лопнет, повиснет жалкой нитью, не способной извлечь больше ни звука. Хватит того, что я лишилась слёз.

Нейман не пришёл сам и не прислал кого-то, чтобы давить на совесть, и я расслабилась. Как-то всё образуется. Этот тягостный фарс не может длиться вечно.

Он пришёл позже, почти ночью, когда я уже собиралась спать. С Чертякой на руках. Сел в кресло. Эдакий дон Корлеоне. Перстня на пальце не хватало. Но на Неймане подобное смотрелось бы смешно.

Я не могла его представить в чём-то эпатажном или не соответствующем образу. Но, наверное, он когда-то, как и все дети носил короткие штанишки или рубашку, застёгнутую не на те пуговицы. Наверное. Я не могла знать точно. Возможно, он рос в богатой семье и задницу ему подтирали три няньки.

– Прости, – сказал он минуту спустя. После слишком затянувшейся паузы, когда я пыталась судорожно натянуть на голые колени одеяло.

Я ушам своим не поверила. Нейман извиняется? Такое тоже может быть?

– Я не прав, – снова открыл он рот, и я подумала, что сплю, а это сон. Такого просто не может быть. – Завтра я заберу тебя отсюда.

– Зачем? – всё же спросила я, чувствуя панику. Наверное, мне этого хотелось, да. Но не сейчас. Я не готова. Не знаю, что ждёт меня за стенами этого дома.

– Потому что ты нужна мне, Ника, – просто сказал он и протянул кота, как знак доброй воли. Как символ примирения.

Чертяка довольно заплясал у меня на коленях и заурчал громко-громко.

– Завтра в семь утра я за тобой зайду. Будь готова, пожалуйста.

Он встал. Сделал несколько шагов. Я смотрела ему в спину. Сверлила взглядом, снова ничего не понимая.

– А Тильда? – спросила всё же.

– Тильда пока останется здесь. Ты не слушаешь или не хочешь слышать то, что я тебе говорю. Ты нужна мне, – надавил на ключевое слово, чтобы я наконец-то поняла, что ему нужно. Точнее, кто ему нужен. Но я бы не отказалась знать, зачем. Но Нейман не из тех, кто терпеливо объясняет и рассказывает, раскладывает по полочкам информацию. Он командует. Приказывает. Его действия не обсуждаются.

Он вышел. И дверь за собой прикрыл бесшумно. В сердцах я швырнула в ту сторону подушку.

Это невыносимо. Это переходит всяческие границы. Бежать. Бежать как можно скорее. Но для этого нужно отсюда выбраться. Поэтому его предложение, возможно, тот самый выход, что я ищу.

Ночью я выбралась в коридор. Тихонько кралась, чтобы попрощаться с Тильдой. Мало ли. Благо, идти недалеко: соседняя дверь рядом.

Мотя уже спала. Или делала вид – уж мне точно было всё равно. Главное – она молчала, не хватала меня за руки, не останавливала. Я бы предпочла, чтобы она видела хорошие сны.

– Знаешь, – обратилась я к ней на «ты», как к очень близкому человеку, – мы никогда не выбираем. Так говорила моя бабушка Поля. За нас всегда всё решает судьба. И если мы рыпаемся, а потом хвалимся, что нам удалось переломить ей хребет, это не так.

Это судьба позволила сделать усилия и приписать её заслуги себе. Она хотела, чтобы мы попали в какую-то определённую ситуацию. Вот сейчас – такой же случай. Я попала сюда случайно не случайно. Не знаю, увидимся ли мы ещё. Я просто хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю. Это чтобы тебе было для чего жить.

Да, я не твои дети и не твоя внучка. Не твоя кровь. Но любить можно без привязки ко всему. Просто потому, что ты человек, чем-то очень близкий мне. Я не боюсь тебя любить. Это для меня правильно, понимаешь? И, может, я очень слабая нить, чтобы удерживать другого человека в этой жизни, но мне бы хотелось, чтобы ты жила и улыбалась, разговаривала и дышала. Не пряталась в себя.

В тебе столько тепла и добра, что погрей этот мир столько, сколько тебе отпущено, ладно? Тепла часто не хватает. Я не знаю, вернусь ли. Но ты помни: я тебя люблю. И оттого, что меня не будет рядом, моя любовь никуда не денется. Держись, пожалуйста. Для меня это очень важно.

Мотя дышала ровно. Не удержавшись, я погладила её по щеке, а затем поцеловала – губами прикоснулась к тёплой коже. В глазах жгло. Жаль, что я разучилась плакать.

Мне иногда хочется, чтобы камень на душе не рос, не становился похожим на нечто монолитное, похожее на надгробную плиту, которую разрушат только столетия. Я столько не проживу. Мне хотелось быть живой именно сейчас, в этот миг.

В шесть утра зазвонил будильник на мобильном. Я вскочила, не открывая глаз. Чертяка недовольно мяукнул. Он спал со мной, вытянувшись рядом, как ребёнок. Не скрутившись калачиком, как делают все нормальные коты, а именно так: рядом, во весь рост.

– Я тебя люблю, – сказала я коту. – И буду по тебе скучать.

Недолгие сборы. Со всеми, кто мне дорог, я попрощалась.

Я забрала все свои вещи. Незачем им оставаться здесь. Я бы не надела ничего, купленного на деньги Неймана, но понимала: это излишняя гордыня, ненужная сейчас. Но всё купленное барахло я оставляла в этом доме без сожаления. Жалела только, что так и не посадила хризантемы. Но здесь есть садовник. Может, цветы всё же не пропадут.

Нейман зашёл за мной ровно в семь. Окинул взглядом, от которого стало жарко. Наверное, я хотела бы уметь не краснеть. Это пригодилось бы мне куда больше, чем неумение плакать.

– Завтракать, Ника, – сказал он вместо приветствия.

Я не стала спорить. Шёлковая. Пока мне это выгодно. И поесть не мешает: ужин я пропустила. И кто его знает, что ждёт меня дальше. Его Нейманство своих планов не озвучивал.

Мы ели на кухне. Я – как всегда, Нейман пил кофе. У плиты суетилась Лия. Она то и дело бросала на меня холодные неодобрительные взгляды, но после неймановских льдов, наверное, уже ничто мне не страшно.

Я покидала дом, с которым в некотором роде сжилась поневоле, но оглядываться не стала. Уходить нужно легко, и я старалась, как могла, придерживаться этого правила.

Больше не было Георгия Павловича и Антона. Был огромный мощный автомобиль Неймана. С водителем. Нейман открыл для меня дверцу. Я юркнула на заднее сиденье, наивно полагая, что смогу перевести дух и адаптироваться к новым, непонятным для меня условиям.

Нейман не стал садиться вперёд. Он сел со мной рядом, подавляя, мешая дышать. Воздух пропитался им. Его запахом, жаром его тела – я чувствовала его, потому что мы сидели слишком близко друг к другу.

Его нога рядом – касается моей. Его плечо – близко, почти впритирку. И я понимала: всё не просто так. Здесь легко уместились бы ещё два человека, если б была такая необходимость.

Я бы отползла в уголок, поближе к дверце, но не могла позволить себе быть слабой, запуганной. Я его не боюсь. Хватит. И ему меня не сломать.

Есть очень хорошее противодействие: я знаю, что тоже имею над ним, пусть смехотворную, незначительную, но силу, и поэтому не стала жаться по углам, а осталась на месте, выжидая, каким будет следующий шаг моего врага.

Я смотрела куда угодно, только не на него, но сделала ещё хуже: когда отсутствует зрение, обостряются все другие чувства.

Его близость возбуждала. Его запах будоражил. Нейман действовал на меня, как магнит. Как запрещённый наркотик. Как алкоголь.

Я хотела, чтобы он коснулся меня. Нарисовал узоры пальцами. Прижался губами. Впервые в жизни мне хотелось почувствовать его возбуждение. Раньше меня такое отталкивало и настораживало. И сила моих желаний пугала, дезориентировала. Я не знала, куда себя деть и как себя вести.

Сердце выскакивало из груди. Я изо всех сил пыталась дышать ровно и размеренно, но у меня получалось плохо.

Я чувствовала, как тяжелеет грудь, как сжимаются соски. Но не от холода или страха, а совсем от другого. Оттого, что рядом сидит мужчина, которого я слишком долго ненавидела, чтобы сейчас правильно понять и принять всё то, что он во мне будил.

И когда он всё же прикоснулся к моей руке своей горячей ладонью, я дёрнулась и с трудом удержала крик.

Это снова, как разряд тока. Молния, пронзающая насквозь, истомой и сладкой болью пульсирующая между моих судорожно сжатых ног.

– Не надо меня бояться, Ника, – сказал Нейман. – И придумывать ничего лишнего не нужно. Я расскажу, чем ты будешь заниматься в ближайшие недели. Это сугубо деловое предложение. На твоё тело я не претендую.

Мне показалось, или в уголке его губ я уловила усмешку?

Меня снова кинуло в жар. Но уже не от чувственной истомы, а от стыда.

Ну, да. Деловое предложение. А я себе нафантазировала уже невесть что.

Глава 36

Я не смела выдернуть ладонь из его руки, хотя очень хотелось. Он ничего не делал – просто положил пальцы сверху на запястье. Простое прикосновение, что жгло, как калёное железо. Не знаю, как не запахло паленым.

– Я так понимаю, отказаться от твоих деловых предложений я не могу.

– Правильно понимаешь, – он снова, как Будда – невозмутимый и нечитаемый. – Но придётся немного подождать. Скоро приедем.

Не знаю, как долго длилось его «скоро». Мы больше не разговаривали, я предпочла смотреть в окно, но вряд ли я что-то там видела. Упала в состояние, когда делаешь вид, будто на чём-то сосредоточен, а на сам не понятно где.

Я прислушивалась к ощущениям. Вот его пальцы слегка погладили мои. Ну не может же мне казаться? Нейман руку не убирал. Ни на мгновение. Зачем, зачем ему это всё?! Я боялась сорваться, как машина на полном ходу, и свалиться в пропасть. Чем дальше, тем больше хотелось хоть какой-то ясности.

Он лжёт – поняла я некоторое время спустя. Его постоянно ко мне тянет. Губы его способны выговаривать лживые слова, а тело врать не умеет. Телом он меня хочет. Сам признавался. И вот эта фраза – всего лишь желание меня уколоть.

Он говорил правду, – поникаю, вспоминая ещё одни его объяснения, что хотеть и взять – разные вещи. Он ни к чему меня не принудит. Разве что я сама захочу. Но в этом направлении я думать боялась. Бежала от этих мыслей, как до смерти испуганный заяц.

Это же Нейман. Мой враг. Я повторяла вновь и вновь, но уже не чувствовала ненависти. Ко всему, наверное, привыкаешь, особенно, если находишься так близко. Непростительно близко. Предала ли я своих родных, позволяя держать себя за руку, разговаривая с ним, думая о его поцелуях и теле?.. И об этом я думала тоже.

Но, наверное, я повзрослела. Нельзя убить человека только потому, что ненавидишь. У моей ненависти ноги росли, потому что Влад обвинял Неймана во всём. Сегодня я предпочла бы знать правду. Любую. Чтобы понять и принять, а потом уж… либо отпустить ситуацию за отсутствием улик, либо завершить начатое.

Я не хотела предавать брата. Но больше во мне не было слепой и безоговорочной преданности.

«Прости, если сможешь, – вела я мысленный диалог с призраком, – нельзя жить чьими-то словами и эмоциями. Нужно копить и тратить свои, даже если они будут неправильными или ошибкой. А ещё я не могу больше верить тебе безоговорочно, как все эти годы».

– Ника.

Меня заставляет очнуться не его голос, а то, как он сжал моё запястье.

– Приехали.

Я хочу выйти, но он лишь крепче сжимает руку.

– Тебе откроют дверь. Ты должна к этому привыкнуть.

Я не спорю. Вспыхиваю. Есть много правил, которых я не знаю. У меня не было прислуги, водителей, тех, кто готов услужить. Чужой мир, к которому я зачем-то должна привыкать.

Это больше не окраина чего-то там. Мегаполис. Подземная парковка, лифт, что уносит нас с Нейманом куда-то очень высоко.

Он молчит, я молчу. Мы слишком близко друг к другу, хотя, наверное, я могу отступить чуть дальше, чтобы его дыхание не касалось меня, не шевелило волосы, не обжигало кожу. Но он снова удерживает меня простым касанием. Так, словно имеет на это право.

Нейман открывает дверь ключом и заводит меня в квартиру. Очень много пространства. Высокие потолки. Это всё, что я успеваю рассмотреть, потому что он ведёт меня куда-то. Уверенные шаги, целеустремлённость.

– Присаживайся, – кивает он на кожаный диванчик.

Это кабинет. Большой, удобный для работы. Здесь обжито и уютно. По-мужски лаконично – ничего лишнего. Массивный стол, стулья, стеллажи книг. Тяжёлые шторы, настольная лампа, наверное, раритетная, из каких-то прошлых веков. Картины на стене. О стоимости всего этого аскетизма я могу лишь догадываться. Дорого и одновременно функционально.

Я забираюсь на диван с ногами. Меня немного знобит, но не от холода, скорее всего, а от нервов. Я пока не знаю, чего ждать.

– Пока что мы поживём здесь, – Нейман прислоняется задницей к столу. У него какая-то естественно-спокойная поза. Перекрещенные ноги, пиджак он расстёгивает и ослабляет галстук. – Ничего не изменится. У тебя будет своя, отдельная комната, где будет всё необходимое. Но часть времени ты будешь проводить не с Матильдой, а со мной.

– Читать тебе книжки по вечерам? – приподнимаю я брови, не удержавшись. Это дерзость, но мне плевать. – Пить чай и сплетничать? Пытаться вытянуть из тебя хоть слово, а ты будешь загадочно молчать?

– Я буду разговаривать с тобой, Ника, – кажется, этот чурбан не шутит. Слишком серьёзный. Правда, я его другим почти никогда и не видела. А если видела, то так редко, что это кажется сном, а не неймановской реальностью.

– Начнём прямо сейчас? – не сдаюсь я, обнимая себя за плечи.

Нейман отрывает свою царственную задницу от столешницы и куда-то идёт. Возвращается он с пледом. Коричнево-рыжим, в клетку. Кутает меня в него. Столько заботы. Он слишком старателен. Идеален даже местами. Наверное, именно поэтому ему нет нужды к чему-то принуждать женщин – сами вешаются. Ну, кто бы не растаял от такого внимания? Разве что такие недоверчивые злюки, как я.

– Расслабься, Ника, – увещевает он гипнотическим голосом. Он сидит на корточках и заглядывает мне в глаза. Лицо его близко. Пальцы проходятся по моей щеке, словно убирают прядь, которой там нет. А затем, не удержавшись, он ведёт костяшками, очерчивая овал моего лица. – Скажем так: мне нужна девушка, которая будет сопровождать меня. Это будут полуделовые встречи, благотворительные акции, развлекательные мероприятия.

Я втягиваю воздух в лёгких и чувствую, как он горит, сжимая горло.

– Ты с ума сошёл, Нейман, да? Рехнулся, правда? Где ты и где я? Кто ты и кто я? Не поверю, что у тебя нет более подходящей кандидатуры на это очень перспективное, – рисую я пальцами в воздухе кавычки, – и весьма привлекательное место.

– Ну, раз оно такое, почему ты сопротивляешься? И если я говорю, что мне нужна ты, значит я знаю, о чём прошу. Я выбрал самую достойную кандидатку. Первый наш совместный выход – сегодня. К четырём ты должна быть готова. Так что у тебя не очень много времени, чтобы привести себя в порядок. Скоро за тобой заедет Инна. Сегодня твоя задача – не мешать ей.

– А иначе ты её уволишь, – позволяю добавить сарказм в голос.

Нейман легко поднимается. Я слежу за тем, как он идёт к окну, отдёргивает штору и смотрит на облака. Мы так высоко, что я вижу только их в панорамном, до пола, окне.

– Если понадобится, то да. Но, думаю, ты не кровожадна. Не позволишь, чтобы кто-то пострадал из-за тебя.

Психолог, мать его. Доморощенный.

– А если я откажусь? – спрашиваю у его спины. Нейман пожимает плечами.

– Мы уже это обсуждали, Ника.

– А если я напортачу, сделаю что-то не то? Я ведь не девушка из вашего общества.

Он бросает на меня взгляд. В нём сквозит ирония. Хоть какие-то эмоции.

– Ты девушка. Девушкам прощают многое. Ты красивая девушка, Ника. Красивым прощают больше. Нет ничего такого, что бы ты могла испортить. Ничего особенного от тебя не требуется. Просто будь рядом и будь собой.

– Ты же понимаешь, что собой как раз мне быть нельзя, – говорю тихо.

– Я понимаю, что ты слишком зациклена на внешних атрибутах. Одежда. Кто что скажет. Кто как посмотрит. Ты – это не одежда и не люди вокруг. Ты – это мир. Твой, индивидуальный. Не нужно быть кем-то, Ника. Попробуй выпустить себя из клетки, в которую ты сама себя загнала.

Он смотрит на часы. Качает головой.

– Пойдём, я покажу тебе квартиру и твою комнату. Через час подъедет Инна. Всё будет хорошо. Доверься мне.

Я не хочу ему доверять. Слишком всё гладко. А поэтому – неправдоподобно. Настораживает. У меня волоски дыбом стоят на руках, и не покидает ощущение, что он снова чего-то не договаривает. Но это же Нейман. Мне бы привыкнуть к этому.

Спорить бесполезно. Остаётся одно: ждать. Рано или поздно станет понятны его мотивы и его игра. Куда только она заведёт?

Глава 37

– Я бы могла сказать, что тебе сказочно повезло, – говорит Инна, когда мы садимся пить чай в кафе.

Я несколько часов изображала покорную овцу, делала, что она скажет, не обращала внимания на то, что она выбирает. Полностью положилась на её профессионализм.

Она опять выбрала гардероб. Заново. С нуля. И в этот раз одежда отличалась. Дорого. Баснословно дорого. Много. Как будто мне предстоит без конца таскаться на какие-то балы и встречи по крайней мере год. От усталости рябило в глазах. Все эти платья, сумочки, обувь не радовали.

– Но? Есть ведь какое-то «но», я его слышу. Договаривай, – прошу я её, отпивая глоток чая. Зелёный, с какими-то травами. Непривычный вкус. Тот чай, что мы пили с бабушкой, почему-то пах рыбой.

– С ним никогда не знаешь, какой шаг следующий, – говорит она, отводя глаза. Поэтому будь осторожна. Не разбей сердце.

Я трусиха. Боюсь спросить, что за кроется за её предупреждением.

Что с Нейманом рядом находиться непросто, я уже давно поняла. Инну и этот айсберг что-то связывало? Кажется, я не хочу об этом знать.

– Спасибо, – благодарю я помощницу. Ловлю на себе её внимательный взгляд. Стараюсь в свой вложить твёрдость, которую не ощущаю.

– Ты молоденькая, – вздыхает она, – многого не понимаешь. Запутаться легко. А он… сложный, неоднозначный. Хороший по-своему. Но до этого хорошего ещё докопаться нужно. И не для всех его положительные качества окажутся таковыми.

Меня настораживают её откровения. Что-то есть в них… то ли неискреннее, то ли недоговорённое. Инна знает гораздо больше, чем говорит, а я могу только чувствовать. Мне явно не хватит ума и мудрости, чтобы прочитать скрытый подтекст, если он, конечно же, имеется. Поэтому я молчу. Инна тоже не подталкивает меня к разговорам. Да нам и некогда.

Стилист приезжает прямо на дом. Делает макияж и причёску. Инна выбирает платье. Я не сопротивляюсь. Выжидаю сама не знаю чего.

Нейман заходит стремительно, без стука. Я почти готова. Мне нужно лишь туфли надеть да новое меховое манто.

Я выгляжу взрослее. Не похожа на себя. Тёмно-синее платье с ледяными голубыми искрами облегает фигуру, очерчивает все изгибы. Я чувствую себя голой.

Вижу, как вспыхивают тёмным глаза у Неймана. На миг. Ему нравится. Я немножко научилась его читать.

– Готова?

Вздыхая украдкой, я обуваю туфли. У них каблук не такой высокий. Они удобные, но всё же я побаиваюсь, что буду идти, как корова по льду. Меньше всего хочется выглядеть пугалом или бедной родственницей, у которой две левые ноги и платье с чужого плеча.

Хуже всего, что в душе я так себя и чувствую, но взгляд Неймана позволяет держаться на плаву. Путеводная звезда. Огненная нить, за которую я цепляюсь, рискуя обжечься. Лучше так, чем опозориться. Как оказалось, мне не всё равно. Я волнуюсь.

– Расслабься, – рисует он большим пальцем узоры на моей ладони. – Ничего не бойся. Никто не посмеет тебя обидеть.

Пока он рядом. Что будет, если я останусь одна? Сколько жадных взглядов меня сегодня облапает? Злых языков – обсудит.

Он прав. Не нужно думать об этом. Все эти люди для меня никто. Нужно выдержать. У меня должно получиться.

– У нас есть время. Заедем кое-куда, – смотрит он на часы. Даёт распоряжение водителю. Мы снова рядом – бедром к бедру. Его нога прижата к моей. И вроде бы не специально, но нутром чувствую: если бы не хотел, он бы сидел по-другому. Его машина достаточно вместительная.

Мы останавливаемся у ювелирного магазина.

– Это лишнее, – пытаюсь я возражать, но Нейман меня не слушает – ведёт за собой. В этот раз – под руку, словно мы пара. Он сделал это сам – зажал своим локтём мою кисть. Мне оставалось лишь подчиниться.

– Доверься, Ника, – слышу его гипнотический тихий голос. Он обволакивает меня, лишает воли. Ну, не драться же мне с ним?..

– Нет, Стефан! – прыгает вокруг меня лысеющий гном на коротких ножках. – Как тебе такое в голову пришло? Бриллианты – для зрелых дам, даже не думай! А для такой конфетки у меня есть нечто потрясающее! Сапфиры! – закатывает он глаза.

Мне нравится, что он не сгибается в три погибели перед Нейманом и не лижет ему ботинки. Оказывается, есть люди, способные ему противостоять и слово поперёк говорить.

– Жаль, у девушки – девственные ушки, – сокрушается он. – Но со временем вы это исправите, правда?

Я густо краснею. Нейман окидывает меня таким взглядом, что хочется провалиться под пол, но моя неловкость мужчин не трогает, они уже не со мной.

– Посмотри, какая красота! – пыхтит Гном, тыча что-то Нейману под нос. – Брызги моря, что ласкало Афродиту! Капли дождя, что срывались с неба в момент зарождения жизни на Земле! Это колье достойно лучшего! Вот этой юной шейки, например. Мелкие бриллианты, заметь. Не утяжелить, а дать блики, украсить, подчеркнуть её красоту. И сапфиры, ах, какие сапфиры! Чистые, глубокие, без единого изъяна! Примеришь?

Я издаю невольный смешок, представляя, как Нейман цепляет себе то, что втюхивает ему Гном. Он, наверное, понял, почему я смеюсь, но в лице не поменялся.

Его пальцы на моей коже. Становится не до смеха. Впрочем, он касается легко, словно пробует клавиши рояля на ощупь. Но всё же этих прикосновений гораздо больше, чем положено.

Он надевает колье и гладит мою шею. Медленно, вызывая щекотку и что-то такое волнительное, что будоражит меня.

– Ты прав, старый чёрт. Они созданы друг для друга.

– Дядя Изя лгать не будет, – причмокивает пухлыми губами Гном. – Не тебе, Стефан. Твоя девушка будет как куколка, уж ты мне поверь.

Я ещё вся в чувственной истоме: Нейман отвлекает меня, продолжая поглаживать шею. Он стоит сзади, но мы не соприкасаемся. Только подушечки его пальцев продолжают кружить. Он снова плетёт понятный только ему узор. Паук. Наверное, так будет правильно. И не узоры это, а паутина. А я всё больше и больше в ней вязну.

– Спасибо, дядя Исраэл, – голос надо мной вызывает невольную дрожь. Он как будто вибрирует внутри меня. – И серьги мы заберем тоже. Думаю, Нике они понравятся.

Я хочу возмутиться, сказать, что не собираюсь прокалывать уши, но Гном ловко подсовывает зеркало, и я вижу то, что они для меня выбрали. Это красиво. Завораживает. Камни ловят свет и переливаются, сверкая гранями. Может, поэтому слова протеста замирают у меня на губах. И нет, пальцы Неймана здесь вовсе ни при чём.

– Это благотворительный бал, – объясняет мне Нейман в машине.

– Что я должна делать?

– Улыбаться, Ника. Это несложно.

Может, и так, но когда мы входим в зал, полный людей, на нас обращают внимание. Взгляды останавливаются. Не на Неймане. На мне. Он чувствует себя уверенно. И точно так ведёт меня за собой.

Моя рука покорится на сгибе его локтя. Я чувствую, что пальцы у меня заледенели. Не от холода, а от того, что мне невероятно трудно находиться здесь.

– Стефан, какая встреча, – останавливается возле нас пара. Он – толстеющий тюфяк глубоко за тридцать. Она – холёная женщина с жадным взглядом. – Ты всё же выбрался к нам. Мы польщены.

В голосе её нет яда. Она действительно рада его видеть.

– Представишь нам свою спутницу?

Это на меня она смотрит, не мигая, как кобра. Разглядывает из-под ресниц, изучает мельчайшие детали моей внешности.

– Это Ника, моя невеста, – произносит Нейман.

Если бы сейчас разверзлись небеса, наверное, это бы меня не поразило так, как эти слова.

Что?!.. Он с ума сошёл?..

Я чувствую, как каменеет его бицепс под моей рукой. Он зажимает мою руку мёртвой хваткой и для верности прикладывает ладонью сверху. Наверное, чтобы я не дёрнулась или не вырвалась.

– Какая неожиданность, – цедит сквозь стиснутые зубы лощёная фифа. – Ты умеешь удивлять, Стефан.

Его пальцы поглаживают мою ладонь. Рисуют узоры. Плетут невидимую сеть. А я… улыбаюсь. Как он и просил. Улыбаюсь так, что челюсти сводит от усердия.

Лучше улыбаться. В противном случае, я могу кинуться при всех и попытаться придушить этого бездушного чурбана…

Глава 38

Несколько минут – и я в эпицентре. От взрыва, наверное, нет столько разрушений и осколков, как от заявления Неймана хозяевам этого благотворительного вечера.

– Невеста…

– Надо же…

– Вы слышали?..

– Уже знаете?..

– Женится? Да быть того не может…

Со всех сторон – шепотки, обсуждения, сплетни. Волнами, приливами, как пожар, что усиливается при сильном ветре. Он тоже слышит. Все эти догадки, удивление, неверие. И ничего в нём не изменилось. Всё такой же. Но это и понятно. Он чётко знал, что делает. Это я… в очередной раз попала в какую-то дикую передрягу.

Мне не убежать – понимаю отчётливо, когда среди толпы натыкаюсь на тяжёлый взгляд Дана. Вынырнул. Ещё один кровосос, что при малейшем моём неповиновении легко перекусит мне шею. Одним движением клыки вонзит и всю кровь выпьет до капли, если я посмею шаг в сторону сделать.

Нейман движется уверенно. Здоровается, разговаривает, кивает. А я улыбаюсь. Улыбка, кажется, приклеилась намертво к моим губам.

Наверное, это этого и хотел: эффекта взорвавшейся бомбы. Потому что его всё устраивает. Я часть его плана. Знать бы ещё – какого. Но я выясню, если он соизволит поговорить.

По крайней мере, я собираюсь его прижать. Надоели танцы вокруг да около. Но пока я не знаю, как могу далеко зайти в своих откровениях, чтобы наконец пробить брешь в ледяном монолите по имени Нейман.

Я не учла лишь одного: он первым сделал шаг.

– Ты молодец, Ника, – погладил он мою ладонь, что всё ещё была прижата к нему намертво.

Он ухитрился сделать невозможное: спрятался посреди толпы. Удалился успешно в какой-то закуток, где никому не было до нас дела.

– Но давай всё, что ты обо мне думаешь, ты скажешь дома?

Если кто-то наблюдает за нами со стороны, то подумает, что Нейман увлечён своей невестой. Руки его переместились мне на плечи. Губы почти касаются щеки. Это парализует. Лишает воли. От Неймана исходит столько животной энергии, что впору задохнуться.

– Если бы я хотела что-то сказать на публику, то сказала бы уже. Рот ты мне заткнуть забыл.

– Какое упущение, – пробормотал он и склонился ниже. Он же не хочет поцеловать меня прямо здесь?

Оказывается, он хотел. Его губы нашли мои и проделали тот же ритуальный танец, что и его пальцы ранее. Погладили, чтобы дать время привыкнуть. Кончиком языка он вывел узоры. И меня повело. Упала в поцелуй, на миг забылась. Кажется, именно этого не хватало. Ощущение, что я защищена, в надёжных руках.

Вспышка ослепила неожиданно. Отпрянуть я не успела – руки Неймана удержали. За широким плечом он надёжно скрыл меня, но недовольства не выказал. Он знал, что так будет? Специально проделал подобное, чтобы нас сфотографировали? Зачем?

Я устала задавать сама себе бесконечные вопросы, на которые Нейман вряд ли удосужится дать ответы. По крайней мере, открытые и чёткие. А его манера недоговаривать откровенно бесила.

Он что-то говорил. Его о чём-то спрашивали. Я предпочла так и стоять – уткнувшись лбом в его пиджак. Не хотела поднимать лицо и вникать в дуэль вопросов-ответов. Кажется, журналистка слишком настойчивая и бойкая. Я ждала, когда всё это закончится.

– Всё, Ника, расслабься, – рассыпался ледяными кубиками надо мной неймановский голос.

– Я и не напрягалась, – подняла на него глаза. – Ты не оставил мне выбора. Я не знаю, как должна вести себя твоя невеста. И… ты мог бы сразу сказать о маленьком штришке в моей роли. Никогда не поверю, что ты решил сделать это спонтанно.

У него глаза потеплели. На градус.

– Ты всё же не вытерпела до дома, – дёрнул уголком губ, но это было не неудовольствие, а что-то похожее на улыбку по-неймановски. – Предлагаю в качестве компенсации оторваться. Скоро начнётся благотворительный аукцион. Можешь разорить меня в отместку.

– Как сильно я могу мстить? – для меня это слово имело особый смысл.

– Насколько хватит у тебя фантазии, нервов и праведной злости. Не стесняйся. Но, думаю, будет справедливо, если кто-то ещё пожертвует средства на приобретение аппаратуры для реабилитационного центра.

– Ясно. Всё же боишься, что моя фантазия окажется слишком бурной, –не знаю почему, но меня отпустило. Стало легко. Я ощущала себя воздушным шариком. Дунь ветер – и я улечу.

– Надеюсь на твоё благоразумие, – снова склоняет он голову и проводит большим пальцем по моим губам.

– Помада размазалась? Я похожа на клоуна?

В его глазах плавится серебро – мягкое, мерцающее.

– Ты очень красивая, Ни-ка.

В груди у меня стеснение. Колкие мурашки расходятся по всему телу. Наверное, нужно на время забыть, что всё это – игра. Наслаждаться его голосом и тем, что он… не такой холодный, как раньше. Но меня не оставляет ощущение: он всё же в роли. Изображает влюблённого жениха для публики, репортёров и хрен знает ещё для кого. Слишком уж всё, что происходит, не вписывается во Вселенную Неймана.

– Жажду тебя разорить, – слова даются легко, как и улыбка, что стала почти естественной. По крайней мере, сейчас я не напрягаюсь, а почти флиртую с ним.

Новые для меня ощущения. От этого сносит крышу. Я могу дёргать тигра за усы и, надеюсь, ничего не случится. Здесь так точно. Он позволит мне любую дерзость, особенно, когда мы почти наедине.

Аукцион мне неожиданно понравился.

Во-первых, я наблюдала за людьми. Интересное сборище. Сложись моя жизнь по-другому, я бы никогда не увидела их вот так, близко. А об аукционе разве что прочитала статьи в Интернете или в газетах и то случайно. Я не любитель новостных лент. Читала их только из-за Неймана. В страшном сне не могла предположить, что всё сложится именно так.

Во-вторых, меня захватил вихрь. Никогда не думала, что способна на подобное – поднимать ставки, ощущать эйфорию, когда то один лот, то другой доставался именно мне. Нейман наблюдал за мной со снисхождением в глазах. Как на расшалившегося щенка, которому позволено всё и прощается всё, потому что он маленький. Но мне было плевать. Пусть смотрит, как ему будет угодно, а я с лёгкостью пускала чужие деньги не на ветер, нет. На благотворительность. Если она всё же имела место быть, конечно.

И вещи я приобретала не всё подряд, а те, что мне нравились. Костяной веер какого-то века для Моти. Пейзаж какого-то юного гения. Массивную пепельницу из бронзы. Нейман вроде не курит, но на крайний случай, я проломлю ему башку этим сомнительным шедевром, если допечёт. Невесты же имеют право скандалить? Устраивать сцены? Кажется, если я войду во вкус, мне понравится.

И чутьё мне подсказывало: он многое спустит мне с рук, пока я ему для чего-то нужна. А глупое сердце почему-то хотело верить, что всё это по-настоящему. Что я ему нравлюсь.

Нет, что он меня желает, я знала. И что внешне я для него привлекательна – тоже. Но… кажется, хотелось невозможного. Я и не поняла, как перешагнула на новую ступень в наших запутанных отношениях.

Глава 39

– Ничего не хочешь сказать? – спросил он меня ещё в машине. Тоже не стал ждать до дома. Треснуть его костяным веером по башке чугунной, что ли?..

Я даже представила эту картину: колочу его веером, Нейман уклоняется, прикрываясь руками… Хотя нет, не так. Не его стиль. Он скорее вырвет из рук веер и зажмёт меня, чтобы и шевельнуться не посмела.

Лучше не фантазировать, потому что все фантазии заканчиваются одинаково.

– Нет. Я передумала задавать вопросы. Не хочу. Ты всё равно не скажешь правды. А зачем мне знать очередную недомолвку или ложь?

Я развернулась и посмотрела Нейману прямо в глаза.

– Я сыграю нужную для тебя роль, и ты отпустишь меня.

– Не мечтай слишком громко, Ника, – говорит он после мучительной паузы. – Кто-то выше может услышать твои мечты и осуществить.

Мне становится нехорошо. До обморока. На какой-то миг охватывает паника. В мозгу лихорадочно вспыхивают одна за другой картины: я луплю его веером; я целюсь в него из винтовки; он целует меня неистово… А Нейман видит мои фантазии, читает мысли, понимает всё, о чём я думаю.

Но есть и ещё одна причина, по которой я хочу убежать, исчезнуть.

– Слушай меня внимательно, – пророкотал в самое ухо тихий голос, как только я на несколько минут осталась одна посреди этой благотворительной вакханалии. Нейману пришлось отклеиться от меня. Это то, чего я боялась – оказаться в незнакомом месте среди чужих людей. Слишком много глаз: жадных, презрительных, оценивающих, пренебрежительных, насмешливых, любопытных… Как оказалось, страшны не они. А человек, что стоял за спиной и вливал в моё горячее ухо ядовитые слова.

Дан. Неймётся ему.

– Я слежу за каждым твоим жестом и взглядом, Ника Зингер. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. Надеюсь, ты меня поняла.

Ничего нового. Только подтверждение того, что я в клетке. Слишком дорогой для такой птички, как я, но выбора мне никто не давал.

Я не знаю, насколько меня хватит, но пока могу, буду барахтаться.

– Зачем мне тот, кто выше? – спрашиваю я отстранённым, почти холодным голосом, как только немного прихожу в себя. Как говорится, с кем поведёшься… – Осуществи мои мечты и отпусти.

Нейман смотрит на меня долгим взглядом. Брови чуть сдвинуты, там чёрточка пролегла. Злится? Я его бешу? Но, однако, он терпит меня почему-то. Впрочем, он бы терпел и кое-что похуже, чем маленькую Нику Зингер, если б ему это было нужно или выгодно.

Он не отвечает. Отворачивается. Я вижу его профиль. Чёткую линию носа, красиво прорисованные крупные губы. Почему я считала его некрасивым? Да, может, нет в его внешности идеальных черт, но харизмы – чрезмерно. Он примагничивает. От него трудно взгляд оторвать.

Снова подземная парковка. Лифт. Дверь квартиры.

Я вхожу первой, потому что Нейман пропускает меня вперёд. Но пройти далеко я не могу: темно и страшно, а где здесь выключатели я ещё не знаю. Слишком всё быстро.

Сухой щелчок. Мягкий свет топит мрак. Лишь тени по углам прячутся.

– Устала? – заботы в его голосе я не чувствую.

Качаю отрицательно головой. Жутко хочется есть. Но признаться я не могу – язык не поворачивается. На этом богоугодном мероприятии я ничего не ела и не пила. Делала вид, что пригубливаю шампанское. Всё. Слишком длинный день. И стрессовый. Один Дан чего стоил. Но я о нём старалась не думать. Много чести.

Сейчас Нейман проводит меня к двери моей комнаты, пожелает спокойной ночи и удалится в свои мрачные чертоги вызывать чертей. А я переоденусь и смело пойду на кухню. Надеюсь, в квартире не заблужусь, как в его доме. Здесь всё же поменьше пространства, хоть комнат много. Его квартира занимает весь этаж. А ещё есть выход на крышу. Об этом он мне рассказал днём. Экскурсию провёл.

Получается немного наоборот: это я иду впереди, а Нейман тенью следует за мной. Это я открываю дверь в свою комнату, а затем оборачиваюсь.

– Спокойной ночи, господин жених, – да, с полуулыбкой и долей сарказма. А затем я влетаю в комнату и закрываю перед его носом дверь. Становится смешно. На миг. Потому что в следующее мгновение дверь распахивается и Нейман делает шаг. Одно движение – и он впечатывает меня в стену своим телом.

Каменный. Твёрдый. Опасный. Я пытаюсь его оттолкнуть, он перехватывает мои кисти одной рукой и заводит вверх. Я стою перед ним, как распятая, дышу тяжело, чувствуя, как поднимается и опускается грудь под слишком облегающим платьем.

Он скользит взглядом по моему лицу. По шее. Останавливается на груди. Я не могу не дышать, хоть и пытаюсь усмирить дыхание. Нейман проводит рукой по шее. Обводит костяшками декольте – по кромке выреза.

Мне стыдно, потому что тело на него реагирует. Я чувствую, как сжимаются соски. Не от страха, как это было раньше. От возбуждения.

Но стоять вот так… унизительно.

– Никогда больше так не делай, Ника, – а у Неймана дыхание не сбилось. Дышит ровно – я вижу. Какой контроль. Какое самообладание!

А затем он меня целует. Не жёстко, но властно. Глубоко – до головокружения. Я пытаюсь абстрагироваться, но у меня плохо получается. Хотя я стою не шевелясь, как бревно. И глаза не закрываю, смотрю в какую-то точку и считаю про себя: раз, два, три…

Одно движение – и он становится ещё ближе. Его бёдра ударяются о мои. Я чувствую, как он возбуждён, как твёрд. От тела Неймана идёт жар. А губы творят что-то такое невыразимое, что хочется обо всём забыть.

Он отпускает мои руки, когда, сдавшись, я закрываю глаза. Стон. Мой. Жалкий какой-то, как писк птенца. Его пальцы гладят виски. Рисуют узоры.

Его язык врывается в мой рот, и я пытаюсь, пытаюсь быть безучастной, но снова не выдерживаю, отвечаю ему, тянусь к нему, растираю окаменевшие соски о его твёрдую грудь, бесстыдно прижимаюсь бёдрами к его члену.

Мне хочется большего: обнять его, обхватить ногами, почувствовать силу его рук, пощупать пальцами вздувшиеся мускулы на предплечьях, погладить по затылку. Какие на ощупь его волосы? А ресницы?

Вжик – это молния на платье разъезжается. Это его руки добрались туда. Но мы стоим слишком плотно друг к другу, чтобы платье упало. К тому же, его сдержат узкие длинные рукава. Немного.

У Неймана горячие ладони. Сам всегда холодный, отмороженный, а кожа, тело – горячие. Наверное, об него можно греться в постели, как у печки…

Уже и он дышит тяжело, рвано. Это сделала я?.. Он продолжает целовать. Ещё немного – и я упаду. Ноги не держат – трясутся мелкой дрожью. От позорного падения спасает лишь то, что он держит меня в объятиях. Пальцы его ползут по позвонкам, очерчивая их по кругу.

Он спускает платье с плеч. Губы его перемещаются ниже. Язык очерчивает ключицы. Ещё одно движение – и я стою перед ним по пояс голая. Пальцы касаются сосков. Меня простреливает, словно током. Я выгибаюсь и умоляю:

– Пожалуйста, остановись!

И он замирает. Наваливается на меня тяжело. Прислоняется лбом к моему лбу.

– Я… всё поняла, – лепечу, как нашкодившая школьница, – я больше не буду так делать!

Он сжимает меня так крепко, что кажется, ещё немного – и затрещат кости.

– Помолчи, Ника! – приказывает Нейман, и я затихаю. Замираю, пытаясь прийти в себя, собрать то, что ещё от меня осталось.

Мы дышим. Почти в унисон. Вначале шумно, потом всё тише. Его дыхание странным образом успокаивает меня. Вводит в какой-то нереальный транс, когда не понять, где я, в каком месте и почему здесь оказалась.

И когда Нейман наконец от меня отлипает, я шумно всхлипываю, закрываясь руками. Шаг. Ещё шаг. Его рука поворачивает ручку двери. А затем он оборачивается.

– Если ты думаешь, что это наказание, то это не так. Ни-ка.

И уходит. И тогда я валюсь на пол. Ноги всё же мне отказали.

Тело горит. Губы пылают. Низ живота тянет. Между ног – мокро. Сейчас я всё это чувствую.

Я поднимаюсь, шатаясь, как пьяная. Душ. Пижама. Лицом в подушку. Живот сводит от голода. Именно поэтому я долго не могу уснуть. Поэтому, а не потому что… Но никакая сила не заставит меня сейчас выйти из комнаты.

Она не спасёт меня, я знаю. Но всё же остаётся призрачная иллюзия, что я защищена этими стенами и дверью, что так легко открывается под напором мужской руки…

Глава 40

– У нас всё хорошо, – докладываю я Моте. Говорю и задумываюсь. Я невольно произнесла это, но никаких «нас» нет в помине. Есть я и Нейман.

Мы с Мотей в оранжерее. С того момента, как Нейман забрал меня с собой, прошло около месяца. Я продолжаю играть его невесту. Куклу на свадебной машине. Играю, зная, что свадьбы никогда не будет.

Больше он ко мне не приставал. Мы жили, как на разных планетах. Впрочем, он не ленился оказывать мне знаки внимания на людях. Властные собственнические жесты. Прижать к себе. Положить руку на талию. Убрать локоны с шеи. Поцеловать, словно невзначай. Вроде бы не напоказ, но я знала: этот человек ничего не делает просто так.

Стыдно сказать, но я… привыкла. Надевать красивые вещи. Ходить на каблуках. Кутаться в меха. Греть руку в его ладони. Улыбаться ему и людям. Ходить в салон красоты.

Трепаться только ни о чём я так и не научилась. Но, может, и это придёт?.. Я не знала, хочу ли я этого – меняться и словно предавать саму себя, прохлаждаясь на мероприятиях, где я всё равно чувствовала себя инородным предметом.

На одном из таких вечеров мы пересеклись и с Ольгой-Хельгой. Она следила не отрываясь. По мне, так могла бы устроить скандал. Но ничего не случилось. Вежливые фразы, лёгкая улыбка, что застыла у неё на губах. И только змеи в её зрачках говорили о многом. Дай ей волю, она б уничтожила меня – это я тоже чувствовала и понимала.

Мотя всё такая же. Мы приехали в загородный дом впервые за всё время. Я попросила. Нет, умоляла даже. Несколько раз. И вот… свершилось. Я здесь третий день, а он опять куда-то уехал.

– Как вы без меня? – срывается с губ. – Я скучала. Очень-очень. И я бы хотела остаться с вами.

Мотя качает головой. Она почти не разговаривает, хоть я настойчиво гуляю с ней и увожу в оранжерею. Мне не хватает бесед по душам и живого Мотиного голоса.

– Не надо, девочка. Ты ему нужнее там. Мне хорошо. Я счастлива, что он не один.

Мне хочется нажаловаться. Выплеснуть чувства из сердца и кашу из головы, но я не смею. Ей и так нелегко. Зачем её расстраивать? Ведь она думает, что между мной и Нейманом что-то происходит. То, что ей бы понравилось. На самом деле, всё не так.

Дан, как шакал, постоянно вьётся рядом. Он и сейчас здесь, будто ему заняться больше нечем. А это значит, что Нейман так распорядился. Я в таких плотных тисках, что не вырваться. Но никто не виноват. Только я сама. И теперь я каждый день жду, когда же всё закончится.

Ночью пришёл Чертяка. Радовался мне, как ребёнок. Бодал головой руки и ноги, тарахтел, выпрашивал ласку. Я прикрыла воспалённые веки. Момент, чтобы заплакать. Но слёз нет. Не льются. И я жалею об этом, потому что грудь разрывает от эмоций, которые душат и просятся наружу, а я никак не могу их отпустить.

– Я тебя люблю, – говорю коту и прижимаю его к сердцу.

Нейман вернулся ночью. Может, под утро. Я проснулась, как от толчка. Может, научилась его чувствовать. А может, просто сквозняком потянуло от открытой двери. Он стоял в проёме, подсвеченный светильниками из коридора. Покачивался. Пьян? Я никогда не видела его пьяным. Да он и не пил при мне ни разу.

В комнату не вошёл. Но то, что я проснулась, увидел. Наверное, испуганная. Сердце выскакивало, Чертяку я прижала к себе намертво. Как хорошо, что коту нравилось.

– Спи, Ника, – от голоса Неймана – мурашки по коже.

Я послушно закрыла глаза и ждала, что он уйдёт. Но он не ушёл. Стоял. Смотрел. Долго-долго. Не выдержав, я наблюдала за ним сквозь ширму ресниц. Боялась себя и своих чувств.

Хотелось его позвать. Чтобы поцеловал. Посидел со мной. Поговорил. От одиночества я, наверное, свихнулась совсем. Но Нейман уже был не чужой. И уж куда ближе и понятнее, чем Дан, например.

Ничего я не сделала. А Нейман постоял и ушёл. Больше я не уснула. Ворочалась с боку на бок и злилась. На него. На себя. На весь белый свет.

Наутро выпал снег. И Нейман никуда не уехал. Воскресенье. Решил устроить выходной?

Мы встретились за завтраком в столовой. Он, я и Мотя.

– Можно я заберу кота? – попросила, когда он пил вторую чашку кофе.

– Нет, – отрезал на меня не глядя.

Другого я и не ожидала, но всё же сделала попытку номер два.

– Мне будет о ком заботиться, пока тебя нет.

Нейман поднял глаза. Посмотрел на меня долго и выразительно. Другими словами – холодно и без эмоций.

– Заботься обо мне, Ника, – оригинальный ответ. Тянет на «Оскара».

– Как же о тебе заботиться, когда тебя постоянно нет? – несёт меня без тормозов.

Я слышу, как хмыкает Мотя. У неё глаза блестят. Ей смешно. А ещё радостно, кажется. Сияет. Развлекуха.

– Молча, – Нейману пора давать приз за лаконичность.

Нет, он не заткнёт мне рот.

– Я считаю, что и так слишком много молчу. Надоело.

– Вечером мы уезжаем. У нас запланировано посещение клуба, – Нейману проще перевести стрелки на другое, чем дать возможность мне поспорить.

– А если я не хочу? Мне нравится здесь.

– Я не спрашиваю, что тебе нравится, Ника. Мы вечером едем в клуб.

Он встал и вышел. А я… всё звенело во мне и возмущалось.

До вечера мы не виделись. Но я зря время не теряла. Съездила в салон. Выбрала самое провокационное платье.

Я должна быть холодной и недоступной, – твердила себе, но успокоиться не могла. Дошла до какой-то критической точки, за которой – сбой системы. Одно неверное движение – и хрусталь вдребезги. Взрыв на химзаводе. Запуск ядерной боеголовки, что способна уничтожить мир.

– Ника.

Мне стоило большого труда, чтобы не вздрогнуть. Кажется, я смогла. Но по телу – горячая волна прокатилась от его голоса.

Нейман стоял, протянув ко мне ладонь. Ничего просящего в его жесте не было. Властное приглашение, от которого не отказываются.

Я вкладываю свою руку в его. Пальцы мгновенно согреваются от его лёгкого пожатия. У Неймана всегда горячие руки. Вечный контраст, которому волей-неволей поражаешься.

– Это закрытая вечеринка, – инструктирует он меня в машине. – Для своих. У моего друга – день рождения.

– У тебя есть друзья? – посмела я выразить собственное сомнение.

– Возможно, тебя это удивит, но да. У меня есть друзья.

Невольно всплывает лицо Влада. Но о брате лучше не думать. Не хочу. Не сейчас.

– Мне кажется, тебе нужно расслабиться. Отдохнуть. Там будет весело.

Он будто уговаривает. Я предпочитаю молчать, а для себя решаю напиться и потанцевать. В конце концов, он же хочет, чтобы я раскрепостилась? Есть великолепная возможность ни в чём себе не отказывать.

Мы приезжаем в клуб почти последние из приглашённых. Никаких длинных столов, торжественных тостов. Здесь гремит музыка, мигают огни, танцуют разгорячённые люди.

Почему-то сразу становится легко. И… это другая ступень. Совершенно другая. Я сразу понимаю, что это не бомонд в прямом понимании слова, а люди, которые общаются гораздо теснее, душевнее, что ли.

– Ника – моя невеста, – привычно представляет Нейман меня собравшимся, как только музыка чуть утихает.

– Уи-и-и-и! – визжит эффектная блондинка и виснет у Неймана на шее. – Неужели мы тебя женим, Стефан? Ника, – это она мне, – как вам удалось пробить его шкуру?

– Одним ударом из снайперской винтовки, – произношу я быстрее, чем соображаю, что я сказала. Все ржут. Им понравилось. И только сам Нейман смотрит на меня долгим и пристальным взглядом, от которого мне становится не по себе.

Знает. Он точно знает, кто я и что делала в тот день на крыше. Знает и продолжает ломать никому не нужную комедию. Ждёшь, что я признаюсь? Я не сделаю этого никогда.

Я знакомлюсь с мужчинами и женщинами. Они все постарше. Не запоминаю имён, но в этой компании мне, на удивление, комфортно.

Пью лёгкое вино, смеюсь. Нейман бросает меня на женское сообщество, а сам куда-то исчезает. Всё ясно. День рождения – прикрытие. На самом деле, у него и в выходной – дела. Ну, мне не привыкать.

А потом я наконец-то иду танцевать. Мы лихо отплясываем с Анжеликой – той самой блонди, что висла на шее у Неймана. Она здесь с мужем. Почти все собравшиеся – пары.

Кажется, я никогда так не веселилась. До полного отрыва башки. Мне было хорошо до тех пор, пока не включился медляк.

– Потанцуешь со мной, Ника?

От этого голоса – ток по оголённым нервам. Я поднимаю глаза, ещё не веря ушам своим. Нет, не ошиблась. Индиго. Стоит и смотрит. Губы его красивые в улыбке изогнуты. В тёмных глазах переливается то ли насмешка, то ли радость.

Я и пикнуть не успела, как он уже схватил меня за талию и уверенно повёл в танце. Лёгкий, как ртуть. Подвижный, как будто создан, чтобы танцевать и покорять окружающих своей природной грацией.

– Давай знакомиться, Ника? – смотрит он мне в глаза не отрываясь. Да и я, признаться, взгляд от него отвести не могу. То ли от неожиданности, то ли потому что он слишком хорош, зараза.

Он прижимается ко мне слишком интимно. Я чувствую его эрекцию. Не ново. И то, что он даёт легко это почувствовать, ему снова нравится со мной играть на какой-то очень опасной ноте, когда один неверный шаг – и в пропасть, на острые колья.

– Да. Справедливо будет услышать твоё имя, – произношу спокойно и делаю попытку увеличить между нами расстояние. Но мышцы у Индиго каменные. Он не даёт мне отстраниться.

– Роберт. Для тебя – Роб. Или как тебе больше понравится, – шепчет он мне на ухо, и я чувствую, как вспыхиваю. То ли от его неприличной близости, то ли от этого жаркого шёпота. А может, от его губ, что намеренно касаются моего уха. Мягко сжимают мочку и отпускают.

Наши глаза встречаются. Время замедляется. Мы… играем в гляделки. Кто кого? Я понимаю, что должна сдаться, и не могу. Всё внутри бунтует. Я устала подчиняться.

– Хм-м-м… – задумчиво тянет Индиго и неожиданно прячет глаза. Но я не выиграла, нет. Потому что как только я возликовала, он тут же нашёл способ доказать, кто из нас слабак.

Он поцеловал меня. Прямо на танцполе. На глазах у всех. Поцеловал долгим, затяжным, провокационным поцелуем, который неожиданно мне понравился. Я и сама не поняла, как привстала на цыпочки и потянулась за его прекрасными губами.

Может, потому что почувствовала бережность его рук, что удерживали меня и оберегали. А может, меня подкупила нежность. Мне… так не хватало чего-то настоящего, живого, искреннего. А этот парень смог дать хотя бы ощущение тепла и защищённости. Ширму, за которую я могла спрятаться и выдохнуть.

Глава 41

Зря я считала, что на нас глазеют. И центр танцпола оказался полутёмным закутком. Индиго не совсем из ума выжил. Молодец.

Никому до нас дела не было. Народ веселился, переговаривался, танцевал. А Индиго… не такой отчаянный и не дурак к тому же.

Никто нас не хватился. К счастью, Дана здесь нет. Этот бы не упустил возможность меня уничтожить. Но, кажется, я уже не боюсь. Наверное, потому что устала.

– Сладкая, – обвёл мои губы пальцем Индиго, но миг был упущен, наваждение спало, и я поспешно отстранилась. Если я и была немножечко навеселе, то волны опьянения схлынули резко. Только голова кружилась и мир не обрёл былой чёткости. А может, это потому, что здесь полумрак.

– Никогда больше так не делай, – ещё один шаг от него подальше.

– А мне казалось, тебе понравилось, – приподнимает он насмешливо бровь.

– Тебе показалось, – лопатками я упёрлась в стену. Больше бежать некуда.

– Я тебе не враг, Ника, – сказал он и сделал шаг вперёд, отвоёвывая назад утраченные позиции.

– Но и не друг, – толкнула я его в грудь, пытаясь вырваться из ловушки. Мне не нравилось то, что творилось. Он здесь появился не просто так. А я… глупая дурочка, что поддалась эмоциям. Обмануться легко. Сложно потом всё исправить.

– Но и не совсем чужой, – возразил мне Индиго.

Я почти не сдвинула его с места, хотя вкладывала в толчок достаточно много силы, рассчитывая на неожиданность. Не получилось.

– Отойди от моей невесты, – голос Неймана – как гром среди ясного неба, но, кажется, я ещё никогда не была так рада его морозной гневности.

– Невеста? – снова приподнял брови Индиго. И да, он удивился.

– Если бы ты был приглашённым на этот праздник, то знал бы.

Нейман ничего не делал. Стоял, как скала: спокойный, собранный, на вид даже не напряжённый. Обычный. А я почему-то подумала, что сейчас разгорится драка. Нет. Ничего подобного.

Индиго оборачивается на голос. Нейман стоит сбоку. У него вид сутенёра, что охраняет свою самую дорогую проститутку.

– Я опоздал, – губы его чуть вздрагивают, но это ещё не оскал, но уже и не улыбка. – Но я приглашён.

– У тебя проблемы со слухом? – Нейман всё так же неподвижен, но я чувствую, как меняется его тембр. Колкие мурашки бегут по голой спине.

– У меня всё в порядке с органами чувств. Я хорошо вижу, слышу, обоняю. С реакциями у меня тоже всё в порядке.

Наглый идиот. Но я могла его понять: Индиго не из тех, кто поджимает хвост, как только кто-то пытается давить или манипулировать.

– Он и правда твой жених? – спрашивает у меня и в глаза смотрит долго и пристально. Неймана игнорирует, хотя я вижу, как тот делает шаг на сближение.

– Да, – лгу, понимая, что только драки или выяснения отношений на этом празднике жизни не хватает для полного счастья. – Уйди, Роберт. Ты всё неправильно понял. Мне… жаль. Я прошу прощения, что повела себя легкомысленно.

– Тебе не за что извиняться, Ника, – говорит Индиго мягко. – Всё хорошо.

Я вижу: он хочет что-то мне сказать. Донести какую-то важную информацию, но из-за того, что молчаливой скалой рядом стоит Нейман, разом глупею и тупею до невозможности. Меня нервирует вся эта ситуация. И выжидательное поведение Неймана – тоже.

– До встречи, – кивает он мне, и я понимаю: это не конец. Если Индиго что-то наметил, то обязательно добьётся своего. А ему явно что-то от меня нужно. Знать бы, зачем я ему вдруг понадобилась.

Он уходит, а я остаюсь. Вот же: я всеми силами хотела отсюда вырваться, а теперь предпочла бы стоять в этом тёмном углу хоть всю ночь.

– Замёрзла? – спрашивает Нейман, как только Индиго скрывается за поворотом. Оказывается, меня трясёт. А я и не заметила.

Горячие ладони на миг касаются моих ледяных пальцев. Я даже сожалею, что пожатие Неймана так мимолётно. В следующую секунду я вижу, как он снимает пиджак и кутает меня в него. Прижимает к себе, согревая телом.

Он ни о чём не спрашивает, я ничего не говорю, понимая, что любые мои объяснения покажутся оправданиями. Вся моя вина лишь в том, что я ответила на невольный поцелуй другого мужчины. Нейман видел? Или это осталось за кадром?

– Пойдём, Ника, – его дыхание шевелит мои волосы. – Пойдём отсюда.

Может показаться, что он меня успокаивает, но по тому, как жёстко его пальцы впились в мои плечи, я понимаю: наверное, он видел, но делает вид, что ничего не случилось.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть ему в глаза. На лице его эмоции не отражаются. Такой же, как всегда. И только то, как он разворачивает меня и ведёт за собой, граничит с грубостью, со сдерживаемой яростью, что ощущается в движениях, но никак – в нём самом.

Я устала и потерялась. Очутилась у какой-то черты. Будет взрыв, но когда и во что он выльется, я не знаю.

– Обнимались, почти молодожёны? – спрашивает именинник. Кажется, его зовут Никита.

Я почти никого не запомнила из присутствующих. Вряд ли я их увижу когда-нибудь ещё. Знаю лишь: это другая ступень, доверие, за которым пока не понятно что скрывается.

Нейман усадил меня за столик. Сам сел рядом.

– Поешь, – приказал. – И больше не пей.

Меня словно в прорубь окунули. От его голоса, интонаций. Но снежинкой больше, снежинкой меньше… уже ничего не изменит.

Я послушно поковырялась в тарелке. И даже успела что-то съесть. А когда поняла глаза, то кусок застрял в горле. Ни туда и ни сюда. Кажется, так умирают от удушья. Нет, я не подавилась, а забыла, как дышать.

Я увидела её – Ольгу-Хельгу. Красивую, раскрепощённую. Она смеялась и позволяла целовать себе руки. Кто-то обнимал её, кто-то шутил. Она притягивала к себе взгляды, как солнце. Лёгкая, подвижная, искромётная. Завораживающая.

Что-то тёмное шевельнулось во мне при виде её сияющего лица. Нейман тоже смотрел на неё. Я успела поймать его взгляд.

– Больше не танцуй, – отдал он новый приказ.

Сидеть. К ноге. Апорт. Как собаке. Но, наверное, я именно этим и являлась: комнатной ручной шавкой, которая должна выполнять команды и подчиняться хозяину.

Всё внутри меня протестовало.

– Мне нужно отойти на время, – соизволил он объяснить, что снова исчезнет. – Надеюсь, в этот раз обойдётся без эксцессов.

Видел. Знает. Интересно, что ждёт меня дома?

Когда он растворился в толпе, меня снова взяла в оборот весёлая и неунывающая Лика.

– Что, рычит, зверь неведомый? – подмигивает она мне понимающе. – Ну, пусть, ты главное улыбайся. А там оно всё равно по-нашему будет. Приручишь – и всё станет, как надо.

Она наливает мне вина, и я с мрачной решимостью берусь за бокал. Мало ли что он мне приказывал? Не собираюсь я его приказы слушать.

За дальним столиком сидит Индиго. Роберт. Но я почему-то предпочитаю его даже мысленно называть прозвищем, а не именем. Он прожигает меня взглядом. Я постоянно чувствую его внимание к себе. Это… что-то сродни покалывания в груди.

Становится жарко, я сбрасываю пиджак Неймана с плеч. Смеюсь беспричинно, но разговоры почти не поддерживаю. Я всё же не осмеливаюсь вставать из-за столика, зато ко мне то и дело кто-то подсаживается. Больше из-за Анжелики, наверное, хотя и ко мне внимание повышенное.

Кажется, я пьяна. А Неймана нет слишком долго. А потом я понимаю, что и Хельга из зала исчезла.

Они вместе. Я чувствую. И это странно цепляет меня. До боли в висках. До нервно сжатого в комок желудка.

В какой-то момент я встаю. Поднимаюсь и иду. Бреду, чувствуя, как меня шатает. Не нужно было пить, он прав. Но меня несёт, как щепку по бурному морю.

Мне нужно в туалет. И по нужде, и умыться, чтобы прийти в себя. Спросить я ни у кого не догадалась, поэтому рассчитываю на удачу.

Только удача моя, как всегда, даёт сбой. А может, так надо. Так суждено. Но когда я толкаюсь в дверь, она бесшумно отворяется, и я застываю от картины, что открылась перед моим взором.

Глава 42

Нейман и Ольга.

Всё однозначно. Он – со спущенными штанами. Она – на коленях перед ним, спиной ко мне. В комнате полумрак, но не темнота. Горят светильники на стенах. Не знаю уж, почему я обращаю на это внимание.

Я смотрю только на Неймана. А он… замечает меня, но молчит. Ну, естественно, куда уж ему… Судя по тому, как ритмично движется голова Ольги, Нейману не до моего появления.

Он ловит мой взгляд. И мне бы уйти. Тихо закрыть дверь за собой. Отползти, как раненой волчице, подальше отсюда. Потому что скандалить нет смысла. Я ему никто, чтобы устраивать сцены.

К тому же, он, когда застукал меня за поцелуями с Индиго, тоже ничего не сказал. Точнее, сделал вид, что всё в порядке. Пропустил «мимо ушей», так сказать, нелицеприятный момент.

Обо всём этом я думаю, пригвождённая его взглядом. Крутится это у меня в голове, как пони по кругу. И я… не могу разорвать эту связь. Не могу уйти. Стою и смотрю. Ему в глаза.

Он. Она. Я.

Треугольник.

В груди бьётся сердце. В лёгких не хватает кислорода. Я чувствую себя… странно.

Наверное, меня должно бы мутить от пошлой сцены, но ничего этого нет. Должно быть противно, а я ловлю совершенно другие эмоции.

Он… наказывает меня. Вот так я это ощущаю. Мстит за поцелуй с Индиго. Позволяет этой элитной сучке трудиться над своим членом, а она старается – замечаю я краем глаза.

Во мне нет ни злости, ни праведного гнева. Есть я, застывшая, как сосулька, есть наш с Нейманом зрительный контакт.

Меня заводит эта порносцена. Возбуждает. Но не само действо – оно проходит мимо сознания, как механический акт, как неясная тень на экране телевизора, а Нейман. Его лицо. Глаза, что, не отрываясь, заглядывают куда-то уж слишком глубоко.

Рубленые черты лица стали ещё резче. Намертво сжатые челюсти чётче рисуют линию подбородка. А в глазах… тёмная хмарь, переходящая в бурю, в снежные сумерки с чёрным небом.

Это напоминает детскую игру в гляделки, когда если отвёл взгляд, то проиграл.

Он засасывает меня, как в воронку. Я смотрю и падаю. Кружусь, как одинокий листок, что оторвался от ветки и планирует, мечется в объятиях ветра и никак не может приземлиться.

Я чувствую, как твердеют соски. Как непроизвольно размыкаются пересохшие губы. Я облизываю их, пытаясь дышать.

В груди пожар. Сгусток тёмного огня катится вниз живота и оседает там тяжёлым клубком. Я сжимаю ноги, пытаясь усмирить острое, невыносимо сильное возбуждение.

Ноги становятся ватными. Я сжимаю пальцами приоткрытую дверь, чтобы не упасть, не рухнуть на колени. У него уже есть ценительница его хрена. Но я не чувствую себя лишней, потому что это не она его ублажает. Это мы трахаем друг друга взглядами. Я его, а он – меня. И никто не хочет сдаваться. Сцепились, как зубцы механизма, спаялись воедино от невыносимо высокой температуры – не рассоединить.

Я вижу, как вздрагивают его губы.

«Ни-ка», – произносит он безмолвно. Как, оказывается, легко читать по губам. И то, что он произносит моё имя, заводит меня ещё больше.

Я схожу с ума от того, как меняется его лицо. Сейчас он другой. Не изваяние из камня. Не бездушное бревно. Не ледяная статуя, у которой нет эмоций. Не сплошная ровная линия, когда ничего не прочесть. Он изломанная вожделением кривая, что, петляя зигзагами, оживает, дышит страстью и такими эмоциями, что мне снова становится нечем дышать.

Он будто сидел в толстенной броне и вдруг… приоткрылся. Для меня. Стал беззащитным, с тонкой кожей, которую так легко поранить. И в то же время в нём читалась мощь, несгибаемость, опасность. Он поглощал и подавлял, заглушал собой мои робкие всплески, мой несостоявшийся бунт.

Но я не сдавалась. Не желала уступать. Я смотрела на него с вызовом, гордо задрав подбородок. Глядела и мечтала сломить, хотя перед глазами уже плыло, туманилось. Хотелось моргнуть, дать отдых воспалённым векам, не знающим слёз.

Мгновение. Вспышка. По лицу Неймана проходит судорога, по телу – дрожь. Его оргазм как ураган. Но даже в этот момент он не отвёл взгляда, не спрятался за ресницами, не прикрыл глаза. Смотрел и подчинял, доминировал, рвал меня на клочки, сминал волей, а я задыхалась и дёргалась, как марионетка, пытаясь усмирить взбунтовавшееся тело, что не хотело мне подчиняться. Оно желало Неймана. До боли, до мелкого тремора в мышцах.

Меня трясло и колотило. Лихорадило, выкручивало, разрывало на части, дробило на осколки, и я не знала, смогу ли себя собрать.

Он победил, а я сдалась, когда, не выдержав, прикрыла глаза. Не помогло и не отпустило. Нейман залез внутрь, стоял перед внутренним взором, прожигал дыры во мне, пробивал пулями насквозь, но я понимала: я не одинока.

Рикошет. Бумеранг. От меня – к нему и обратно, как на вселенских качелях. То, что творилось, происходило не только со мной, но и с ним тоже.

Я не чувствовала себя обманутой. Не могу сказать, что мне было всё равно, кто стоял перед ним на коленях. Но там могла стоять любая женщина. Не Хельга. Как раз это не играло роли. Он был не с той, кто доставлял ему удовольствие. Он был со мной. Но это не отменяло того, что мне было невероятно больно.

Не открывая глаз, я тихо прикрыла двери, оставив всё, что происходило в комнате, за гранью. Нужно просто об этом не думать. Отрешиться.

Я не знала, как посмотрю ему в глаза, когда он отсюда выйдет и – я знаю – подойдёт ко мне. Ему, наверное, проще. Сделает вид, что ничего не было. Проигнорирует. Промолчит.

А мне нужно как-то дальше существовать рядом с ним. Поэтому важно не ляпнуть ничего лишнего. Он обозначил мою роль. Я согласилась. Всё понарошку, не всерьёз. Ему зачем-то нужна ширма. А всё остальное… это его личное дело.

Нужно только собраться. Прийти в себя.

Руки у меня дрожали. Я прошла дальше по коридору и прислонилась головой к стене. Выдохнула, пытаясь успокоиться. Я горела так, словно у меня подскочила температура. А может, так и есть.

В нескольких шагах от меня – туалет. Лучше поздно, чем никогда. Я не дошла до него какую-то малость.

Холодная вода приводит немного в чувства. Всё, что случилось, – отличный способ не питать ложных иллюзий. А я, кажется, позволила себе лишнего.

Я вытираю руки и лицо бумажными полотенцами. Не знаю, как вернуться назад, в зал. Нужно сосредоточиться. А пока я пытаюсь заниматься дыхательной гимнастикой, слышу, как в сумочке пиликает телефон.

«Если тебе нужна будет помощь или захочется поболтать, всегда готов оказаться рядом».

Я смотрю на смс, и у меня сбивается дыхание.

Контакт обозначен короткой буквой «И».

Индиго. Роберт. Я точно знаю, что его номера у меня нет и не могло быть в этом телефоне.

Ещё один охотник на мою голову. Любитель странных игр. Но я совсем не пианино, чтобы эти самцы нажимали на клавиши, когда им захотелось.

Я удаляю смс. А затем – его контакт. Но перед этим я всё же запоминаю ряд цифр. На всякий случай. Жизнь показала, что случаи бывают разные. И, может быть, однажды этот человек мне ещё пригодится. А может, и нет.

Прячу телефон назад в сумочку и выхожу. Как в дешёвой книжонке: твой выход, детка. И я собиралась не подкачать. Саму себя – в первую очередь.

Глава 43

– Опять прятались? – спрашивает Анжелика, поигрывая бровями.

Она не сплетница. Просто весёлая и неунывающая девушка. Пытается, чтобы я себя чувствовала не одинокой среди чужих людей. А я замираю от неловкости: а что, если все заметили, что исчезла из зала не только я, но и Ольга? Не сложат ли два плюс два? И от этого становится неуютно и стыдно. Лицо вспыхивает. Анжелика довольно смеётся, грозя мне пальчиком.

– Я ещё никогда не видела, чтобы Стефан так увивался за девушкой. Даже радостно за вас.

Она всё неправильно понимает, но я не собираюсь её переубеждать, тем более, что вслед за мной в зале появляется и сам «жених».

– Не буду тебя смущать, – подмигивает Анжелика, а я готова провалиться сквозь землю. Сейчас только Ольги не хватало для полной картины. Но Ольга не возвращается пока что.

Я почему-то представляю, как она лежит на диване, расслабленная, удовлетворённая, обласканная, получившая свой оргазм, а не стыд, как я. Пока меня не было, они, наверное, успели продолжить… Или нет?..

По Нейману ничего нельзя прочесть. Он всё такой же. И одежда у него в порядке. И лицо – подошва: жесткая, негнущаяся маска, за которой чувств и эмоций не видно. Не понять: злится он или расслаблен. Я запрещаю себе видеть другое лицо – то, что приоткрылось мне, когда… Лучше не думать об этом.

– Если ты прикоснёшься ко мне, я закричу, – говорю тихо, но твёрдо, как только он приближается ко мне. – И я хочу уехать. Просто прикажи. Твой водитель отвезёт меня в квартиру. А сам можешь оставаться.

– Мы уезжаем вместе, – кивает он мне. – Я только попрощаюсь.

Меньше всего я хотела бы оказаться с ним сейчас рядом в замкнутом пространстве. Но у меня выбора нет. Зато он неукоснительно следует моей то ли просьбе, то ли приказу: не касается, хоть и делает вид. Я чувствую жар его ладоней возле платья. Имитация прикосновений. Суррогат чувств на людях. Ложь в высшей степени для окружающих. Но всё, что он делал, и есть фарс. Я только прикрытие. Фиговый листок.

По всему выходит, ему это жениховство не особо нужно. Иначе он был бы осторожен. Никогда бы не допустил то, что происходило в той комнате, где его могла застукать не только я, а любой из присутствующих на празднике. Я могла сломать голову, но так и не докопаться до истины. Всё неправильно и нелогично. К чёрту. Не думать и не гадать, иначе можно потерять себя и не вернуться обратно.

В машине он садится рядом. На заднее сиденье. Хоть я бы предпочла, чтобы он сидел впереди и оставил меня в покое.

Вжимаюсь в дверцу авто. Чувствую, как Нейман сокращает расстояние.

– Не прикасайся! – получается жалко, немного истерично.

– Только без слёз, – обдаёт меня холодом.

Идиот. Я бы и хотела, но заплакать не могу. И это сейчас мне на руку.

– Ты не тот, Нейман, по ком льют слёзы.

– А по ком льют? По таким щенкам, как Инденберг?

Я не сразу поняла, о ком он. Потом догадалась. Роберт. Индиго.

И хоть слова Нейман произнёс так, что уши отморозить можно, я поняла, что наше с Индиго уединение мимо него не прошло. Значит видел. Зацепило, хоть он никогда в этом и не признается.

– Что, так бомбануло, что штаны упали? – съязвила я и впаялась в дверцу ещё сильнее, потому что Нейман пересёк черту, за которой «не притрагиваться» было практически невозможно. Но он ещё держался. Только навис надо мной, как уродливая тень. Меня это не пугало.

Мы ругались. Тихо, сдерживая ярость. По крайней мере, я – точно. А он… мне плевать, что бушевало внутри него. Пусть хоть разорвёт его на части.

Я слышала только, как он дышал. Не так, как обычно. Громче. Сорваннее. Но это длилось недолго. Вскоре дыхание у него выровнялось, он не отодвинулся, но расслабился. Нога его прижалась к моему бедру. Слегка, словно ненароком. Прятаться и отодвигаться мне было некуда, поэтому я предпочла сделать вид, что ничего не случилось.

Он так и не ответил. Весь оставшийся путь мы проделали в гробовом молчании. Но я оставлять эту историю за бортом не собиралась.

– Я хочу уйти, – сказала, как только за нами закрылась дверь квартиры.

– Нет, – другого ответа я и не ждала.

– Я. Хочу. Уйти. Я тебе не нужна, Нейман, признайся уж. Если б эта игра настолько важна была для тебя, ты бы так не поступил. Не стал рисковать. Но тебе плевать на всё. Тебя могли там застукать твои друзья. Что бы ты им рассказывал? Или у вас так принято? Все хлопали бы и радовались?

Он молчал. Стоял, заложив руки в карманы брюк. Лицо каменное, на меня не смотрит. Только по сжатым челюстям можно догадаться, какая борьба внутри него идёт.

– Не принято. Я был не прав.

Я засмеялась. Горько и отчаянно. Он не прав? И это всё?

– Позволь мне хотя бы к Моте вернуться. К Матильде, – поправляюсь, понимая, что сболтнула лишнее. Не нужно ему знать, насколько эта женщина стала мне дорога. – Я не хочу находиться здесь. Рядом с тобой. Не хочу быть марионеткой. Мне не нужны ни твои деньги, ни лживый статус твоей невесты. Всё это лишнее. Я не хочу себя терять. Может, ты считаешь иначе, но даже у таких оборванок, как я, есть нечто большее, чем просто смазливое лицо. У меня есть душа и гордость. И чувство собственного достоинства тоже есть. И принципы. Хотя, вероятно, ты считаешь иначе.

– Видимо, именно поэтому ты целовалась по углам с первым попавшимся индивидуумом в брюках.

Интонация у Неймана спокойная. Голос ровный. Я бы запустила ему чем-нибудь тяжёлым в голову. Жаль, бесполезно.

– Это ты так решил, что он первый встречный, – возразила не менее холодно. – Я не из пробирки появилась на свет. У меня есть прошлое. И я не собираюсь в угоду тебе от него отказываться. Ни при каких условиях. И уж тем более, когда игра ведётся нечестно.

– А с чего ты взяла, что это игра? – смотрит он на меня пристально. Ни тени улыбки, ни сарказма в голосе.

На миг меня пронимает дрожь. Невольно я себя руками охватываю, чтобы успокоиться. Он блефует, конечно. Продолжает вести только одному ему понятную партию.

– Мне почти девятнадцать. Может показаться, что я доверчива и наивна. Это не так, – сказала я прямо. – И даже если допустить, что нет никакой игры, то не слишком ты преуспел в роли моего жениха. Не очень убедителен. А точнее, вообще провал. Это даже не единица за прилежность, а минус сто. Ниже только айсберги Антарктиды. И то я сомневаюсь.

Снова виснет между нами тишина – тягучая, тёмная, но живая. У тишины – наше дыхание. Мы дышим почему-то в унисон. Я это улавливаю и пытаюсь задержать воздух в лёгких, чтобы сбить этот ритм один на двоих. Но не получается. Он что, подстраивается под меня?..

– Завтра начнём всё сначала, – разрывает он молчание. Я изумлённо моргаю. Он ненормальный?

– Нет, – мотаю головой и сжимаю себя руками ещё сильнее. – Ты просрал свой шанс, Нейман. Я больше не хочу. Отстань, слышишь?

– Мы. Начнём. Сначала, – цедит он медленно, и в его голосе прорывается то ли хрипота, то ли сдерживаемый рык. В комнате темно. Я уже не могу уловить выражение его лица.

Да, мы даже свет не включили. Не до того было. А может, Нейману это на руку. Я не в состоянии была думать об этом. Да и… к лучшему. Лучше его лицо мне не видеть. А то могу кинуться, чтобы ударить или ногтями вцепиться. Бродят во мне такие кровожадные мысли.

– Зачем? Всё повторится. И будет только ещё хуже.

– Не повторится. Я принимаю твои условия, Ника Зингер.

Я уставилась на него, онемела. Кажется, никаких условий я не ставила.

– У всех пар бывают трудности… с пониманием. Это нормально, – холодные спокойные слова ложились ровными слоями. Падали неспешными снежинками за пол между нами, скрывая под собой все неровности и острые углы. Так я это чувствовала.

Он… умел завораживать и подчинять себе. Умел говорить, будто играл на дудочке, что усмиряла кобр или крыс. Кто я для него?.. Кобра или крыса?.. И то, и это – неприятно, но я – нечто подобное, потому что поддавалась его успокаивающей магии.

– Завтра будет новый день. И завтра начнётся с того, что больше к тебе не приблизится ни один мужчина. Ты понимаешь, о чём я.

– А ты? – задохнулась я от возмущения.

– А я не приближусь ни к одной женщине, кроме тебя. Равные условия, Ника. Равноценные. Так будет правильно. Ты права.

– Я не хочу! Ты всё испортил! Ненавижу тебя! – прорвало меня быстрее, чем я успела сдержаться. Меня трясло. Я что-то ещё выкрикивала, но ума хватило не кинуться на Неймана с кулаками. Я и мысли не могла допустить, чтобы к нему прикоснуться. После того, как он стоял перед своей прекрасной Хельгой со спущенными штанами.

Он подождал, пока я выговорюсь. Пока из меня выльется весь фонтан обид и горечи.

– Ты захочешь, – сказал он твёрдо. – А я всё исправлю. Отправляйся спать, Ника.

И я ушла. Развернулась и умчалась. Потому что не было смысла с ним спорить и разговаривать. Не могу сказать, что он меня не услышал, но поступить по-своему не дал.

В сердцах я порвала платье. Порвала и пожалела. Оно стоило сумасшедшие деньги. Утешало лишь то, что я больше никогда бы его не надела. Не смогла бы.

Долго стояла под душем, смывая и этот вечер, и послевкусие, и разговоры. Не могла только смыть из памяти его лицо в момент страсти. Это… было то, что принадлежало мне, как ни странно. Он тогда был мой, хоть я его и ненавидела за то, что мне пришлось через это пройти.

Думала, не усну, но уснула очень быстро.

А утром меня ждали хризантемы и розы. Большой букет с открыткой и бархатным длинным футляром.

Глава 44

«С добрым утром» – слишком лаконично, чтобы прочитать хоть что-нибудь между строк. Да я и не хотела.

Розы пахли тонко, волнующе, а резкий запах хризантем – та самая горечь полыни, что болью отзывалась в сердце. Смесь удовольствия и боли. Обещание изысканности и отрезвляющее дыхание ушедшей осени, не дающей соскользнуть в марево грёз.

Цветы я выбрасывать не стала. Слишком красивые и свежие. Вынесла их вон из комнаты, чтобы не прижимать к себе, не вдыхать отравленный несбыточными надеждами воздух.

Футляр открывать не стала. Занесла и положила его на стол в кабинете Неймана.

Я осталась одна. Когда проснулась, Неймана и след простыл. Может, у него были дела, а может, он давал мне возможность прийти в себя. Но одиночество не тяготило, было желанным.

Я прислушивалась к себе. Злилась? Уже нет. Готова была простить? Тоже нет. Умом понимала: мы друг другу никто, но, как я ни давила в себе все чувства, внутри засело ощущение чего-то недоговоренного, тайного. То чего я никак не могла прочесть, потому что Нейман так и оставался для меня некоей туманностью, что полностью скрывала все его мысли, эмоции и поступки.

Вечером я закрылась в своей комнате, чтобы не столкнуться с Нейманом. Я запретила себе прислушиваться к его шагам. Запретила сидеть, затаив дыхание. Пораньше легла в кровать и уснула. Это был единственный выход не изменить себе.

Утром меня ждали другой букет, записка и бархатный футляр.

«Ты такая настоящая, когда спишь».

Значит ли это, что всё остальное время я фальшивая? Я поймала себя на том, что спорю с ним мысленно. Букет я снова вынесла и поставила рядом со вчерашним. Футляр отнесла в кабинет. Положила рядом с братом-близнецом. Он не видел? Или не тронул драгоценности специально?

«Тильда тебе передавала привет. Хочешь, в субботу поедем за город?» – день третий. Сегодня только розы – белоснежные, строгие, изысканные. Мы так и не пересекаемся. Но вчера я слышала, как он пришёл. Как подходил к моей двери. Стоял. Долго. Но так и не вошёл, не заглянул. А может, сделал это, когда я уснула – не знаю.

Третья коробочка отправляется ему на стол. Я хочу увидеть Мотю, но нет желания разговаривать с Нейманом.

В этот день я решила съездить в салон, сходить в кофейню на углу – я иногда там бывала.

– А не положено! – показывает зубы Дан. – Сиди в клетке!

И я трусливо прячусь в недрах квартиры. Я ещё и пленница к тому же. Дан запросто мог и посвоевольничать. Но то, что он лично на страже, тревожит меня. Для этого достаточно было простой охраны. Или я чего-то не понимаю?..

Ужинала я в одиночестве. Одиночество уже тяготило. Мне нечем заняться. У меня даже нет ноутбука. Есть только кухня, телевизор, и я пытаюсь сериалами задавить внутреннюю пустоту.

Этой ночью Нейман вошёл в мою комнату. Вернулся очень поздно. Спать я не могла. Лежала в кровати без сна, прислушиваясь к тишине. Может, было бы проще, если бы я могла поплакать. Но даже если б могла, лить слёзы не выход.

Кровать прогнулась под его весом. Я затаила дыхание, прикидываясь спящей. Старалась дышать ровно. Как хорошо, что я лежу спиной к двери.

Я ждала чего угодно. Прикосновений. Разговора. Но только не того, что он будет сидеть тихо и неподвижно. Долго. Я считала секунды про себя и сбивалась. Начинала снова и опять сбивалась.

Внутри натянулись невидимые нити. Тронь – разлетятся, ранят, издавая диссонансные звуки.

Я ждала чего угодно, но только не того, что, спустя вечность, Нейман поправит одеяло. Натянет его мне на плечи. Лёгкие, почти невесомые действия. Кажется, он так ко мне и не прикоснулся.

Не знаю, что тому виной, а только я расслабилась и уснула почти сразу, как только за ним закрылась дверь. Будто ослабли натянутые до предела нити, получили свободу, согретые его маленькой заботой.

«Я могу съездить с тобой по магазинам или куда ты хотела, сегодня после обеда. Один звонок, Ника» – день четвёртый.

Краска бросается мне в лицо. Щеки пылают. Дан всё же сказал, что я пыталась выйти. Значит Нейман намеренно меня изолировал.

– Не дождёшься! – буркнула в сердцах. – Сам себе звони, Нейман!

Он принёс мне тюльпаны. Учитывая, что уже зима пришла, смотрятся они экзотично и пахнут весной. Это снова всколыхнуло во мне воспоминания. Бабушка любила выращивать цветы и дома на подоконниках, и на клумбах. Тюльпаны расцветали у нас в конце февраля – на её день рождения.

Может, поэтому так тяжело было с ними расстаться. Глупость какая. Ведь я не выбрасывала цветы. Всего лишь ставила в другую комнату. Горничная, что приходила убирать, меняла воду. Тихая пугливая лань, что боялась раскрыть рот. Я почти серьёзно думала, что она глухонемая. Со мной она не разговаривала.

На столе у Неймана уже выставка футляров. И ни в один я так и не заглянула. Поймала себя на мысли, что от скуки готова засунуть нос в каждую из них, чтобы посмотреть, что этот мужчина с таким упорством таскает для меня. Но делать этого я, конечно, не стала.

В эту ночь он пошёл дальше. Лёг рядом. Кровать большая. И три человека легко могут легко поместиться. Но я ведь не рассчитывала, что он возьмёт и обнаглеет настолько, а то бы предварительно отодвинулась подальше к стенке. Делать это демонстративно, когда я притворяюсь, что сплю, я не решаюсь. Лежу тихо. А он рядом. Не прикасаясь.

Вытянулся, руки за голову положил. Я слышу его лёгкий выдох. Он умеет застывать надолго. Лежит неподвижно. Тихое дыхание да слегка прогнутый матрас. А так – словно и нет его.

Меня начала окутывать дрёма. Он рядом. Дышит. И почему-то спокойно, будто так и надо. Он не раздражает меня, хоть и странно, что лежит рядом.

Я почти соскользнула в сон, когда услышала его тихий голос:

– Трудно простить, правда, Ника?

Я не ответила. Лишь поглубже спрятала лицо в одеяло.

Может, простить было бы и легко, если б он сказал: «Прости». Нейман этого не делает. Хотя, наверное, все его молчаливые знаки как раз говорят об этом. Но это не то, что мне нужно. Жаль, что он этого не понимает.

Я всё же уснула. А проснулась под утро от жаркого томления.

Он близко. Вжимается в меня всем телом. Рука его лежит на моём животе – большая властная ладонь. Сердце подскакивает в груди так, что становится страшно. На короткий миг кажется, что я захлебнусь в чувствах, что заполоняют меня всю.

Наверное, я вздрогнула. Или пошевелилась. Не знаю.

Горячие губы в то же мгновение коснулись моей шеи, рука пришла в движение. Впечаталась в меня, прижимая.

Застигнутая врасплох, я замерла. Пальцы его нырнули в мои трусики. Я попыталась извернуться, оттолкнуть и эту нахальную ладонь, и этого ненормально горячего мужчину – от него веяло жаром и опасностью. Он прожигал меня насквозь – слишком большой и уверенный.

– Тш-ш-ш… – ткнулся он лицом в мой затылок. Пальцы его ожили, рисовали узоры – медленные, завораживающие, томительные.

Я хватала ртом воздух. Плавилась, выгибаясь. Порочно влажнела, а он вытворял со мной нечто невообразимое.

Пальцы его стали жёстче, неумолимее. Ему хватило нескольких секунд, чтобы я разбилась вдребезги, ослеплённая вспышкой.

Я вскрикнула. Меня затрясло. Бёдрами я зажала его руку, безмолвно умоляя не продолжать, иначе взорвусь, выйду из берегов, не смогу вернуться. И он послушался, остановился, но не отпустил.

Я так и не увидела его лицо.

– Спи, Ника. Ещё рано, – ровный тихий голос. Как же я ненавидела его в эту секунду!

А затем он, как заправский паук, оплёл меня руками и ногами, притиснул к себе так, чтобы я и подумать не смела шевелиться.

Горячие губы на шее. Укус. Язык. Будто клеймо на собственности. Остро до ещё одной вспышки.

Казалось: я не усну, не смогу. Не с этим мужчиной. Не после того, что только что случилось.

Но он снова размеренно дышит, хоть я и чувствую его возбуждение.

Минута. Другая. Третья. Предрассветные сумерки пробиваются сквозь шторы. Тело сладко ноет. Мой первый оргазм. С ним. С человеком, которого я ненавидела долгие годы. С тем, кого считала своим врагом. С тем, кого хотела убить.

Сомнения. Чувство вины за то, что я такая слабая и бесхарактерная. И лёгкость. Упоительное чувство парения в облаках. В руках, что сейчас похожи на колыбель.

Нейман не шевелится, а меня укачивает, будто я плыву, плыву по течению и даже не пытаюсь бороться.

Я снова уснула. А когда открыла глаза, Неймана уже не было.

«Прости» – единственное слово в записке, что лежит на примятой его головой подушке. То самое слово, что он так и не сказал вслух.

Это извинение за сегодняшнюю ночь? Он сожалеет?

Я вскакиваю, чувствуя, как внутри меня клокочет что-то тёмное, не поддающееся объяснениям.

А рядом, на тумбочке, всё тот же набор. Записка. Букет. Драгоценности.

«Ты прекрасна».

А потом я протираю глаза. Вглядываюсь в то, чего не заметила сразу. И начинаю хохотать.

Глава 45

Сегодня букет из кактусов. Они торчат смешно, задиристо. Зелёные головки с пушистыми иглами. А рядом – что-то похожее на розочки. Бабушка такое растение называла каменным цветком. А ещё – орхидеи: ярко-зелёные, с бело-красными сердцевинами. И впервые за пять дней я порадовалась.

Что-то внутри словно лопнуло. Наверное, кактусы пробили какую-то оболочку, что не позволяла мне раскрыться, позволить миру войти внутрь.

Коробка с драгоценностями тоже приложена. Видимо, Нейману без этого – никак. И, может, потому что мне весело, а может, потому что он меня додавил, я вдруг решаюсь на самый сумасшедший поступок в своей жизни. Ну, если не считать тот день, когда я залегла с винтовкой на крыше.

Как давно это было. И если бы кто сказал мне, чем закончится тот день, наверное, я бы села в первый попавшийся поезд и удрала из столицы. Но сейчас ничего не изменить. Прошлое останется прошлым – со всеми тайнами, которые, если не вытащить, так и затаятся, будут ждать своего часа. А будущее я могу сделать своими руками. Сегодня. А может, завтра. Кто знает, когда этот бирюк надумает явиться.

Я выспалась, впервые за пять дней нормально поела, выбрала платье и туфли, красивое бельё на кровати разложила и перебрала, не могла определиться – кружево или атлас? Белое или чёрное? Остановилась на зелёном – в цвет орхидей.

Долго наряжалась, расчёсывала волосы, позволяя им струиться по спине тяжёлыми волнами. Накрасилась, а затем умылась и снова нанесла макияж – лёгкий, неброский. У меня другая задача. Не к себе привлечь внимание, а к кое-чему другому.

Кактусы я выставлять не стала. Много чести. Они мои. Замечательные. Лучший букет в моей жизни. Хотя бы потому, что кроме Неймана цветов мне не дарил никто. Только Влад, да и то не букеты.

Однажды он привёз фиалки – бархатные, с кружевными краями, бело-розовые, нежные. А ещё раз – луковицы гладиолусов, крокусов, тюльпанов для бабушки Поли. Это был настоящий шикарный подарок. Наверное, где-то там, в городе моего детства до сих пор цветут тюльпаны и крокусы, посаженные бабушкиными руками…

Вечером я пробралась в кабинет Неймана. Футляры лежали там, где я их положила. Стройным рядом, прижимаясь друг к другу бархатными боками.

Вначале я поставила туда последнюю коробочку. Полюбовалась. А затем, вздохнув, открыла первый футляр.

Я совершенно не разбираюсь в драгоценностях. Не могу оценить их красоту. То есть, это красиво, конечно же, но кактусы согрели душу и понравились куда больше. В них тепло, живая гармония, некая неправильность в линиях. Несовершенство, способное восхищать и радовать сердце.

Камни подобных эмоций во мне не вызывали. Я пыталась ими любоваться. Смотрела на свет, ловила глубину граней. Пыталась вспомнить названия (точнее, догадаться). Кажется, это были и сапфиры, и бриллианты, и ещё что-то. Колье – в первом, цепочка с кулоном – во втором, браслет и кольцо – в третьем, серьги какой-то запредельной филиграни. И да, я засмотрелась.

Наверное, чем больше глядишь, тем больше проникаешься. Это завораживает, как вода. Тянет, как омут. Мерцание стоит перед глазами, даже если их закрыть. Это как болезнь – прилипает.

Я тряхнула головой. Волосы тяжело колыхнулись в такт. Плевать. Кактусы лучше. А затем сделала то, что надумала: напялила все драгоценности на себя сразу. И цепочку, и кулон, и кольцо, и браслет.

Уши я так и не проколола, поэтому серьги защёлкнула на цепочке. А потом поняла, что ещё одна коробочка, последняя, осталась не открытой.

Не знаю почему, но я медлила. Держала футляр в руках, гладила его пальцами. Не хотела то ли разочароваться, то ли очароваться. Мне казалось: там что-то особенное, не похожее на то, чем я обвешалась.

Может, там письмо. Или прядь волос. Какая-нибудь личная вещь. Не знаю, чего я ждала, но когда всё же решилась нажать на замочек, то прикрыла глаза и затаила дыхание.

Пальцами на ощупь я пыталась угадать, что там. Неровные грани. Похоже на зёрна, насыпанные густо в узкое пространство футляра. Открываю глаза.

Это бусы. Не изысканные и не элитные. Судя по всему, недорогие. Камни неровные, колкие, почти чёрные, но на свету – тёмно-красные, как запекшаяся кровь.

Я ещё долго кручу их в руках, прежде чем надеть. Они выбиваются из тех подарков, что он делал. Как кактусы. Но лучше сейчас не анализировать, а довести начатое до конца.

Я похожа на манекен. Дорогая кукла. Хотя нет. Всё, что во мне дорогого, – драгоценности Неймана. Не во мне. На мне. Это очень важная поправка.

Расправив складки платья, удобно уселась в кресло хозяина квартиры. Кожаное, большое, с широкими подлокотниками. Я выключила свет. Оставила гореть лишь настольную лампу – дорогое сооружение из бронзы со строгим абажуром. Здесь всё мужское. Пахнет этим мужчиной. Ноутбук запаролен – от скуки я проверила три дня назад. А ещё тут книги, много книг. Он их читал и читает, наверное. Они живые, кое-какие потрёпаны и пахнут старой бумагой.

В этой квартире я не читала. Застыла в какой-то точке. Зациклилась на себе. Может, потому что ждала чего-то, а не жила, как это было в его загородном доме. Там у меня была Мотя и кот. Здесь – пустота и холод. Снежный буран по имени Нейман.

Я ждала. Он не шёл. Но я вознамерилась ждать столько, сколько нужно. Время шло. Щёлкало скупыми минутами. Кажется, здесь где-то часы – на той, дальней стене. Старые, но простые, не вписывающиеся в интерьер. Их я тоже видела раньше, когда заходила сюда. А сейчас их не видно – прячутся в полутьме, но бесстрастно отсчитывают секунды, приближая нашу с Нейманом встречу.

Он вернулся за полночь, когда я озябла, но не сдалась. Не уснула. Не ушла, поджав хвост. Наверное, чем дольше я ждала, тем больше закручивалась внутри пружина. Ожидание. Кураж. Клокотание неспокойных волн. А ещё я улыбалась – неосознанно, вопреки всему.

Я слышала его уверенные шаги. Слышала, как он остановился, и улыбка стала шире. Я точно знала: он стоит возле двери моей комнаты, а может, и зашёл. Только меня там нет.

Не знаю, заглядывал ли он куда-нибудь ещё. Кажется, в кухню. Может быть, не только. Оставалось догадываться и ждать.

Нейман приближался. Ручка двери поползла вниз. Он вошел не стремительно, но и не медленно. Достаточно взгляда, чтобы меня увидеть: стол стоит напротив двери.

– Ника? – щелкает он выключателем, и тогда настаёт мой звездный час.

Я поднимаюсь из кресла. Огибаю стол. Потому что на мне туфли на высоком каблуке и потому что засиделась, его ожидая, делаю я это неловко – больно бьюсь бедром об угол. До искр из глаз. Но даже это меня не останавливает.

У меня ледяные пальцы и, наверное, красный нос. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не стучать зубами, но продолжаю улыбаться.

– Как тебе? – привстаю я на цыпочки и вращаюсь вокруг собственной оси. Делаю это неизящно – слишком уж я неустойчива сейчас, но поизображать балерину никто не запретит. – Я красивая, правда? Скоро Новый год. Тебе не нужно покупать ёлку, Нейман. Я вполне её заменю. Поставишь в угол, навесишь гирлянду, зажжешь свечи. Для красоты можно и мандарины раскидать.

Он смотрит на меня, наклонив голову. На лице – холодная трезвость эксперта.

– Ты красивая, Ника, можешь не сомневаться, – ровно звучит его голос. – С драгоценностями и без. В платье и без. Красота – это нечто большее, чем правильные черты лица, грудь или соблазнительные ножки.

– Но ты считаешь, что всё это можно купить? – приподнимаю я брови.

Во мне нет праведного гнева, желания казаться гордой. Я всего лишь пытаюсь понять. Во мне бьётся чечётка, взрываются петарды, летит во все стороны серпантин. Почему-то мне легко.

– Купить можно почти всё, – складывает он руки на груди, продолжая меня рассматривать.

– Не всё, – качаю я головой, снимая кольцо, стягивая браслет. Дальше дело идёт хуже: колье, бусы, цепочка спутались друг с другом, а я не хочу портить вещи. Они не виноваты.

– Позволь, я сделаю это сам, – несколько уверенных шагов мне навстречу. Нейман разрешения не спрашивает. Он делает то, что считает нужным.

Он поворачивает меня спиной к себе – лёгкие, но уверенные касания ладоней к моим плечам. А затем его пальцы без колебаний расстёгивают цепочку и колье. Кладут их рядом с браслетом и кольцом на стол. Почти небрежно, кучей.

Я наклоняю шею, чтобы ему удобно было расцепить бусы – у них сложный замок. Но Нейман не спешит. Проводит пальцами по моим позвонкам, вдавливает подушечками неровные колкие камни в мою кожу.

– Это необработанные гранаты. Полудрагоценные камни. И они действительно дополняют твою красоту. Вплетаются в тебя. Оставь.

– Мне ничего не нужно, – отвечаю глухо, почему-то начиная волноваться. Тревога зашкаливает, проходится током по нервам, внутри – бунт из-за неправильности всего происходящего.

– Я знаю, Ника. Поэтому я подарил действительно нечто ценное. Для меня. Точнее, бесценное. То, что не имеет цены и по-настоящему дорого.

– Достаточно было сказать «прости», – упрямо качаю я головой.

– И ты бы простила? – в голосе его сквозит усмешка, но видеть я не могу – так и стою к нему спиной, скованная крепкими пальцами, что продолжают меня удерживать.

– Гораздо охотнее, чем за жалкую попытку меня купить, – завожу я руки назад, пытаясь расстегнуть замочек.

Нейман накрывает мои ладони своими. Горячие. А я ледышка. Почти окоченела в его ледяных чертогах. Ледяной Король. Новая сказка специально для меня. Скоро я начну выкладывать слово «Вечность» из слова «Жопа».

– Оставь, – снова приказывает он. – Хотя бы ненадолго.

– Почему? – поворачиваюсь в его руках и смотрю в глаза. Я должна видеть его лицо.

– Потому что ты меня опять не услышала, Ника.

Он проводит пальцами по камням, словно любуясь ими. Разглядывает, как произведение искусства. А я… теряюсь, не понимая, в чём дело.

– Это бусы моей матери, – произносит он очень тихо и, будто нехотя убирает руки прочь.

Глава 46

– Я не могу принять этот подарок, – качаю головой. – Я понимаю, что он для тебя значит. У меня тоже нет мамы. Ушла слишком рано. Но это чересчур.

Что-то мелькает тёмное на дне его зрачков. Его выдают глаза, если приглядываться, а я смотрю слишком пристально, чтобы это не заметить.

– Почему? – спрашивает он с каменным лицом, а в голосе прорывается хрипотца, словно он сдерживается. Руки его согревают мои плечи. Он не даёт мне отстраниться – держит слишком жёстко.

– Потому что чересчур. Кактусов вполне достаточно, – пытаюсь я улыбнуться.

– Лиля сказала, что тебе понравится. Она уверена: суккуленты способны на чудеса, – пальцы его чуть расслабляются, и я всё же поднимаю руки, чтобы снять бусы.

Он не останавливает меня, не мешает, хоть я долго вожусь с замком, пытаясь зацепить ногтём вредную «собачку». Она наконец-то поддаётся. Бусы соскальзывают тяжёлым ужиком в мою ладонь. Нейман зажимает своей рукой мой кулак.

– Оставь, – тон жёсткий, а в голосе – всё та же хрипота. – Хотя бы на время.

Я сжимаю неровные камешки. Они царапаются в ладонь шероховатостями, дарят какие-то невероятные ощущения – будто искры под кожу залезают.

– Не могу. Это неправильно, – делаю шаг к столу и кладу бусы в ту коробочку, где они и лежали, пока я их не вытянула на свет божий.

– Почему ты такая сложная, Ника? – бьёт колким льдом Нейман между лопаток – так я ощущаю его голос. Он действует на меня не так, как другие люди.

Выпрямляюсь и оборачиваюсь. Снова смотрю ему в лицо.

– Извини, – развожу я руками. – За то, что плохо слышу, туго соображаю, не умею смотреть спокойно на человека со спущенными штанами, который меня целовал и, пусть не по-настоящему, но всё же называл невестой перед своими друзьями. И уж если говорить о сложностях, то кое-кто кладёт меня на лопатки, даже не вкладываясь в удар. Достаточно пальцем ткнуть.

– На лопатки? – у него вздрагивает уголок губ. – Мне нравится ход твоих мыслей.

– Не опошляй! – бью я кулаком по столу и кривлюсь от боли.

– Хорошо, – веером опускаются его ресницы. – Ты замёрзла. Давай просто посидим.

От неожиданности я не знаю, что сказать. Моргаю часто. Вид, наверное, у меня дурацкий. И пока я соображаю, он заключает меня в объятья.

– Холодная, – ведёт носом по моим волосам. – Я согрею тебя.

Не знаю, что со мной творится. Внутри – воронка, сердце частит. Огненный шар катится от горла, перетекает в грудь и оседает внизу живота.

– Так не разговаривают, – слышу я свой слабый голос. – И проблемы так не решаются, Нейман.

– Знаю, – вздыхает он почти по-человечески. – Но мы запутаемся ещё больше, если будем спорить. Поэтому я просто согрею тебя. Помолчим.

Он забирает мои безвольные руки, сжимает пальцы. А затем подносит их к губам. Это не поцелуй. Он… действительно греет. Невыносимо горячий, будто у него температура. И, кажется, я ему слегка завидую.

– Ты запер меня, как в клетке, – продолжаю я выплёскивать собственное бессилие.

– Нет, – ведёт он губами по моей ладони и запястью. – Это была необходимость.

Он молчит, а я жду.

– У меня… неприятности. Но я всё решу, Ника. Нужно немного подождать. А пока мне было бы спокойнее, если бы ты не выходила из дома. Это ненадолго. Ещё два-три дня. Я бы сказал тебе об этом, но ты не хотела разговаривать.

«Это ты не захотел объясняться», – рвётся наружу, но я молчу. Хрупкий мир всё же лучше войны. Я устала. А в его объятиях и правда тепло. Но это не значит, что я сдалась или размякла. Пусть это будет пауза.

– Я пойду, поздно уже, – говорю глухо ему в плечо и не шевелюсь. – Одеяло тоже хорошо согревает.

Слишком хрупко всё между нами. Одно неверное движение – и разобьётся. Это понимаю я. Это понимает он.

Нейман продолжает держать меня в объятиях, но я чувствую: отпускает. Я могу уйти, если захочу. А я… наверное, не хочу, но надо. Иначе он победил, а я проиграла. Трудный шаг, который я должна сделать сама. И я его делаю. Он отступает.

– Завтра я отвезу тебя за город, если захочешь, – говорит он мне в спину.

– Я захочу. Спасибо, – отвечаю и ухожу. Нейман за мной не идёт, остаётся.

И не понять, что я чувствую: огорчение или радость, разочарование или маленький триумф. Мне кажется: я была чуть-чуть сильнее. По крайней мере, думать так приятно.

Весёлый букет стоит на тумбочке. Я любуюсь им. Букет собирала Лиля. Что-то такое в памяти всплывает. Мотя о ней говорила. Та самая жена то ли друга, то ли партнёра Неймана. Оранжерею ему делала.

Я принимаю душ, делаю воду погорячее, чтобы согреться, а затем ныряю под одеяло – один нос наружу. И вроде мне хорошо, уютно, но мысли спать не дают. Всё кручу и верчу нашу встречу. Мне её до обидного мало. Вот же: за пять дней одиночества можно одичать, оказывается. Я бы сейчас съездила куда-нибудь, потанцевала, что ли. Чтобы выбить из головы мысли о Неймане.

Он пришёл ко мне часа через два, наверное. Я даже не удивилась. Прислушалась к себе. Ждала? Надеялась?.. А ещё испугалась. Того, что будет дальше. Ведь он не просто так явился.

– Тш-ш-ш, – прижал он меня к себе, скользнув под одеяло. – Не бойся. Спи, Ника.

Он сам просунул руку под мою голову, устроил удобнее на своём плече. Лежал неподвижно, а я прислушивалась к тому, как ровно бьётся его сердце, как он спокойно дышит.

К чёрту. Я прижалась к нему и расслабилась. Согрелась по-настоящему. И, уже засыпая, почувствовала, как он пропускает пряди моих волос сквозь пальцы. Монотонно, медленно. Снова его узоры и знаки, метки, понятные только ему.

Кажется, Нейману это нравилось. А ещё – успокаивало. Не только меня, но и его. В какой-то момент рука его тяжело упала. Он спал. А я наблюдала за ним сквозь ресницы – полусонная, податливая.

Не знаю зачем, протянула руку и провела пальцем вначале по кромке его ресниц. Нейман не шелохнулся. Затем обвела контур его губ. Спит.

Я могла бы его сейчас убить. Вот он – рядом. И насолил мне немало. Но нет. Он беззащитен. И доверился мне, раз пришёл и уснул.

Нейман тянется ко мне, сжимает в объятьях. На миг я пугаюсь, что разбудила, – так неожиданно происходит его захват. Но нет. Это он во сне. Кого он прижимает сейчас к себе? Какую женщину? Наверное, я бы не хотела услышать ответы на эти вопросы. Лучше не знать и даже можно обманываться. Так проще.

Глава 47

Это утро началось с поцелуев. Его ли, моих ли – не понять. Только я отвечала, тянулась к нему, прижимаясь бесстыдно. Пела телом. Какую-то древнюю мантру, что отзывалась дрожанием шаманских бубнов внутри, звучала низко, монотонно, но прекрасно

Кровь бежала по венам скачками, в унисон сердцу, готовому порвать грудную клетку, выскочить наружу, забиться в томительных конвульсиях, умирая от удовольствия.

Он гладил меня по спине, мял пальцами ягодицы, прижимал к своим бёдрам. У него эрекция. Восхитительно твёрдый член. Наверное, в другой реальности это меня напугало бы. Но Нейман… уже не чужой.

Я хочу его. Прикосновений. Поцелуев. Жара, что рвёт кожу. Я знаю, что будет больно первый раз, но всё равно хочу. Мне нравится, как он меня трогает. Эти его чёртовы жгуче-морозные узоры сводят с ума. Хочется ещё и ещё. Подставляться. Чувствовать его руки на груди. Безрассудно, ни о чём не думая.

А затем всё меняется. Миг – и он хватает меня за волосы. Жёстко, бескомпромиссно. Это так беззащитно, когда оголяется и натягивается под властной рукой шея…

Щетина больно царапает нежную кожу. То ли поцелуй, то ли укус – не понять. Ещё мгновение – и он подминает меня под себя, наваливается всем весом. Большой. А я… маленькая. И под ним кажусь себе ещё меньше.

– Нет! – толкаю Неймана в грудь. Он шумно выдыхает и замирает. Взгляд становится осмысленным. Скатывается с меня и ложится на спину, заложив руки за голову. Дышит тяжело, смотрит в потолок.

Он другой. Вот тогда и сейчас нет в нём спокойной замороженности.

– Я напугал тебя? – голос хриплый со сна. А может, от напряжения. – Не бойся.

Это инстинкт самосохранения, наверное, сработал. Слишком неожиданно. Я так не могу. И этот его жест с волосами, когда не можешь пошевелиться, – за гранью моего опыта. По мне так это слишком грубо, хотя я не могу сказать, что по-настоящему испытала боль. Важно было в тот момент не шевелиться, не дёргаться.

И этот бросок… совершенно не в его стиле. Хотя что я знаю о стиле Неймана? Привыкла видеть его замороженным мерзавцем без эмоций. Кажется, сейчас их было через край. Правда, я сфокусироваться не успела.

Я поёрзала на простынях, пытаясь увеличить расстояние между нами. Да. Испугалась. Я ещё не готова. Тело и разум друг с другом не дружат. Меня к нему и тянет, и отталкивает. Это я сонная, кажется, способна на безумство.

– Полежи спокойно, Ника, – выдавливает Нейман сквозь зубы.

– Может, холодный душ? – осторожно предлагаю я, понимая, что его мучает.

Он поворачивает ко мне лицо. Я вижу, как приподнимается его бровь.

– Да. Душ. А потом мы едем за город.

Он произносит слова коротко, словно стреляет.

Это глупо и безрассудно, но мне становится его жалко. А может, я всё же хочу увидеть, как он теряет самообладание со мной. Или насколько я могу раздвинуть границы собственного безумства.

Я протягиваю руку. Накрываю ладонью его член. Чувствую, как он дёргается – горячий даже сквозь трусы. Вижу, как сокращаются мышцы поджарого живота.

– Ника, – голос у Неймана срывается. Чтобы не передумать, я ныряю под резинку трусов и обхватываю член пальцами. Его рука тут же накрывает мою. Жёсткая ладонь. Он может сломать мне кости, если захочет. Но он не захочет, нет. Я делаю движение рукой.

Это не первый мой опыт. Но первый – добровольно.

– Что ты делаешь, Ника? – самый дурацкий вопрос, когда сжимаешь в руке пульсирующий желанием член. Нейман пытается сказать это строго, но у него так себе получается: голос хриплый, а интонации не хватает привычной твёрдости.

Может, поэтому я становлюсь смелее. Да какое там – наглее. Сама себя не узнаю.

– Тш-ш-ш… – повторяю то же самое, что он говорил мне прошлой ночью. – Тихо.

И он сдаётся. Откидывается на подушку. Позволяет мне делать то, что хочу я. Может, это не то, чего бы хотелось ему, но он не возражает. Ему нужна разрядка, мне – его лицо с поломанными чертами.

Нет ледяного Неймана. Есть Стефан: острые скулы, запавшие щёки, порочные губы, руки, зажимающие в кулаках простынь, напряжённый живот с проступающими мышцами.

Мне тоже хватает всего нескольких движений, чтобы он кончил, содрогаясь, с хриплым стоном.

Один-один, Нейман. Я этого не могла так оставить. Не только ты бываешь щедрым. Но думаю я об этом потом, позже. Не в то мгновение, когда он открывается для меня. Не в тот миг, когда я смотрю на него и чувствую просто ненормальную тягу хоть иногда доставать человеческого Стефана из скафандра инопланетного монстра Неймана.

Он целует меня в губы, прижимая к себе. Короткий благодарный поцелуй и кольцо его рук – успокаивающих и надёжных, пусть только на это время, что мы вместе. Я чувствую себя защищённой – не знаю, откуда это берётся. Но, наверное, за много долгих лет я чувствую себя в безопасности. В объятиях человека, которого я считала врагом. Да и что греха таить – до сих пор не могу определиться, кто он для меня.

Пока я принимаю душ, Нейман уходит. Его нет в моей комнате, но всё говорит о том, что он был. Смятая постель. Запах. Аура. Это больше не моя комната. А ещё, рядом с букетом из кактусов, лежат гранатовые бусы.

Настырный. Когда он их вернул? Ночью? Или успел, пока я была в душе?

Мы встречаемся за завтраком на кухне Почему-то нелегко смотреть ему в глаза после всего, что было. Больше я не раскованная и не смелая. А он – холодный и неприступный, как всегда. Собранный и сосредоточенный. Будто ничего и не было.

Может, поэтому мне легче. Нет неловкости. Эпизод, который мы прошли вместе и вычеркнули. Но я уже знаю: не будет так, как прежде. Всё изменилось.

– Ника, – вздрагиваю от Неймановского властного голоса, но продолжаю упорно пялиться в тарелку с овсянкой.

Он накрывает мои ладони своими, и тогда я поднимаю глаза. Тону в его снежном сером буране, понимая, что спасения нет. Никто меня оттуда не выведет, нужно надеяться только на себя.

– Меня не будет два или три дня, – ставит он в известность. – А потом я приеду и заберу тебя.

Я киваю. А взгляд оторвать не могу. Смутная тревога бьётся внутри. Он говорил, что у него неприятности. Скорее всего, именно поэтому он увозит меня за город, а не потому, что это моё желание. Но спрашивать об этом я не буду. Всё равно не ответит.

У меня будет время обо всём подумать. Взвесить все «да» и «нет». Решить что-то для себя. Например, могу ли я его простить. Потому что в моей картине сегодняшнего дня всё, что нас связывает, запуталось ещё больше.

– Хорошо, – отвечаю и вижу, как темнеют его глаза. Как приоткрываются губы. Как взгляд становится жадным. Я ловлю его на своих губах и понимаю: он хочет меня поцеловать, но сдерживается. Только пальцы его рисуют узоры на моих ладонях. Поглаживают осторожно.

Оказывается, это тоже язык. Я лишь не умею его читать, но зато хорошо получается чувствовать.

Нейман отрывается от меня. Легко встаёт. На столе – недопитая чашка кофе. Кому-то тоже ничего не лезет. Но вряд ли я тому виной – у него неприятности.

Мы уходим. Он мог бы приказать водителю отвезти меня, но нет. Сидит рядом в машине. Его нога рядом, прижимается к моему бедру. Мы не разговариваем, а просто сидим и дышим, накаляя воздух своим присутствием. Воздух вокруг нас горит. От недосказанности. От тайн. И ни один из нас не спешит делиться. У каждого из нас на это свои причины.

Он прощается со мной на пороге дома. Держит меня за руки. Смотрит в глаза. Ничего не говорит, но за каменными чертами его лица я читаю ту же недосказанность, что пролегла между нами. А ещё – обещание. Чего-то такого, что волнует, тревожит, вызывает невольную дрожь предвкушения, закручивающего вихревые спирали внутри моего тела.

– До встречи, Ника, – и голос не такой холодный, как раньше. Он… будто ласкает меня, и это куда круче, чем прикосновения.

Он уходит, а я остаюсь. Лицо горит. Губы пульсируют. Я прислоняюсь лбом к холодной стене в прихожей, чтобы немного прийти в себя.

Слышу, как тихо пиликает телефон в моём кармане. Дрожащими от нетерпения руками достаю его. Он мне что-то написал?..

«Привет. Как ты? Я беспокоюсь».

Разочарование. На миг. А затем – тревога.

Я знаю эту комбинацию цифр. Индиго. Что ему нужно от меня?

Глава 48

Я не отвечаю. Прячу телефон в карман. Потом. Не сейчас. Мне надо пережить Неймана и всё, что между нами случилось. И да, я бы обрадовалась, если б позвонил или смс написал именно он. Но вряд ли в его ледяную голову подобное придёт.

Я вздохнула и отклеилась от стены.

В коридоре, как привидение, маячила худая фигура.

– Девочка моя, – проскрипела Мотя, и столько тоски в её голосе… что я растерялась.

Показалось: она свихнулась от одиночества и молчания. Не понимает, кто перед ней. Путает, принимает меня за ту, ушедшую далеко-далеко внучку.

– Ника, – произносит она, и я понимаю: с головой у Моти – полный порядок. Она знает, кто я. – Я всё видела, – добавляет она шёпотом, прижимая меня к себе. – Он изменился. Я надеялась на это. И очень просила, чтобы Стефан тебя вернул.

Я во всём сомневаюсь, но не хочу ломать Мотину радость. Если ей хорошо, я спрячу свои метания и неуверенность.

– Пойдём отсюда, – тянет она меня за руку на выход, и я почти поддаюсь её лихорадочному возбуждению. Мотя ведёт себя непривычно.

– Нужно одеться, – останавливаю я её. – На улице холод. Зима пришла.

– Да-да-да, – спохватывается она, и снова мне непривычно, как бодро эта «неподвижная» старушка мчится в свою комнату, чтобы появиться через несколько минут в полной боевой готовности – в верхней одежде.

Это не я её тяну за руку, она – меня. Наша цель – любимая оранжерея, которую некая Лилия воздвигла для Неймана.

Нас, наверное, видели все. И то, как бодро передвигала ногами Мотя, забывшая о своём инвалидном кресле. Маленький прорыв. Крошечная победа. Может, как раз этого ей и не хватало – побыть в полном одиночестве, чтобы подумать и соскучиться, найти зацепку, которая вернула её к жизни.

Конечно, это не я, а её Стефан, мальчик, которого она любила всем сердцем.

– Я ненадолго, – говорю, как только мы устраиваемся на лавке среди растений. Я уверена: Нейман вернётся за мной. – Но, думаю, дня три у нас есть. Я попрошу, чтобы он забрал вас. У него большая квартира. Нам вместе будет хорошо.

Мотя качает головой, улыбаясь. Смотрит на меня мудро и чуть лукаво, а я чувствую, как краснеют щёки, как бросает в жар.

– Я вам там не нужна, мне и здесь неплохо. И мне достаточно того, что ты рядом, а он меняется, становится живым. Это то, о чём я молилась последние годы. Даже у таких стальных мальчиков, как он, должны быть чувства.

Вряд ли это чувства. То есть не то, о чём думает она. Нейман просто меня хочет. А это немного другое. Но, может, она и права: даже у таких, как он, есть вполне понятные желания и потребности. А я, кажется, хочу, чтобы он стал первым. Не потому что время пришло, а… сложно объяснить, даже самой себе. Я зависима от того, как тают его льды. На это хочется смотреть.

Хочу содрать с него шкуру и посмотреть на душу. Увидеть то, что за бронёй. Взобраться на вершину и поставить свой маленький флажок покорённой высоты.

Может, с другими девушками он такой же. Я не обольщаюсь на его счёт. Но вряд ли он дарит налево и направо бусы своей матери. Я понимаю, что значит этот подарок. Таким не разбрасываются.

– Какой была его мать? – спрашиваю быстро, чтобы не передумать. – Точнее, родители. Он ведь их помнит, правда?

– Помнит, конечно, – скрипит, вздыхая, Матильда. – Наверное, нельзя об этом рассказывать. А может, даже поздно. Но в детстве он был другим. Мягким. Впечатлительным. И, – пощёлкала она сухими пальцами, – бурлящим, что ли. Очень страстным, восприимчивым.

Я смотрела на Мотю во все глаза. Она сейчас о Неймане?

– Не верится, правда? – пролегли горькие морщинки в уголках её губ. – Очень замкнутым он стал после их смерти. Стефан никогда особо не был близок с отцом. Евгению всегда было не до сына и Таши – так звали его мать. Наташа. Таша. Бизнес. Большие деньги. Какие-то планы и перспективы. На семью оставалось очень мало времени. Немудрено, что мать для Стефана была всем. Самый дорогой и близкий человек. Она его понимала, принимала таким, как есть, любила. Евгению Стефан казался неидеальным. Слишком изнеженным. Ему вечно не хватало в собственном сыне мужественности и твёрдости. Ну, что ж. Стефан таким стал со временем. Может, даже куда жёстче, чем его отец. Может быть, сегодняшний Стефан нравился бы Евгению куда больше. А я вот считаю, что это неправильно – быть человеком слишком больших страстей, что запечатаны внутри и не выходят наружу. И чем дальше, тем глубже пропасть. Но я не теряла надежды, что однажды он хоть немного оттает. Изменится. И, кажется, именно это сейчас происходит. Любовь способна на чудеса, Ника.

Любовь. Она меня напугала своими надеждами. Я ни за что и никогда не хочу сделать ей больно. Между мной и Нейманом определённо что-то происходит, но уж точно не любовь. Тяга. Химия. Непонятные для меня деловые отношения. Мои тайны, которые, как мне кажется, для Неймана вовсе не тайны. Игра, в конце концов. Любовью не пахнет.

– Вы бы не обольщались, – бормочу, потому что и вслух свои мысли озвучить не могу, и давать ей ложные надежды – жестоко.

– Я давно научилась смотреть правде в глаза. А ещё – замечать тайное, то, чего другим заметить не дано, – проводит она сухонькой ладонью по моим волосам. – Не тревожься понапрасну. Просто плыви по его течению. Доверься. И уж он точно знает, где ваш общий берег.

Спорить я не стала. В кармане снова пиликнул телефон.

«Ты не ответила. Всё плохо?»

Снова Индиго.

Я извиняюсь взглядом перед Мотей. И, пока не передумала, набираю сообщение:

«У меня всё хорошо. Не пиши и не звони мне больше. Это лишнее».

Отрезала мостик. Сломала веточку, за которую, наверное, могла бы ухватиться, если станет совсем невмоготу.

Может, потому что всё для себя решила. А может, потому что Индиго, появившийся так внезапно, вынырнувший из недалёкого прошлого, пугал меня и тревожил куда больше, чем Нейман, к которому, кажется, я по-своему привыкла.

Я больше не хотела убегать. Я решила дойти до конца. Игры ли, договора ли. Или чего-то другого. Рано или поздно всё разрешится. Закончится. Или начнётся. Загадывать я н хотела. Но во мне, как и в Моте, поселилась надежда, что я не испорченная кукла, не орудие в память Влада, не битая жизнью и людьми девочка, а нечто большее. Душа. Сердце. Желанная девушка, наконец.

Даже если я ничего не значу для Неймана, у меня есть Мотя и Чертяка. Это уже гораздо больше, чем ничего. У меня есть кактусы и бусы женщины, которая умела любить.

В тот день мы пили чай, много смеялись с Мотей. Читали книги. Между нами нет-нет да пролегали воспоминания. Больше её. Мои тоже, но внутри. Я не хотела делиться своим прошлым, оживлять воспоминания, ностальгировать. Я предпочла не вскрывать рану, не испытывать боль. Меня вполне устраивала некая анестезия того куска души, куда я свалила прожитые годы. Были моменты, о которых я вспоминать не желала. Одинокой девочке сложно выжить, но я смогла как-то.

Вечером, когда Мотя, обессиленная, но счастливая, улеглась в кровать, я проскользнула в малую библиотеку. Долго бродила, проводя ладонями по корешкам книг, а затем решилась.

В подставке на столе – отлично заточенные карандаши. На углу стола – белые листы бумаги. Они тянули меня, завораживали.

Пальцы, оказывается, помнят. Думала уже не смогу. Оказывается, всё возвращается. Я рисовала. Наносила штрихи. Не давала себе думать – жила только этим моментом. Это жило во мне и ждало своего часа.

Чертяка сидит на полу, задрав ногу. Мотино лицо с лёгкой улыбкой на сухих губах. Острые скулы Неймана и глаза…

Телефонный звонок разорвал тишину подобно грому. Рука дёрнулась. Грифель сломался, оставляя на офисной бумаге неровную черту и дырку.

«Стефан» – высвечивается на экране. Помнится, я переименовывала его контакт. Обозначала буквой «Н». Он проверял мои звонки? Снова с маниакальным упрямством вбивал своё имя?

У меня трясутся руки. От неожиданности. А ещё я чувствую, что улыбаюсь. Он всё же позвонил. Ну и что, что ночью?

– Да, – отвечаю я, прижимая телефон к уху.

– Ника, – проваливаюсь в его голос и думаю: лёд – это не совсем и плохо. Лёд – это даже хорошо. Особенно, когда я вспыхиваю и не знаю, как погасить пожар, который взвивается до самого потолка, стоит Нейман вот так, по-особенному, произнести моё имя.

Глава 49

Он звонит не первый раз. Но его звонки – по пальцам пересчитать. И каждый раз – по делу, без лишних сантиментов. Что на этот раз? Я молчу, задыхаясь. Мне не хватает воздуха и слов. Я не знаю, что ему сказать.

– Не спишь?

– Нет, – слишком звонко и высоко. Голос снова меня подводит.

– Надеюсь, ты в постели.

– Нет. В библиотеке. Не в твоей, а в этой, на первом этаже, – спешу оправдаться, но он прерывает мой лепет.

– Ты можешь ходить, где угодно, Ника. И на второй этаж – в том числе.

– Мне нравится здесь, – возражаю, чувствуя, как выравнивается дыхание. – Тут жизнь. Книги живые, с пометками.

– А там? – голос у Неймана привычный, без эмоций. А я не могу выбросить из головы Мотины откровения.

Сложно представить его эмоциональным и нежным. До такой глубины, наверное, мне никогда не докопаться. А может, и не нужно. Мужчины должны быть сильными. Останься он таким, как в детстве, вряд ли бы преуспел. Только холодная голова позволяет мыслить логически и чётко. Ну, мне так кажется. Эмоции мешают. Мне ли это не знать?

– А там – склеп, – говорю я, что думаю, а потом только понимаю, что сморозила. – Прости, пожалуйста.

– Не извиняйся. Мне важнее, что ты говоришь правду. Ведь без правды никуда, да, Ника?

Я слышу в его словах подтекст. Он хочет меня расколоть? Вынудить признаться? Не дождётся.

– Тебе лучше знать, Нейман. Уверена: в твоей жизни много тёмных углов.

– Как и в твоей, Ника.

Всё правильно. И угрозы я в его голосе не слышу, но колкие мурашки бегут по коже, оставляя неприятный след. Он знает – думаю в тысячный раз. Знает и ждёт, когда я оступлюсь, признаюсь. Но вряд ли ради этого стоило дарить бусы своей матери. Разве что с годами у него совсем исчезло сердце.

– Мне сказали, Тильда снова ожила, – меняет он разговор после паузы. Я не захотела ответить и снова не знала, о чём говорить. – Это отличная новость. Моя тактика сработала. Тильда упрямая, но я всё же надеюсь, что когда вернусь, мы соберёмся втроём за обедом или ужином и будем разговаривать.

После намёка на правду, которую я не договариваю, я снова слышу в его словах нечто большее. Видимо, желает, чтобы мы этой правдой делились. Но это лишь мои домыслы, мысли попавшего в капкан зайчика.

– Как у тебя дела? – прочищаю горло и тяну нить разговора в другую сторону.

– Не очень, Ника, – произносит он после паузы, и я каким-то шестым чувством понимаю: Нейман для себя уже определился, решил хотя бы в мелочах не врать.

Он не ответит на слишком прямые вопросы, не станет обсуждать со мной детали, но не отмазаться – это тоже какой-то новый уровень наших запутанных отношений.

Он мог промолчать. Сказать, что не моего ума дела или отделаться холодным: «всё в порядке» или: «под контролем», а выбрал другой путь. И он был куда короче, чем всё, что нас разделяло.

– Когда ляжешь в постель, Ника, – слышу я словно издалека его глубокий голос, – вспоминай обо мне.

И я вспыхиваю. Понимаю, что он вкладывает в эти слова. Потому что в голосе его – незашифрованный подтекст.

– А ты – обо мне, – выпаливаю на эмоциях, сдавливая висок свободной рукой, чтобы унять барабанную дробь разогнавшегося до космической скорости пульса.

Я отключаюсь первая, испугавшись собственных слов. Роняю телефон из ослабевших пальцев. Невидящим взглядом выхватываю детали рисунков, разбросанных по столу.

У Неймана на портрете не каменные черты статуи. Память остро помнит самые важные моменты. И, кажется, я жалею, что нет возможности изменить прошлое. Но не будь его, мы бы никогда не встретились, не столкнулись.

Может, как раз именно это и нужно: не сожалеть, а, отбросив всё в сторону, попытаться дышать иным воздухом?..

Это были странные дни, наполненные ожиданием, теплом живого камина, скрипучим голосом Моти, что завела много новых правил.

Мы грелись у живого огня, закутавшись в клетчатые пледы. Если какую-то очень простую еду – нередко готовили сами или ненавязчиво выказывали свои пожелания Лии, а она только поджимала неодобрительно губы, меряя меня презрительным взглядом.

Я гадала: спал Нейман с ней или нет? Наверное, да, иначе не понятно, откуда в этой женщине столько ко мне неприкрытого пренебрежения. Не злобы, нет, не ненависти. Что-то другое. Словно превосходство. Знание какой-то тайны, общей у них на двоих с Нейманом.

Я ловила себя на мысли, что хочу спросить прямо. В лоб. А потом трусила и думала, что лучше ничего не знать. Зачем мне прошлое? Если оно прошлое, конечно. Я ведь тоже… тщательно маскирую свои тёмные углы. Важнее настоящее и та правда, на которую мы с Нейманом негласно согласились.

По вечерам мы зажигали свечи. Мотя вязала для меня шарф. Не знаю, откуда взяла нитки и спицы. Но полотно из-под её не очень ловких пальцев выходило ровное, красивое, будто фабричное. Я любовалась им и жмурилась от «почти счастья».

Чертяка любил сидеть на коленях или спал рядом, свернувшись на стуле блестяще-плотной колбасой, а мы по очереди наглаживали его потолстевшие к зиме бока.

Мы много гуляли, правда, не выходя за границы участка, прилегающего к дому. Но нам хватало. Всего хватало. Кроме одного. И Моте, и мне. Мы обе ждали, хоть и не говорили об этом вслух.

Нейман больше не звонил и на звонки не отвечал. Я всё же решилась на один-единственный смелый поступок – набрала его на четвёртый день отсутствия.

«Телефон абонента отключён или находится вне зоны доступа», – поведала механическая девица. И я сдулась. Это была единственная робкая попытка не просто проявить инициативу, а сделать крохотный шажок навстречу.

Он не появился ни на пятый, ни на седьмой день своего отсутствия. Время снова замерло. Дом погрузился в мрачное напряжение. Я видела, как хмурится Дан, который то появлялся, то исчезал.

Охраны стало больше раза в два – это я тоже заметила и боялась делиться собственными страхами с Мотей. Но какое счастье, что она больше не замыкалась, не уходила в себя, иначе впору сойти с ума.

Я переживала. Тревожилась. Злилась. От бессилия и собственной никчемности. Подумалось вдруг: «Я ведь этого хотела? Чтобы у него были неприятности. А лучше – кто-то другой до него добрался бы. Мне тогда бы не пришлось лежать на холодном ветру с винтовкой в руках и целиться ему в сердце». От этих мыслей тошнило. И становилось только хуже.

Потому что я больше не желала его смерти. Я… хотела узнать, что было в том прошлом. Что случилось между ним и Владом. Что они не поделили. И виноват ли Нейман на самом деле.

По ночам мне не спалось. Я уходила в малую библиотеку. Читала. Рисовала. Думала. Мои рисунки валялись на столе, под столом, лежали на полках. Я сама здесь мыла полы и вытирала пыль, запрещала прислуге заходить в эту комнату. Удивительно, но меня слушались. И даже стали спрашивать. Та же Лия, когда поджимала губы, интересуясь, что мы с Тильдой хотим на обед или ужин.

Непривычно и странно. Но, кажется, дом Неймана принял меня, начал считать своей.

– Хозяйка, – услышала я однажды, как судачат за моей спиной женщины, что занимались уборкой дома. – Вишь, кот за ней как привязанный ходит, тенью скользит. Верный признак. Коты они чувствуют.

– Девчонка ж совсем, – вздохнула вторая.

– Для этого возраст не нужен, – возразила первая. – Тут другое работает. А она такая. Посмотрит – как прикажет. Да и не абы кто, а невеста. Попомнишь моё слово: хозяин на ней женится.

В голосе её сквозило некое уважение. А от твёрдого «женится» я запаниковала. Вдруг поняла: все в доме знают, что я «невеста» Неймана. Уж не знаю только, откуда.

Тянулась одиннадцатая ночь без него. Уже три дня я ночевала в библиотеке – перестала возвращаться в свою комнату. Обосновала диванчик. Перетянула сюда подушку и одеяло.

Засыпала тяжело. Сны снились страшные или муторные, но я не позволяла себе думать о плохом. Внутри будто кусок льда застрял и не хотел таять. Но, может, это и к лучшему: ничего не чувствовать – это тоже хорошо.

Далеко за полночь я вдруг решила навести порядок. Собирала рисунки, расставляла книги на полках. Не знаю, в какой момент всё изменилось. Воздух стал другим. Зазвенело от напряжения. Я разогнулась и подняла глаза.

– Вот ты где, – сказал Нейман, что стоял у порога, сложив руки на груди. Так, словно никуда не уезжал. – А я тебя везде ищу.

Тишина. Показалось: я потеряла слух от невероятного напряжения. А затем услышала, как с тихим шорохом опускаются на пол осенние листья. Это падали, рассыпаясь веером, рисунки, выпавшие из моих ослабевших пальцев.

Глава 50

Ноги словно в пол вросли. Я вдруг поняла, что не смогу подойти. Если попытаюсь, то упаду. Он шагнул мне навстречу сам. Подхватил, заглядывая в глаза. А затем шумно выдохнул и прижал к себе. Целовал быстрыми жадными поцелуями моё лицо, попадая то в висок, то в нос – куда дотягивались его нетерпеливые губы.

– Скучала? – шептал он, и я слышала жар и требовательность в его голосе, какое-то исступление. Что-то такое неведомое ранее. – Признайся: скучала по мне?

И, может, его настойчивость не давала мне раскрыться, ответить искренне, так, как я чувствовала. Он словно пытался меня раздеть, а сам оставался наглухо, по самые уши, даже не в одежде, а в броне.

– А ты? – выдавила из себя, понимая, что невольно подставляю шею под его горячие сухие губы, впитываю его сумасшедшие поцелуи. И нет, он сейчас не был тем самым холодным и отстранённым Нейманом, но мне этого было мало. А ещё я хотела и боялась увидеть его глаза.

Он на миг замер, остановился. Только губы его где-то там, возле моего уха, рассылали импульсы по телу.

Забыть бы обо всём… Побыть девочкой в его объятиях. Обычной, каких, наверное, немало у него было. Тех, кого он покорил, подчинил себе, сумел расплавить или отогреть. У него для этого много разных методов – сам говорил. Может, так было бы правильно. Вот только я не желала быть одной из тех, кто были и прошли, исчезли и растворились во времени.

Он поднял на меня глаза. Всмотрелся пристально. Тоже, наверное, искал какие-то ответы в моём взгляде.

– Конечно, Ника, – произнёс он медленно и сделал недвусмысленное движение бёдрами. То, что он меня хочет, не новость. И, может, именно это помогло избавиться от наваждения.

– Если ты только это вкладываешь в «скучал», то нет, Нейман. Я не скучала, – произношу быстро, чтобы не передумать и не дать ему меня очаровать окончательно и бесповоротно. – Наверное, я бы хотела, чтобы это было где-то повыше, – касаюсь ладонью его груди.

Я лгу, конечно, потому что одно очень сложно отделить от другого. Но я выбираю ту правду, которая была бы для меня ценнее. Грустно всё сводить только к половым инстинктам. Тем более, когда я толком не знаю, что всё это значит. Мой опыт общения с мужчинами ничтожно мал, а тот, что был, не всегда со знаком плюс.

Он замирает. Дышит надсадно. Наверное, это мой маленький триумф: со мной он забывает о ледяной сдержанности, но мне этого мало. Слишком мало, чтобы осесть у его ног послушной и безвольной куклой.

Пока он стоит и то ли думает, то ли приходит в себя, я тихонько ускользаю. Оставляю его одного.

Сердце рвётся назад. Не знаю, что я оставила там, в приглушенном свете библиотеки. Только это больно, безумно больно. Тянет сдаться и вернуться. Кинуться ему на шею, обнять ногами. Любая нормальная девчонка сделала бы это. Но я не могу. Лучше умирать.

Я маленький зверёк с запертыми внутри чувствами и эмоциями. Я запечатанные заклинанием письмена, которым никогда не открыться, пока не будут произнесены важные для меня слова.

Он не пошёл за мной вслед, и я этому только порадовалась. Пусть. Так лучше. Нам обоим нужно остыть. Я, наверное, слишком возвышенно мечтала, пока его не было. Он, подозреваю, чересчур бурно фантазировал, но уровнем пониже. Для мужчин это естественно, как мне кажется. Я не виню его. Может, даже радуюсь где-то очень глубоко внутри. Просто мне оказалось этого мало.

Уже в своей комнате я поняла, что подушка и одеяло остались там, в библиотеке. Ну и ладно. У меня есть отличный клетчатый плед. А под голову можно и вещи какие-нибудь положить. Их здесь непростительно много. Столько, что некуда и незачем надевать.

Тёплый ласковый душ, чтобы успокоиться. Уже стоя под струями, вдруг поняла: он дома, и тревога, что все эти дни стискивала сердце, ушла. Он дома, и можно отпустить пружину. Всё хорошо. С ним ничего не случилось. По крайней мере, физически. А всё остальное не важно. Не до такой степени, чтобы впадать в отчаяние. Для этого нет причин.

За шумом воды я не слышала, как он вошёл. Не замечала его взгляда до тех пор, пока не потянулась за полотенцем. Не знаю, как устояла на ногах. Нейман смотрел на меня, прислонившись к приоткрытой двери. В его глазах – буря. Снежная сизая метель.

– Не бойся, Ника, – чуть изогнулись в горькой усмешке его губы. Он сделал шаг, сдёрнул полотенце с крючка и вложил его в мои ослабевшие пальцы. А я так и стояла – голая и беспомощная. Холодные капли срывались с мокрых волос и падали на спину, лицо, грудь. Не было сил даже закрыться. – Не бойся, – Нейман словно уговаривал. Понять бы ещё, кого: себя или меня.

А затем он сокрушённо вздохнул. Не деланно, а по-настоящему. Забрал полотенце из моих ватных рук, закутал меня в него. Полотенце большое, а я маленькая. А когда он подхватил меня на руки, я растворилась в ощущениях.

Он нёс меня так, словно я ничего не вешу. А я вдыхала его запах и не смела закинуть руки за шею, хотя мне очень хотелось. Вместо этого я прижалась щекой к его груди и слушала, как ровно, но достаточно быстро стучало его сердце: тук-тук, тук-тук.

Он принёс подушку и одеяло. Я вздрогнула всем телом, когда он начал вытирать мне голову, а потом – тело.

– Не бойся, Ника. Помнишь: я ничего не возьму, пока ты не будешь готова дать мне сама. Забудь обо всём, что было раньше. Забудь. Я сумею отогнать демонов твоего прошлого. У меня получится.

Я замерла. Он думает, что у меня в прошлом было нечто ужасное, и поэтому я страшусь слишком близких отношений? Да-да, именно так и есть. Это не первый намёк на это. Он считает, что кто-то в прошлом сломал меня, брал силой. Именно поэтому осторожничает.

Грудь распирало от желания сказать ему, что это не так, но у меня не хватило духу признаться. Потому что в чём-то он прав. Да, было. Не совсем приятное, прилипчивое, пошлое. То, что я задвинула в самый дальний угол своей памяти. И да, именно поэтому косила под мальчика, чтобы меньше привлекать к себе внимания, не провоцировать.

То, что я до сих пор девственница – везение. Умение прятаться и хорошо бегать от неприятностей.

– Тебе помочь одеться, Ника? – я снова вздрагиваю, когда на колени ложатся вещи, которые я приготовила, чтобы надеть после душа.

– Нет, я сама. Спасибо, – смущаюсь до слёз, которым не суждено пролиться, и комкаю одежду.

Он только кивает и поднимается. Идёт к выходу. И больше всего на свете мне хочется его окликнуть. Но Нейман сам останавливается у двери.

– Спокойной ночи, Ника. До завтра.

Я молчу, сражаясь с самой собой. Поэтому он уходит, закрывая аккуратно дверь. Я натягиваю пижамные штаны и мягкую футболку. Падаю, кутаясь в одеяло. Согреваюсь. А затем встаю, чтобы причесаться и высушить волосы.

Завтра. Мы увидимся утром. Потому что завтра уже пришло – часа два назад. Он будет смотреть на меня, и поэтому нужно, привести волосы в порядок, сделать их ровными и струящимися. Всё, как ему нравится. Я даже надену платье, когда буду выходить к завтраку. И туфли. Хочу быть красивой для него.

Он мой стимул. Для себя я не хочу ничего – кто бы что ни говорил о любви к себе, о самодостаточности. Мне этого пока не хватает и, может, никогда не будет хватать.

Мне казалось: не усну, буду ворочаться до утра, вспоминать, перебирать взгляды и вздохи, жесты и слова, но сон пришёл слишком быстро, я даже помечтать не успела.

Глава 51

– Надеюсь, ты хоть немного побудешь с нами, Стефан, – ворчит тихонько Мотя.

– Немного побуду, – слышу я его голос, но взгляд от тарелки оторвать не могу. Почему-то очень сложно посмотреть на Неймана при свете дня. Не знаю, откуда эта неловкость и скованность. Вчера мы целовались как сумасшедшие, а сегодня я прячу глаза.

Я не надела платье – струсила. Подумала: это будет выглядеть глупо, поэтому осталась в домашней удобной одежде, но, кажется, Неймана это вообще не волновало.

Они разговаривают с Тильдой, а я витаю далеко-далеко и в то же время болезненно остро ощущаю его близость. Он сидит напротив. Я вижу его руки, наблюдаю украдкой, как он орудует вилкой. Уверенные, точные движения.

Перед завтраком мы поздоровались, Нейман отодвинул мне стул, и вот теперь я сижу и не знаю, куда себя деть.

– После завтрака мы с Никой гуляем. Пойдёшь с нами, Стефан?

Мотя говорит ничуть не больше, чем раньше, но сегодня каждое её слово – словно острым ножом по нервам.

– Пойду.

Я не могу представить, что он ходит с нами по заснеженным дорожкам. Не вписывается. Наверное, я всё же отвыкла от него за то время, что он отсутствовал.

– Ника, – вздрагиваю от его голоса и поднимаю глаза.

С огорчением замечаю, что, пока я застряла в собственных переживаниях, Мотя успела ускользнуть. Я даже не услышала её шагов. А теперь мы с Нейманом наедине, и это пугает меня ещё больше.

– Прости, я задумалась, – говорю первое, что приходит в голову. Он вдруг тянется ко мне, берёт мои руки в свои, согревая теплом. У меня опять холодные пальцы. Это от нервов, наверное.

– Всё хорошо, – гладит он мои запястья, – расслабься. Я уже сыт, и тебя не съем.

Снова поднимаю испуганные глаза. Он шутит. И улыбка касается его губ. И, что ещё важнее – глаз. Совсем немного, чуть-чуть, но я чувствую, как взрывная волна сметает все барьеры внутри. Как становится горячо и хорошо. Я улыбаюсь ему в ответ. Глупо, наверное, счастливо. Ничего не могу с собой поделать.

– Всё хорошо, – повторяет он, смотрит мне в глаза, и я поддаюсь его гипнозу, расслабляюсь, делаю выдох. Позволяю и своим пальцам слабо шевельнуться в его ладонях. – Пойдём? У нас не так много времени, чтобы побыть вдвоём.

Его слова немного разрушают очарование. Он опять собирается уехать? Но да. У Неймана всегда есть дела, огорчаться нечему.

– Тильда расстроится, но нам нужно вернуться через пару дней. А всё это время – я твой.

И так он это говорит, что глупое сердце заходится, захлёбывается в эмоциях, бьётся неровно и гулко. «Я твой» – звучит так, будто он мне принадлежит, а не собирается всего лишь два дня пожить в загородном доме.

– Нам? – пытаюсь всё же сосредоточиться и не дать дрожи вырваться наружу. Слишком уж меня от Неймана лихорадит.

– Конечно, Ника. Ты моя невеста. Мы снова вернёмся в город вместе.

Ах, да. Липовая невеста и какое-то дело, ради которого всё и затевалось. Я слегка тухну. И это позволяет уйти дрожи, лишним эмоциям.

– Посмотри на меня, Ника, – требует Нейман. – Всё по-другому. Всё изменилось.

Он проговаривает слова с нажимом, сурово, но я до сих пор не знаю, что вкладывает он в это ёмкое «всё». Это понимает только Нейман.

А я снова трушу, прячусь. Может, правда окажется слишком неподъёмной. Мне и так нелегко. Все шаблоны порваны в клочья.

– Хорошо. Пусть будет так, – я почти не разыгрываю покладистость.

Я устала сопротивляться, гадать, придумывать версии. Я хочу побыть если не ребёнком, то просто девушкой. Он взрослый. У него ума больше, а я как-нибудь обойдусь без стратегических планов спасти мир. Пусть меня кто-нибудь спасёт. От самой себя – в первую очередь.

Нейман смотрит на меня долгим взглядом, и в его чертах я читаю недовольство. Я, наверное, никогда не привыкну к переменам в нём. Слишком долго наблюдала его равнодушную ровность. И то, что сейчас он меняется, и радует меня, и пугает.

Что ему опять не так? Я ведь согласилась? Не стала спорить?

– Мы вернёмся к этому разговору позже, – произносит он. – Иди, одевайся, Ника. Нам пора на прогулку. Не будем заставлять Матильду ждать.

– Я хочу закончить этот разговор сейчас, – говорю я, не тронувшись с места. – Что тебе не нравится?

Он молчит. Сверлит меня взглядом. Лицо снова становится ровным, как гладкий лёд. Спрятал эмоции. Только против шерсти его – и сразу прячется.

– Твоя покладистость, Ника. Мне бы не хотелось, чтобы ты что-то придумывала в своей голове, а потом сама верила в эту придуманную чушь. Я хочу знать, о чём ты думаешь, и разрушать твои буйные фантазии, не имеющие под собой почву.

– Залезь внутрь меня, Нейман! – вспыхнула, как спичка. Только что проваливалась в апатию, но стоило ему меня зацепить, как сразу же нашлись силы сопротивляться.

– Залезу, Ника, – дышит он горячо мне в лицо. – Как только ты этого захочешь.

Нейман хватает меня за плечи, сжимает чуть сильнее, чем положено, а затем притягивает к себе.

– Я не хочу спорить. Не желаю ссориться. Я хочу, чтобы мы пришли к какому-то приемлемому знаменателю. Пусть не идеальному, но тому, что позволит нам хоть немного понять друг друга. Пожалуйста, Ника.

Он просит, а я закрываю глаза. Плыву от его голоса, кружусь, как снежинка, что падает на землю и не может преодолеть земное притяжение.

– Давай попробуем, – говорю несколько мгновений спустя, когда понимаю, что немного отошла, отогрелась в его руках. – Пойду переодеваться. Ты прав: Тильда ждёт. Не будем её огорчать.

Нейман нехотя разжимает пальцы, отпуская меня. Молчит. Кажется, хочет что-то сказать ещё, но, как я ни прислушиваюсь, не слышу ничего, даже его дыхания, что становится ровным и глубоким. Как всегда.

Для меня загадка: как он умеет так себя контролировать? Я бы, наверное, хоть иногда хотела б уметь быть такой же. В нужные моменты отключаться и делать вид, что ничего не чувствую.

Проблема лишь в том, что теперь я уверена: он чувствует. Умеет. Виду только не показывает и бешено себя контролирует.

А я… хотела бы познать его настоящего. Почувствовать его неистовство. Или хотя бы знать, что он на это не способен. Но что-то мне подсказывало: я не ошибаюсь. Внутри Неймана – ураган. И кто знает, каких усилий стоит ему сдержать бурю, что никаким дрессировкам не поддаётся.

Глава 52

Он умел гулять – зря я переживала. Этот Нейман – другой. Улыбается Тильде, разговаривает. Держит меня за руку.

А Мотя всё замечает. От её зоркого взгляда ничего не укрывается. Но она не говорит об этом, только по блеску её глаз, что она прячет за тонкими морщинистыми веками, я догадываюсь, как радует её душу и эта прогулка, и эти разговоры.

Она ведёт Неймана в нашу теплицу.

– Посмотри, Стефаша, как здесь красиво. Ты ведь, наверное, ни разу сюда не заходил. А Лилечка так старалась. Видишь, тут даже диван есть, кожаный, для тебя. Такие диваны для мальчиков созданы. А нам с Никой больше нравится на лавках за столом сидеть да сплетничать.

Нейман, чтобы ей угодить, на диван садится. А Мотя кружит, как старая птица, термос с кофе достаёт и бутерброды. Оказывается, пока мы спорили да одевались, она позаботилась.

– На свежем воздухе аппетит прорезается, – поясняет она и режет кусок холодного мяса перочинным ножичком. Мне даже спросить хочется, откуда она такой раритет откопала. Но я молчу.

Нейман притягивает меня к себе. Такое впечатление, что он надышаться мной не может. Без конца касается, руки греет. Взгляды нежные бросает. Ну, что-то похожее на нежность мелькает в его глазах. Мимолётно, как налетевший ветер. То ли чудится, то ли так и есть.

С фантазией у меня порядок – он прав. Не увижу, так придумаю. Но признаваться ему в этом я не собираюсь.

Мне хочется быть обманутой.

Не им – с Нейманом всё проще. Он всякую чушь не говорит. У него всё правильно и чётко, скучно, наверное.

Я сама не желаю потрясений и суровой реалистической правды. Уж лучше фантазировать.

Например, что это мой дом. Я здесь действительно хозяйка. Что у меня есть семья. Мотя, например.

О том, кто ушёл и не вернётся, стараюсь не думать. Они прошлое, туда возврата нет. Но я нормальная. У меня может и должно быть настоящее.

Но я и Нейман? Мы – семья?.. это слишком смелые мысли, поэтому мне достаточно, чтобы моей семьёй была Тильда. Пусть. Мне не важно, что она из рода Нейманов, ветвь их породы, носительница неймановских генов. Ведь не фамилия важна в человеке, а он сам. А Мотя Эдуардовна мне не просто нравилась. Я, кажется, привязалась к ней невольно.

Я слишком долго была перекати-полем. Без привязанностей, увлечений, любви. Без милых сердцу мелочей, которые есть у каждой нормальной девушки.

Я старалась отсекать всё, что могло спровоцировать чувства. А сейчас… у меня словно прорвалось что-то внутри. Я желала этого. Жаждала. Мечтала о несбыточном. Немножко. Позволяла себе, потому что не хотела больше жить в пустоте. У меня ведь билось в груди сердце. А я сама не пустая оболочка, а из плоти и крови. И плоть тоже хотела быть обласканной.

Поэтому прикосновения Неймана согревали. Давали не внешнее – внутреннее тепло. А там, как в теплице, тянулись к свету и распускали бутоны цветы моих надежд. Глупых, наверное, отчаянных, но очень простых, обыденных.

Я будто проснулась и хотела наверстать. Не с юнцом, что мне, наверное, под стать. С мужчиной, что сидел рядом и, казалось, дышит мною.

Он враг?.. Я снова и снова задавалась этим вопросом. И не хотела на него отвечать. Не хотела произносить это слово, чтобы не убедить себя снова поддаться той фанатичной вере, которой я жила последние семь лет.

Хватит. Надо хотя бы взять передышку. А потом будет видно. В любом случае, я могу рухнуть и больше себя не собрать. Какая разница от чего? Я хотела хоть какого-то безумства, вспышки, накала. Уж если сгорю, то сгорю. По своему собственному выбору. Или снова трусливо спрячусь – я могу.

Мой выбор. Мои метания. Мой собственный мир, которым я могу худо-бедно управлять. И если у меня есть потребность впустить в себя кого-то, то нужно это сделать по собственной воле, пока кто-то другой, чужой и враждебный, не сделал это насильно.

Нейман поцеловал меня, как только Тильда отвернулась. В этом была какая-то острая запретная сладость – целоваться украдкой, пока «мама» не видит. Это был поцелуй в шею – в оранжерее мы сняли верхнюю одежду.

И эти руки его везде – как охранное кольцо. Ничего такого – просто бережные объятия, из которых сложно выпутаться. Да я и не хотела.

Я повернулась к нему. Смотрела в глаза. Губы пульсировали – так хотелось настоящего поцелуя. Не злого, не жаркого, а нежного и долгого.

Но нам пришлось пить кофе и есть бутерброды. Я вдруг поняла, что голодна, как волчица. Впивалась зубами в хлеб, разжёвывала мясо и ощущала блаженство.

– Вкусно, – промычала с набитым ртом. Плевать, что это некультурно. На природе можно, наверное. А у нас тут почти пикник.

– Очень, – поприветствовал кружкой с кофе Нейман Тильду.

– Наслаждайтесь, пока есть время, – сказала Тильда и погрустнела. Вздохнула тяжело. И я поняла: знает, что мы скоро уедем. И тогда я решилась на дерзость.

– Поехали с нами? – предложила, ничего у Неймана не спрашивая. Да, отчаянно, смело. Потому что я его уже об этом просила, а он отказал.

– Нет, – покачала она головой. – Мне и здесь хорошо. Кому-то за домом нужно присматривать. А вы вернётесь, как сможете.

Я посмотрела на Неймана. Умоляюще, наверное. Он не сердился и не хмурился. Кажется, в его глазах даже весёлые искры вспыхнули, а на губах притаилась какая-то хищная полуулыбка. Многообещающая. От неё – мурашки по коже и в животе – узел. Он молчал, но всем своим видом словно говорил: «Будешь должна», и от этого молчаливого диалога меня в жар кинуло.

– Соглашайся, – сказал он Моте, с трудом оторвав взгляд от моего лица. – Соглашайся, пока она вьёт из меня верёвки.

Тильда захохотала, закаркала громко. Так непривычно звучал её смех.

– Я бы хотела на это посмотреть, Стефан, но нет. Моё место здесь. Воздух, простор, дом. А в вашей клетке старые попугаи не поют и не живут. Да и жёрдочка слишком мала для такой древности, как я. Буду ждать вас. Возвращайтесь. И этот дом всегда встретит вас с радостью и теплотой.

Может, впервые за долгое время я чувствовала себя почти счастливой. Умиротворённой. Почти.

Сложно объяснить всю гамму чувств, что накрыла меня с головой и наконец-то оставила после себя штиль, спокойное море и разноцветные блики, что я ловила в себе и наслаждалась. Мне было хорошо.

Мы долго сидели в оранжерее. Мотя дремала в кресле-качалке, укутавшись в плед. Мы с Нейманом тихо облюбовали диван. Целовались. И я получила то, о чём мечтала: сладкие нежные поцелуи. Точно такие, как нарисовала у себя в голове.

Он словно читал меня. Угадывал мысли. Делал то, что я проецировала и на что почти не надеялась.

Ни одного неправильного жеста или взгляда. И глаза. Живые. У него и, наверное, у меня.

Другой Нейман, которого я хотела бы узнать. Если он позволит и больше не уйдёт в непробиваемый панцирь, которым отгородился от всех. Я робко мечтала, что я – исключение.

Ночью он пришёл ко мне в комнату. Поздно, когда дом затих и погрузился в дрёму.

– Хотел сводить тебя на крышу, посмотреть на звёзды. Но погода испортилась. Тучи, и снег пошёл.

– Ну и ладно, – не огорчилась я. – Звёзды тем и хороши, что далеки. А у нас будет ещё возможность однажды ими полюбоваться.

Он согнал Чертяку и растянулся на моей кровати. Без приглашения и не спрашивая разрешения. Хозяин. Но у него так естественно это получилось, что я не стала вредничать.

Мне нравилось, что он рядом. Нравилось, как он расслабленно лежит, закинув руки за голову. Чертяка, недовольно поворчав, устроился у него на груди. Нейман его не гнал. А я устроилась рядом, под боком. Не смела прикоснуться руками, но позволила себе притулиться, чтобы чувствовать тепло его тела.

– Тебе надо учиться, Ника, – сказал Нейман много времени спустя. – Я смотрел твои рисунки. У тебя талант. Я не великий знаток, но глаза у меня есть. Это нужно развивать.

Наверное, он даже если бы хотел, не смог бы попасть точнее. Он застал меня врасплох, и я не нашлась, что ответить. Промолчала.

Нейман посмотрел на меня, поправил волосы, что частично скрывали моё лицо, а затем обнял, прижал к себе.

– Спи, – губы его коснулись моей щеки. Легко, как крылья бабочки.

Не знаю, спал ли он, а я уснула.

Это был переломный момент в моей голове. Большая часть бед – оттуда. Там берут начало сомнения и страхи, рождаются неуверенность и ненависть. Там мы наматываем в клубок предположения, сочиняем разные сценарии, делаем выбор.

А на поверку выходит, что только сердце умеет выбирать. Может, чаще ошибается, но зато чувствует и в своей искренности куда сильнее логичных доводов ума.

Глава 53

– Сегодня полуофициальный приём, – Нейман стоит, сложив руки на груди, и рассматривает меня слишком внимательно. Под его взглядом хочется поёжиться, но я бодрюсь.

Мы вернулись в город почти неделю назад, и всё вернулось на круги своя.

Он пропадал по своим делам – работал. Я сидела дома и ждала, когда он вернётся.

Нет, не так. Я возобновила уроки вождения. К нам в дом начал приходить забавный старичок, который учил меня рисованию. Это была инициатива Неймана – в его обычной манере.

Он не спрашивал – поставил перед фактом. Больше я не сидела взаперти, не маялась от скуки, не зная, куда себя деть. Пока он был занят, дни мои были расписаны по часам. В расписание входили и посещения салона красоты, и походы в магазины, и кое-какие другие «мелочи».

Как этот старичок, например. Немного сумасшедший гений в небрежной одежде с гладко выбритым морщинистым лицом и плешью на макушке. Божий одуванчик с въедливым характером и своеобразным чувством юмора.

– Как хороши, как свежи были розы, – процитировал он дребезжащим голосом, когда впервые увидел меня. – Юная дева, так ли вам важна пачкотня? Клянусь: я пришёл полюбопытствовать.

– Иван Васильевич Берсеньев, – представил его Нейман. – Твой учитель рисования и живописи, Ника.

– Поправочка! – поднял вверх указательный палец этот обломок динозавров. – Возможный учитель! Я ещё не дал согласия!

– Вам понравится. Обещаю, – в неймановском голосе столько твёрдости, что об неё разбиться можно, если бежать и не видеть стену. Расшибиться буквально.

И он подсунул старику папку с моими рисунками. Я даже не подозревала, что он их собрал. Забыла о них как-то.

– Ну-ка, ну-ка, полюбопытствуем, – оживился Иван Васильевич и сунул свой острый нос в наброски. Я готова была сквозь землю провалиться. – Интересная манера… хм, – бормотал он себе под нос, а затем буквально проткнул меня рентгеновским взглядом выцветших от возраста глаз мутно-зелёного цвета. – Не училась?

Я отрицательно покачала головой.

– Совсем немного. В школе, – призналась нехотя.

– Попробуем! – снова поднял он палец и шлёпнулся на стул.

С ним было интересно. Он язвил и сердился, не отличался терпением. И характер у старика был премерзкий, если уж совсем откровенно, но я не артачилась. Мне нравилось. Это была какая-то потусторонняя магия: вслушиваться в его скрипучий голос, ловить азы композиции, смотреть, как он любовно точит карандаши, объясняет и поправляет, покрикивает, когда я делала что-то не так. Но с ним многие вещи становились понятными и простыми, несмотря на то, что я многое делала не так, ошибалась, сбивалась и, увлекаясь, снова рисовала «мазню», как он нередко выражался.

– Будет толк, – сказал он Нейману после третьего занятия. – Даже не думал, что скажу это. Слишком корявая она и дремучая, но искру Божью не пропьёшь! Есть она, горит! – тряс Васильевич головой, а глаза у него блестели азартом.

Старик будто возродился. Мне даже казалось: молодеет на глазах, и это невероятно мне льстило. Я понимала: зацепила его, заставила чувствовать вдохновение и небывалый для его возраста подъём.

А сегодня мы опять выходим в «свет», и я заметно нервничаю.

Мы словно отдалились за эти дни. Ничего такого Нейман себе не позволял. Но – я видела – стал не таким суконным, как раньше.

Я видела его усталость и ранние морщины. Чувствовала: что-то происходит, но он, как и всегда, не спешил меня посвящать в свои дела. Да я и не спрашивала. Не потому что мне было неинтересно. Наверное, потому, что не хотела навязываться и выспрашивать. Он мог это истрактовать по-своему, а я всеми силами стремилась снизить напряжение, что всё равно висело между нами как оголённый провод.

– Надень лучше это, – достал он платье, что никак не вязалось с приёмом. Слишком простое. Но ему виднее. Спорить не стала. Сделала, как он хотел.

Позже, уже в машине, он снизошёл до объяснений.

– Элитный клуб с вип-ложами, стриптизом и прочими непотребствами. По сути, кабак, но дорогой и с претензией на эксклюзивность. Нам больше придётся отдыхать, позировать, общаться. Деловых разговоров практически не будет. Я бы хотел, чтобы ты была рядом, Ника.

Я бы тоже этого хотела. Почему-то сразу вспомнила другой клуб и то, чем тогда закончилась вечеринка. Сразу стало не по себе. Дурацкие ассоциации, но их никуда не выкинешь.

Всё было так, как Нейман и сказал. Вряд ли этот клуб в корне отличался от других. Разве что словом «элитным», которое относилось как к самому зданию, где всё, включая интерьер и отделку, было кричаще дорогим, так и к людям, что постепенно заполоняли собой пространство.

Я не очень понимала всеобщего веселья. Мне не нравилась музыка. Я ничего не понимала в боулинге, от горячительных напитков старалась держаться подальше. Дежурный бокал шампанского, который я практически не выпускала из рук, чтобы не предлагали другую выпивку.

Я пыталась находиться рядом с Нейманом, но, видимо, он и сам не понимал, чего просит: его без конца отвлекали, уводили куда-то под руку, он с кем-то разговаривал, пил (или делал вид – не знаю), а я подпирала нередко подпирала стенку, отданная на растерзание собственным мыслям.

Все нужные фотографии с разных ракурсов были сделаны. Основная миссия, как я считала, выполнена. Я бы удовольствием уехала домой, но пока, видимо, было ещё не время.

– Скучаешь? – этот голос подобен разорвавшейся бомбе. Я слишком хорошо его знаю, чтобы считать, что случайно уснула.

– Ты преследуешь меня, Роб? – спросила, разглядывая Индиго.

– Не льсти себе, – хохотнул он. – Я просто из этой тусовки. И хочешь ты или нет, но мы будем пересекаться.

– Что же тогда ты делал в небольшом городке? Там совершенно другой контингент, не достойный принца такой крови, как ты, – рискнула задать интересующий меня вопрос.

Он смотрит на меня пристально, прищурившись. Я шагнула на запретную территорию и пожалела об этом.

– У каждого из нас есть свои маленькие тайны, правда, Ника? – ответил он с лёгкой улыбкой на губах. Глаз она не коснулась. – Я же не спрашиваю, что делаешь здесь ты, зачем приехала в столицу и как очутилась рядом с этим холодным уродом?

То, как он назвал Неймана, покоробило меня. Ещё недавно я думала о Неймане куда хуже, чем охарактеризовал его Индиго, но у меня были на то причины. Видимо, были они и у Роберта Инденберга.

– Ладно. Это был дурацкий вопрос. Проехали и забыли, – пытаюсь я уйти со скользкой темы, но Индиго не захотел мне подыграть.

– Надеюсь, у тебя всё хорошо? – спрашивает он в лоб.

– У меня всё прекрасно, – я вдруг понимаю, что он стоит слишком близко, и мне это не нравится.

– Тогда потанцуем, Ника? Пока твой цербер занят? У него же вместо крови – лёд. Рядом с ним обморозиться можно.

– А ты слишком горяч. Обжечься недолго, – делаю я шаг в сторону, пытаясь уйти. Но Индиго мне не даёт – хватает за руку. На несчастье, я держу в этой руке шампанское.

Намеренно он это сделал или случайно – не просчитать. А только почти всё содержимое бокала выливается мне на платье.

Я чувствую себя ужасно. Я не привыкла портить дорогие вещи, и умом понимаю, что ничего страшного не случилось, а сердце готово выскочить из груди от испуга и расстройства.

– Упс, – Индиго, кажется, ситуация забавляет, – лорд Отмороженная Морда бьёт тебя за испорченные платья? Хочешь, я тебе десяток взамен куплю? Или, может, смогу компенсировать свою неловкость кое-чем другим?

Он сжимает мои плечи, и я понимаю, что случится сию секунду, если я что-нибудь не придумаю. Он не дал мне шанса. Ни вывернуться, ни отпрянуть: ладони его сжали моё лицо, а губы нашли мои.

Это был не поцелуй, а изнасилование. Жёсткое, бескомпромиссное. Показательное дерзкое шоу, рассчитанное на какой-то определённый результат. О страсти речь не шла, и в то, что ему резьбу от меня сорвало – тоже.

Миг – и Роберт отлетел в сторону. Нейман. Если я постоянно искала в его лице чувства, то в тот момент я мечтала, чтобы их никогда не было. Где только делась его непроницаемая маска?

Нейман в бешенстве – зрелище не для слабонервных.

Я вдруг поняла: он ударит. А если его никто не остановит – убьёт. Совсем недавно я жаждала доказательств того, что он способен на это. Сейчас я видела: да, он может.

Индиго стоял и улыбался. Сверлил взглядом Неймана, расправив плечи и задрав подбородок. Он ждал. Жаждал крови, и я ничего не понимала.

Что это? Почему? Что движет им? А потом до меня дошло: не хочу знать. Мне всё равно, какая муха его укусила.

Я сделала шаг вперёд и прильнула к каменной груди Неймана. Коснулась ладонями его сжатых кулаков.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала одними губами и умоляюще заглянула ему в лицо.

Тут же нас ослепило вспышками. Вездесущие папарацци почуяли жареное.

– Ну же, Нейман, – глумился Индиго, – докажи, что у тебя в штанах яйца! Или так и будешь прятаться за юбку девчонки?

Я вдруг поняла, что не сдержу его. Не смогу. Не получится. Скандал. А завтра об этом инциденте будут брехать все шелудивые собаки в столице.

И тогда я сделала то, чего никогда бы не позволила себе в другой ситуации.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – сказала громко и обмякла у Неймана на руках. Если бы он не удержал меня – рухнула бы на пол. Убилась бы, покалечилась бы – мне было всё равно. Но Нейман меня подхватил.

Активно защёлкали фотоаппараты. Это походило на взбесившийся счётчик Гейгера. Жуткие звуки, пугающие меня до дрожи. Я молилась лишь об одном: чтобы Нейман сдержался, не позволил Индиго втянуть себя в непонятный конфликт, который – я была убеждена – играл тому на руку и чем-то угрожал Нейману.

Сквозь полузакрытые веки я видела вспышки. А затем Нейман подхватил меня на руки и понёс на выход.

Глава 54

Я не была уверена, что мой экспромт – это лучшее развитие событий, но, по крайней мере, они не подрались и не поубивали друг друга. Остальное можно пережить.

Нейман осторожно посадил меня в машину. Сел рядом. Автомобиль тронулся, но я продолжала изображать лебедя со сломанными крыльями.

– Можешь открыть глаза, Ника. Концерт окончен, – сказал Нейман. Ровным замороженным голосом. Как давно, оказывается, я его не слышала.

Я не стала открывать глаза. Пошевелилась и устроилась поудобнее. Чёрт с ним со всем. Не хочу и не буду оправдываться.

А потом я снова сделала то, чего сама от себя не ожидала – положила голову Нейману на плечо. На каменное неуживчивое плечо. Он не собирался меня прощать. Ну и ладно. Главное – я сама себя простила за собственную выходку. А ещё мне нравится прикасаться к Нейману. Даже к такому злющему и холодному.

Мы ехали в абсолютной тишине. Только мотор рычал. Я даже дыхания Неймана не слышала. Может, он от злости и ярости и не дышит вовсе? Но глаза открывать я не стала. Не хочу. Как только я это сделаю, может последовать взрыв. А может, не последует.

Вполне вероятно, он снова загнал себя в анабиозное состояние и достучаться до него будет весьма проблематично.

Машина наконец-то остановилась.

– Ты дойдёшь сама или тебя отнести на руках? – об осколки льда можно порезаться, но я не боялась. Какая-то отчаянная храбрость меня обуяла. И, наверное, можно заставить его попыхтеть, но за нами – охрана и Дан. Не хочу злить ещё и этого монстра.

– Сама, – вздохнула и не пошевелилась. Шея у меня затекла. Слишком уж жёсткий господин Нейман. Никакого комфорта. Но я не жаловалась.

Он тоже сидел и ждал. Я слышала, как вышел водитель. За ним захлопнулась дверца. Сам ушёл или Нейман отдал молчаливый приказ?

– Ты произвела фурор. Сенсацию. Завтра все будут обсуждать беременную невесту Стефана Неймана.

Он не язвит. Голос холодный, но бесконечно усталый.

– Тебя это пугает? – наконец-то открыла я глаза. – Я спутала твои карты? Отступила от сценария?

– Пойдём домой, Ника, – он наконец-то пошевелился. – Вряд ли в этом мире есть вещи, способные меня напугать. И это уж точно не твоя беременность.

Я вздрогнула. Он так произнёс эти слова… Он что, серьёзно думает, что я в положении?.. Забавно. Но, скорее всего, я, как всегда, сочиняю. Принимаю действительность искажённо.

Я оторвала голову от его плеча. Взялась за ручку. Ладонь Неймана накрыла мою.

Ах, да. Я не должна выскакивать сама. Есть его люди. Есть он, в конце концов. Правила этикета. Настоящая женщина позволяет, чтобы за ней ухаживали и никогда не стремится сделать всё сама.

Правда, женщиной назвать меня можно с пребольшой натяжкой. А на звание настоящей я не тяну и подавно. Но мне несложно ему угодить.

Я подождала, пока он откроет дверцу с моей стороны. Оперлась на его ладонь, когда выходила. Шла с достоинством и не спеша. Старалась, чтобы это выглядело именно так. Не уверена, что у меня получалось, но на каблуках я ходила гораздо увереннее, чем раньше.

Нейман не стал скандалить и выяснять отношения.

– Спокойной ночи, Ника, – сказал он, учтиво отвешивая мне поклон. Как в лохматое девятнадцатое столетие. Или восемнадцатое?

И ушёл. Заперся в кабинете.

Я сняла испорченное платье. Приняла душ. Распустила волосы и расчёсывалась до тех пор, пока они не легли ровной волной.

Я не собиралась спать. Я решила штурмовать крепость, имя которой – холодный и неприступный Нейман.

Сердце гулко отсчитывало мгновения жизни, пока я примеряла красивое бельё. Не знала, на чём остановиться. Всё казалось мне не таким. То слишком целомудренное, то чересчур смелое.

Остановилась на чёрном с серебром. И платье выбрала в тон. Нейман любит платья. Духи чуть сладковатые с тонкими нотами горечи – в противовес его холодности и его холодному парфюму.

Немного за ушами, капли на запястья, чуть-чуть на волосы. Главное не переборщить. Ажурные чулки и туфли.

Я шла побеждать врага. Я хотела взять в плен мужчину, но не знала, хватит ли у меня смелости.

Не знала, что буду делать, если он закрылся на замок. Скрестись, как мышь, в коридоре – не моё. К счастью, Нейман не прятался, как красна девица в темнице.

Я вошла без стука. Сделала несколько шагов. Остановилась.

Он сидел в кресле за столом, но ничего не делал. Пиджак сброшен и валяется на диване. Воротник рубашки расстёгнут. Длинные ноги вытянуты. Жаль, что я их не вижу.

Я зашла и остановилась, не решаясь двигаться дальше. Убежать не хотелось, а идти дальше не получалось.

Я почувствовала, как дрожат икры ног. Да что там: меня и саму немного потряхивало. Безумная смелость шла трещинами и готова была сдаться, уступить место трусливым мыслям, но я не позволила себе отступить.

Нейман смотрел на меня не мигая. Позу не менял, но я чувствовала: от его расслабленности следа не осталось.

– Зачем ты пришла, Ника? – спросил он монотонно. Голос ровный, холодный, безэмоциональный, как и он сам. Старый знакомый Нейман. Впору прослезиться, ностальгируя, но я хотела не этого.

Прийти было проще. Выразить желания – невозможно. Я готова была язык проглотить. Может, поэтому поняла: бесполезно, не смогу произнести вслух то, зачем появилась на пороге его кабинета. Поэтому я сделала шаг назад. Попятилась.

Он отъезжает вместе с креслом назад. Теперь я вижу его всего – напряжённого и опасного.

– Подойди ко мне, – он тут же ловит смену моего настроения, рушит мою нерешительность, не даёт развернуться и убежать. Да я и не хочу.

Он зовёт меня. И я могу уйти. Знаю: не станет неволить и принуждать. Но я ведь решилась, правда? Надела платье и подготовилась.

Шаг. Ещё шаг. И ещё. Навстречу. К нему. Будто под гипнозом. Но никакого принудительного воздействия нет. Есть лишь моё решение.

Мне не страшно.

– Посмотри на меня, – приказ-удар. Я сопротивляюсь, как могу. Не хочу смотреть в серые сумерки его души.

Просто секс. Единение тел. Кожа к коже. Дыхание, сплетённое воедино. Моё и его. А смотреть в глаза – это слишком интимно.

– Подними глаза, – настаивает он.

Всегда такой. Несломленный. Жёсткий. Бескомпромиссный. Хотя… я знаю, что и у него есть слабости. Теперь знаю.

– Я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Видела меня.

Он думает, что я подменяю его лицо на образ другого мужчины? Зря. Но знать ему об этом совсем не обязательно.

Я поднимаю глаза. Дыхание сбивается. Я глотаю воздух. Мне отчаянно хочется к нему прикоснуться.

– Я хочу, чтобы ты понимала, где ты, с кем ты и чем всё закончится.

Он знает, зачем я пришла сюда. Ловит мои эмоции. Чувствует меня, как никто другой.

– Я понимаю, – морщусь. Голос испуганной девочки, хотя мне не страшно. Ни капли. Но сейчас я не хочу быть ни порочной, ни притягательной. Хочу быть собой.

– У тебя есть шанс уйти. Беги, пока не поздно, Ника.

– Хватит болтать, – делаю последние шаги, огибаю стол и встаю между его ног. Кладу палец ему на губы – чувственные, твёрдые, красивые. Обвожу их по контуру – давно хотела.

Сегодня я могу себе это позволить. Могу забыть о ненависти. Затолкнуть подальше принципы. Просто побыть девочкой. Его девочкой. Пусть на час.

Он перехватывает моё запястье. Сжимает. Не больно, но жёстко. Смотрит сурово. Дыхание у него ровное, размеренное, как всегда. Кажется: его не волнует моя близость. Но это не так.

Я знаю. Поэтому не испытываю неуверенности, но всё же мне чуточку страшно. Он первый, с кем я настолько откровенна.

– Не играй со мной, – холодно, почти с угрозой.

– И не думала, – поворачиваю запястье и освобождаюсь. Он и не удерживал толком.

На всякий случай прижимаюсь к нему плотнее. Стоять между ног мужчины – то ещё испытание для меня. Не в первый раз. Но тот единственный случай – не лучшее пособие, по которому учатся.

Именно с этим мужчиной я хочу стереть всю гадость, что сидит во мне. И те страхи, комплексы – тоже. Надеюсь, у меня получится.

Я веду пальцами по его подбородку. Подушечки приятно покалывает щетина. Вот же: он жёсткий, суровый, а щетина у него мягкая, приятная.

Больше он не останавливает меня. По лицу его ничего нельзя прочесть. Он словно из камня. Будто изо льда. Глыба, которую мне не объять и не растопить, но я попытаюсь. У нас был тяжёлый вечер. Нужно смыть послевкусие.

Я касаюсь его скул, а потом ресниц – густых, приятных на ощупь. Он моргает, пальцам щекотно. От этой щекотки – горячая волна по телу. Только с ним у меня такое. Раньше – никогда.

Для меня это эротично, возбуждающе, до остановки дыхания. А я всего лишь потрогала ресницы. Что будет дальше – даже страшно подумать. Но думать я не собираюсь. Позже. После того как.

Провожу подушечками по вискам, приглаживаю волосы – короткие и мягкие. Веду большими пальцами вниз, по шее. Оглаживаю плечи. Медленно. Привыкая и приручая мужчину к себе. Ну, хочется так думать. И никто мне не запретит фантазировать хотя бы сейчас.

А потом наклоняюсь, волнуясь жутко и беспричинно. Не спеша, позволяя горячей волне бродить по телу, кидаться то в голову, то в грудь, то ниже.

Он дышит ровно. А я не могу. У меня сердце готово выпрыгнуть без страховки, отправиться в головокружительный полёт, обретая пропасть вместо вечности.

Я хватаю воздух ртом. Он это и видит, и слышит. Губы пульсируют от прилившей крови. Ещё немного – и я его поцелую. Сама. Первый раз.

За секунду до того, как наши губы должны были встретиться, он снова схватил меня за запястья. Остановил. И я растерялась.

– Назови меня по имени, – требует он, и я прячу улыбку.

Это ревность? Хм…

– Стефан, – говорю я, глядя ему в глаза.

Миг – и он рывком притягивает меня к себе и со стоном впивается в мои губы…

Глава 55

Он целует меня напористо, жадно, неистово. Так, что у меня заходится сердце и слабеют колени.

Да. Именно так. Правильно. Как нужно. Даже такие айсберги умеют терять контроль и стремительно таять. Но это я уже знаю. Видела. Хочу смотреть на это ещё и ещё, бесконечно, до остановки дыхания, до темноты перед глазами.

Он мой. Пусть ненадолго. Мой. В моей власти. Хочу испытать, познать, приобщиться. И это так упоительно – чувствовать, терять тормоза, видеть отклик от человека, который умеет себя контролировать, как никто другой.

– Больше никаких Инденбергов, – рычит он, отрываясь от меня. – Пообещай. Мне всё равно, что было у тебя в прошлом. Но не всё равно, что будет между нами.

Такой сильный и такой глупый. Я веду руками по его волосам и любуюсь. Мой. А я точно сегодня стану его. Но одну маленькую тайну я должна сказать ему сейчас.

– Никого не было, Стефан.

Дрожь проходит по его телу, когда он слышит своё имя. А мне… невыносимо радостно говорить его. Это словно точка, зайдя за которую, понимаешь: нет дороги назад. Момент, который примиряет меня с ним, отбрасывает куда-то очень далеко ненависть, годы сумасшествия, когда я жила только одной навязчивой идеей. Кто думал, что она перерастёт в нечто другое, гораздо большее? Настолько сильное, что хочется зажмуриться, но я лишь смотрю в его потемневшие глаза, что смотрят на меня с напряжением – диким напряжением.

Он весь – камень. Мрамор. Сталь. Сверхтвёрдый сплав, и я не знаю, смогу ли его пробить.

– Ты будешь первым, – говорю очень тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. Взгляд не отвожу. Хочу увидеть его реакцию, но то, что чувствую – никакими словами не передать.

Что-то ломается в нём с хрустом. По лицу проходит судорога. Черты искажаются, открывая другого Неймана. Беззащитного, если можно так сказать. Очень настоящего. Вряд ли постороннему удавалось его таким видеть.

– Повтори, пожалуйста, – горячее дыхание касается моих щёк. Я чувствую, как вспыхиваю, а пальцами больше не ощущаю никакой твёрдости. Он весь – обжигающая лава, способная захватить меня и уничтожить, закрутить в воронку, что несёт не смерть, а жизнь.

– У меня никогда не было мужчин, – шепчу ему на ухо.

Стефан сжимает меня в объятиях так, что становится больно. Но это какая-то другая боль – тягучая и сладкая, до дрожи. Пробирает от макушки до пальцев ног. Кожу покалывает, дыхание сбивается.

На миг он выпускает меня из рук. Я теряюсь. Он снова меня оттолкнёт?..

Но Стефан встаёт с кресла и, наклонившись, ласкает взглядом моё лицо. Ведёт большими пальцами от висков по щекам, оглаживает шею, целует в губы – нежно и томительно. Сердце замирает на миг, а затем несётся галопом по кочкам моего сознания. Пульс, кажется, взрывается толчками в каждой точке моего тела.

Он подхватывает меня на руки и уносит из кабинета. Мне хорошо. Голова кружится. Я прикрываю глаза, кладу голову ему на плечо. Восхитительные волны его запаха. Тепло его рук. Покачивания при ходьбе.

Он ставит меня на ноги осторожно и снова заглядывает в лицо, словно ищет ответы на вопросы. Будто спрашивает: не передумала ли я?

Нет. Не передумала. Хочу его ещё больше. И теперь точно никуда не убегу.

Это не моя комната. Спальня Неймана. Он уволок меня к себе, как добычу, но пировать не спешил.

– Всё по-настоящему, Ника? – спрашивает он, и вибрации его голоса будоражат меня, откликаются, завязывают внутри меня узел, который распутать может только он – мужчина, что стоит рядом и вглядывается в моё лицо.

Я киваю, не очень понимая, что он вкладывает в эти слова. Куда уж настоящее-то… Виртуальнее не получится. Это же не секс по телефону и даже не тот день, когда мы удовлетворяли друг друга руками. Мы пойдём дальше. Потому что я так решила. Иначе не разрубить бурю сомнений и подозрений, что бесконечно будут витать в воздухе.

– Только мой? – спрашиваю, вспоминая, как перед ним на коленях стояла другая женщина. Вижу, он понимает.

– Как и обещал. Не имею привычки нарушать данное мной слово. Твой, Ника. А ты моя.

«Больше никаких Инденбергов», – читаю я в его полыхающем сумрачном взгляде. Ревнивый Нейман. Кто бы подумал. Не останови я его сегодня, он бы не сдержался. Не смог. И это меня тешит. Я испытываю первобытную радость самки, за которую самец готов надрать задницу любому, кто косо посмотрит или попытается претендовать на то, что ему не принадлежит.

А потом становится не до слов – Стефан целует меня. Ведёт руками по телу, очерчивая изгибы, о которых я и не подозревала. Прижимает меня к своему возбуждённому телу. А я хочу быть ближе, ещё ближе, запустить в него корни, опутать тонкими корневищами душу и сердце, чтобы не вырвался, не посмел. Иначе зачем это всё?

Я противоречила самой себе, не понимала своих порывов.

Впадала в крайности, когда твердила: просто секс, кожа к коже, мужчина и женщина, доставляющие друг другу удовольствие. И тут же мне хотелось большего, когда это не просто совокупление, а единение, некий мир на двоих, которого у меня никогда не было.

Он исследует меня руками и губами. Жадно вдыхает воздух. Ноздри его трепещут. Платье задирать Стефан не спешит.

Он не касается «запретных» мест, будто оттягивая самое сладкое на потом. И, кажется, наслаждается объятиями и собственными исследованиями.

Я не знаю, что мне делать. Наверное, нужно его раздеть, чтобы стать ближе. Но как только я тянусь к его рубашке, он перехватывает мои руки.

– Я сам. Доверься мне.

Кто бы сказал, что я буду доверяться Нейману, плюнула бы в лицо слишком смелому человеку.

Он поспешно целует мои ладони, пытаясь таким образом загладить собственную резкость.

Я расслабляюсь и позволяю ему лидировать.

У мужчин, наверное, это в крови – преобладать. А уж у Неймана так и подавно эти качества на главном почётном месте.

Поцелуями, неспешными движениями рук, рисованием узоров по моей коже и платью ему удалось довести меня до состояния, когда ничего не соображаешь, превращаешься в один большой кипящий котёл, где булькает, кипит, плавится, варится нечто, а мысли и сомнения сгорают напрочь.

Его руки наконец-то добираются до подола моего платья. Тянут его вверх. Разгорячённой кожи касается воздух. Это приятно, но ещё приятнее его пальцы, что ведут вверх, рождают щекотку и возбуждение. Такое сильное, что хочется выпрыгнуть из платья, вцепиться в Неймана и никуда не отпускать.

Но я ничего не делаю. Пусть он сам, как и хотел. Мне нравится ему подчиняться.

Стефан стянул с меня платье. Оценил бельё – я вижу, как на дне его глаз плещется хищное удовлетворение. Если я его сейчас поглажу, он, наверное, заурчит, как большой кот. Или зарычит, как тигр.

Позже. Я сделаю это позже. Коснусь его. Пусть только разденется. Сам, как и хотел. Почему-то он не хочет, чтобы это сделала я.

Поцелуи. Узоры. Паутина прочнее захватывает меня в плен. Тело горит от прикосновений. Теперь он добрался до моей груди. Наконец-то.

На миг в затуманенном страстью мозгу всплывает ассоциация, что Нейман слишком продуманный. Что всё, что между нами происходит, его не задевает так, как меня. Слишком уж уверенные и отточенные у него движения. И то, как он обращается с моим телом, похоже на виртуозную игру гения: легко, без ошибок, точно взятые ноты, чётко поставленные пальцы. В этом – и мастерство, и талант.

Но то, как он рвёт с себя одежду – обрывая пуговицы на рубашке, стягивая судорожно штаны, тихо радует меня. Он тоже заведён. Ему тоже не терпится. Он хочет меня очень сильно. Просто для него это не просто вставить член, а желание не напугать меня, сделать мой первый раз красивым, незабываемым и менее болезненным.

Стефан укладывает меня на кровать. Нависает сверху. Полностью обнажённый – я могла немного полюбоваться им. И то, что я видела, не остудило, а ещё больше завело.

Сплошные мышцы, широкая грудь, узкие бёдра. Туда, где нетерпеливо подёргивался его член, я старалась стыдливо не смотреть. Но мне и одного взгляда хватило.

Наверное, мне придётся нелегко. Он большой, а я маленькая. Но страха не было. Вообще. Я его потеряла вместе со стыдом. Потому что извивалась под ним и стонала, когда он ласкал языком мою грудь, теребил зубами соски, прокладывал поцелуи по рёбрам, животу и ниже.

Касался пальцами меня там, между ног. Я это уже проходила с ним и выгнулась, давая ему возможность ласкать меня ещё интимнее. Когда он стянул с меня бюстгальтер и трусики, я не поняла – слишком ушла в собственные ощущения.

Но нет. Оказывается, я не утратила стыд, когда Стефан коснулся меня языком там, в самом низу. Дёрнулась. Попыталась свести ноги, но он не дал – надавил мягко, но властно. В нём почему-то это уживалось: какая-то несгибаемая властность, когда его не переломить, и безотчётная нежность, которой невозможно сопротивляться.

И я сдалась. Позволила ему. Развела ноги шире. Язык его кружил, делал толчки, поднимая волны, от которых мне не убежать. Наоборот: хотелось идти навстречу. Я и сама не поняла, когда начала двигать бёдрами ему навстречу. С губ моих срывались стоны.

Перед тем, как сорваться в разноцветную пропасть, я прикрыла глаза. Позволила, чтобы волны захлестнули меня, взорвались внутри, сотрясли тело. Это был какой-то сумасшедший по своей силе оргазм. Я кричала, содрогаясь. Хватала руками его голову. Прижимала к себе.

Я теперь понимала, почему он никогда ни к чему не принуждал женщин. После такого хотелось дать ему гораздо больше, чем просто расставить ноги. За ним хотелось ползти, умоляя. Ему хотелось отдаваться и сполна получать взамен.

И дело не в простой физиологии. В нём жила какая-то мощная притягательная харизма, то, что делало Неймана уникальным, не похожим на других. Лидер. Мощное обаяние. Что-то такое неуловимое, что заставляло подчиняться, следовать за ним голыми ступнями по осколкам или пылающим камням и не чувствовать боли.

Он вошёл в меня одним толчком. Боль была. Сильная, но какая-то правильная. И я понимала: я её переживу, но никогда не стану прежней. И дело не в утрате девственности. Всё, что происходило между нами, гораздо глубже. По крайней мере, для меня.

– Моя, – сказал он, замирая. – Припечатал. Утвердил. Поставил точку. – Ника? – нет, всё же ему нужны подтверждения.

– Твоя, – произнесла звонко, на высокой ноте.

И тогда он начал двигаться. Вначале медленно, но так красиво, что захотелось плакать. Как жаль, что слёзы не могут прорвать барьер, дать облегчение.

Мне было больно, но я наслаждалась тем, как перекатываются его мышцы под кожей. Ласкала его руками, чувствовала жар и нечеловеческую мощь. Будто он не мужчина вовсе, а красивое, завораживающее животное.

До восторга, до криков, что рвались изнутри, но я лишь кусала губы, не давая им родиться. Лучше ему не знать, как глубоко он в меня проник. Как сильно он меня зацепил.

Всё закончилось быстро. Нейман ускорился, задышал рвано, а затем вышел из меня, содрогаясь и сжимая меня в объятиях.

Я чувствовала его горячее семя у себя на бедре, ближе к животу. Прижимала к себе и почему-то думала, что нет сейчас человека роднее, чем этот странный, так и не понятый мною до конца мужчина.

Мужчина, что сделал меня женщиной. Мужчина, что может быть сильным и слабым одновременно. В моих руках. Рядом со мной.

Простит ли он мне, что я увидела и познала его таким?..

Глава 56

Он уносит меня в ванную комнату, моет, как ребёнка, но в его прикосновениях нет ничего отеческого. Концентрация греха. Интерлюдия секса. Волнующий концентрат его сдержанности, но обещания чего-то большего, чего я ещё никогда не испытывала.

Я живу этими мгновениями. Дышу его аурой, впитываю запах. Да что там – он и так во мне, в каждой поре, в каждом вдохе. Я тоже хочу его касаться и позволяю себе это.

У него серые глаза. В них нет ничего холодного или запечатанного наглухо. Взгляд Стефана омывает меня, как океан. Серый, безбрежный, с синими искрами, мягким свечением и нежностью, что сквозит в его глазах, передаётся рукам, что водят по моему телу мочалкой.

Он моет меня всю, даже там, куда я всё ещё стесняюсь его пускать.

– Всё хорошо. Доверься мне. Не бойся, – просит он негромко, и я сдаюсь.

Стефан гладит меня, пальцы его, вначале деликатные, становятся настойчиво-требовательными, и я перестаю сопротивляться, отдаюсь ему открыто, не скрывая стонов, что рвутся из меня, получаю разрядку. Она как молния. К этому, наверное, никогда не привыкнуть.

– Вот теперь хорошо, – бормочет он, целуя меня в мокрые волосы.

Я знаю: он больше не прикоснётся ко мне. Не захочет больше. Вернее, хочет, но не сделает больно. Откуда это в нём, жёстком и неуживчивом Неймане? Вот эта деликатность, осторожность, безграничная нежная щедрость?

Стефан снова уносит меня в спальню. В свою.

– Будем спать вместе, – говорит резко, будто я спорю или сопротивляюсь. – В одной постели, Ника. Ты и я.

Я молчу. Взгляд мой прикован к белой простыне. Там пятно крови. Моей крови. Почему-то неловко, хочется спрятаться. Что я и делаю, уткнувшись Нейману в плечо. В коконе из полотенца и его рук безопасно.

Он всё правильно понимает. Вот такая между нами связь. Кто бы подумал. Усаживает меня в кресло, а сам сдирает испачканную простынь одним движением. Достаёт свежую. Сам застилает. За этим наблюдать – странно. Никогда не думала, что он умеет это делать.

Но он и кофе мне варил. Так что полон маленьких сюрпризов. Я-то всегда думала, что большие деньги автоматически предполагают беспомощность в житейских мелочах.

А потом он делает это – надевает мне мамины бусы.

– Я так хочу. Пожалуйста, не спорь.

Нет у меня сил спорить и противостоять, а для него это что-то значит. И, может, это действительно очень важный подарок, чья ценность измерена не в деньгах.

Стефан прижимает меня к себе. Мы лежим рядом, прикипая друг к друг обнажённой кожей. У меня нет ничего, чтобы прикрыть наготу. Я бы, наверное, предпочла б пижаму или хотя бы короткую сорочку на худой конец. Но всё там, в другой комнате. И я точно знаю: он не разрешит мне туда уйти. Ему важно, чтобы я побыла рядом, именно сейчас, в эти короткие часы, что отпущены нам до утра.

– Расскажи что-нибудь очень важное о себе, – прошу тихо, утыкаясь лбом ему в плечо. – О Моте, например. Кто она тебе? Откуда взялась?

Часть истории я знаю. От Моти. Но сейчас хочу услышать, что скажет об этом сам Стефан. Он молчит. Наверное, не хочет делиться. Но я слишком смелая сегодня.

– Вы с ней так похожи. Я часто, когда смотрю на неё, ловлю твои черты. Неймановская порода – так это можно назвать.

Нейман улыбается. По-настоящему. На губах его блуждает улыбка, в глазах – свет. Я вглядываюсь в его лицо. Мне не мешают тени и приглушённое освещение. Это какой-то изврат – искать эмоции и упиваться ими. Впадать в зависимость и хотеть видеть их снова и снова.

– Я не солгал, когда сказал, что она – дорогой мне человек. Тильда не родная кровь, хоть ты и права: фамилия у нас одинаковая. Но мне приятно, что ты нас сравниваешь и находишь похожести. Родственник мне – её муж, двоюродный брат отца. Можно сказать, она спасла меня и отогрела. После смерти родителей я попал к ней не сразу, через два года. Перешёл, как ненужное знамя погибшего полка. Я бы мог назвать её матерью. Но мама у меня одна. Та, что погибла много лет назад.

Он умолкает. Я вижу, как тень набегает на высокий лоб.

И я решаюсь. Глажу его по плечу, прикасаюсь губами.

– Не жалей. Не надо, – произносит резко, становится колючим и холодным. Но меня этот контраст не пугает. Жмусь к нему и обхватываю руками. Держу его в объятиях, пока его немного не отпускает, пока тело не расслабляется.

– Я бы поторговался с тобой. Попросил бы рассказать что-нибудь взамен. Но лучше я в следующий раз прибью этого щенка Инденберга. И не мешало бы, чтобы ты не влезала. Не заслоняла его собой.

Я заслоняла вовсе не Индиго, но говорить об этом не хочу. Делаю вид, что глухонемая и закрываю глаза. Пусть думает, что я сонная и собираюсь уснуть. Но внутренние радары Неймана настроены на меня. Мне даже немного страшно, как легко он меня считывает.

– Но ты ничего не расскажешь, Ника. Не бойся. Я не буду торговаться. Однажды всё равно узнаю всё о тебе. Сама расскажешь или всплывёт внезапно. Уже не важно. Всё это не важно, – чеканит он слова, словно идёт по плацу и печатает шаг. – Давай спать. Завтра трудный день.

Мне непривычно спать не одной. Не знаю, как ему. Но Стефан обнимает меня в ответ. И в его объятиях тепло и хорошо. Спокойно. Я чувствую защищённость.

Для девочки, что слишком долго была одна, такое единение – что-то из области фантастики, нечто невероятное.

Я не хочу думать, что будет завтра. Мне нет нужды составлять планы на год вперёд. Я не мечтаю из фиктивной невесты превратиться в настоящую.

Наверное, это невозможно в принципе. Он и я?.. Слишком много тайн и недомолвок.

Он так и не сказал, что обо мне знает. Да я и не спрошу.

Я слишком многое от него скрываю. И не уверена, что смогу рассказать и объяснить. Остаётся лишь жить каждым мгновением, что отпущено.

Но я не жалуюсь. Меня всё устраивает.

Я сделала свой выбор. Поэтому сетовать не на что.

А дальше… будет видно. Может, куда-то да придём мы однажды.

Или никуда не придём. Расстанемся. Каждый пойдёт своей дорогой.

Но я всегда буду помнить этот день. Лицо Стефана. Его слова. Наш вот этот ночной разговор, что дался ему с трудом, но он не стал отмалчиваться или говорить, что его жизнь – не моего ума дело.

Я запуталась. Ещё больше. Но больше мне не хотелось об этом думать.

Что бы ни случилось потом, у меня всегда есть шанс остаться собой. И, кажется, засыпая, я всё же молилась богу, что не дал мне тогда выстрелить, осуществить задуманное. Вряд ли бы после этого я обрела счастье и покой.

Вместо разрушительной ненависти через муки и сомнения я обрела гораздо больше, чем могла надеяться. Поэтому простого «спасибо» – слишком мало, чтобы я смогла в полной мере выразить всё, что я чувствовала.

Глава 57

Нейман опять пропал на три дня. Снова усиленная охрана. Ограничение передвижений. Но он не запер меня – и это радовало.

Приходил Иван Васильевич. Уроки вождения продолжились, но я вполне уже могла без них обойтись. Вилен это понимал, но не торопил меня. Посматривал свысока, бурчал что-то под нос, но от уроков не отказался.

Сложно сказать, что им двигало. Вряд ли это были деньги. Мы как-то притёрлись. Друг другу не досаждали.

Стефан был прав: о моей выходке в клубе трезвонили везде. Интернет пестрел фотографиями, наши имена мусолили все, кому ни попадя. Бурно обсуждалась моя «беременность». У Инденберга брали интервью – молниеносная реакция. Тот, к счастью, лишь приподнимал брови и делал удивлённое лицо, язвил и отделывался какими-то шуточками на грани фола.

Зато у меня была возможность узнать об Индиго чуть больше. Я послушала комментарий журналистки, полазала по сети и поняла, что ничего не понимаю.

Тот парень из «Чёрного кота», что учил меня стрелять, никак не вязался с этим гением компьютерных технологий – как с придыханием называла его журналистка.

У него, оказывается, собственные наработки, какие-то оригинальные ноу-хау и собственная соцсеть, получившая небывалую популярность. Индиго ничего не отрицал, но и не подтверждал. Оставался эдаким загадочным типом, который на все конкретные вопросы либо улыбался, либо отделывался шутками. Глумился, одним словом. Причём так тонко, что журналистка либо этого не замечала, либо предпочитала делать умный вид и не поддаваться на его провокации.

Я не хотела об этом думать. Была бы возможность, вычеркнула б его нахрен из своей головы. И всё, что нас связывало – в том числе.

Глядя на его красивое лицо, я ощущала, как из глубин души поднимает голову страх. Однажды он может легко предать меня. Хоть слово «предательство» плохо вязалось с тем, что нас связывало.

Роберт мог рассказать Нейману о нашей маленькой тайне, и тогда мне придётся объясняться. Промолчать, как раньше, не получится.

То, что Стефан меня ни о чём не спрашивал, ещё ничего не значило. Если знает и молчит, – это одно. Значит, его всё устраивает. Если догадывается, – это другое. И никто не может предположить, как он поступит, если у него на руках будут доказательства моего появления на крыше с оружием в руках.

Я не боялась гнева Неймана. Я не хотела, чтобы всё это всплыло брюхом вверх, как оглушённая рыба. Не сейчас, когда между нами всё и запуталось ещё больше, и стало всё по-другому.

Как по-другому – я пока не понимала. Могла только догадываться и фантазировать, но ложным иллюзиям в свой разум я селиться запретила.

Стефан звонил каждый день. Вначале я думала: нам не о чем будет разговаривать. Одно дело, когда он рядом. Другое – на расстоянии. Не уловишь выражение его лица, не полюбуешься, как он меняется, немного приоткрываясь.

Мой тайный личный фетиш. Я не хотела с ним расставаться. Признавалась себе, что впала в зависимость. А телефон – всего лишь голос. На видеосвязь Нейман не выходил.

На поверку оказалось, что я была не права. Мне нравился его голос, что будил дрожь в теле. Я закрывала глаза, вслушиваясь в тембр Неймановского голоса. А Стефан, на удивление, умел разговаривать.

Это были не стандартные скучные вопросы в духе «как дела?» – думаю, он и без того знал, куда я ходила, с кем встречалась. Для этого у него был целый штат охраны, что следовал за мной по пятам и берёг как зеницу ока.

К слову, Дан опять куда-то исчез. Может, находился рядом с Нейманом. Но меня это только радовало.

Стефан удивлял. Радовал. Баловал. Выражалось это в его несравненно скупой манере.

– Я уехал, чтобы быть от тебя подальше, – заявил он, когда позвонил первый раз. Это его признание ударило по нервам и заставило огорчиться. После проведённой вместе ночи это было не то, что бы я хотела услышать.

Нет, признаний в любви я не ждала – глупо. Но вот так?..

– Сложно удержаться, находясь рядом с тобой, – продолжил Нейман. – Я помню всё. Ты носишь бусы?

Да, я их носила не снимая. Они… грели меня, что ли. Я глупая, знаю, но в таких вещах, казалось мне, есть некая магия, словно они – защитный амулет, который спасёт меня, если случится беда. Может, поэтому осторожничала и не хотела принимать этот дар. Я хотела убить её сына – женщины, что когда-то носила украшение, которое сейчас охраняет меня. И охраняет ли?.. Раз уж такое дело.

– Ношу, – ответила после паузы.

– Я купил тебе другие. Твои. Чтобы было что передать дочери, когда она вырастет.

Вот это его признание ввергло меня в ступор и хаос. Внутри словно что-то взорвалось и закрутилось с сумасшедшей скоростью.

Он не сказал: «твоей дочери». Он не подчеркнул: «нашей дочери». Произнёс эти слова нейтрально, но очень весомо, чтобы я понимала всю их важность.

Он будто не сомневался: однажды у меня будет дочь. Я бы не удивилась, что Нейман умеет заглядывать в будущее. Но сама мысль о ребёнке меня пугала. Я сама ещё не совсем выросла, а малыш – слишком большая ответственность, и вряд ли я способна сейчас взвалить её на себя.

– Спасибо, – выдавила из себя. – Но ты же знаешь: я не очень-то разбираюсь в украшениях да и не нуждаюсь в них по большому счёту.

– А это и не украшение вовсе. Другое. Это как семейная реликвия, которую передают из поколения в поколение. Она дорога не драгоценными камнями и не благородным металлом, а памятью. Тем, что намного ценнее, поверь.

Я ему верила. А он дарил цветы – их приносили в дом. Разные букеты. И классические, и забавно-смешные, но очень красивые. Такие композиции я отличала сразу. Знала, где он их заказывает. Та самая Лилия, что когда-то спроектировала и обустроила его оранжерею в загородном доме.

Стефан запомнил. Ничего не упускал. Любые мелочи не проходили мимо него. И эта его внимательность заставляла тревожно сжиматься сердце. Я всё время ждала, что… мы не сможем долго продержаться. Обязательно что-то случится, нарушая хрупкое равновесие, что едва-едва наметилось между нами.

А потом он вернулся. Внезапно.

Я ждала его каждый день. Но за несколько часов до приезда Стефан позвонил и сказал, что задерживается.

Может, поэтому, чтобы чем-то себя занять, я засела в библиотеке – она и здесь, в его квартире, тоже имелась. Совершенно не такая, как в загородном доме. Более беспорядочная, немного странная, я бы сказала.

Здесь новые, как говорят, никем нецелованные книги мешались со старыми, потрёпанными изданиями. Я обнаружила даже несколько дореволюционных изданий. Наткнулась на парочку готических романов и подумывала взять их с собой, чтобы скоротать вечер.

Да, у меня был ноутбук и интернет, где я могла выбрать электронную книгу на любой вкус. Но мне нравились бумажные. Я питала слабость к шуршанию страниц и запаху. У каждой книги он был свой.

Нейман так меня и застукал – в домашней одежде, с небрежно скрученными в неряшливый узел волосами, с пылью на руках.

Я не слышала, как он вошёл. Вскрикнула от неожиданности. Готические романы упали на пол из ослабевших пальцев, а Стефан шагнул мне навстречу.

Стремительный. Быстрый. Опасно-резковатый.

– Ника, – произнёс он прежде чем меня поцеловать.

И я его считала куском льда? Представляла, как он замораживает своих женщин в постели?

Я ничего не знала об этом мужчине, что умел вкладывать в поцелуй животную страсть и необузданность, а в крепкие объятья – импульсы, что пронизывали меня насквозь, заставляя его хотеть до безумия, до головокружения.

Это не я опутывала его корнями. Это он связывал меня своими узорами по рукам и ногам, заставляя бесстыдно подставлять губы, стонать, выгибаться ему навстречу и дрожать от нетерпения, чувствуя его эрекцию.

То, что раньше меня отталкивало и пугало в мужчинах, в Неймане заставляло хотеть и безмолвно просить продолжения.

Глава 58

Он подхватил меня на руки и отнёс в спальню.

А дальше – калейдоскоп, где всё кружилось, менялось, обволакивало неймановскими фирменными узорами.

Он стянул с меня одежду, обласкал с ног до головы, до тех пор, пока я не обезумела, сгорая от неудовлетворённого желания. Но ни пальцами ни губами он в этот раз меня не удовлетворял. Просто касался, возбуждая, посылал по всему телу импульсы, и поэтому, когда он вошёл в меня, я уже была на грани.

Ему хватило всего нескольких толчков, чтобы я разлетелась на мелкие осколки оргазма, что поглотил, поработил меня, заставил кричать и дрожать в его руках. Но Нейман и не думал давать мне передышку.

Он брал меня снова и снова, доводил до пика, целовал в губы и рисовал узоры руками и губами, вызывая неизведанные ранее ощущения и чувства.

Какое-то сумасшедшее неистовство. Ураган. Смерч по имени Нейман. От его сдержанности и холодности не осталось и следа.

– Моя! – рычал он, кончая, сжимая в крепких объятиях и наконец расслабляясь.

Это была ещё одна точка невозврата.

Я немного страшилась. Представляла нашу встречу после недолгой разлуки, которая случилась слишком быстро после знаменательного для меня решения – стать его женщиной.

Мне всё казалось: он откатит назад, будет холоден, как всегда, хоть его звонки и разговоры говорили о другом. Но вот этого полного обладания, сумасшествия не ожидала.

– Ты не перенесла сюда свои вещи, – сказал он, когда мы немного отдышались и пришли в себя.

Я закусила губу. Об этом речь и не шла. Без Неймана я ночевала в своей комнате. Как-то не думала, что должна полностью перебраться в его спальню. Нейман, по всей видимости, считал иначе.

– Завтра займись этим, – произнёс он мягко, но за этой мягкостью я услышала лязг металла. – Мы больше не будем спать по разным комнатам.

– А как же жизненное пространство? – задала я волнующий меня вопрос.

– Осваивай его днём, Ника. А вечером и ночью я хочу, чтобы ты была рядом.

Вообще-то я имела в виду его жизненное пространство. Я знала, что такое долгое время быть одной. И знала, что невероятно трудно адаптироваться и привыкать к другому человеку, что в какой-то момент окажется рядом. Причём не на время, а на постоянной основе.

– Я не о себе, – помотала головой. – А если ты захочешь побыть один? Или мне вдруг приспичит почитать, порисовать? Я иногда не могу уснуть, а чтение, рисование успокаивают меня.

– Я не захочу. Никаких разных кроватей и побегов. Захочешь рисовать – рисуй. Не вижу проблем. Захочешь побыть одна – места в квартире предостаточно. Но спать ты будешь возвращаться сюда. Раз уж ты беременная, – скользнула по его губам улыбка, – смешно прятаться по разным углам.

Он пошутил, я понимала. Но по тому, как собственнически скользнула его ладонь по моему животу и погладила его, я почувствовала: его не ужасает эта мысль, не пугает. Он, наверное, хочет детей.

– А что мы будем говорить потом? Когда выяснится, что никакого ребёнка нет? – пролепетала я беспомощно.

Нейман лишь пожал плечами:

– А кто сказал, что ребёнок есть? Сами придумали, сами обманулись. Эта сенсация со временем потухнет. Такие сплетни рождаются каждый день пачками и умирают точно так же – быстро и тихо, как бабочки-однодневки. Меньше думай об этом, Ника. Однажды ты научишься не обращать на подобную чушь внимания.

Он говорил так уверенно, словно мне было место в его мире. Будто я задержусь рядом с ним надолго. И я не знала, хочу ли этого. Инстинкты кричали: так не бывает, не со мной. И не рядом с Нейманом.

Я не видела с ним перспектив. Но глупое сердце хотело большего и сжималось в груди так, что трудно было дышать.

Это был какой-то нереально сумасшедше-прекрасный месяц, что мы прожили с Нейманом вместе.

Не могу сказать, что у нас всё было идеально – нет. Мы часто не сходились во мнениях. Нередко он пытался меня подавить в силу своего властного характера. Но Стефан умел просить прощения, а порой извиняться без слов.

Больше он никуда не уезжал и не пропадал. По утрам мы пили кофе на кухне. Нередко его готовил Нейман. Мы сидели плечом к плечу, задевая друг друга локтями, но ни меня, ни его это не раздражало. Наоборот: нам без конца хотелось друг друга касаться. Я сдерживалась, а он нет. То волосы мне поправит, то по руке подушечками пальцев проведёт.

Иногда таких касаний хватало, чтобы вспыхнуть и заняться сексом. Секса было много. Я вообще не представляла, как он мог обходиться без него так долго, пока мы были с ним в непримиримых отношениях. Но, подозреваю, женщины у него были. До той самой ссоры.

А так… Стефан не давал повода думать, что ведёт двойную жизнь или игру. Каждый вечер он возвращался домой. Чтобы любить меня телом. Что у него в душе творилось, он не рассказывал и, к счастью, не лез в мою душу.

Бывали дни, когда мы просто лежали рядом. Рука в руке, с переплетёнными пальцами. Но таких дней между нами прошло ничтожно мало. Часть из них припало на вполне естественные процессы, которые явно указывали на мою небеременность. Но и в эти дни он меня от себя не отпустил. Не давал спрятаться или уединиться. Гладил мой ноющий живот, давая понять: он рядом и сделает всё, чтобы мне было хорошо.

За это время на город спустилась зима. Выпал снег, завыл ледяной ветер. Приближался Новый год – шагал к нам, перелистывая календарь.

Мы перестали появляться в обществе. Так, изредка, и не на помпезные мероприятия, куда он таскал меня ранее. На мой осторожный вопрос: «почему?», Нейман ответил в своей уклончиво-холодной манере:

– Больше нет нужды. Всё изменилось.

Что изменилось, он уточнять не стал, а я не допытывалась. Почему-то казалось, что либо он промолчит, либо ответ мне не понравится.

За это время мы дважды ездили за город, радовали Мотю. Она буквально расцветала на глазах. Хлопотала, когда мы появлялись. Никак не прокомментировала, что мы теперь спим вместе, на втором, хозяйском этаже. Но я уверена: не осталось в доме ни единого человека, который бы не знал, что мы перешли на новую стадию развития отношений.

Лия всё так же меня игнорировала и, наверное, ненавидела. Ещё более яро, чем до этого. И поэтому я не утерпела. Спросила Неймана о ней.

– Лия? – чуть дрогнули его брови. – Не обращай внимания на её заскоки. Впрочем, я с ней поговорю.

– Ты с ней спал? – задала вопрос в лоб, умирая от собственной храбрости. И глупости, наверное.

– Ни-ка, – процедил он сквозь зубы и окаменел, превращаясь в того Неймана, от которого я немного начала отвыкать. Забыть такое невозможно.

Я чувствовала себя под его холодным взглядом не просто неуютно, а словно… чужой. Будто зашла на ту территорию, куда хода мне нет. Позволила лишнее.

Вспыхнула жарко. В глазах появилась резь от слёз, которые не могут пролиться, потому что реки моих слишком сильных эмоций пересохли миллион лет назад. Но взгляд не опустила. Смотрела в его серые колодцы, где мешался лёд и снежное крошево. Умирала.

Кровь пульсировала в кончиках пальцев, которые я сжимала так сильно, что ногтями впивалась в ладони.

А потом я расслабилась. Попыталась отдышаться, но не шумно и надсадно, а незаметно, чтобы он не почувствовал моей боли. Не оттого что он когда-то трахал красивую Лию, нет. От недоверия и границы, что Нейман провёл между нами, словно говоря: не лезь, куда не просят. Не имеешь права.

И я глотнула это. Промолчала. Вышла тихо и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Это была наша первая серьёзная размолвка.

Я пряталась от него то в оранжерее, куда за мной пришла погрустневшая Мотя. От неё ничего не утаишь – слишком внимательно следит за нами, будто надышаться не может. То скрывалась в библиотеке, где яростно чертила на бумаге штрихи и линии, пытаясь выплеснуть из себя бурю, что разрушала меня изнутри.

Нейман меня не искал. Это я его избегала, не желая находиться рядом. Дом притих, затаился, выжидал. Прислуга словно испарилась. Все в этом доме умели чувствовать неладное.

Позже я слышала, как на повышенных тонах разговаривал Нейман с Лией. Точнее, он звучал, как всегда. Это она повышала голос и что-то доказывала.

Я ушла подальше, чтобы не подслушивать. Не хочу, не буду. Не моё дело. У меня, как у бездомной собаки, есть место. И нарушать границы мне не позволено.

А потом Лия плакала навзрыд, а я не могла этого представить. Перед глазами стояло её холёное красивое лицо, на котором застыла высокомерная маска. Во мне шевельнулась жалость. Вот такая я дурочка. Случись со мной нечто подобное, сочувствия я бы не дождалась.

Ближе к ночи я пробралась в свою комнату. Не могла взять и пойти к Нейману, как ни в чём не бывало.

Комнатка моя показалась маленькой и убогой. К хорошему привыкаешь быстро. А ещё здесь пахло пустотой и одиночеством. Так сильно, что хотелось выть. Но я, конечно же, не стала этого делать.

Нейман пришёл ко мне сам. Сел на кровати, где я скрутилась клубочком, пытаясь согреться. А затем со вздохом лёг рядом. Меня не касался. Лежал расслабленно, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

А затем повернулся. Сердито выдохнул и прижал меня к себе.

– Дурочка, моя маленькая девочка, – целовал он мои волосы и щёки короткими быстрыми поцелуями. – Замёрзла совсем без меня.

Я не сопротивлялась, но и не спешила таять в его объятиях.

– Я не могу изменить прошлое, – сказал он, когда буквально заставил положить голову ему на плечо. Его дыхание горячило кожу, шевелило волосы на виске. – А Лия – часть прошлого. Такого далёкого, что уже давно всё неправда.

– Для тебя так, – возразила я. – Для неё – иначе.

Он промолчал, но на его упрямом подбородке я прочла ответ. «Это только её проблемы», – словно говорил он. Не знаю, почему, но, наверное, так и было. За всё время, что я здесь, ни разу он не оказывал ей знаки внимания. Это Лия что-то воображала и сочиняла. Впрочем, не удивительно.

Нейман не лгал ни словом: он подчинял, брал в плен, доминировал. Женщины это чувствовали и продолжали его любить, даже если сами для него становились всего лишь удобным тёплым телом на ночь или две.

– Я её уволил, Ник. Давно нужно было это сделать. Может, потому что ты права: для неё иначе, а для меня никогда не могло быть так, как она себе придумала. Слишком много пустых надежд. К чёрту. Я не могу быть слишком хорошим.

Он замолчал. Лицо снова стало жёстким, но не отстранённым. На рубленых чертах лежали тени и отголоски его чувств.

– Не люблю оправдываться, – голос его тоже звучал твёрдо, под стать заострившимся скулам. – Но Лия не интрижка зажравшегося работодателя с прислугой. Она… значила немного больше когда-то. Мы были юны. Сошлись на миг, чтобы разойтись в разные стороны. В мой дом она попала гораздо позже. Я вытянул её из плохой истории, дал работу, крышу над головой. Ей и её дочери. Не моему ребёнку, – правильно понял он, когда я дёрнулась, чтобы посмотреть ему в глаза. – У меня нет детей. И я дважды не вхожу в одни и те же реки. Не даю никому шансов на повторение. Всё, что было, уходит безвозвратно.

Я не стала думать над его словами. Просто запомнила их. Поняла, что не стоит строить иллюзий, чтобы однажды не оказаться очередной Лией, которая грезит и сочиняет несуществующую реальность, мечтая однажды вернуть его. Он не возвращался. Уходил всё дальше, по одному ему известному пути.

Мы лежали в тишине долго. Не знаю, кто потянулся из нас первым. Может, ни он и ни я. Просто соприкоснулись руками, обожгли друг друга, чтобы вспыхнуть, как сухой порох, взорваться подавляемыми эмоциями, у которых был лишь один выход – через тело, что жаждало любви, пусть даже такой, примитивно-плотской.

– Девочка моя, – выдохнул он, когда после жадных поцелуев и неистовых ласк наконец-то добрался до главного.

Ему нравилось обладать. Он умел растягивать удовольствие. Но в миг, когда входил в меня, становился другим. Мне казалось: он нуждается во мне. Ни в ком другом. Не просто в доступном теле.

Лицо у него беззащитное. Он позволял мне увидеть себя таким. И я принимала его дар, больше ни о чём не спрашивая. Может, потому что впадала в зависимость от неизвестного никому Неймана. Хотела ещё и ещё любоваться его если не открытостью, то возможностью заглянуть за дверь, которую он запирал на миллионы замков и бронировал так, что, наверное, даже слишком искусным умельцам не под силу было вскрыть этот слишком заковыристый и практически недоступный сейф.

Глава 59

Во второй раз мы поссорились дней за десять до Нового года.

Стефан снова был напряжён, количество охраны вокруг меня зашкаливало и, как всегда, он ничего толком не объяснял. Я только понимала: что-то происходит, словно кольцо сжимается, как на войне.

Вряд ли это касалось меня, но по каким-то своим личным причинам Нейман предпочитал, чтобы я охранялась как особь королевской крови, не иначе.

Я снова почти перестала выходить из дома и под конец недели взмолилась:

– Давай куда-нибудь выйдем, пожалуйста. Хоть в кино. Я больше не могу так!

Это был глупый спонтанный выброс эмоций. Нейман и кино – несовместимые вещи. Может, поэтому он улыбнулся. Стефан редко улыбался, и каждый раз это случалось неожиданно, словно удар под дых.

– Бедная моя девочка, – сказал он, обнимая меня. – Есть идея получше. Мы пойдём в ресторан. Ты и я. Прости, что мало уделяю тебе времени. Есть дела, которые требуют моего внимания и присутствия. Надо немного потерпеть. Скоро всё наладится, обещаю.

Он никогда ещё не был так откровенен и обещаниями не разбрасывался. А тут его словно накрыло. Для меня это была вспышка какого-то невероятного счастья. И эта его откровенность, и тёплые слова.

Он часто говорил мне что-то будоражаще-интимное, когда мы бывали близки. Но то, что говорится в постели и вне её – совершенно разные вещи.

Всё, что он говорил во время секса, я воспринимала как должное. Это был другой мир в какой-то недоступной для всех параллельной реальности. Там я верила каждому его слову и была именно такой, как он хотел: его девочкой, желанной и раскованной. Мы были на равных. Не понять, кто брал, а кто давал. В постели у нас всё было честно. И никаких тайн.

А всё, чем он делился просто так, будило во мне невероятную радость. Словно в глухое ненастье непонятно откуда выглядывало солнце и утихомиривало разгулявшуюся непогоду.

Иногда я жалела, что мы не могли быть друг с другом откровенными до конца. Но, может, именно это и сохраняло некий баланс, равновесие, что не давало нам соскользнуть в пропасть, упасть с тонкой ветки, на которой мы отчаянно пытались удержаться, не имея абсолютно никакой страховки.

Был один несомненный плюс: с Нейманом я могла быть собой. За исключением тщательно скрываемых тайн прошлого. Мне наконец-то понравилось быть девочкой.

В тот вечер я прыгала, как будто мне пятнадцать, визжала от радости, лихорадочно рылась в платьях, выбирая что-то достойное. Нейман наблюдал за мной снисходительно, но в глазах его светилась тёплая улыбка, что согревала и подхлёстывала меня почище адреналина.

Не знаю, как он выбирал такие места: спокойные, немноголюдные, дорогие, но уютные, где звучала живая музыка, а на столах стелили белоснежные скатерти изо льна и ставили толстые свечи в витых подсвечниках.

Кормили тоже – выше всяких похвал.

Я любила ходить с Нейманом в рестораны. Не из-за «статуса», а потому что мне нравился полумрак, голос певицы или певца, будоражил антураж и – самое главное – я обожала наблюдать за Стефаном.

Конечно, полюбоваться, как он ест, я могла и дома. Мы часто ели вместе. Но в таких местах внутри меня просыпался романтик, который сочинял трогательные истории. Глупые, наивные, девчачьи. Я позволяла себе это. Именно в таких местах и потому, что это случалось очень и очень редко. Подобные фантазии – своеобразный десерт, который перепадал по большим «праздникам». Таким вот, как в тот день.

Я не смотрела по сторонам. Не разглядывала редких посетителей. Мы вообще с Нейманом отгородились от всех в вип-комнате, чтобы никто не мешал нашему уединению и общению.

– Потанцуем? – меня так и тянуло на подвиги. Я хотела двигаться. Ощущать его близко. Дышать им. Чувствовать его руки. Это были какие-то противоречивые желания: почувствовав, что он уступает мне, хотелось вволю напиться «крови», возможно, прощупать границы дозволенного.

Я была уверена: он откажет. И ошиблась.

Нейман двигался хорошо. Уверенно. Впрочем, с его отличной физической формой это и не удивительно. И то, что он по ногам не топчется, указывало на некий опыт, к которому я тут же испытала волну дикой неприязни. Он держал в объятиях других женщин. Думать об этом всегда было неприятно.

В последнее время настроение у меня скакало, как сумасшедшее. Может, от вынужденного одиночества, а может, потому что я хотела большего, хоть стремилась подавить эти желания в себе. Трезвый разум не совсем во мне помер. Он ещё был способен сдерживать лавину моих хотелок.

Он поцеловал меня. Просто взял и поцеловал во время танца. Мой холодный нелюдимый Нейман, который на людях – обмороженное бревно с мраморной доской вместо лица.

Губы у него горячие и твёрдые. А мои мягкие – ему нравится. Он однажды так сказал. Что сходит с ума по моим губам. Я помню. Все его признания и слова складываю в отдельный ящик своей души. Там нет ничего, кроме откровений Неймана.

Я вдруг подумала: во мне давно нет ничего. Только пыльный чердак с воспоминаниями и Нейман. То я его ненавидела, а теперь… берегу его признания, любуюсь его профилем или ресницами. Учусь узнавать его по шагам.

Не знаю, узнала бы я его из тысячи других мужчин, но то, что он давно во мне – неоспоримо.

– Я на минуточку, – прошептала, как только закончился поцелуй и танец.

Мне срочно нужно было отдышаться. Побыть наедине с самой собой. Плеснуть воды в лицо, чтобы успокоиться. Слишком остро я сейчас всё чувствовала и воспринимала, будто сквозь увеличительное стекло, что давало возможность не только мелкие детали рассмотреть, но и почувствовать всю гамму красок, нюансы запахов, игру света и теней.

Наваждение. Прилив. Волны ощущений, что способны были утянуть меня глубоко-глубоко. И чтобы этого не случилось, я нуждалась в перезагрузке, когда ум возвращается на место и не даёт творить глупости.

Он вынырнул из-за угла внезапно. Так, что я не успела ни отпрянуть, ни убежать. Схватил меня за руку, и потянул за собой. Жёстко, не спрашивая разрешения. Как тряпичную куклу. Буду сопротивляться – оторвёт руку. Ему всё равно.

Индиго. То, что он появился здесь случайно, я не верила. И то, что он меня преследовал, я уже знала точно.

– Оставь меня в покое! – я всё же дёрнулась и попыталась освободиться от его цепких пальцев, что очень сильно сжимали запястье. Я даже замахнулась свободной рукой, чтобы ударить, но реакция у Индиго на месте – он перехватил и второе запястье.

– Тише, Ника, послушай меня… – успел произнести он, а я не оставляла попыток освободиться – билась в его руках, как будто в меня бес вселился. – Да постой ж ты! – прикрикнул он. – Нам поговорить нужно!

Больше он ничего не успел – бесшумно из коридора вынырнула охрана, а вслед за нею и Нейман.

В этот раз Стефан не церемонился. Меня оттащили охранники, а он ударил Индиго в лицо. Удар получился не сильным – Роберт успел увернуться. Отличная реакция. Замечательная спортивная форма. Но всё же ему досталось: из разбитой губы на белоснежную рубашку капала кровь, а я не могла отвести глаз от этих красных клякс, что расплывались и портили его дорогущую одежду.

На меня какой-то ступор напал. Будто кто-то взял и вывинтил лампочку из головы, и теперь там – кромешная тьма.

– Ещё раз увижу рядом с Никой – убью, – Нейман произнёс эти слова буднично, но со скрытой угрозой. А потом перевёл взгляд на меня.

– Домой, – кивнул он в сторону выхода. И то, как он это сделал, мне не понравилось. Слишком холодно. Будто я натворила всяческих непотребств, а он меня за этим застукал, но на людях разбираться не хочет. Ждёт, когда мы останемся вдвоём, за закрытыми дверями, чтобы устроить скандал.

Глава 60

Нейман сидел рядом, но не касался меня. Что у него внутри кипело – не прочитать. Снова холодная маска, отрешённый взгляд. А я жалела, что испорчен такой замечательный вечер. Нам так хорошо было вдвоём, пока не появился Индиго.

А ещё где-то внутри скреблось и выло нечто тревожное. Инденберг что-то сказать хотел. Не просто так тянул меня, чтобы нервы Нейману потрепать. И то, как Стефан сказал «убью», тоже пугало.

Предстоящего разговора я не боялась. Зря.

За то время, что мы перешли с Нейманом к хрупкому равновесию, я привыкла, что мы мирно сосуществуем, а то, чего нам не хватает, добираем в постели. Это как бы сглаживало углы, что всё равно выпирали то тут, то здесь.

– В кабинет, – указал Нейман головой направление. Его манера общаться немного веселила, несмотря на некий трагизм ситуации. Я ещё не поняла, что Нейман не просто злится, а в яростном бешенстве, которое за его непроницаемым фасадом не разглядеть.

Я скинула туфли на каблуках и сразу же стала маленькой хрупкой девочкой. Почему-то думала, что он, как обычно, залипнет на это, попытается немного притормозить. Но это был совершенно не тот случай.

– Сейчас ты расскажешь всё, Ника Зингер, – сказал он, швыряя пиджак на диван и усаживаясь в кресло за столом. Вид у Неймана из холодного перешёл в разящую сталь, что способна убивать. Может, и шёлковые путы резать – тоже, но не в данный момент.

Сердце подскочило к горлу. Забилось отчаянно и сильно. Так, что зашумело в ушах. Я не готова. Нет. Не могу. Не хочу. Не буду.

Мысли скакали, как капли дождя, что разбивались о стекло моих страхов.

– Ты расскажешь мне, что связывает тебя с этим идиотом, который без конца трётся возле тебя. Кто он для тебя, Ника?

В тот момент я испытала облегчение. Настолько сильное, что я готова была без чувств упасть на пол. Не знаю, как я устояла.

– Почему он преследует тебя? В неземные чувства я не верю. Тем более, мы оба знаем, что между вами ничего не было, – продолжил терзать меня неймановский голос. – Я хочу знать, Ника! – он почти рычал.

Когда-то я хотела увидеть Неймана в ярости. Бойся своих желаний. Нейман в таком состоянии был нереально страшен.

– Прости, но это не твоё дело, – я попыталась вложить в слова и голос остатки самообладания и достоинства. Вышло, как всегда, пискляво и беспомощно. – Не все отношения завязаны на сексе, Нейман. Уж ты-то должен это понимать.

– Стефан! – стукнул он кулаком по столу так, что я дёрнулась, будто он меня ударил. – Меня зовут Стефан! Можно уже наконец-то звать меня по имени!

– Может, я тебя не называю по имени, потому что ты сейчас не Стефан, а Нейман? – я делаю шаг назад. Хочется плюнуть на всё и юркнуть за дверь. Запереться на сто замков и переждать бурю. Но от него сейчас не спрячешься. Он любую дверь снесёт, и будет только хуже.

– Почему ты такая упрямая, Ника? – понижает он голос, но не становится спокойнее. Наоборот: этот тембр несёт опасность. – Или ты шпионишь за мной? Ведь что-то же вас связывает с Инденбергом?

Я рассмеялась. Горько. До тошноты, что неожиданно подкатила к горлу. Пришлось усиленно глотать, чтобы не опозориться и не выказать своей слабости.

– Ты болен, Нейман. Просто паталогически подозрителен и болен. Что я могу у тебя нашпионить? Когда ты домой возвращаешься? Я даже не знаю, где ты бываешь. Да и вообще. Ты тогда не забывай телефон мой проверять. С кем я разговариваю, кому звоню, что говорю. У тебя есть для этого все возможности. И не забывай периодически рыться в моём компьютере.

По вмиг окаменевшим чертам его лица я вдруг поняла, что случайно попала в точку. Сделала выстрел в небо, а подстрелила дичь.

– Это не я за тобой слежу. Это ты за мной шпионишь. Делаешь это сам или твои холуи? Дан? Он безумно меня любит, ему, наверное, нравится ковыряться в подобном.

Нейман встал из-за стола.

– Не подходи ко мне, – попятилась я. – Не надо. Я сейчас уеду. К Моте. За город. Хочу побыть от тебя подальше.

– Нет, – я слышу его уверенные шаги и закрываю глаза.

Бесполезно. Мне его не переломить. Сейчас он всё сведёт к сексу. А я не могу. Но лучше, наверное, не сопротивляться. Быстрее тогда всё закончится, и он оставит меня в покое.

Нейман коснулся меня, сжал плечи. Пальцы его прожигают во мне дыры космической глубины. Я так и стою с закрытыми глазами. Не реагирую. Кукла, которую он может сломать, если захочет.

– Чёрт с тобой, Ника, – цедит он сквозь зубы и встряхивает меня, как мешок. – Уезжай, пока я не передумал. Беги отсюда, пока я не сделал с тобой то, о чём ты будешь вспоминать с содроганьем.

Мне не страшно. Почему-то. Я открываю глаза и смотрю на Неймана. До тех пор, пока руки его не разжимаются.

Я чувствую себя раздавленной и сильной одновременно. Я выхожу из кабинета, пошатываясь, как пьяная. Иду в нашу комнату. Точнее, в его. Переодеваюсь. Привычные джинсы, свитер. Бал-маскарад окончен.

Внутри меня пусто и гуляет ветер. Неймана не видно, квартира словно вымерла, но за порогом меня ждёт охрана, а внизу – машина.

Я молча сажусь, пристёгиваю ремень безопасности и пялюсь в темноту.

Ничего. Всё нормально. Там меня, по крайней мере, ждут и любят Мотя и Чертяка. А Нейман пусть катится куда подальше.

Приближался Новый год, который я хотела встретить не в одиночестве. Не знаю, чего я ждала, но душа требовала праздника. И я решила: он будет, пусть и не с ним. Я ведь не обольщалась? Не ждала, что будет просто и навсегда? Иллюзий нет, хоть всё и запуталось – дальше некуда.

И пока я ехала, ломала голову. Если они прослушивали или отслеживали мои телефонные звонки, то знают, что Индиго звонил мне. Знают, что я искала о нём информацию в интернете. Но до сегодняшнего дня Нейман молчал. Почему же такая ярость? Откуда этот допрос? Что порвалось в нём? Что он знает и зачем держал меня, как собачку, на привязи? Что за игры ведёт этот странный мужчина, что в какой-то момент стал самым близким мне человеком?

Я ненавидела его, и это было куда проще, чем понять. Но, пытаясь разобраться в нём, я потерпела поражение. Закономерность. Почему же тогда так больно и горько? Почему во мне столько вопросов, которые мне некому задать?

Да и так ли мне нужны ответы, если я сама их не даю, когда Нейман начинает о чём-то меня спрашивать? Всё правильно. Он не доверяет мне, потому что между нами секс, какое-то его личное дело, где я – пешка, которая ходит по тем клеткам, куда он меня ставит. И как бы я не могу винить его за это…

Глава 61

– Поругались, – сказала Мотя, как только я переступила порог.

Не спит, а ведь уже ночь почти. Будто знала, что я приеду. На лице у меня всё написано. Никогда толком не умела скрывать эмоции.

– Даже чаем никто не напоит? – улыбнулась невесело. Размышления высосали из меня остатки сил. Всё остальное осталось там, в полутёмной квартире, где остался Нейман.

– С чаем проблемы, – покачала головой Мотя и улыбнулась. – Как ушла Лия, так всё наперекосяк. А эта, что вместо неё, готовить толком не умеет. Вроде всё и нормально, а души в еде нет. Измучилась её воспитывать. Надо сказать Стефану, пусть поищет что-нибудь поприличнее. Или нормального повара наймёт. Из этих. Элитных. Хотя лучше не надо. Будет всякое непотребство готовить.

Она ворчала, заговаривала мне зубы. А я, пройдя на кухню, села на стул и уставилась в пространство.

Даже чаю не хотелось. Ну его. Наверное. Но Мотя уже хлопотала, доставала чай и какие-то травы, бормотала под нос, что нужно согреться и успокоиться, есть ромашка и мята и что-то там ещё.

Её голос успокаивал лучше всякого чая. Я отходила. Будто обморозилась, а теперь, попав в тепло, чувствовала, как болит то ли душа, то ли сердце. А может, всё вместе. Дыхание Неймана такое… то ничего не чувствуешь, то слишком много и почему-то всегда болезненно.

– У нас есть ёлка? – перебила я Мотины причитания. – То есть даже не так. Мы же можем купить ёлку? Настоящую, пахнущую смолой? Игрушки в интернете закажем. Устроим праздник. Нарядим дом.

У Моти лицо разглаживается. Она смотрит на меня с любовью, и я излечиваюсь от её взгляда. Зарастают внутри трещинки. О пропасти, что давно живёт во мне и бродит, перемещаясь, стараюсь не думать. Не сейчас, когда и так всё зыбко. Мне нельзя проваливаться.

– Конечно, девочка моя, всё сделаем. У нас будет самый чудесный Новый год. А некоторые пусть локти кусают. Если выдержит, конечно.

– Он не приедет, – говорю я отстранённо. – Может, так и лучше. Для всех.

Мотя не знает. А я умалчиваю. Да какая, в сущности, разница? Одно маленькое незаметное событие ничего не значит. Я много лет не позволяла себе радоваться. Года летели, я жила одним днём и ненавистью. А то, что было в прошлом, уже не вернёшь.

Есть только воспоминания. И, наверное, нужно их очистить, оставить главное: тепло, любовь. Добрые глаза и руки бабушки Поли. Улыбку Влада – ту самую, прекрасную, когда он ещё не был похож на раненое больное животное.

Все мы рано или поздно начинаем понимать: в жизни не всё так просто. Не всё только белое или чёрное. Есть оттенки, другие цвета. Их нужно принимать и учиться видеть. Не жить одной идеей, не зацикливаться на единственном желании.

Мир велик. Нужно принимать его, как есть.

Быть собой. Это не роскошь.

Не хранить страшные тайны. Они выжигают дотла.

Не становиться слишком рано взрослым. Любопытный ребёнок должен жить в каждом из нас. Когда ты перестаёшь удивляться, жизнь стремительно летит под откос и теряет свой вкус.

Я вдруг поняла, что хочу познать ещё много-много всего. Учиться. Мечтать. Жить. Отпустить обиды. И то, что долгие годы не давало мне покоя – тоже.

Желания, говорят, исполняются, если их проживают всем сердцем. В тот вечер я хотела этого больше всего и верила: придёт день, когда я смогу обновиться, стать кем-то, а не придорожной травой, что растёт сама по себе и боится даже собственной тени.

Все последующие дни мы с Мотей развернули бурную деятельность.

Я без зазрения совести опустошала неймановскую карточку, которую он выделил для меня.

Если он давал деньги на платья и дорогие косметические салоны, то спокойно переживёт, если я потрачу их на маленькие радости, мишуру, ёлочные украшения и подарки.

Нейману я ничего заказывать не стала. Это было моё твёрдое решение. Не потому что хотела сделать назло или чем-то его уязвить, нет. Это была попытка отстраниться от жизни с ним, насколько это вообще возможно.

Если я закажу ему подарок, я буду его ждать и расстроюсь, если он не приедет. А так… я не жду. Мне хорошо и спокойно здесь.

Я убеждала себя в этом, но нет-нет да поглядывала на телефон. Телефон молчал. Но это предсказуемо. Поэтому нельзя сказать, что я расстроилась.

Если быть точной, телефон звонил, приходили смс. Я знала, кто пытается ко мне прорваться. Больше некому. Поэтому без зазрения совести отправляла незнакомые номера в чёрный список. Пусть Индиго идёт подальше.

Может, я бы полюбопытствовала, чего он добивается, но точно знала: всё, что он захочет сказать, явно нетелефонный разговор. И давать повод для лишних подозрений, особенно сейчас, когда я буквально вишу на волоске, мне не хотелось.

Внутренним чутьём и по количеству охраны, которой не становилось меньше, я понимала: Нейман меня не отпустит. Я для чего-то ещё нужна ему. А раз убежать не удастся, зачем зря трепать себе нервы?

Да и не хотела я никуда уходить. Не сейчас. Я мечтала отметить Новый год в семье. В той, которая у меня есть на данный момент. Иногда приятно довольствоваться малым.

Мы нарядили две ёлки. Одну – под потолок – в большой комнате на первом этаже. Всё, как я и мечтала: пушистая сосна, что пахла хвоей и смолой. Там даже шишки настоящие имелись. Восторг!

Игрушки часть купили, часть Мотя извлекла из каких-то непонятных мне недр, а немного принесла новая кухарка, смешливая пышечка Аня.

– Вот, у меня в наследство достались! – торжественно внесла она коробку. – Рука не поднялась выкинуть. Как чувствовала: пригодятся. Мне будет приятно, если они найдут место на такой красивой ёлке.

Место нашлось. Потому что мы наряжали ещё ель на улице. Я даже не замечала. Их, оказывается, несколько высажено.

– Настоящие голубые ели! – улыбалась Мотя. – Ну, чуток не выросли, но когда это нас останавливало?

Никогда. Она права. Мы выбрали ту, что ютилась справа возле входа. Немного грустненькая и хиленькая. Может, поэтому мы на ней и остановились.

– Вот, принарядится, взбодрится, да как пойдёт в рост! – тараторила Аня. – Вы не думайте, вроде бы стоит себе палка с корнями, а ведь чувствует всё!

Мы не думали. Нам всё нравилось. Чертяка крутился под ногами, обтирал хвостом и наши ноги, и всё, до чего дотягивался. Он растолстел, чёрная шкура лоснилась, усы топорщились – писаный красавец! А главное – любит меня. Это очень важный момент, который грел сердце, что никак не хотело оттаивать.

Аня оказалась очень проворной и деятельной. Она помогала нам дом украшать. Не сговариваясь, мы остановились на первом этаже. На второй по молчаливому согласию и не заходили.

– Гирлянды! – радовалась кухарка и ловила неодобрительные, слегка ревнивые взгляды прислуги, что искренне считала, будто она их хлеб отбирает. Но работы хватало всем: в доме генералили, мыли окна, чистили столовое серебро (и такое здесь имелось), натирали полы до блеска, заставляли сиять все поверхности.

Аня, кстати, готовила неплохо. Мотя была слишком строга к ней. Может, её блюдам не хватало изысканного мастерства, как у Лии, но Аня быстро училась, ловко пользовалась интернетом и неизменно стремилась нас порадовать чем-то новеньким.

– Ты на неё благотворно влияешь, – ворчала Мотя. – Да ты на всех так действуешь, не замечала? От тебя они, словно от батарейки, заряжаются. Света в тебе много, Ника. А Стефан дурак. Как есть дурачище твердолобый.

О Неймане я говорить не хотела. Бесед Моти о нём не поддерживала. Старуха вздыхала и качала головой.

Двадцать восьмого декабря я проснулась рано. Прислушалась к себе. Нет, ничего особенного не чувствую. Всё, как всегда.

Дом ещё дремал, когда я прокралась в комнату, где стояла ёлка. Вдыхала запах хвои, трогала руками игрушки, включила гирлянды. Все. Они разные. Я специально такие заказала.

На левой стене – разноцветные приветливые огоньки. На окнах – жёлтые тёплые кругляши и снежинки. Справа подмигивает гирлянда-дождь с голубовато-зеленоватыми искрами. Мне нравится, как она выглядит. На улице мы повесили холодную, ледяную гирлянду, что светилась синим потусторонним светом, но вызывала восторг своей холодной изысканной красотой.

Ёлку включать не стала. Для неё ещё не время. Сегодня не тот день, другой. Поэтому я могу позволить себе детскую радость, когда главный подарок – это хорошее настроение, созданное нехитрыми маленькими радостями.

Я не слышала, когда он вошёл. Вскрикнула, когда услышала его глубокое, с лёгкой хрипотцой:

– Ника.

Обернулась. Он стоял на пороге комнаты с коробкой в руках. Наверное, в моих глазах плескался испуг.

– Не бойся. Пожалуйста, – сказал Нейман. По лицу его промчалась и исчезла судорога страдания. Так мне показалось.

А затем он сделал несколько шагов, сокращая между нами расстояние. Остановился напротив, совсем близко подходить не стал.

– С днём рождения, Ника, сказал и осторожно протянул коробку. Обычную. Без бантиков и обёрточной бумаги. В таких конфеты в магазины приводят. Или печенье. Картонная коробка со следами срезанного скотча.

Но я туда не глядела. Во все глаза смотрела на Неймана.

Он вернулся. Помнил?.. Нет, просто знал.

Сегодня мне исполнилось девятнадцать, и он пришёл, чтобы меня поздравить.

Глава 62

– Даже не посмотришь? – хоть бы улыбнулся, что ли. Но нет. Не мог. Я вдруг поняла: Нейман волнуется. Так сильно, что напряжён и не скрывает этого.

И я опустила глаза. Коробка в его руках дрогнула. Живая. Уже выхватывая её, я догадывалась, что он для меня приволок.

На байковой пелёнке, зевая и показывая розовый язык, лежал толстенький щеночек с забавной бело-коричневой мордочкой.

Это был момент, когда все нормальные девочки плачут. А у меня только сухой горячей волной привычно обожгло глаза. Слёз не было, но ком в горле стоял такой, что я не могла вымолвить ни слова.

Он помнил. Мои рассказы Моте, когда я говорила, что однажды у меня будет дом, кот и обязательно – собака.

Нейман ничего не делает просто так. Он всё примечает и ничего не забывает. Но я запуталась. Не знала, как правильно расценить его подарок.

Дом, кот, собака… он на что-то намекал или просто хотел сделать мне приятное? Потому что знал, что у меня несколько другая шкала ценностей и платья, драгоценности, прочая мишура мне неинтересны?

– Ты нашел его на улице? – выдавила я, когда немного пришла в себя.

Сказала и вздрогнула от неожиданности, потому что сразу не поняла, что произошло.

Нейман смеялся. Громко. Хохотал, можно сказать. От всей души, искренне. Я ещё ни разу не слышала его смех. Он у него сочный, глубокий. Как музыка, которую удаётся услышать не каждому.

– Это бордер колли, Ника, – сказал он отсмеявшись. – Очень породистый щенок. Меня убеждали, что собака умная, подвижная, добрая. И живёт достаточно долго – на это была ставка. У него есть документы, заковыристое имя – Джо Хэлси Сент Браун и, надеюсь, верное сердце.

– Санта. Я назову его Санта, – сказала я, доставая малыша из коробки и прижимая к груди. Щенок доверчиво ткнулся мокрым носом в ладонь, и снова меня накрыло: глаза обожгло сухостью и зноем. От избытка чувств не хватало воздуха. Не стесняясь, я дышала глубоко и рвано, захлёбывалась кислородом и никак не могла продышаться.

– Ника, – Нейман, пока я пыталась овладеть собой, приблизился. Один шаг – и он рядом. Очень близко. Стоит, смотрит на меня, будто хочет что-то понять или увидеть. Слишком глубоко проникает, а я не могу с этим бороться.

Он вздохнул, руки его легли мне на плечи, чуть помедлили, а затем Нейман прижал меня к себе. Так сильно, что завозился обеспокоенный щенок. Тявкнул громко и чихнул. Зажатый между нами, он смотрелся забавно: чуть вытянутая мордочка, глазки-пуговицы, ушки то ли торчат, то ли висят. Точнее, и то и другое сразу. Милый пушистик.

– Что мне с тобой делать, Ника? – пробормотал Стефан, и я почувствовала, как он губами касается моей макушки.

– Ничего не надо делать, Стефан, – подняла я лицо.

Он смотрел жадно. Гладил пальцами кожу на скулах, рисуя узоры, что действовали на меня завораживающе.

Он рядом. Приехал. Про день рождения не забыл.

Он неправильно вопросы ставит. Это я не знаю, что мне со всем этим делать… Совсем запуталась, ничего не понимаю.

– Знаешь, что в тебе странного? – произносит он хрипло. Голос ему изменяет, но он, кажется, не замечает этого. Не пытается вернуться в ровное безэмоциональное состояние. – Хотя, в тебе много странностей, Ника Зингер, но эта – особенная.

Я жду, затаив дыхание. Молчу, ожидая, что же он поведает.

– Ты никогда не плачешь. Ни когда тебе больно, ни когда хорошо. Так, наверное, не бывает. Ты ведь маленькая девочка, Ника. Тебе только девятнадцать. Откуда это в тебе? Я, наверное, никогда не смогу разгадать тебя полностью.

Он заметил. Всё видит. Порой не просто насквозь. Он многое способен увидеть то, что скрыто от чужих глаз, таится глубоко внутри. Интересно: а пропасть мою он тоже заметил? Ту, что перемещается и подмигивает бездонной пустотой? Заманивает и усмехается, ожидая, когда же я оступлюсь и полечу вниз…

– Это плохо? – спрашиваю, пряча взгляд, делая вид, что занята Сантой. Да, очень хорошее имя для щенка. Лучше, чем Сент-там-чёрт-знает-кто.

– Нет, не плохо, – касается он губами моей шеи. По телу сразу же бегут импульсы. Внутри завязывается жаркий узел. Я соскучилась. Мы так давно не виделись. Несколько дней по факту. А по ощущениям – вечность. Я не думала, что буду по нему скучать. – Но ты всегда оставляешь после себя чувство неудовлетворения. Будто всего хватает, но всё же чего-то нет. Какого-то очень важного фрагмента. И это заставляет снова и снова возвращаться. Искать тебя. Придумывать поводы, чтобы увидеть.

– Щенок – это повод? – я не пытаюсь отстраниться. Мне необходимы его близость и тепло.

– Санта – это подарок моей девочке. Я хочу, чтобы сбывались твои мечты, Ника.

Стефан сказал это, а я чуть не отшатнулась. Много лет я мечтала его убить. Не хочу. Не нужно, чтобы сбывались мои мечты. Я хотела сказать это вслух. Что не все мои мечты достойны сбываться, но Нейман не дал.

Он наконец-то добрался до моих губ. Поцеловал вначале нежно и ни на чём не настаивая, а затем, не выдержав, захватил в плен, поработил меня, выпил дыхание, чтобы поделиться своим.

И это казалось правильным, единственно возможным решением. Никакое другое не подходило. Не могло открыть шлюзы, которые мы так долго пытались сдержать, уберечь, не понимая, что бурный поток сделает это за нас – прорвёт, уничтожит, сметёт всё со своего пути.

Он стонал и вжимался в меня, покрывал поцелуями лицо. Руки его ласкали, выплёскивая тоску и дрожь, какую-то дикую первобытную силу, которой невозможно противиться.

– Пойдём отсюда, пожалуйста, – шептал он, тяжело дыша. Остановился, чтобы попросить.

Пальцы наши сплелись намертво. Не понять, кто сжимал ладонь другого сильнее. Я чувствовала его пульс. Он, я уверена, слышал, как бьётся моё сердце – учащённо, сумасшедше, замирая от предвкушения.

Я знала, чем всё закончится, и хотела этого не меньше, чем Стефан.

Он стоял и ждал. До тех пор, пока я не потянула его прочь из комнаты, что светилась, сверкала огнями, меркнущими под лучами зимнего солнца, что заглядывало в большие окна и освещало пространство.

Я повела Стефана в свою комнату. Он не сопротивлялся. Санту осторожно разместила в кресле. А потом…

Безумство. Сумасшествие на двоих. Дикая необузданная страсть, что не давала нам спокойно находиться друг без друга.

Мы срывали одежду. Смотрели друг другу в глаза. Стефан подхватил меня на руки. Я обвила его ногами, не желая отрываться ни на миг.

Мы целовались до боли в губах. Руки наши исследовали тела друг друга – с жадностью, с желанием вспомнить, запечатлеть, высечь искры, что готовы были взорваться фейерверком, способным достать до стратосферы.

Мы падали в кровать, как подкошенные. Раскрасневшиеся, дикие, раскованные. Я открывалась. Стефан ласкал. Руками, языком, восхитительно твёрдым членом.

Это было на грани безумия, остро, пряно, прекрасно. И немного по-другому, не так, как раньше. Я это чувствовала, а Нейман, кажется, понимал, осознавал, творил что-то такое, доводящее меня до исступления.

Он никогда не жадничал, всегда щедро дарил мне удовольствие, позволял испытывать оргазмы не раз и не два, даже до того, как дело доходило до самого слияния. Но не в этот раз.

Он доводил меня, когда вот-вот и… останавливался. Это заставляло метаться, кусать губы, тянуть его на себя, гореть.

Нейман чего-то добивался, а я никак не могла понять, что ему нужно. До тех пор, пока с губ моих не сорвались слова мольбы:

– Стефан, пожалуйста…

И тогда он взял меня. Вошёл медленно, продолжая мучить – сладко, до дрожи, до желания выгнуться, напрягаясь, чтобы быть ближе и желаннее.

– Моя, – ставил он точку, не спрашивая и не ожидая ответа. – Моя, – толкался двигался, доставая до сумасшедших глубин моей сути. Не членом. А этим своим властным: «Моя!».

– Твоя, – призналась, раскрываясь ещё больше. Доверчиво, открыто, самозабвенно. Обнажая не тело, что давно ему принадлежало, а душу, куда он поселился невольно, пробрался незаметно, чтобы оставить свой след.

– Моя, моя, моя! – бился он во мне и находил отклик.

Мы смотрели друг другу в глаза. Я задрожала. Меня наконец-то накрыло. Экстаз такой силы, что впору умереть, рассыпаться на крошечные частицы, превратиться в пыль, радугу, лунный свет.

Стефан задрожал в ответ. Впечатался в меня, вжался.

Это было впервые: он не предохранялся. Не прервался. Излился в меня.

А я провела ладонью по его заострившимся скулам, успокаивая, даря нежную ласку.

Больше я не страшилась.

Наверное, я бы хотела, чтобы у меня осталась его часть, его продолжение. Его копия, если повезёт. Маленький мальчик или крохотная девочка. Иногда можно, отдавая, брать и ничего не спрашивать.

Я обвила его бёдра ногами и прижала к себе покрепче. Пусть. Так очень правильно. Пусть он ещё немного побудет во мне. Ведь он тоже мой. Вот сейчас – точно. Мой Стефан. Мой Нейман. Мой единственный мужчина, что рисует узоры и умеет поддаваться безумным порывам, когда разум проигрывает эмоциям.

Глава 63

Мы лежали долго. Он во мне и на мне. Но я не чувствовала его тяжести. Может, мы лежали бы ещё дольше, но заплакал щенок. Малыш.

– Теперь он будет красть тебя у меня, – проворчал Стефан, целуя жадно в губы.

– Не жадничай, – спихнула я его с себя. Сделала это шутливо. Так, словно ничего сверхъестественного не произошло. А душа рвалась и пела от какой-то грустной нежности, когда хотелось Неймана погладить, взъерошить волосы и полюбоваться. Но я не стала этого делать. И так обнажилась до глубины, куда никого и никогда не пускала.

Я одевалась, а Стефан лежал в кровати. Смотрел на меня. На то, как я сюсюкаюсь со щенком.

– Скучала по мне? – напал он на меня сзади, прижал к себе и поцеловал в плечо. Я вспыхнула. Может, и хорошо, что он не видит моего лица.

– А ты?

Это защита. Возможность не отвечать.

– Я скучал, Ника, – шепчет он мне на ухо, и я покрываюсь мурашками. От его тёплого дыхания, от слов, что он говорит еле слышно, но я ведь их слышу. Я и не думала, что Стефан признается.

Пока мы дышали – со сбоями, прислушиваясь друг к другу, Санта сделал лужу.

– А вот и первые заботы, – спокойно сказал Нейман, и я рассмеялась. Как хорошо, что он не стал отмораживаться. И лужа на полу ничуть его не испугала. – И у нас проблема.

– Это не проблема, – не согласилась я. – Он маленький! – кинулась на защиту щенка, как тигрица.

– Я не об этом, – покачал Стефан головой. – Сантана.

Я не сразу поняла, что он о Чертяке говорит. Привыкла его этим именем называть.

– Чертяка умный и воспитанный кот. Надеюсь, они подружатся.

Я старалась говорить уверенно, но ничего подобного не чувствовала. Чертяка очень своеобразный кот. Вряд ли ему понравится конкурент на моё внимание. Но я упрямая. Надеялась, что удастся этих двоих подружить. Нейман тоже сомневался, но об этом скорее говорил его вид. Вслух свои сомнения он высказывать не спешил.

– Ну наконец-то, – сказала Мотя, как только мы выползли на свет божий. Я снова вспыхнула, представляя, как весь дом слышал, чем мы с Нейманом занимались с утра пораньше. Какой позор. Я даже не задумалась.

Но сгорать со стыда Стефан мне не позволил. Обнял и прижался губами к шее. Собственнически, не скрываясь.

– Где ты так долго пропадал, Стефан? – сверлила Мотя его взглядом. – Я уж думала, ты не приедешь, и нам придётся Новый год в одиночку встречать.

– Я вернулся, – просто сказал он. – Не ворчи. Нике сегодня девятнадцать. Я не мог пропустить этот день.

Мотя ахнула.

– И молчала, партизанка! – обиделась она на меня до слёз. – Как же так! Ни подарков, ни праздничного ужина – ни-че-го!

– Всё будет, – обнял её, успокаивая, Нейман. – И ужин, и праздник, и радость.

Мотя расплакалась. Прижала его к себе. Видимо, она не ожидала, что её названный сын когда-нибудь оживёт настолько, чтобы вот так проявлять чувства.

Это было какое-то трогательное единение. А у меня снова сухостью обожгло глаза. Я бы могла ещё потерпеть разлуку, только чтобы всё это испытать заново: и возвращение Стефана, и то, что случилось в моей комнате, и его тепло, что согрело Матильду.

Дом ожил. Здесь очень большие махровые и чуткие уши. Скоро о моём дне рождении знали все.

– Ты как магнит, Ника, – сказал Нейман, наблюдая, как бегает, суетясь, прислуга. – Ты притягиваешь, располагаешь к себе, ничего особенного для этого не делая.

И я вдруг поняла: я им нравлюсь. Всем этим горничным, кухарке, подсобным рабочим. Охране и водителям. Ну, Дан не в счёт, но я старалась о нём не думать. Лия тоже не в счёт, но её здесь больше нет.

Это безмерно меня удивило. Я всю жизнь сторонилась людей. Старалась косить под мальчика, чтобы не привлекать внимания мужчин, потому что знала: их ко мне тянет, я их чем-то привлекаю невольно. Но то, что я действую так и на женщин, даже не догадывалась. Что во мне есть нечто, за что можно любить, испытывать расположение симпатию.

Это была моя маленькая семья. То, чего у меня, считай, никогда не было толком. То, чего я не могла прочувствовать, понять, осознать до конца. А теперь… дом, люди, кот, собака… Мотя и Стефан. Так много всего, что хотелось петь, танцевать, кричать от избытка чувств, радоваться каждой улыбке, каждому доброму слову. И я всё это получала.

Может, поэтому так тревожно билось сердце в груди. Сердце хотело объять мир и понимало: наступит день, когда всё изменится. Сердце так привыкло быть осторожным, что не верило в то, что хрупкое равновесие продлится долго.

Это был самый счастливый Новый год в моей жизни. Даже прошлое меркло, теряло краски. В те напоённые теплом дни я осознала, что прошлым жить нельзя. Нужно отпускать тех, кто ушёл безвозвратно и позволить себе окунуться в то хорошее, что тянулось ко мне и ждало, хотело, чтобы я наконец-то успокоилась, умиротворилась и перелистнула старые страницы.

Вовсе не нужно ничего вычёркивать и переписывать. Достаточно помнить. Тогда будут силы открывать окна, что несут добро и свет, радость и счастье.

Мы снова украшали дом – добрались и до второго этажа. Я вдруг решила: там больше не будет мрачного средневековья. Настало время Просвещения и Света.

Я мирила Чертяку и Санту. Кот шипел, как настоящее исчадие ада. Санта оказался забавным добряком, храбрым и доверчивым пёсиком. Он Чертяку не боялся. Лез к нему, виляя хвостом. Чертяка не сдавался – показывал клыки, топорщил усы и шерсть, но с каждым днём я видела: его сопротивление тает. Бить малыша он не смел. На чёрного засранца кто только не орал страшным голосом, чтобы не смел когти на малыша выпускать.

– Это была плохая идея, – философски замечал Стефан, но я не раз слышала, как он ругает кота. У Неймана это получалось мастерски: грозный голос, холодные интонации. Будь на месте Чертяки человек, уже бы ползал на заднице и мечтал сделать что угодно, лишь бы больше Нейману под руку не попадать.

Мотя хихикала, прикрывая рот ладошкой. Качала головой и закатывала глаза. Она светилась и будто сбросила десяток лет – не меньше. Преобразилась неимоверно.

– Ещё бы внуков дождаться, – кидала она на меня пронзительные взгляды, а я прятала глаза.

Когда меня никто не видел, я украдкой прижимала ладони к животу. Может, дождётся. Очень скоро. Мы со Стефаном совсем с катушек слетели. Жили одним днём. Он не предохранялся, а я так и вовсе никогда этого не делала. Всё собиралась сходить в клинику, но так и не дошла. Стыдилась и боялась. Да и «осадное» положение играло не мне на руку. Явиться к гинекологу в сопровождении охраны я не могла. Это было выше запасов моей смелости.

Стефан ничего не говорил. Но я помнила: он очень внимательный, и если поступает так, значит точно знает, что делает. «Потерял голову от страсти и обо всём забыл» – это не о Неймане.

Может, поэтому в душе моей родилась надежда: он хочет того же, что и я. Иначе всё было бы, как и прежде.

Это был ещё один уровень наших отношений. Ещё один шаг навстречу друг другу. И я больше не задумывалась. Просто шагала. Просто жила тем, что у меня было на тот миг, на тот короткий отрезок отпущенного нам времени.

Глава 64

– Чего ты хочешь больше всего? – спросил меня Стефан тем вечером.

Он изменился. Оставаясь всё тем же властным, не всегда понятным, нередко неуживчивым типом, Нейман умел удивлять.

На Новый год он подарил мне машину. Подарок по-взрослому. Сказать, что я онемела, – ничего не сказать.

– Хватит уже протирать пассажирские сиденья, – ухмыльнулся он, глядя на моё изваяние. – Пора осваивать столичные трассы.

Я бы хотела завизжать и на шее у него повиснуть, но сдержалась. По привычке, наверное.

– Санта всё равно дороже, – сказала я, переводя дух.

– Можешь «спасибо» не говорить, Ника, – прятал Нейман улыбку. – Достаточно поцеловать. Только правильно поцеловать.

Он подшучивал. У него даже чувство юмора было, как оказалось. Своеобразное, но всё же.

И я его поцеловала. В губы. Развратно, как только смогла. Он не упустил своего шанса углубить поцелуй и пройтись руками по моему телу, сжать крепко ягодицы. Стефан вообще часто делал то, чего хотел. Именно здесь, в этом доме. Будто пробудился внезапно, как Спящая Красавица. И пусть это звучит смешно. Он будто наизнанку шитый. Всё у него нестандартно. Может, поэтому без конца сбивал с толку и не давал скучать.

– Так чего же ты хочешь? – переспросил он, понимая, что я зависла, погрузившись в собственные мысли.

Мы валялись на огромной кровати, на втором этаже. Тут теперь уютно. Ну, почти. Я немного поработала дизайнером и кое-что изменила, не спрашивая у Неймана разрешения. А он и глазом не моргнул.

Каждое утро я убегала, чтобы рисовать. Не на бумаге, как раньше, а на ровных стенах его владений. Именно здесь, где холодно и безлико. Я мечтала это изменить.

Всё получилось само собой. В меня вселилось такое вдохновение, что я бы торчала здесь сутками, но пыталась не увлекаться чересчур, потому что дом, люди, животные, Мотя и Стефан тоже нуждались в моём внимании. И эти новые чувства радовали, доставляли необычайное удовольствие.

Составлять меню. Заказывать новое постельное бельё. Спорить с Мотей, что никак не хотела обновлять гардероб. Журить горничную, что случайно испортила костюм Стефана. Воевать с Чертякой и носиться с Сантой наперегонки. Правда, это больше походило на поддавки, потому что маленькие лапки не поспевали, но столько энтузиазма светилось в глазах-пуговицах, что мы просто играли. В доме звучал мой смех и звонкий лай щенка.

– Ты не обидишься? – покосилась я на Неймана. – Точнее, даже не так. Дай слово, что сразу не скажешь «нет».

– Нет, – тут же отреагировал он с невозмутимым выражением лица, и я ударила его в плечо.

Кто бы сказал, что я буду дурачиться с Нейманом, легендой бизнеса, бывшим моим врагом, не поверила бы. Но жизнь умеет удивлять.

– Я бы хотела, чтобы мы поехали куда-нибудь в место попроще. Не элитные рестораны и клубы, а… что-то такое… обычное. Куда ходят студенты. Где многом музыки и пахнет по?том, смешанным с парфюмом. Я хочу потеряться в толпе. Ну, хоть ненадолго.

Стефан не замыкается, нет, но становится непроницаемым. Не понять, что он думает.

– Это плохая идея, да? – вздыхаю я тяжело, понимая, что спорить бесполезно.

– Ты представляешь, как я буду там смотреться? – спрашивает он, и я подскакиваю, чтобы его всё же убедить.

– Нормально ты там будешь смотреться! Конечно, если попрёшься в костюме и галстуке, думаю, меня оттеснит толпа девиц, что захотят срочно тебя охмурить. Но если надеть джинсы, пуловер – есть шанс, что никто на тебя внимания не обратит.

– Вот значит о чём мечтает Ника Зингер: чтобы я надел лохмотья и ни одна девушка на меня не глянула.

Он говорит это своим фирменным тоном обмороженного насквозь динозавра, но в глазах его, прикрытых ресницами, я вижу искры смеха.

– Конечно, – стараюсь говорить очень серьёзно, – об этом мечтает каждая нормальная девушка.

– Вряд ли все девушки мечтают обо мне, – специально искажает он смысл моих слов. – Но я даже задумался. Может, это и правда. А я, дурак, не в курсе.

Я снова на него кидаюсь, но он легко ловит меня и целует. Жадный поцелуй, собственнический. Но мне так нравится… Любое его движение, поворот головы, вот эти властные ноты превосходства и доминирования.

Сильный, очень сильный. Рядом с ним чувствуешь себя совсем маленькой и ничтожной, но одновременно – желанной и достойной нежности, что всё равно прорывается в его действиях.

Каким бы жёстким он ни был, как бы неистово мы не трахались, он никогда не делает больно. У него радар на меня. Точно знает, как нравится, как можно усилить удовольствие, как довести до экстаза, неистовости, до потери контроля, когда я готова шептать, что принадлежу ему. Что он единственный. Что он мой. Об этом я тоже не забываю напоминать.

Потому что если со мной и так всё понятно, то с ним… не понятно ничего. Я не знаю, о чём он думает. Не представляю, какие мысли крутятся в его голове. Что для него значу я – тоже не в курсе. И спрашивать боюсь. Слишком много между нами недоговорённых тайн прошлого. И пока не понятно, какую роль играю в его жизни.

Я бы хотела обмануться. Но помню, что у меня – какая-то особая роль. Не могу об этом забыть. Нужно быть смелее, сильнее. Разрубить узел, поставить точки над «і», но я лишь туже его затягиваю. Потом. Когда-нибудь потом. А может, повезёт – и никогда. Мечтать об этом было болезненно-сладко.

– Ладно, Ника, – отрывается от меня Стефан. – Подумай, куда мы отправимся. Учти: ты за рулём, поэтому не пьёшь. Пить и веселиться буду я. Раз уж выпадает мне такая сумасшедшая возможность побыть инкогнито и просто парнем из толпы. Мужиком, точнее, на студента точно не тяну, но я согласен. На какое сумасшествие ради тебя не пойдёшь?

Сердце в груди сжимается. От его слов, взгляда, готовности сделать для меня нечто из ряда вон. Ведь он же хочет?..

Выбирать одежду Стефану не приходится. Он с этим прекрасно и без меня справляется. А я в это время ищу по интернету, куда податься.

– Надеюсь, ты уже определилась, – чувствую, как его дыхание путается в моих волосах. Он их обожает. Может часами просеивать сквозь пальцы. Что он видит в те мгновения? О чём думает? Я так ни разу его и не спросила.

– Мне понравилось четыре заведения, и я пока не могу определиться.

– Значит, поедем во все четыре, определимся на месте, – забирает он из моих рук ноутбук. – Одевайся, время уходит. Ночь не такая длинная, как тебе кажется. И сегодня я вовсе не против, чтобы ты надела джинсы.

– Обойдёшься! – фыркаю я, ныряя в шкаф. – Короткая юбка! – достаю торжественно то, в чём собираюсь щеголять. Глаза у Неймана опасно сверкают из-под ресниц, ноздри вздрагивают.

– Я понял, – выдаёт он, – твои разговоры о девицах – отвлекающий маневр. В это время ты будешь вокруг себя собирать толпы поклонников. Они, безусловно, падут к твоим ногам. Не без помощи.

– Трудно быть богом, – улыбаюсь я Стефану и целую в щёку.

– Ладно, разберёмся, – разглядывает он с интересом мои ноги. – Шали, пока я добрый. Такое помешательство случается редко.

Я быстренько одеваюсь, пока Нейман не передумал, расчёсываю волосы, подкрашиваю ресницы и губы. В очень ускоренном темпе, предвкушая драйв.

Это было судьбоносное решение, но в тот миг я об этом не знала, а поэтому мы с Нейманом мчались в ночь. Навстречу приключениям. И Судьбе, что ждала нас за углом. Образно говоря.

Глава 65

Первый клуб не понравился мне – слишком шумно и многолюдно. Всё в каком-то пьяном угаре. Там мы пробыли недолго. Второй клуб не понравился Нейману.

– Надо было всё же на джинсах настоять, – выдал он, утаскивая меня из «вертепа разврата», где кто-то слишком пристально посмел пялиться на мои ноги. Это было и смешно, и забавно одновременно. Кажется, он ревновал.

Я вообще подозревала, что Нейман – мужчина слишком больших страстей, тщательно скрытых от всех. Раньше бы я не подумала о нём такого, но наблюдения за его поведением давали все основания думать, что в тихом омуте не зря черти водятся, как заметил мудрый народ.

Я легко ему подчинилась. Какая разница, где отдыхать? Может, он и прав: не нужно привлекать слишком много внимания, хоть в этих местах вряд ли кто-то из посетителей знал Неймана в лицо.

В третьем клубе мы задержались надолго. Место, что называется, поприличнее. Хорошая музыка, отличное обслуживание, и никто особо не зацикливался ни на нём, ни на мне. Правда, в этот раз он не позволял мне отойти от себя ни на шаг. Может, это как раз и сыграло решающую роль.

Мы бы там, наверное, остались до утра – так нам пришлось по душе всё, что происходило, а точнее, что не происходило ничего такого, что бы вызвало дискомфорт. Но у Неймана были свои соображения.

Да, он действительно пил. Я никогда его не видела ни пьющим, ни пьяным. Он даже за ужином не позволял себе пить вино или другие горячительные напитки.

В клубе №3 он всё же заказал виски и потягивал напиток. При этом внешне не менялся нисколько. Правда, с такой дозы и кролик, вероятно, с лап не упадёт, но всё же. Меня всё подмывало узнать: он становится раскованнее? Ведёт себя по-другому? Пока не определить.

– Ну что, поедем в четвёртый клуб? – сказал он, когда веселье чуть пошло на убыль. – Чтобы не было мучительно больно: ты его выбирала, а мы туда не попали.

Уходить не хотелось, но Нейман настаивал. Поднялся решительно и за руку на выход меня потащил. Спорить с ним, когда он такой целеустремлённый, бесполезно. Лучше делать, что он скажет.

Там, куда мы попали, было чуть лучше, чем в первом клубе и, немного поколебавшись, Стефан всё же решил ненадолго остаться.

– Сойдёт, – изрёк он. – Зато ты не упрекнёшь меня, что я деспот и изувер, не дал тебе поймать адреналин, как следует. Но от меня ни на шаг!

Последние слова произнёс сурово и недобро мазнул взглядом по парню, что имел неосторожность на меня заглядеться.

Я не возражала – потянула его танцевать. Нейман, на удивление, очень хорошо двигался. Но, наверное, они ничего плохо не делал – всё у него получалось, как надо, даже если его в чём-то даже заподозрить было нельзя.

В какой-то момент я поняла: Стефан не здесь. Что-то поглотило его внимание настолько, что он даже остановился. Смотрел в одну точку. Миг – и он рванул через весь зал к намеченной цели, бросив меня одну посреди танцпола.

Это выбило меня из колеи. Настолько, что я растерялась. Он никогда так не делал. Особенно после его предупреждений и взглядов. Поэтому, не долго думая, помчалась за ним, как верная собачка за хозяином.

Поначалу – по инерции. А чуть позже – из любопытства: что же его с места сорвало? Что в этот момент вдруг стало ему важнее, чем я?..

Людей было много. Я потеряла Неймана в толпе. Почти. Благо, он высокий. Только это помогло мне не свернуть с намеченного пути.

Чьи-то руки тянулись ко мне. Пришлось даже отбиваться. Кто-то загораживал мне обзор, но я, словно одержимая, протискивалась, выворачивалась, скользила в ту сторону, куда устремился Стефан.

Тревога ломила виски. До боли. Во рту стало сухо. Не знаю, чего я так испугалась. Может, это был и не испуг вовсе, но инстинктивно я понимала: что-то случилось или вот-вот произойдёт. В месте, с которым нас ничто не связывало.

Я вылетела из толпы танцующих, как пробка. Не знаю, как я выглядела, но сердце уже грохотало так, что заглушало звуки.

Глазами отыскала Неймана. Он уже приближался к барной стойке. И тогда сердце остановилось. Он шёл к девушке – я это точно знала. Тёмные волосы плащом лежат по плечам и спине, скрывая одежду.

Я вижу её руку – приковывает взгляд: длинные пальцы с колечками, узкое запястье, где болтается несколько браслетов, тёмно-красные острые ногти.

Больше я ничего не успеваю увидеть – Нейман хватает эту тонкую изящную руку, девушка поворачивается ко мне в профиль, видимо, чтобы дать отпор. Она не похожа на нежный цветок. Даже в том, как она сидит, чувствуется уверенность. Такая, если не даст сдачи, то обязательно исцарапает или покусает, ударит коленом в пах и разобьёт бутылку об голову нахала не задумываясь.

Не знаю, почему я так думаю. Чувствую, наверное. И так бы она повела с любым. С кем угодно, кроме Неймана.

На него она смотрит задиристо, видимо, собираясь отбрить, а потом застывает. Узнала. В этот миг бомба бы у меня перед носом разорвалась – не поняла бы, не почувствовала бы. Мир остановился, звуки исчезли. Я видела только их – незнакомую девушку и Неймана.

В груди растекался яд, что, отравляя, вызывал боль.

Кто она? Что их связывает? И ведь я знала, знала, что однажды нет-нет да всплывут те, кто с ним был когда-то. Но знать и увидеть воочию – совершенно разные вещи.

Кажется, я уже готова была позорно сбежать, уехать, бросив его здесь, когда увидела, что девушка вырывается из мёртвой хватки Неймана.

– Пусти, Стефан! – шипит она разъярённо. – Какого чёрта ты здесь забыл?

Нейман не говорит ни слова. На лице – непробиваемая маска, но по холодку, пробежавшему по позвоночнику, я понимаю: он в ярости. В такой, что лучше сейчас его не трогать. Эта ослепительно ледяная ярость и в подмётки не годится той, когда он злился на меня из-за Индиго.

Он тянет упирающуюся девушку за собой. В какой-то момент она перестаёт сопротивляться. Танкеру по имени «Нейман» невозможно противиться. Бежит вслед, переставляя ногами, как нашкодивший щенок, которого несут брезгливо за шкирку.

– За мной! – кивает он на выход. Взгляд у него пустой и чёрный, хоть он и смотрит на меня. И я отправляюсь за этой парочкой вслед, ломая голову, что всё это значит.

Внутри меня ломается лёд, вырывается наружу обжигающая лава. Я стискиваю до боли зубы. Мне важно сейчас не сорваться, не наговорить ничего.

Я ведь и не ожидала ничего особенного. Его прошлое всё равно будет преследовать меня, идти по пятам. И какая разница, где я с ним столкнулась? Эта девушка или другая… Сказки имеют свойство заканчиваться. И не у каждой сказки – счастливый конец. У моей его точно не будет.

Я сажусь за руль авто. Нейман с девицей устраиваются на заднем сиденье. Это задевает меня. Кто она для него, что он даже на миг не хочет её оставить? Ведь не выскочит же она на ходу?

Когда мы выруливаем со стоянки, он немного расслабляется – я наблюдаю за Нейманом искоса. Мне бы на дорогу смотреть… Я ещё не очень уверенный водитель.

Не буду. Не буду ничего спрашивать. Не хочу задавать вопросы. Мне нужно вести машину, сосредоточиться. Но Нейман заговаривает первым.

– Познакомься, Ника, – звучит в салоне авто его уверенный холодный голос. – Это Дана.

Пауза. Тишина. Я слышу, как сопит девчонка. Теперь я вижу – молодая совсем. Где-то моего возраста, а может, и меньше. Мне ничего не говорит это имя, и тогда Нейман поясняет:

– Это Дана, Ника. Погибшая безвременно внучка Тильды.

Глава 66

Тормозила я резко. Так, что тряхнуло всех. Хорошо хоть водитель я слабый и не гнала на высокой скорости.

Я слышу, как чертыхается Нейман.

– Как погибшая?! – визжит девчонка. Хочется тряхнуть головой, чтобы вывинтить оттуда её голос.

– Ника? – приводит меня в чувство знакомый твёрдый голос.

Я прикрыла глаза. Руки у меня тряслись. Да и вся я тоже. От испуга, что могла всех угробить.

– Стефан, ты бы мог в следующий раз предупреждать? Или как-то готовить к сенсационным заявлениям? И не тогда, когда я за рулём?

Слова вылетали из меня с бешеной скоростью. Я не могла остановиться.

– Попробуешь удрать или ещё какую гадость выкинуть – найду и закопаю! – это он на притихшую Дану рычит. Та сидит, глаза на пол-лица, губы трясутся.

Она и впрямь на меня похожа, – думаю отстранённо. И пока я вязну в своих мыслях, Стефан усаживается рядом.

– Поехали, поехали уже скорее! – командует он. – Или нет, давай местами поменяемся.

Я прихожу в себя и вцепляюсь в руль мёртвой хваткой.

– Ты пил! – осмеливаюсь возражать. – Всё нормально. Я смогу.

Я и правда смогла. Не так уж и страшно. Это от неожиданности больше. Надо же. Та самая девочка, что чем-то похожа на меня. Я кошусь, пытаясь её разглядеть получше.

– На дорогу смотри! – одёргивает меня Нейман. Следит, как коршун.

– Что делать будем? – спрашиваю, уже не отвлекаясь. – Хорошо, что ночь. А что будет утром?

– Не знаю, – он почти успокоился. Внешне. Но его терзают те же сомнения, что и меня.

– Мотя, конечно, крепкая, но не настолько же, – продолжаю беспокоиться. – К такому разве подготовишь?

– Я и не думала умирать, эй, вы! – вопит с заднего сиденья девчонка. – Ну что за фигня, Стефан! Прекратите разговаривать так, будто меня нет. Ваще, что ли? С какого перепугу я вдруг безвременно почила? Что за фак?

– С того, дорогая, что ты купила билет на самолёт, который взял и развалился над океаном, – у Неймана опасно низкий голос. Я бы не хотела, чтобы со мной он так разговаривал. – И номер твой не отвечает почему-то. Ты даже не позвонила за это время ни разу. Но тебя ведь чувства и страдания других людей не интересуют, правда?

– Да не села я в тот самолёт! – визжит Дана, оправдываясь. – У меня тогда вообще дерьмовый день был. Телефон под машину попал – осталась без средства связи, обокрали меня, понимаешь?

– Да-да, у тебя всегда есть чем оправдаться, девочка-катастрофа. Тебе бы глаза вылупить и бежать куда подальше. А то, что ты у неё одна осталась, не думаешь. Впрочем, думать тебе нечем – все в курсе. Красивой голове мозги не нужны.

Злой и язвительный Нейман – тоже в диковинку. Поэтому я молчу. Мне лучше машину вести и на дорогу смотреть. А может, это его таким пять капель алкоголя делают? Выдержка ему изменила – бесспорно. Но, наверное, кто угодно бы с катушек слетел при таких-то событиях.

А может, всё дело в другом? – вдруг снова накрывает меня. Я смотрю на дорогу, а в голове крутятся ненужные мысли. Всё, что он рассказал мне ранее.

Матильда ему не родственница. И старший сын, отец Даны, – не Нейман. У Моти был другой муж. А значит Дана Стефану никто. Ну, то есть не родная кровь. И… может, этим всё объясняется? Что-то было между ними? Молодая, красивая, дерзкая.

Длинные волосы. Почти как у меня. Может, не зря Нейман так любит ими любоваться? Ведь у всего есть причины, правда? Почему Дана не может быть той самой причиной? Девушкой, которая для него слишком много значила, а теперь и значит?..

Мысли разъедали меня, не давали покоя, но я точно знала: ни о чём подобном спрашивать не стану. Не хватало ему ещё знать, как сильно он влез мне в душу. Хватит с меня Лии. Вполне достаточно, чтобы больше не повторять подобных ошибок. Есть ещё одна причина: Дана не Лия. Дана – часть его семьи. А семью Нейман ценит. Точнее, то, что осталось от неё.

В дом мы входили, как воры. Нейман ещё в машине проинструктировал Дану, как ей следует себя вести. Девчонка не возражала. Всхлипывала только жалостливо почти всю дорогу.

Он затащил её в мою комнату. Точнее, бывшую мою комнату.

– До утра останешься здесь. И попробуй только нос высунуть.

Он уже вовсю раздавал команды, больше похожие на угрозы. Замораживал так, что как Дана инеем не покрылась – не понятно. Чудом, видимо.

– Я сам за тобой приду, когда Матильда будет готова тебя увидеть. А всё остальное – потом. Прими душ и спать. Вещи – в шкафу. Думаю, там достаточно всего, на любой вкус. Ника всё равно большую часть из них так и не надевала.

Впервые за весь вечер Дана оживает, смотрит на меня с интересом.

Конечно же, я тоже тут. Не смогла заставить себя уйти. Это не любопытство. Наверное, возможность держать руку на пульсе. А заодно не оставлять Неймана наедине с девушкой.

Нет, я не ревную. Наверное. Сложно разобраться, что я на самом деле чувствую. Мне кажется, я больше переживаю, что Мотя перестанет меня любить. У неё теперь внучка есть. Та самая, из-за которой она не хотела жить.

– Стеф, а ты что, женился? – выдаёт она. От её испуга, слёз и следа не осталось. Сейчас она живая, любопытная девчонка, что уже успела забыть о переполохе, который устроила. Дана рассматривает меня пристально, по-другому. Наверное, ищет то, что заставило Стефана «жениться». Девчонка хмурит брови и сжимает губы. Видимо, ей что-то не нравится. Я не отвожу взгляд. Я не робкая, и уж с насупившимися девочками-однолетками справлюсь легко.

Пока она меня разглядывает, я вдруг понимаю, что Нейман молчит, не отвечает на вопрос. Поэтому я перевожу взгляд на него.

Он стоит, заложив пальцы в шлейки джинсов. Ему идёт этот образ. А я даже представить его таким не могла. Только костюмы да рубашки. Или домашняя одежда. И вдруг – молодёжный стиль. Он его преображает и делает моложе. Правда, когда от него снова веет Арктикой, и одежда не помогает.

Дана тоже оборачивается на Стефана. Ждёт ответа.

– Почти, – цедит он сквозь зубы и повторяет: – В душ и спать, Дана. Ника, пойдём.

Он кивает на дверь. Я выхожу первой, но успеваю заметить, как снова вспыхивают Данкины глаза. Она бы не отказалась от подробностей.

Я поднимаюсь на второй этаж и вдруг понимаю: я бы тоже хотела знать, что значит это выдавленное сквозь стиснутые зубы «почти».

Глава 67

Дана, конечно же, всё испортила. Мышь из неё получилась отвратительная: сидеть тихо не её конёк. Как потом оказалось, сидеть на месте – тоже. Но она честно старалась нос из комнаты не высовывать.

Мы не учли одного: Мотина комната находилась по соседству.

Да, загородный дом – это не коробка в столице с тонкими стенами, где слышен каждый чих или кашель соседа, но и абсолютной звукоизоляции здесь тоже не было.

Дана, как оказалось, любила петь по утрам. Включала телефон, делала зарядку и подвывала громко, немного фальшивя и срываясь на высоких нотах.

Мы не успели буквально на минуту. По лестнице вниз нас гнал воистину страшный звук.

Мотя не падала в обморок, не хваталась за сердце. Она ревела, как раненый динозавр – громко, отчаянно, с болью, на низких обертонах.

Стояла перед распахнутой двери и выла, как оборотень.

– Ба, ну ты чего, ну ты чего, ба! – растерянно причитала Дана. – Да живая я, в натуре, блин нафиг! А потом заплакала. Получалось у неё красиво: глаза наполнялись слезами, а затем слезинки катились по щекам крупными каплями. Она напоминала куклу – изящную, но гибкую. Волосы растрёпаны, под подмышками – тёмные пятна пота. Её не портила ни футболка не по размеру, ни спортивные штаны, что висели мешком. Где она их только откопала. Видимо, из своего рюкзачка – это точно были не мои вещи.

Шаг – и Мотя прижала её к груди. Зашлась в сухих рыданиях.

– Дана моя, Дана, – шептала она и гладила девчонку по спутанным волосам.

Я невольно попятилась. Крепкая рука Неймана меня удержала.

– Тильда, – позвал он старуху.

Та обернулась на его голос. Дану из рук не выпустила.

– Это лучшее, что случилось со мной за всю жизнь, – сказала она хрипло. – И я точно знаю, что это ты её нашёл, Стефан. Не иначе, само провидение свело нас однажды. Может быть, как раз для этого самого случая. Теперь я могу спокойно помирать. С пониманием, что после меня остаётся след.

– Не надо помирать, – погладила её по морщинистой щеке Дана. – Надо жить. Иначе кто меня защитит от злого Стефа?

И тогда Матильда рассмеялась. Каркала, как ворона. Очень довольная жизнью птица. А я снова подумала: сегодня я немножечко потеряла. Но это не страшно, пусть. Ведь любовь предполагает и самоотречение, а не эгоизм, умение радоваться за человека, который тебе стал бесконечно дорог.

Так наша компания пополнилась ещё на одного человека.

Дана оказалась очень любознательной и непоседливой девицей. На месте ей не сиделось.

– Шило в заднице, – холодно награждал её почётным званием Нейман, но я видела: он больше не сердится. То, что временами мелькало в его глазах, можно было трактовать, как любовь, нежность, заботу, прощение. Всё вместе, неделимо. Я всё это чувствовала в нём по отношению к Данке.

Теперь за столом у нас было весело. Дана вечно двигалась, танцевала, напевала. Из ушей у неё постоянно торчали наушники, с телефоном она не расставалась. Вечно показывала какие-то смешные видосы, анекдоты, мемы, дурацкие статусы для соцсетей.

Она любила фотографироваться. Вела страничку в Инстаграм, имела сотню друзей и бесконечно с кем-то созванивалась, разговаривала, возмущалась, ругалась.

Скорее, это были хорошие или не очень знакомые. Резковатая, временами угловатая, ещё не до конца оформившаяся. Но даже предвзятый взгляд мог уловить в ней много прекрасных штрихов. Она обещала стать если не красавицей, то обольстительно шикарной девушкой.

– Сколько ей? – спросила я Стефана, как только мы остались наедине, оставив Дану под крылом у Моти, которая никак не хотела отпускать внучку от себя – никак не могла налюбоваться, надышаться.

– Восемнадцать стукнуло в ноябре. Ребёнок. У неё развитие словно отстаёт, будто застряла где-то лет в пятнадцать и никак оттуда не выберется. С той поры как взбесилась. Эти побеги из дома. Желание бродить по белу свету. Пропадать надолго. Не звонить. Она не из вредности так делает. Просто не задумывается, что кто-то может за неё переживать.

Дане восемнадцать – ребёнок. Мне девятнадцать, а я по сравнению с ней чувствовала себя многоопытной женщиной. Может, потому что рано пришлось повзрослеть. А может, потому что характерами мы отличались.

– Ты на меня похожа! – заявила она за первым совместным обедом.

Какое-то смутное сходство улавливалось. В фигурах, длинных волосах, овале лица. Но стоило Дане скорчить рожицу, как вся похожесть разрушалась, разбивалась на осколки.

Стефан оставшиеся дни, что мы провели за городом, о чём-то напряжённо думал. Мыслями своими не делился, а я не лезла к нему с расспросами. Не хотела разрушить хрупкое равновесие.

Постоянно внутри билась мысль: не нужно. Лучше недомолвки, чем выход из уравновешенных весов. Всё казалось: сделаю неосторожное движение – качнутся чаши и случится что-то плохое или непредвиденное. А мне хотелось хоть ненадолго продлить состояние, когда вроде бы между нами всё хорошо.

– Ломаю голову, что с ней делать, – признался он однажды ночью. – Её нужно чем-то занять. Оставлять здесь нельзя: она же весь дом на уши поставит, заскучает и обязательно выкинет какое-нибудь коленце. А то и сбежит – концов потом не найдём. На всякий случай, я к ней ребят приставил, чтобы следили в оба глаза и, если что, не упустили из виду.

– Давай заберём с собой, – предложила скрепя сердце.

С Даной мы подружками не стали. Может, потому что я осознанно не шла на близкий контакт, хоть девчонка и делала попытки меня очаровать и сойтись на короткой ноге.

Моя природная осторожность и стиль жизни одиночки шли не на пользу. К тому же, я всё равно пристально вглядывалась в Дану, искала расположение к Нейману. Её к нему. Его к ней. И до сих пор не могла понять, связывало ли их что-то глубже, чем просто семейные узы.

– Это тоже не выход. Дана не будет сидеть в четырёх стенах.

Я почувствовала, как царапина прошлась по сердцу. Я сидела в золотой клетке, и Неймана не особо это волновало.

Впрочем, я несправедлива, – тут же одёрнула себя. Он, как мог, тоже искал мне занятия: вождение, рисование, набеги на магазины. На большее, возможно, у него не хватало ни времени, ни фантазии. А может, дело ещё было в том, что угроза, висящая над ним, никак не хотела рассасываться. А всё, что касалось Неймана, невольно цепляло и меня как человека, который находится к нему слишком близко.

Нам пора было возвращаться – это я тоже понимала. Сказка заканчивается. Небольшой отпуск, который он себе позволил, подходит к концу. А может, он его и позволить себе не мог, но между работой, бизнесом, неурядицами выбрал возможность провести несколько дней в доме, где всем нам было хорошо.

Глава 68

– Ты же разрешишь забрать Санту? – попросила тихо, понимая, что хоть и не сказал он, что скоро уедем, время сделало скачок и стремительно ускорилось.

– Да. Он твой. Щенок должен знать хозяина. Поэтому будем разбираться на месте, как нам жить всем вместе дальше.

Вместе. Значит, Дана уедет с нами.

Квартира у Неймана огромная, там места хватит. Но я бы предпочитала не находиться на одной территории с другой девушкой. Это выше меня, наверное. Я не умею быть святой и великодушной. Всё время приглядываться, прислушиваться, мучиться неопределённостью и медленно отравлять саму себя собственными опустошающими мыслями.

Нет, я ничего такого не заметила между Нейманом и Даной. Они вели себя, словно брат и сестра. Дядя и племянница, наверное, будет точнее, если, закрыв глаза на неродство, идти по иерархии семейных отношений.

Но Дана могла не догадываться. По Нейману, как всегда, сложно что-то прочесть. А я с каким-то непонятным садизмом без конца прокручивала в голове нашу встречу в подъезде. То, как он коснулся моих волос. Как просеял их сквозь пальцы. Как коротко выдохнул. Уже тогда это для него что-то значило. Может, именно поэтому он привёз меня в дом.

От этих мыслей можно было сойти с ума, но я не сходила. Оставалась внешне такой же, как и всегда, а внутреннюю бурю наружу не выпускала. Не зря говорят: с кем поведёшься… А я много чего нахваталась от Неймана – вольно или невольно. Его бешеная харизма отрабатывала свой хлеб с лихвой. Да у него и было чему поучиться на самом деле.

– Ника, – его рука находит мою и сжимает. От этого простого жеста у меня обмирает всё внутри. – Вместе – это ты, я и собака.

Мне становится жарко. Как хорошо, что в комнате темно, и Стефан не видит моего лица. Иногда я верю, что он умеет читать мои мысли – слишком часто попадает в такт тому, о чём я думаю.

– С Даной я что-нибудь придумаю, но день-два придётся её потерпеть.

Стыдно, но я чувствую облегчение. Будто тяжёлый мешок с плеч сбросил. Вслух я не оправдываюсь, кладу голову Стефану на плечо.

Он тоже больше ничего не говорит, только гладит меня по голове, просеивая сквозь пальцы волосы.

Что для него это значит? Кого из нас он в этот миг видит?.. Но лучше этого не знать наверняка. Так остаётся ещё шанс, что он думает обо мне, видит меня, что я хоть немного что-то значу для него.

Миг – и всё меняется. Движения его становятся из успокаивающих в томительно нежными и одновременно властно-собственническими.

Кажется, я никогда к этому не привыкну.

Словно в первый раз. А всё, что было до этого, – не в счёт. Теряется, блекнет под натиском ощущений, что затапливают меня здесь и сейчас.

Наверное, я дышу им. Подчиняюсь каждому его движению. Всё у нас получается слаженно, будто мы две идеально подходящих друг другу детали.

Входим друг в друга без промедления. Ни притираться нам нет нужды, ни сглаживать шероховатости.

Мы одно большое сердце, что бьётся в унисон нашему дыханию.

В такие моменты уходит куда-то очень далеко-далеко наше прошлое и тайны, проблемы и переживания. Он – мой. Я – его. А всё остальное – неясный фон, о котором можно на время забыть.

* * *

– Ну наконец-то! – крутится юлой на заднем сиденье Дана. Мы с ней там вдвоём обитаем, но мне порой кажется, что я еле-еле на краешке примостилась, а всё остальное пространство заняла она. – Вырвались, блин! Это же не дом, а склеп! Ни потусить, ни развлечься! Что за жизнь, я вас спрашиваю?

Нейман сидит впереди. За рулём – водитель. Сзади – две машины следуют за нами. Охрана. К этому всё равно нельзя привыкнуть.

– Если ты думаешь, что снова ринешься во все тяжкие, то ошибаешься.

Он умеет с небес на землю. Я вижу, как скисает Дана. Она даже подпрыгивать и суетиться перестаёт.

– Только не говори, что ты меня запрёшь за семью замками!

– Не говорю, – соглашается он. Ровный голос, эмоций не прочитать. Поэтому Данка тут же делает боевую стойку. Ей жизненно необходимо понимать, что её ждёт. – Но о разгульном образе жизни забудь.

– Я так и думала, – ещё больше сникает она. У неё даже волосы тускнеют. Я понимаю, что это всего лишь игра света, но ничего поделать с собой не могу: я вижу её поникшей, как растение, что прибило морозом, и мне её искренне жаль. – Это одно и то же, Стефан! Ты же знаешь: жить по расписанию, ходить по шнурку – не моё! Я всё равно убегу! Так и знай!

– У тебя, по сути, нет выбора, – голос у Неймана становится душевнее, но я в его доброту не верю. Жду подвоха. И он не задержался, прилетел тут же: – Если хочешь жить, конечно. Если ты всё же стремишься перейти в категорию безвременно почивших – самое время сбежать, бегать по клубам и нарваться на смерть.

Он говорит это жутко. Так, что у меня мороз по коже прошёл. В голосе его нет угрозы. И даже привычной холодной безэмоциональности нет. Он просто… мягко рассказывает, что случится, если Дана посмеет ослушаться.

Вначале в салоне висит тишина. Только шум мотора её нарушает.

???????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????– Стеф, у тебя всегда были дурацкие шуточки. И юмор у тебя не смешной. Скажи, что ты пошутил, и я, так и быть, тебя прощу и забуду всё, что ты сейчас наговорил.

– Я не шучу, Дана. Все, кто рядом со мной, сейчас рискуют. Все, кто мне близок, в опасности. О себе я сейчас не говорю, потому что точно знаю, на что иду. Вы моё уязвимое место – можно сказать так. Повод для шантажа, крушения бизнеса. Поэтому – усиленная сигнализация, круглосуточная охрана, правильный образ жизни, когда можно отследить, предотвратить, уберечь.

Дана снова молчит. Воздух ртом хватает. Глаза у неё – плошки. Испуганная девочка, которая не знала, что жизнь – дерьмо, и вляпываться в неё – опасно. Даже удивительно, что в ней это осталось – чистота и некая наивность, детская непосредственность.

При её образе жизни (если я всё правильно поняла), кто-то уже должен был её сломать, просветить, сделать опытнее и мудрее. Видимо, ей необычайно везло. А может, она как кошка – на четыре лапы падает и все тяготы и трагедии переживает легко. Но я сомневаюсь. Есть у меня такие подозрения.

Я плохо знаю эту девочку, но в ней живёт это – глубокая, тщательно спрятанная боль, что не сломила её, однако. И это очень даже хорошо.

В тот миг я вдруг поняла: она мне не безразлична. Я переживаю. Может, слова Неймана тому виной, но Дана – такая же заложница обстоятельств, как и я. Мне он тоже в своё время не дал уйти. Наверное, по той же самой причине, просто вслух озвучивать не стал.

– Лучше бы ты меня не нашёл, Стеф. Прошёл мимо, не заметил. Или сделал бы вид, что я тебе никто. Так было бы гораздо лучше, поверь, – выдаёт Дана с горечью.

– Думаю, всё произошло вовремя. Тот, кто на меня охотится, умеет складывать два плюс два и, наверное, в курсе, кем мне приходится Дана Вертинская, которая не Нейман, но всё же человек, что входит в очень ёмкое понятие – моя семья.

– Хочешь сказать, что я должна быть счастлива? – язвит мелкая, включая режим стервы.

– Я хочу сказать: будь счастлива, Дана. И не будь никому и ничего должна. На этом разговор окончен. Дня три ты поживёшь со мной и Никой, пока готовят квартиру для тебя: доделывают косметический ремонт, устанавливают аппаратуру.

– У меня будут собственные апартаменты? – всплёскивает она руками, но я всё равно слышу сарказм в её голосе.

– Можно сказать, и так, – соглашается Нейман.

Дана сейчас не в том состоянии, чтобы уловить его недомолвку, которую очень чётко вижу я. У него что-то на уме. Ещё бы понять, что. Но скоро всё прояснится. Не пройдёт и трёх дней.

А пока… я прижимаю к себе Санту, что жмурится и показывает язык, зевая. В меня снова вселяется тревога. Нейман ещё никогда вот так открыто не говорил о явной угрозе, что никуда не делась, а продолжает висеть, как дамоклов меч. Одно неверное движение – и меч может рухнуть. А это страшнее всего – понимать, что, кажется, тучи сгустились до черноты.

Глава 69

– Как ты его терпишь? – задаёт Дана вопрос. Она сидит на высоком барном стуле и качает ногой. Ни секунды без движения. В ней столько энергии, что я невольно восхищаюсь. – Он же зануда, отморозок и вообще жёсткий тип. В постели он такой же?

Я запинаюсь. Хорошо, что просто хожу бесцельно возле окна. А то бы моё смятение было очень явным. А так я пытаюсь держать вежливое лицо. Маску, похожую на неймановскую.

– Никогда, Дана, не лезь в чужие постели. Это нетактично и неприлично. А подобные вопросы останутся без ответа.

– Он тебя зазомбировал, точняк! – тычет она в меня пальцем и пьёт свой отвратительно зелёный фреш из шпината и ещё каких-то полезных овощей. Я не вникаю. Я к такому не привыкла, хотя, надо быть честной, многое, ранее недоступное мне, стало частью жизни. Даже платья и каблуки.

– Да ну тебя, Ника! – дует Дана губы, – тебе будто не девятнадцать, а намного больше. Раскрепостись. Ну, ладно, прости. Я бываю бестактной. Из любопытства, понимаешь? Я, блин, росла у него на глазах. Он видел меня голым младенцем, прикинь? На руках держал. Ужас какой, ага?

Почему-то от её откровений становится легче дышать. По крайней мере, она искренняя. Но то, что она к Нейману не испытывает взрослых чувств, ещё ничего не значит. Их может испытывать он.

Мы второй день вместе. Она ко мне как банный лист прилипла и не отстаёт.

Утром – пробежка с собакой и четырьмя охранниками. Вечером Санту выгуливают они, нам не разрешают. На уроке рисования она посидела и заскучала, получила полный гнева взгляд моего Васильевича и лекцию, когда Данка удрала, что молодёжь нынче не та, и мне не нужно на Дану равняться.

Дана уже во всех красках знает свою дальнейшую «судьбу». Апартаменты, которые ей приобрёл Нейман, находятся тут же, на нашем этаже. А так как этаж полностью принадлежит Его Нейманству, то сделали отдельный вход (подозреваю, он там когда-то был), поставили замок на дверь, что ведёт в квартиру Даны. Там две комнаты, санузел и подобие кухни.

– Это называется, жить отдельно?! – взвилась она, как только поняла, что он придумал. – Ты хотя бы дверь между квартирами заложил!

– Зачем? – его не прошибить, если он не хочет. – Рано или поздно, у тебя появится шанс на нормальную жизнь. Но до этого момента нужно ещё дожить, Дана. И, может, к тому времени ты всё же немножечко остепенишься, поймёшь, что для тебя важно, а что не очень. Ценности и приоритеты меняются. И я очень надеюсь, что это случится и с тобой.

Дана дулась, плакала, швырялась вещами на эмоциях. В ней слишком много экспрессии. И держать себя в руках – это не про неё. Но при этом я бы не сказала, что у неё плохой или вредный характер.

И вот нам приходится уживаться и сосуществовать. То, что мне казалось невозможным, за два дня перевернулось полностью в противоположную сторону.

Я вдруг поняла, что она раскрашивает будни. Не надоедает, хоть и ходит хвостом за мной, как щенок. Болтает, как заведённая. Я больше отмалчиваюсь. В силу характера своего. А может, просто потому, что привыкла всё держать в себе и ни с кем не делиться.

И меня уже не напрягает, что она живёт с нами. Квартира слишком большая. А пока готовятся её комнаты, коротать вместе время лучше. К тому же, подозреваю, вряд ли Дана сможет сидеть в своём жилище одна – будет кочевать на нашу территорию, пока Стефан отсутствует.

– Сдохнуть с тоски можно! – снова выдаёт она свою коронную фразу и включает музыку погромче. Так, чтобы стены дрожали.

В это время звонит телефон. Стефан. Я ухожу подальше, чтобы ему ответить.

– Дана устроила дикие танцы? – спрашивает он первым делом.

– Пусть выпустит пар. Меня это не напрягает. А ей нужно.

– Сегодня мы появляемся в обществе. Дану возьмём с собой. Пусть развеется немного. Так что у вас есть время пробежаться по магазинам и посетить салон. Скажи ей, что может мстить мне, опустошая карту. Но оденется пусть поприличнее.

– А сам ты ей это сказать не хочешь? – спрашиваю, не подумав. Закусываю губу. Но ведь почему-то он предпочитает парламентёра, а не личное общение?

– Я хотел услышать твой голос, Ника. А с Даной разговаривать всегда сложно и долго, так что я убил двух зайцев: и разговор коротким получился, и тебя услышал.

В голосе его появляется интимность. Меня окатывает тёплой волной возбуждения. Нейман временами невыносим. Он любит во время секса шептать разные слова и даже непристойности. Но по телефону – впервые. И это его: «хотел услышать твой голос»… Невыносимо. До стеснения в лёгких, до сладкого ёканья в животе. Я даже глаза прикрыла, чтобы успокоиться.

– До вечера, Ника, – врывается в меня его голос.

– До встречи, Стефан, – шепчу и нажимаю на «отбой».

Даю себе минуту, чтобы отдышаться, а затем направляюсь в комнату, где танцует Дана. У неё невероятная пластика. Какие-то дёрганные движения, которые в общем целом создают своеобразный удивительный танец. Для неё это как дышать.

И меня словно озаряет. Я, кажется, знаю, куда направить её энергию. Нужно только уговорить Стефана. Но, думаю, он ко мне прислушается.

Я решительно выключаю звук. Слышу недовольный вопль. Дана смотрит на меня гневно. Лицо раскраснелось, я вижу испарину у неё на лбу. Волосы спутаны, глаза сверкают.

– Не спеши рассказывать, какая я плохая, – быстренько затыкаю ей рот. – У нас сегодня вечеринка. А поэтому великая миссия: мы едем тратить деньги Неймана. Можешь не благодарить. Он разрешил тебе оторваться, но настоятельно рекомендовал купить для сегодняшнего вечера что-нибудь приличное.

– Зануда и сноб! – фыркает она, но я вижу, как довольная улыбка озаряет её лицо, а глаза становятся мечтательно-задумчивыми. Судя по всему, Дана отлично знает, что такое оторваться, бегая по магазинам. – Так чего мы стоим? Побежали!

И она срывается с места. Мне тоже нужно поторопиться: у Даны гардероб слишком скудный, а это значит, что через пять минут она примчится, чтобы меня подгонять. Не буду доставлять ей удовольствия. Девочка с улицы тоже умеет одеваться быстро.

Глава 70

– Ещё бы от этих оловянных солдатиков избавиться, вообще бы шикарно было, – бубнит Данка в сторону охраны.

– Не бузи, – одёргиваю я её. – Учись радоваться малому и старайся поменьше на них внимания обращать, тогда будет проще.

– Не обратишь тут, как же, – бубнит она, – парни просто на подбор, как и дядька Черномор.

Ей кажется это смешным, поэтому смеётся радостно и заразительно. Так, что и я невольно улыбаюсь. Черномор был, кажется, карликом. Стефану, наверное, не понравилось бы такое сравнение. Впрочем, он на Данкины шалости смотрит сквозь пальцы. Умеет не реагировать на всякую ерунду.

Дана похожа на смерч. Через два часа я поняла, что Нейман погорячился, когда разрешил ей оторваться. Она молниеносно находила вещи, которые ей нравились и подходили по размеру, и покупала всё в невероятных количествах.

– Нет, ну а что? Раз уж разрешили, нужно соответствовать. Деньги тратить я люблю! Тем более, на одежду! Давно я себя не баловала! Надо сказать Стефану, что он прощён. Только ради этого стоило к нему вернуться и терпеть его конченные закидоны.

У Даны своеобразный вкус, но чувство стиля отличное. Она и мне советовала, подбирала вещи. Причём те, которые действительно мне шли.

– Раз сказал поприличнее подобрать, значит нужно нечто уныло-элегантное. Поведёт в какое-нибудь сборище козлов, где придётся жаться к стене с бокалом кислого шампанского и тосковать. Но на безрыбье и рак рыба. Ладно. Всё же лучше, чем ничего. Как ты сказала? Довольствоваться малым. Выжмем из этого мероприятия всё, что можно и чего нельзя.

Рот у неё не закрывался. Разливалась соловьём, раскраснелась, лучилась довольством. В салоне заказала полный спектр услуг и заставила бегать вокруг себя всех: массажистку, стилиста, парикмахера. Но те понимали толк в безразмерных банковских картах и знали, что их труды не пройдут даром и щедро оплатятся.

К вечеру у меня гудела голова, но я терпела, потому что Дана испытывала невероятный подъём. Это для меня эти походы ничего не значат, а для неё – хоть какое-то развлечение.

Скромное платье по колено её преобразило, сделало старше. А может, это макияж так действовал и красиво уложенные волосы. Вот уж кто ходил на каблуках, как модель по подиуму. Я даже залюбовалась и немножко позавидовала: мне не хватало раскованности и грации.

Стефан забрал нас в семь.

– Это благотворительный вечер с аукционом, – инструктировал он на ходу. – Мы пробудем там недолго. У нас есть ещё одна цель – ночной клуб. Там у меня деловая встреча, поэтому, Дана, будет возможность потанцевать и расслабиться. Но учти: охрана не спит, у вас с Никой - вип-комната. Клуб – не забегаловка, а вполне серьёзное заведение, так что без фокусов.

– Ладно, я всё поняла. Не дура. Давно поняла. Но спасибо, что всё же не отправишь нас домой после этой благотворительной тягомотины. И лучше бы сказал сразу. Я б платьишко для клуба позажигательнее захватила.

– Думаю, особо щеголять там будет не перед кем. Ну разве что перед охраной. Но им, как ты понимаешь, всё равно, в каком ты будешь платье.

– Ну, не скажи! – горячится она, но я дальше не слушаю её доказательств. Улавливаю только, что телохранители – мужчины. А уж если мужчины, то обращают внимание, во что их клиентки одеты. Логика железная. Но это же Дана. Она по-другому не умеет.

Я ещё кое-что заметила. Несмотря на свою легкомысленность и язык без костей, Дана не строила глазки мужчинам, ни к кому не приставала. Я бы сказала, держалась на расстоянии от особей мужского пола. Может, поэтому я сделала вывод: она слишком много говорит, но в ней очень силён инстинкт самосохранения. И осторожность при всей безбашенности в ней тоже есть.

Удивительно, как она буквально за несколько дней въелась в мою жизнь. Так, что я только о ней и думаю. А может, дело в том, что мне особо думать не о чем, кроме как о странной Дане?

Благотворительный вечер, на который мы попали, ничем особенным не отличался от всех других мероприятий, куда мы ездили со Стефаном. Правда, я почти раскусила его коварный план: у Неймана были развязаны руки, потому что я ни на секунду не оставалась одна. Он с чистым сердцем мог заниматься своими делами, приставив ко мне охрану и Дану, что была куда лучше любого сторожевого пса. А ещё – кладезем информации о собравшихся здесь людях.

– Вот этот лысый извращенец женится только на молодых, – шептала она мне на ухо. – Эта, кажется, четвёртая, но ещё пока не жена. Так что у него вполне есть возможность её сменить, если найдётся объект попривлекательнее. А вот эта стерва в платье цвета розы с пеплом – та ещё коза! Животных меняет, как перчатки. То ей игуану подавай, то шиншиллу. Я б ей скунса придарила и будь у меня магические способности, поставила бы какую-нибудь магическую печать, что не дала бы ей от него избавиться!

Судя по её рассказам, здесь ни одного нормального человека не было. Все сплошь идиоты, бабники, скрытые нимфоманки или просто злобные грымзы. Но её сплетни скрасили моё одиночество и сделали вечер воистину грандиозным.

Я не сразу поняла, чего не хватает. Оказывается, Дана заткнулась. Не жужжит на ухо. Я повернула голову, чтобы посмотреть, что с ней приключилось. Дана выглядела странно. Как охотничья собака, что сделала стойку и принюхивается к воздуху. Затем она больно пихнула меня локтём в бок.

– Ты видела?! – зашипела она яростно. – ОН на тебя пялится. Дыру сейчас протрёт!

– Кто? – спросила и вдруг догадалась, кто может на меня открыто глазеть. Даже почувствовала взгляд.

Индиго стоял поодаль и смотрел пристально.

– Охренеть! – стонала рядом Дана. – Ну ты совсем темнота! Это ж крутой чувак! Роберт Инденберг! Невероятный счастливчик, которого судьба поцеловала не только в зад, но и все остальные места не пропустила! А ты что, знаешь его? – догадалась она, потому что, наверное, что-то увидела в моём лице.

– Приходилось встречаться, – ответила осторожно.

– А Стефан в курсе? – тут же полюбопытствовала Дана и переводила взгляд с меня на Индиго. С Индиго и обратно. Больше в её взгляде восторга и эйфории не было. Если б я знала её лучше, то подумала бы, что она завидует или ревнует. Но предположение было настолько нелепым, что я предпочла отмахнуться от этих ассоциаций.

– В курсе, – ответила я ей и развернулась в другую сторону. Не нужно давать повод для очередного скандала. Тем более, что к нам уже спешил Стефан. Видимо, появление Индиго и мимо него не прошло.

– С ума с вами сойти можно, – пробормотала Данка. – Вы круче любого сериала, правда. А я ещё думала, что с тоски помру. А с вами, оказывается, веселее не бывает. Ну, я в туалет. Мне надо.

Она рванула в сторону. За нею увязались два телохранителя. Если она надумала немного пошалить или почудить, то ошиблась: никто ей этого не даст сделать. Так что дальше туалета она никуда не попадёт.

Стефан проводил Дану глазами.

– Подождём Дану, поучаствуем в аукционе и уйдём.

Он намеренно не смотрит в сторону Индиго, но я знаю: Стефан в курсе, что Индиго здесь. И по его сурово сжатым губам понимаю: в этот раз он не даст ему шанса ко мне приблизиться.

Глава 71

– А ты правда беременная? – спрашивает меня Дана, как только мы оказываемся в машине. Судя по всему, её распирало от сенсации, которую она, по всей видимости, подхватила, как вирус, в туалете. Больше негде. – Все об этом только и гудят!

Она снова оживлена и весела. Предвкушает танцы в клубе. Ей срочно нужно сбросить лишнюю энергию.

– Дана, мы об этом уже сегодня говорили, – я пытаюсь, чтобы голос мой звучал ровно. Стефан сидит впереди, я не могу видеть его лицо. Водитель у нас тоже как из камня. Или глухонемой.

Я вдруг думаю, что это может быть правдой. Моя беременность. Стефан больше не предохранялся. С тех пор, как вернулся ко мне в загородный дом. Но сейчас ещё рано о чём-то таком думать. Позже. И уж точно я не буду обсуждать это с Даной. Наверное, надо поговорить со Стефаном.

– Об этом мы с тобой не говорили! – возражает она мне. – Так это правда? Если да, то почему Стефан на тебе не женится?

Вот эти вопросы нужно ему задавать, а не мне. Но я знаю ответ. Поэтому делаю вид, что оглохла. Иногда это спасает, оказывается.

– Устала? – спрашивает Стефан, когда длинный вечер остался позади и мы наконец-то вернулись домой.

– Немного, – почти не кривлю душой. В этом бесконечном марафоне был небольшой плюс: Дана ощущала себя счастливой. Мне нравилось, как горят её глаза, словно она действительно наконец-то вырвалась на волю из темницы.

Стефан ведёт губами по моим волосам. Я закрываю глаза. Он стоит за спиной. Я касаюсь его груди. Руки его обнимают меня бережно. За такие мгновения можно продать душу. Только я её давно заложила и не знаю, смогу ли вернуть назад.

Нейман не делает попыток меня соблазнить. А поэтому это какое-то другое единение. Не совсем понятное и тревожащее.

В сексе всё проще. А когда вот так – сложнее и запутывается ещё сильнее. Он ничего не говорит. Я ничего не спрашиваю. Кажется, это хорошее мгновение, но мне почему-то всё равно тревожно.

Наверное, это из-за тайн. Из-за того, что я молчу. Может быть, это совесть. Бьётся во мне, требует выхода, а я никак не могу отпустить. Боюсь потому что. Не хочу ничего разрушать и терять, но всё равно однажды это случится.

В тот день я не знала, что черта, за которую я не хотела переступать, очень близко. Непростительно близко.

Дана поселилась за стенкой на четвёртый день.

Я уломала Неймана позволить ей заниматься танцами на пятый после нашего возвращения.

Два дня мы мотались с ней в поисках счастья: ей всё не нравилось, никак не могла остановиться. Я ей не мешала, понимая, что должен произойти щелчок – контакт, который поможет ей определиться и остаться.

– Если всё пойдёт хорошо, если не перегоришь и не надоест, на следующий год поступишь в хореографическое училище. Или в институт культуры. Туда, где тебе действительно будет нравиться.

– Скажешь тоже, – крутила она головой. – Я ведь танцами почти не занималась. Папа считал, что это баловство. Вот математика – это царица наук! А экономика – ваще улёт и высший пилотаж. Только из меня математик и финансист как из говна пуля. К счастью, папа этого так и не узнает никогда.

Страшно видеть, когда на такое жизнерадостное лицо набегает тень. Это тоже тень прошлого.

Каждый из нас терял близких. Всем пришлось что-то пережить, о чём не всегда расскажешь. Судьба сталкивала нас вместе, будто пыталась подсказать верное решение, но мы не умели читать её мудрёный язык.

Шли наугад, добирались на ощупь, спотыкались и падали, набивая шишки, разбивая коленки и лбы. Зато мы приобретали опыт. Учились прятать боль, скрывать порывы души и тайны, что однажды начинали тяготить.

Студию для Даны мы нашли. Такую, как ей хотелось: немного с сумасшедшинкой, но полную энтузиазма, как и сама Дана.

Это было правильное решение. На несколько дней в доме воцарились мир и покой. Дана то пропадала в студии, то тренировалась, то лежала на кровати, пялясь в потолок со счастливым выражением лица. Она улыбалась так, что невольно сжималось сердце. Даже болтать стала намного меньше. Да и приходить ко мне – тоже. Ей стало хватать собственных эмоций и переживаний.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил меня Стефан в тот день. И смотрел пристально, чтобы не солгала.

– Прекрасно, – ответила я ему.

Я знала, почему он интересуется. Кажется, Нейман ждал. Как и я. Критических дней не было. У меня намечалась задержка. Я решила: ещё три дня и куплю тест. А потом уже будь что будет.

Нейман не говорил ничего. И я вдруг стала опасаться, что он отправит меня на аборт. Логики в моих умозаключениях не было. Никакой.

Если бы он не хотел этого ребёнка, то предохранялся бы, как и раньше. Нейман не из тех, кто не контролирует себя и забывается настолько, чтобы не натянуть вовремя презерватив. А раз так… то он сделал это намеренно и осознанно.

Но молчал он, молчала и я. Мы словно стали ближе за всё это время и оставались всё так же далеки, потому что каждый из нас боялся раскрыться. Я так уж точно.

В тот день снова падал снег, искрился на зимнем солнце, хрустел под ногами, становился настом, обласканном обжигающим в своей ледяной холодности ветром.

Стефан уехал, как всегда, с утра. Чуть позже умчалась Дана, унося на хвосте часть охраны. А я решила выйти в магазин ближе к обеду.

Мне нужно было подышать воздухом, а всё остальное не имело значения. Маленький ритуал, чтобы убить время.

Я столкнулась с ней на втором этаже. Хельга. Ольга. Та, что стояла перед Нейманом на коленях. Красивая до невозможности. Выбивающая дух своим утончённым стилем и шлейфом духов, что обещали блаженство, сулили загадку, манили грехом.

Я встретилась с ней глазами. Почувствовала себя бедной Золушкой-замарашкой. Хотела отвести взгляд и пройти мимо, но она шагнула мне навстречу, и я поняла, что если сейчас развернусь и уйду, это будет похоже на бегство.

Я ничего ей не должна, – твердила сама себе, но понимала: что бы я ни думала, как бы себя ни убеждала, между нами Стефан Нейман. Мужчина, который был и с ней, и со мной. И этого не изменить, не вычеркнуть, как неправильно написанную фразу.

– Здравствуй, Ника, – сказала Хельга и улыбнулась. Мягко, участливо. Можно сказать, по-доброму.

Я чувствовала к ней неприязнь. Как женщина к женщине. Потому что Стефан стоял между нами. Это понимала я. Это понимала она.

– Здравствуйте, – выдавила из себя. На большее я не была способна.

– Поговорим? – склонила она голову набок. Смотрела на меня из-под ресниц, ожидая ответа. – Здесь есть хороший кафетерий на первом этаже. Приличный кофе, замечательные пирожные.

Мне бы сказать, что не о чём нам говорить, но меня тянуло к утончённой Хельге магнитом. Я знала, что речь пойдёт о Неймане, и поэтому пожала плечами и пошла за ней.

Хельга двигалась легко и уверенно. Не оборачивалась. Понимала, что зацепила меня, как рыбу на крючок, а поэтому не выказывала ни малейшего сомнения или неуверенности.

Она сама сделала заказ, расположилась за столиком естественно и без напряжения. Казалось, ей неизвестны неловкость или эмоциональные качели. Всё то, что испытывала я, присаживаясь напротив.

Хельга молчала, пока нам не принесли кофе и пирожные. Рассматривала меня с пристальным интересом. Мне оставалось лишь сидеть и пялиться на неё в ответ, потому что я не могла допустить, чтобы она видела всё то, что творилось у меня внутри.

– Думаю, настало время выложить карты на стол. Как в хорошей игре, – сказала она, аккуратно размешивая сахар в кофе. Ложка при этом не звякала по краям чашки. Аура уверенной в себе женщины окутывала Хельгу, как плащ. – Но все игры рано или поздно заканчиваются.

Глава 72

Я молчала. Хельгина проникновенная речь ни о чём мне не говорила.

– Всё думала и гадала, как бы нам свидеться, – сделала она глоток кофе. – Видимо, провидение подстроило эту встречу.

– Что вы от меня хотите? – не выдержала я. Мне бы встать и уйти, но я понимала: не уйду, пока не выслушаю Хельгу до конца.

– Да, собственно, ничего. Кроме одного. Пора сойти со сцены, Ника. Спектакль слишком затянулся. Ты прекрасно сыграла роль, сорвала бурные аплодисменты, но, как и водится, пора за кулисы и на выход. Потому что начинается обычная жизнь. Но не твоя.

Сердце грохотало, заглушая все посторонние звуки. Она говорит о моём статусе фиктивной невесты?.. Нет, бред. Откуда она может знать? Нейман не тот человек, чтобы посвящать, пусть даже и бывших любовниц, в свои дела.

Хельга посмотрела на меня с жалостью. Видимо, все мои мысли и сомнения на лице написаны. Как бы я ни старалась, сдержать себя невероятно тяжело. А я никогда не отличалась умением держать покерфейс.

– Да, я знаю, что ты для Стефана – всего лишь инструмент. Пешка. Разменная монета. Более того, я сама ему посоветовала взять тебя на роль подставной невесты.

– Зачем? – голос мой звучал хрипло, словно и не мой вовсе.

Хельга ковырнула ложечкой пирожное. Отправила в рот кусочек. Сделала глоток кофе. Она никуда не торопилась. Незачем. Ведь я почти не человек. Жалкий паяц на верёвочках.

– Чтобы отвести удар от себя, конечно же. Знаешь, как бьют в бизнесе? Как и в спорте: в самые слабые места. Потерять бизнес, деньги неприятно. Но для тех, у кого голова на плечах, всегда можно взять реванш. Подняться с нуля, заработать ещё больше миллионов. Гораздо хуже, когда обезглавливают – лишают самого дорогого. Любимых людей, например. Ты, наверное, не в курсе. У Стефана родители погибли. Поэтому ему очень важно было вывести из-под удара тех, кто ему по-настоящему дорог.

– Тебя? – спрашиваю, зная ответ.

– Я его невеста. Единственная и настоящая, – смотрит она мне в глаза. Больше в них нет ни жалости, ни участия. Правда, льда тоже нет, но это ничего не меняет.

– А жизнь других людей, кто не важен и не дорог, ничего не стоит, по-вашему? – подкатывает к горлу тошнота.

Хельга отводит взгляд и пожимает плечами.

– Как это ни печально, но всегда стоит выбор: пожертвовать малым или потерять самое ценное. Сама понимаешь, куда клонятся весы. Это не мы жестокие. Жизнь такова. Она не оставляет шанса быть чистым и прекрасным во всех отношениях.

– А теперь что? Угроза исчезла? Раз ты решила вылезти из тени и указать мне моё место?

Я задавала вопросы и не могла остановиться. Внутри меня вырастали айсберги, что рвали острыми краями душу на части.

– Ты перетянула внимание на себя. О невесте Неймана сплетничают даже бабки на лавочках. Этого достаточно, чтобы отвести угрозу. Насколько я знаю, Стефан уже почти решил проблему. Дело осталось за малым. Хочешь остаться живой – беги. Видишь, я не лишена милосердия. И мне небезразлично, что с тобой станет. Так что тебе нечем меня попрекнуть. Стефан в этом плане жестче и бескомпромисснее. Он ничего тебе не скажет. Мужчины знают толк в войнах. И знают, как жертвовать единицами, чтобы спасти миллионы.

О, да. Видимо, миллионы в денежном эквиваленте куда ценнее, чем отдельно взятая жизнь.

Две жизни, – вдруг подумала я. Если я всё же беременная. Именно поэтому решила не доверять Хельге на слово.

– Я тебя услышала. Спасибо за предупреждение. Я ценю доброту и великодушие.

Без сарказма. С ясными глазами. С нужной твёрдостью в голосе. Я, наверное, молодец. Жизнь всё же учит многим полезным вещам. А всё, что случилось… я, вероятно, это заслужила. Но прежде чем бежать, как пугливому зайцу, я всё же хочу услышать, что скажет Нейман.

Прошли те времена, когда я доверяла каждому слову.

Она может лгать. Потому что не она, а я рядом.

Она может вести свою личную игру, нацеленную именно на это – уязвить Неймана, сделать его слабым.

Версий можно придумать много. И все они могут оказаться правдой.

– Мне важно, чтобы ты поняла, – Хельга всё же пытается меня додавить. Видимо, ей мало того, что она сказала. – И не питала ложных иллюзий. Хотя, конечно же, красивая жизнь рядом с таким человеком расслабляет и заставляет верить в лучшее. Кажется, что мир к тебе благосклонен. Удалось вырваться из капкана нищеты. Но такие золотые истории – для домохозяек, которые, заливаясь слезами, глотают пачками подобные, не всегда правдивые истории, и верят, что в нашей жизни всё возможно. Что каждую из них ждёт принц на золотом коне, готовый встать на колено, вручить руку, сердце и безразмерный банковский счёт в придачу.

– Я понимаю. Так не бывает, – соглашаюсь, желая только одного: уйти отсюда, перестать слышать её голос. Но она продолжает добивать, мучить меня.

– На таких, как ты, не женятся.

– Конечно. Женятся на таких, как ты, – послушно показываю я смирение. – Золото к золоту. Всё верно. А теперь мне пора.

Я поднимаюсь, оставляя нетронутыми кофе и пирожное. Хельга же продолжает спокойно есть и пить. Ничто не может вывести её из равновесия. Её мир полон. А мой пуст и холоден. Как и положено. У таких, как я, не бывает сказок со счастливым концом.

Охрана следует за мной тенью. Они всегда со мной. Послушные. Готовые защитить или убить, если им прикажут. Но пока что у них команда меня охранять.

Я выхожу из торгового центра. Прошу остановиться у ближайшей аптеки. Покупаю там всё, что мне нужно, и возвращаюсь домой.

Тест я буду делать потом, когда поговорю со Стефаном. А пока… сижу в гулкой тишине пустой квартиры и жду.

У меня нет никаких дел. Мне остался всего лишь один разговор, но его нужно дождаться. А пока есть очень много времени, чтобы найти слова. И я их обязательно найду.

Возвращается Дана, шумит, ломится ко мне, что-то рассказывает, но вскоре понимает, что я не здесь.

– Эй, Ника, что с тобой? – щёлкает она пальцами у меня перед носом. – Ты чего такая?

– Какая? – поднимаю на неё глаза.

– Пустая, что ли. Будто из тебя все внутренности вынули. Что-то случилось?

– Ничего не случилось.

Мне только Данкиного участия не хватало. Ничего не нужно. Ни от кого. Я позволяю тьме заполонить себя полностью, чтобы не было пути назад.

– Да нет, мать, перестань. Может, тебя тошнит?

Приставучая. Цепкая. Беспардонная. Но я не буду визжать и кидаться. Незачем её обижать.

– Меня не тошнит. Всё у меня хорошо. Просто голова разболелась. Дана, можно тебя попросить? Пожалуйста, я хочу побыть одна. В тишине. У тебя куча своих дел. Оставь меня в покое, ладно? А завтра всё изменится. Иногда я нуждаюсь в личном пространстве. Побольше. Желательно. Не обижайся.

Она не обижается, но недоумевает.

– Ну, хорошо, хорошо! Окей!

Уходит. Я ещё немного сижу, а затем закрываю двери. Всё, что здесь произойдёт, касается только меня и Неймана. Только его и меня. Любой третий – лишний.

Глава 73

Он возвращается, как всегда, вечером. Усталый, молчаливый, ещё весь в своих мыслях.

Я так привыкла к этому. Так привыкла…

Видеть его каждый день. Чувствовать его настроение.

Любила сидеть рядом, неслышно, когда он работает. Я ему не мешала. Он никогда не выгонял меня.

– Ника, – делает шаг. Руки его рисуют невидимые узоры на моём теле. Губы касаются волос. Он так успокаивается, я знаю.

– Прими душ. Я принесу тебе кофе.

В этом нет ничего необычного. Я так часто делаю.

– Да. Кофе будет отлично, – убирает он руки, и мне тут же становится холодно и одиноко. Как я буду без него, если… Но вначале я хочу услышать, что он скажет. Только после этого буду думать обо всём остальном.

Он не пошёл в душ. Завис над ноутбуком. Что-то ещё осталось важное, раз он до сих пор не оторвался. Галстук ослаблен. Пиджак скинут. Верхние пуговицы рубашки расстёгнуты.

Ну, это и к лучшему. Может, так даже будет проще.

Я ставлю чашку кофе перед ним. Нейман кивает и машинально делает глоток. Я смотрю на него. Запоминаю и эту линию твёрдых губ, что умеют быть нежными, и эти брови вразлёт. И эту чёрточку между ними. И пушистые ресницы. Я так люблю к ним прикасаться.

Жаль, не вижу снежную сумеречную хмарь в его глазах. Серые, с крошевом. Иногда они умеют теплеть. А ещё контрастируют с тёмными волосами. Я любила в них смотреть, проваливаясь, исчезая, забывая, кто я и что меня привело к нему.

– Ника?

Он, наверное, чувствует моё настроение. Всегда чувствовал, нередко предугадывал и даже отвечал на невысказанные мысли. Так и сейчас. Смотрит вопросительно, ждёт, что я скажу.

– Нам нужно поговорить, – выдавливаю из себя нужные слова.

Он отставляет ноутбук. Смотрит на меня пристально. В его глазах вспыхивает жадный блеск. Не вожделение, нет. Это другое. Что бы он хотел от меня услышать?.. Явно не то, о чём я сейчас скажу.

Он подаётся вперёд, ожидая моих слов. Весь внимание. Сосредоточен. Воздух звенит. И я сейчас порву эту туго натянутую струну.

– Сегодня я встретила в торговом центре Хельгу. Ту самую. Ты знаешь. Она сказала, что это была её идея с фальшивой невестой. Чтобы вывести меня на линию огня. Прикрыть её, ту самую, настоящую. Чтобы отвести глаза. Это правда?

Тишина. Пауза. Слишком долгая. Я успеваю отсчитать несколько ударов сердца.

– Да, это правда.

Вот и всё. Использованная. В благих целях. Хорошо, что он не стал врать, изворачиваться, закручивая спирали лжи. Такой ответ достоин Оскара. И всего остального.

Становится легко рассказать всё, что стояло между нами. И самый лучший момент – сделать это сейчас.

– Там, на крыше, была я. Не знаю, кого вы ловили и кто убегал от вас. Там была я. И я пришла, чтобы тебя убить.

Я вижу, как расслабляются его плечи. Он не удивлён, но явно не ждал моих признаний. Молчит, ожидая, что я скажу дальше.

– Вижу, для тебя это не новость, правда?

Он откидывается на спинку кресла, отъезжает от стола. Складывает руки на груди.

– Ты никогда не умела лгать, Ника. И выдала себя почти сразу.

Чем же, интересно? Но вслух я этих слов не произношу, зато он отвечает на мой вопрос. Устало, немного заторможенно.

– Там, на кухне, ты назвала меня Нейманом. По фамилии. В то время как я называл тебе только своё имя. А значит, ты знала, кто я. И значит, наша встреча не была случайностью. Просто ты неудачно убегала, Ника. Тебе не повезло. Чем же я так насолил тебе в твои восемнадцать, что ты взялась за оружие?

– Я хотела отомстить за брата. Семь долгих лет я жила ненавистью к человеку, что разрушил мою семью.

Он снова смотрит на меня из-под ресниц. Ждёт. Но что уже скрываться?

– Его звали Влад. Думаю, ты знаешь это имя.

– Влад Астафьев, – качает он головой. – Даже не думал, что он настолько болен, чтобы вложить ребёнку мысль о мщении. У тебя его глаза, Ника. Не сразу, но я понял, кто ты. Астафьева, не Зингер. Я знал. Пусть и не с самого начала.

– Зачем ты убил его, Стефан?

Он выпрямляется. Взгляд его прямой и жёсткий.

– Кто тебе сказал, что он мёртв? И с чего ты взяла, что я причастен к той шумихе, что наделала его якобы «смерть»?

Жив?.. Влад жив?.. Тогда я ничего не понимала. Вообще. Мир покачнулся перед глазами. Не знаю, как я устояла на ногах.

Семь лет. Семь лет я жила только этим. Разрушающей ненавистью. У меня не было нормальной жизни, потому что я слишком любила и слишком верила человеку, который не посчитал нужным рассказать, что не умер.

Семь долгих шагов я шла навстречу с другим человеком. Чтобы однажды впустить его в себя и понять: ненависть – это не то, чем живут. Жить надо другими, противоположными чувствами, что несут свет, а не разрушение.

Нейман встаёт с кресла, подходит к сейфу, открывает его и возвращается ко мне.

– Ты хотела убить меня, Ника? Отомстить? У тебя есть сейчас такая возможность.

Он касается моей руки. Я чувствую холод металла. Пистолет. Он вкладывает его в мою ладонь, что привычно сжимается. Ладонь помнит. Ладонь знает, как нужно держать оружие.

– Стреляй, Ника, – делает он шаг назад и встаёт передо мной в полный рост. – Стреляй только наверняка, в сердце. Или в голову. Только наверняка, Ника, чтобы одним выстрелом решить все твои проблемы. Чтобы никакие демоны тебя больше не мучали. Освободись, наконец, моя девочка. Сделай это. Мир станет чище. Тебе будет легче. Ну же!

Он провоцирует меня. И я поднимаю руку с пистолетом. Целюсь. В сердце, как он и хочет. Это лучше, чем изуродовать его лицо.

Одно движение – и он выбьет пистолет из моих рук. Я не обольщаюсь. Ему нужен повод, чтобы меня повязать. Я ему его дам. Пусть. Исчезнуть из жизни человека можно разными способами. Этот тоже неплох.

Но он стоит не шелохнувшись. Стоит и смотрит на меня.

– Стреляй, Ника, ну же! – рычит он, как зверь.

Я сосредотачиваюсь. Палец на спусковом крючке. В голове – всполохи.

Одно незаметное движение – и всё закончится.

Совсем немного. Чуть-чуть.

Нейман, пошатываясь, оседает на пол.

Я чувствую, как трясутся руки. Пистолет, что, кажется, весит тонну, падает на пол с глухим стуком. Я так и не сняла его с предохранителя. Поставила сразу, чтобы никаких случайностей.

– Прости, – опускаюсь рядом с ним на колени. Глажу дорогое лицо, касаюсь пушистых ресниц.

Он ещё борется. Сопротивляется. Но сон сильнее его, я знаю. Сон его победит.

– Я бы этого не сделала. Тогда – может быть. Сейчас – без вариантов. Прощай, Стефан, – касаюсь губами его щеки.

Он уже спит. Не слышит меня, но, может, это и хорошо.

Я ухожу налегке. Мой рюкзак. Мои вещи. Немного денег на первое время. Пушистого Санту прячу за пазуху, а пистолет – в сумку. Выкину потом. Не нужно здесь оставлять оружие с моими отпечатками пальцев.

Охрану я тоже напоила кофе со снотворным. Так что дорога расчищена. Осталось сделать только одно.

Я достаю телефон и набираю по памяти номер.

На том конце откликаются быстро, после второго гудка. Будто меня ждали.

– Забери меня отсюда. Так быстро, как сможешь.

– Буду через десять минут. Жди.

И я покорно жду, отсчитывая мгновения. Телефон я тоже оставляю. Не нужно. Ноутбук бросила. Возможно, там «приветы». Всё же за мной пристально наблюдали.

Из не своего забираю только старые гранатовые бусы матери Неймана. Колкие, потемневшие, неровные камни, что иногда царапают шею. Я не хочу и не могу с ними расстаться.

На телефон приходит смс. Индиго приехал. Мне пора.

Я окидываю квартиру взглядом. Сердце рвётся туда, где на полу спит мужчина, что из врага превратился в моё наваждение. Человек, которому я бы могла открыть своё сердце. Жаль, что не случилось.

Я выхожу на площадку. Тихо спускаюсь по ступеням вниз.

– Ну, привет, дорогая. А я тебя жду, жду, а ты всё не идёшь и не идёшь, – улыбается злобно Дан. – Всё думаю: ну когда же? Думала, умнее всех?

Он хватает меня за руку. И я вдруг думаю, что лестницы в подъездах – это не моё. Надо было лифтом ехать. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения.

Я так и не поняла, что случилось. Дан вдруг обмяк. У него странно закатились глаза. А затем он рухнул к моим ногам.

– Бежим отсюда! – это непонятно откуда взявшаяся Дана. Глаза испуганные. В руках – бита. Откуда она только её выдрала. – Надеюсь, я его не грохнула, – стучит она зубами. – Не бросай меня, Ника, а? Не уходи без меня, прошу! Давай вместе!

Я несусь по лестнице вниз. Она – за мной. У неё тоже за плечами рюкзак и больше ничего. Волосы развеваются от быстрого бега.

У подъезда ждёт машина.

Мы запрыгиваем в салон.

– А это кто? – косится недовольно в сторону Даны Индиго.

– Я это, вот кто! – зло отвечает ему она. – Никин телохранитель. Чтобы ты не приставал, понял!

И она ему под нос подсовывает фигу. У Даны большой палец смешной. Торчит, загнувшись. Не знаю, почему я это замечаю и на этом зацикливаюсь.

– Увези меня отсюда, Индиго, – бормочу я. И машина наконец-то трогается.

Мы несёмся в ночь, оставляя позади ещё один кусок жизни. Не знаю, что будет дальше. Как-то буду жить, собрав себя по частям. Люди и не с таким выживают. А у меня всего лишь душа и сердце – в клочья. Это поправимо. Наверное.

Я вдруг понимаю, что меня трясёт. Крупной дрожью. Безудержно.

А затем щёки становятся мокрыми.

Слёзы. Ко мне вернулись слёзы. Как много их, оказывается. Скопились за столько лет и вот наконец-то нашли выход.

Я оплакивала девочку, что научилась ненавидеть, не научившись любить. Я оплакивала возможности, которые упустила, мимо чего прошла намеренно или по незнанию. Я оплакивала девушку, что так и не стала невестой.

Под конец это были уже светлые слёзы – опустошающие, но приносящие успокоение.

«Прощай, Стефан, – шепчу я беззвучно. – Будь счастлив. Я хочу, чтобы это было так».

Мы несёмся в ночь. Я смотрю на заснеженный город, что не спит даже ночью.

– Куда едем? – спрашивает деловито Дана.

– К новой жизни, – вытираю я слёзы и глажу Санту по голове.

Это самое правильное решение.

Есть много всего не выясненного, пока недоступного. Мне будет о чём расспросить Индиго, что гонит машину так, будто нас преследуют. У меня, оказывается, жив брат, которого я оплакивала семь долгих лет. С ним бы я тоже хотела встретиться и поговорить.

Но это будет совсем другая жизнь. Жизнь, где нет места ненависти. Где больше не будет Стефана Неймана.

Но… но… но…

У меня есть, ради чего жить и встречать рассветы нового дня. И всё это неплохо на самом деле.

Жизнь продолжается, даже если вдруг кажется, что это не так.

Примечания

1

Речь идёт о чете Севериных – героях книги «И хочется и колется».

Content

Семь шагов до тебя. Шаги 1. Ева Ночь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Примечания