Дэвид ВЕБЕР

РАЗДРАЖАЮЩИЕ УСПЕХИ ЕРЕТИКОВ

ОКТЯБРЬ, Год Божий 892

.I

Храм, город Зион, земли Храма

Снег за пределами Храма был глубоким для октября, даже для города Зион, и падал все больше и больше, непрерывно и густо, только для того, чтобы быть взбитым в безумные вихри пронизывающим ветром, рвущимся с озера Пей. Этот ветер нагромождал толстые глыбы битого озерного льда на пронзительно холодный берег, гонял танцующих снежных демонов по улицам, лепил острые, как ножи, сугробы на каждом препятствии и впивался ледяными клыками в любую незащищенную кожу. По всему городу его беднейшие жители жались поближе к любому источнику тепла, который они могли найти, но для слишком многих этого было очень мало, и родители дрожали, наблюдая за погодой — и за своими детьми — с беспокойством в глазах, думая о бесконечных пятидневках, растянувшихся между ними и полузабытой мечтой о весеннем тепле.

Конечно, в Храме не было холодно. Несмотря на высокий потолок его огромного купола, здесь не было даже прохладного ветерка. Сооружение, возведенное самими архангелами на туманной заре Творения, поддерживало идеальную внутреннюю температуру с полным пренебрежением к тому, что могла бы нанести его внешнему виду обычная погода мира смертных. Роскошные личные покои, отведенные членам совета викариев, были великолепны настолько, как не снилось ни одному смертному, но некоторые были даже великолепнее других. Апартаменты, отведенные великому инквизитору Жэспару Клинтану, были тому примером. Они находились на углу на пятом этаже Храма. Целых две стороны его главной гостиной и столовой были окнами — чудесными, небьющимися, почти полностью невидимыми окнами, созданными руками архангелов. Окна, которые были полностью прозрачными изнутри, но отражали внешний солнечный свет, как зеркальные стены из тонко отполированного серебра, совершенно непроницаемые для тепла — или холода — в противоположность пропускавшим и излучавшим окнам из обычного стекла смертных. Картины и скульптуры, подобранные с изысканной проницательностью знатока, добавили свою собственную роскошную красоту интерьеру апартаментов с его толстыми коврами, непрямым освещением без источников света и идеальной температурой. Это был далеко не первый раз, когда архиепископ Уиллим Рейно посещал личные покои великого инквизитора. Рейно был архиепископом Чьен-ву в империи Харчонг. Он также был адъютантом ордена Шулера, что делало его исполнительным помощником Клинтана в управлении инквизиции. В результате Рейно был гораздо глубже посвящен в сокровенные мысли Клинтана, чем кто-либо другой, включая его коллег из храмовой четверки, но внутри Клинтана были места, где даже Рейно никогда не бывал. Места, где архиепископ никогда не хотел быть.

— Входи, Уиллим, входи! — экспансивно сказал Клинтан, когда храмовый стражник, всегда стоявший снаружи его покоев, открыл дверь для Рейно.

— Спасибо, ваша светлость, — пробормотал Рейно, проходя мимо стражника.

Клинтан протянул свой служебный перстень, и Рейно наклонился, чтобы поцеловать его, затем выпрямился и засунул руки в широкие рукава сутаны. По большому обеденному столу были разбросаны остатки поистине грандиозного ужина, и Рейно старательно избегал замечать, что на нем было два сервиза. Большинство викариев проявляли хотя бы некоторую осмотрительность, когда дело доходило до приема своих любовниц в священных пределах Храма. В любом случае все знали, что это происходило, но все же нужно было соблюдать обычаи, соблюдать видимость.

Но Жэспар Клинтан не был «большинством викариев». Он был великим инквизитором, хранителем совести Матери-Церкви, и бывали времена, когда даже Рейно, служивший ему десятилетиями, задавался вопросом, что именно происходило в его голове. Как один и тот же человек мог быть таким ревностным, когда дело доходило до искоренения грехов других, в то же время потворствуя своим собственным?

Справедливо, Уиллим, — сказал себе архиепископ, — он может быть фанатиком, и он определенно потакает своим желаниям, но, по крайней мере, он не лицемерит среди своих коллег. И он проводит удивительно четкую грань между грехами, которые являются просто корыстными, и теми, которые представляют собой смертельные преступления в глазах Шулера и Бога. Он может быть таким же раздражающе ханжеским, как и все, кого ты когда-либо видел, но ты никогда не слышал, чтобы он осуждал кого-либо из своих коллег-викариев за слабости плоти. Духовные слабости, да; он может быть совершенно безжалостным, когда дело касается их, но он удивительно… понятлив, когда речь идет о привилегиях высокого поста.

Он гадал, кто бы мог быть сегодняшней посетительницей. Все аппетиты Клинтана были огромны, и он жаждал новизны. Действительно, немногие женщины могли долго удерживать его внимание, и как только его интерес к ним угасал, он, как правило, переключался на другую, иногда с поразительной резкостью, хотя он никогда не был неблагодарным, когда переносил свой интерес на другую.

Рейно, как адъютант инквизиции, хорошо знал, что в иерархии Храма были те, кто не одобрял — в некоторых случаях, сильно, хотя и тихо — пристрастие Клинтана к удовольствиям плоти. Конечно, никто, вероятно, не сказал бы об этом открыто, и Рейно очень тихо опроверг несколько сообщений об осуждающих комментариях, прежде чем они достигли ушей великого инквизитора, тем не менее, было вполне естественно, что там было определенное… несчастье. Кое-что из этого, вероятно, можно было бы списать на чистую зависть, хотя он был готов признать, что за большей частью этого скрывалось искреннее неодобрение такой чувственности. Действительно, бывали времена, когда Рейно ловил себя на том, что испытывает примерно такое же неодобрение. Но архиепископ давным-давно, еще до того, как Клинтан был возведен на свой нынешний пост, пришел к выводу, что у всех людей есть недостатки, и что чем выше человек, тем, вероятно, глубже будут его недостатки. Если Клинтан ограничивал свои особые недостатки погоней за плотскими удовольствиями, несомненно, это было намного лучше, чем то, что Рейно наблюдал у случайного инквизитора, который обнаружил, что использует прикрытие своего высокого поста, чтобы потакать собственному вкусу к ненужной жестокости.

— Спасибо, что пришел так быстро, Уиллим, — продолжил Клинтан, подводя архиепископа к одному из невероятно удобных кресел Храма. Он улыбнулся, усадил Рейно и лично налил ему бокал вина. Обычные манеры великого инквизитора за столом чаще занимали второе — или даже третье — место после удовольствия, с которым он предавался еде и вину, но при этом он мог быть невероятно любезным и обаятельным хозяином, когда хотел. И это очарование не было фальшивым. Ему просто никогда не приходило в голову распространить его на кого-либо за пределами круга близких людей, на которых он полагался и которым полностью доверял. Или, по крайней мере, доверял так сильно, как никогда не доверял никому другому.

— Понимаю, что ваше сообщение, похоже, не указывало на какую-либо срочность, ваша светлость. Однако у меня в любом случае были дела в Храме, поэтому мне показалось лучшим незамедлительно ответить на ваш вызов.

— Я только хотел бы, чтобы у меня была дюжина архиепископов и епископов, которые были бы такими же надежными, как ты, — сказал ему Клинтан. — Лэнгхорн! Я бы согласился на шесть!

Рейно улыбнулся и склонил голову в легком поклоне, принимая комплимент. Затем он откинулся на спинку стула, держа бокал обеими руками и внимательно глядя на своего начальника.

Клинтан смотрел в окна от пола до потолка на кружащийся снег и ветер. Выражение его лица было почти восторженным, когда он созерцал ледяной поток белого цвета в течение почти трех минут. Затем, наконец, он повернулся к Рейно и откинулся на спинку своего стула.

— Ну что ж! — сказал он с видом человека, который наконец-то приступил к делу. — Я уверен, что ты читал все отчеты о захвате чарисийских торговых судов в позапрошлом месяце.

Он слегка приподнял бровь, и Рейно кивнул.

— Хорошо! Я был уверен, что ты это сделаешь. И поскольку ты это сделал, ты, несомненно, знаешь, что были определенные… трудности.

— Да, ваша светлость, — признал Рейно, когда Клинтан сделал паузу.

Конечно, архиепископ знал, что были «трудности». Каждый в Зионе знал об этом! То, что должно было быть упорядоченным захватом невооруженных или, по крайней мере, только легковооруженных торговых судов в качестве первого шага к закрытию всех портов материка от всепроникающего торгового флота Чариса, превратилось в нечто совершенно иное. Возможно, не везде, но то, что великий инквизитор с удовольствием назвал «трудностями», было тем, что чарисийцы собирались назвать «резней», когда до них дошло известие об августовских событиях в портовом городе Фирейд королевства Делфирак.

На самом деле, — поправил себя Рейно, — они, несомненно, уже называют так, учитывая тот факт, что по крайней мере некоторые из их кораблей спаслись и, скорее всего, поплыли прямо в Теллесберг. Архиепископ содрогнулся при мысли о том, что раскольнические чарисийские пропагандисты собирались сделать с таким количеством жертв среди гражданского населения. Одно можно сказать наверняка, — мрачно подумал он, — они не собираются преуменьшать то, что произошло.

И это, как понял Рейно, было тем, что действительно было на уме у Клинтана. Великий инквизитор говорил не столько о жертвах, сколько о необходимости поместить в надлежащий контекст ту роль, которую сыграла в захватах инквизиция. Немногие из этих приступов прошли так же плохо, как в Делфираке, или, по крайней мере, не так, как в этом случае. Лично Рейно находил последствия того, что произошло в Сиддар-Сити, во многих отношениях еще более тревожными. По словам агентов инквизиции, там все шло гораздо более гладко, чем в Фирейде… по крайней мере, до того момента, когда по какой-то неизвестной причине все чарисийские торговые суда одновременно решили… ускорить свое отплытие. Несомненно, было простым совпадением, что они решили сделать это до того, как лорд-протектор Грейгор удосужился официально издать приказ о выполнении инструкций Церкви по их захвату.

Конечно, так оно и было.

Не было никаких доказательств того, что чарисийцев предупредили, но кто бы это ни был, это должен был быть кто-то, пользующийся глубоким доверием лорда-протектора. Единственный реальный вопрос, занимавший Рейно, заключался в том, действовал ли информатор исключительно по своей воле, или же лорд-протектор Грейгор сам принял решение предать доверие Церкви. Учитывая тот факт, что его сотрудники каким-то образом не могли найти своего необъяснимо пропавшего главу государства и передать ему инструкции Клинтана в течение по меньшей мере двенадцати часов, Рейно скорее подозревал, что его бы не заботил ответ на его собственный вопрос, если бы кто-то его предоставил.

Кем бы ни был предатель, он действовал не совсем в одиночку, независимо от того, чья это была идея. Сиддар-Сити был не единственным сиддармаркским портом, где все чарисийские торговые суда таинственным образом отбыли всего за несколько часов до того, как власти республики должны были их арестовать. Возможности, которые возникали при этом, были гораздо более неприятными, чем несколько десятков мертвых чарисийских моряков в Фирейде.

— Не то чтобы мы могли ожидать, что так будет поступать кто-то еще в совете — или даже в ордене! — сердито подумал Рейно. — Имя Сэмила Уилсина с силой всплыло на ум, и адъютант едва успел напомнить себе, чтобы не поморщиться. Не то чтобы Клинтан не согласился бы с нелюбезными мыслями своего подчиненного, когда речь шла о викарии Сэмиле, однако если бы он решил, что выражение лица Рейно указывает на неодобрение архиепископом решения закрыть материковые порты для Чариса, это могло иметь печальные последствия.

— Что ж, — продолжил Клинтан, снова ухватив нить разговора, — как мы с вами уже обсуждали, важно, чтобы Мать-Церковь передала истинную версию событий в руки верующих, прежде чем там сможет укорениться любая ложь чарисийцев. Полагаю, что в данном случае это может быть особенно важно.

— Конечно, ваша светлость. Чем могу быть полезен?

— Это заняло больше времени, чем я мог бы пожелать, — откровенно сказал ему великий инквизитор, — но Тринейр и Дючейрн почти согласовали текст прокламации, в которой излагается то, что произошло, особенно в Фирейде, и присваивается статус мученика тем, кто был убит чарисийцами. Это все еще слабее, чем я бы предпочел. Например, это не доходит до объявления священной войны. Полагаю, что это действительно закладывает основу для окончательного заявления, но некоторые стороны все еще колеблются. Думаю, что Дючейрн на самом деле верит — или, по крайней мере, надеется, — что все это можно как-то исправить. Однако в глубине души даже он должен понимать, что ошибается. Это зашло слишком далеко. Инквизиция и Мать-Церковь просто не могут допустить, чтобы такого рода прямой вызов Божьей воле и Его плану относительно человеческих душ остался безнаказанным. И наказание должно быть суровым, Уиллим. Достаточно суровым, чтобы помешать кому-либо другому даже подумать о том, чтобы когда-нибудь пойти по их стопам.

Рейно просто кивнул. В том, что только что сказал Клинтан, было очень мало нового — кроме подтверждения того, что прокламация, которую адъютант ожидал в течение пятидневок, приближалась к готовности. С другой стороны, как бы ни нравилось Клинтану объяснять вещи, маловероятно, что он пересказал всю эту историю без какой-либо конкретной цели.

— Должен признаться, что то, что сейчас сильнее всего занимает мой собственный разум, Уиллим, — это не открытое неповиновение этих проклятых чарисийцев. О, очевидно, с этим придется иметь дело, но, по крайней мере, Кэйлеб и Стейнейр были достаточно опрометчивы, чтобы открыто заявить об этом. Они заявили о своей верности пагубным доктринам, которые Шан-вей использует для раскола Матери-Церкви, отметили себя для правосудия Церкви и Божьего возмездия. В свое время они тоже получат это правосудие и возмездие в полной мере.

— Но то, что произошло в Сиддармарке… это совсем другая история, Уиллим. Должно быть, кто-то очень высокопоставленный в правительстве республики предупредил чарисийцев. И хотя я полностью осведомлен обо всех дипломатических тонкостях, которые мешают Замсину выступить прямо и возложить на Грейгора ответственность, у меня не возникает особых вопросов относительно того, кто несет ответственность. Даже если он сам не отдавал конкретный приказ — а я бы не поставил кружку пива на такую возможность! — это должен был быть кто-то очень близкий к нему, и нет никаких признаков того, что он даже отдаленно близок к установлению личности преступника, не говоря уже о его наказании. Такого рода коварная гниль, та, что прячется за фасадом лояльности и почтения, смертельно опасна. Предоставленная самой себе, прячущаяся в тени, инфекция будет только становиться все более и более коррумпированной, пока мы не окажемся со второй, или третьей, или даже четвертой «Церковью Чариса» на руках.

— Понимаю, ваша светлость, — пробормотал Рейно, когда великий инквизитор снова сделал паузу. И адъютант действительно начинал понимать. Если бы «виновник», о котором идет речь, был найден где угодно, кроме как во внутренних кругах правительства Сиддармарка, Клинтан просто не беспокоился бы о какой-либо будущей «гнили». Он бы потребовал голову того, кто это сделал. К сожалению, слишком сильно давить на Сиддармарк в это конкретное время было… противопоказано. Последнее, чего хотела Церковь, — это устроить брак между пикинерами Сиддармарка и флотом Кэйлеба из Чариса.

— К сожалению, — продолжил Клинтан, как будто он читал мысли Рейно (возможность чего адъютант не был готов исключить полностью), — если Грейгор не может — или не хочет — идентифицировать ответственную сторону, мы очень мало что можем с этим поделать извне. По крайней мере, пока.

— Я так понимаю из только что сказанного вами, вы работаете над тем, чтобы изменить это, ваша светлость?

Тон Рейно был просто вежливо-любопытным, и Клинтан фыркнул хрюкающим смехом, когда адъютант изящно изогнул брови.

— На самом деле, да, — признал он, — и тот факт, что Сиддармарк так упорно придерживается своих «республиканских» традиций, является частью моего мышления.

— В самом деле, ваша светлость? — На этот раз Рейно склонил голову набок и скрестил ноги, ожидая объяснений великого инквизитора.

— Одна из вещей, которая делает Грейгора таким чертовски упрямым и дерзким под этой маской благочестия и послушания, — это его вера в то, что голосующие граждане Сиддармарка поддерживают его политику. И, надо отдать должное Шан-вей, он в значительной степени был прав на этот счет. Это одно из соображений, которое помешало нам усилить давление на него так, как мы действительно должны были сделать давным-давно. Но я весьма сомневаюсь, что общественное мнение в Сиддармарке так же твердо единодушно в одобрении этого раскола Чариса, как может думать Грейгор. И если на самом деле его драгоценные избиратели не одобрят Чарис и то, что он готов делать за кулисами в поддержку раскольников, тогда подозреваю, что он изменит свою позицию.

— Для меня это звучит в высшей степени разумно, ваша светлость, — сказал Рейно, кивая головой. — Но как же нам… однако изменить общественное мнение в нашу пользу?

— В течение следующих нескольких дней, — сказал Клинтан немного уклончивым тоном, его глаза снова устремились к белому водовороту октябрьской метели, — несколько чарисийцев, захваченных при конфискации их судов, прибудут сюда, в Зион. На самом деле, они прибудут сюда, в сам Храм.

— В самом деле, ваша светлость?

— Действительно, — подтвердил Клинтан. — Они будут доставлены непосредственно в орден — тебе, Уиллим. — Глаза великого инквизитора оторвались от окон, внезапно впившись в Рейно. — Я не стал изо всех сил упоминать об их предстоящем прибытии канцлеру или генеральному казначею. Не вижу необходимости беспокоить их тем, что, в конце концов, является внутренним делом инквизиции. А ты?

— Очевидно, не в это время, ваша светлость, — ответил Рейно, и Клинтан снова тонко улыбнулся.

— Я тоже так думал, Уиллим. Что нам нужно сделать, так это… взять показания у этих чарисийцев. Конечно, Шан-вей — Мать Лжи. Без сомнения, она сделает все возможное, чтобы защитить этих еретиков, чтобы они не предали ее, раскрыв ее планы и извращения истинным детям Божьим. Но управление инквизиции знает, как сорвать маску с Шан-вей и раскрыть правду, скрывающуюся за ней. Это будет твоей задачей, Уиллим. Я хочу, чтобы ты лично отвечал за их допрос. Очень важно, чтобы они признались в том, что произошло на самом деле, признали свое преднамеренное провоцирование гражданских властей, которые просто пытались мирно выполнять указания Матери-Церкви и своих собственных светских властей. Мир должен ясно видеть, в чем заключается истинная кровавая вина, точно так же, как он должен узнать об извращенных практиках и богохульствах, которые приняла эта так называемая «Церковь Чариса» и стремится навязать всем детям Божьим во имя своей собственной темной госпожи. Мало того, что искупление собственных душ этих грешников зависит от их полного признания и раскаяния, но как только правда будет раскрыта, это окажет мощное влияние на «общественное мнение» повсюду… даже в Сиддармарке.

Его глаза продолжали сверлить Рейно, и адъютант сделал глубокий, успокаивающий вдох. Великий инквизитор был прав относительно необходимости исповеди и покаяния, если душа, сбившаяся с пути архангелов, когда-либо обретет истинное искупление. А инквизиция привыкла к своим суровым, часто душераздирающим обязанностям. Он понимал, что истинная любовь к душе грешника иногда требует, чтобы с телом грешника обращались сурово. К сожалению, это правда, что часто бывает трудно проникнуть в эту крепость гордыни, высокомерия и неповиновения и снова вывести заблудшую душу, скрывающуюся в ней, обратно к очищающему свету Божьей любви. Но какой бы трудной ни была эта задача, инквизиция давно научилась ее выполнять.

— Как быстро вам нужно это сделать, ваша светлость? — спросил он через мгновение.

— Как можно скорее, но не сразу, — ответил Клинтан, пожав плечами. — Пока мои… коллеги не готовы действовать открыто, я сомневаюсь, что признание самой Шан-вей будет иметь большой вес для тех, кто уже готов поверить лжи раскольников. И, если быть до конца откровенным, я ожидаю, что, по крайней мере, Дючейрн собирается выразить всевозможные благочестивые оговорки и протесты при мысли о том, что в этом случае инквизиция делает то, что необходимо. Так что пока это нужно делать очень тихо. Сохраняй это в рамках ордена и будь уверен, что даже там ты полагаешься только на братьев, чья вера и верность, как мы знаем, заслуживают доверия. Мне нужно быть в состоянии представить это свидетельство, когда придет время, но в то же время нам не нужны какие-либо благонамеренные слабаки, которые не понимают, что в этом случае слишком много доброты было бы худшей жестокостью из всех, мешая и препятствуя нашим усилиям.

— Я, конечно, согласен с вами, ваша светлость, — сказал Рейно. — Однако у меня есть… тактическая оговорка, скажем так.

— Что за оговорка, Уиллим? — глаза Клинтана слегка сузились, но Рейно, казалось, не заметил этого, продолжая тем же спокойным, просто задумчивым тоном.

— Все, что вы только что сказали о контроле времени обнародования этих показаний, кажется мне совершенно обоснованным. Но мы с вами привыкли иметь дело с прагматичными, часто неприятными обязанностями и ответственностью, присущими попыткам вернуть павших для Лэнгхорна и Бога. Если — когда — мы получим признания отступников, некоторые люди будут удивляться, почему мы не обнародовали эти признания немедленно. Некоторые из этих вопросов будут совершенно искренними и законными, от людей, не входящих в управление инквизиции, которые просто не понимают, что иногда спасение грешника — это только первый шаг в борьбе с большим злом. Но найдутся и те, ваша светлость, кто воспользуется любой задержкой как возможностью дискредитировать все, что мы можем сказать. Они будут утверждать, что кающихся заставили, что их признаниям нельзя доверять.

— Без сомнения, ты прав, — согласился Клинтан. — На самом деле, та же самая мысль пришла мне в голову. Но почти сразу, как только я подумал об этом, то понял, что беспокоюсь напрасно.

— Это так, ваша светлость?

— Да, — кивнул Клинтан. — Не сомневаюсь, что как только тебе удастся довести этих людей до исповеди и покаяния, мы обнаружим, что многие извращения и мерзости «Церкви Чариса» еще хуже — в некоторых случаях ужасающе хуже — чем все, что мы могли бы разумно заподозрить отсюда. Несомненно, как скрупулезный хранитель истины, каким я тебя всегда знал, ты будешь настаивать на том, чтобы подтвердить как можно больше этих возмутительных утверждений, прежде чем обнародовать их. Никогда не следовало бы предполагать такие шокирующие возможности, если бы на самом деле позже выяснилось, что еретики солгали вам. Так что, очевидно, пока у нас не будет этого подтверждения, мы не сможем оправдать представление наших выводов совету викариев… или гражданам Сиддармарка, которые ошибочно полагают, что у Кэйлеба, Стейнейра и других должны быть по крайней мере какие-то веские основания на их стороне.

— Понимаю, ваша светлость, — сказал Рейно, и он понял мотивы.

— Хорошо, Уиллим. Превосходно! Я знал, что могу доверять твоему усердию и осмотрительности в этом вопросе.

— Можете, ваша светлость. Определенно. Полагаю, что единственный оставшийся у меня вопрос заключается в том, нужны ли вам отчеты о проделанной работе или нет.

— Думаю, на данный момент ничего написанного, — сказал Клинтан, немного подумав. — Письменные заметки имеют неприятную привычку вырываться из контекста, особенно людьми, которые предпочитают воспринимать их таким образом, чтобы они соответствовали их собственным целям. Держи меня в курсе, но устно. Когда придет время, я хочу привести как можно больше еретиков, которые исповедались. И, конечно, мне также понадобятся подробные, подписанные и засвидетельствованные письменные копии их признаний.

— Понимаю, ваша светлость. — Рейно встал и наклонился, чтобы еще раз поцеловать служебный перстень Клинтана. — При всем моем уважении, ваша светлость, думаю, возможно, мне следует вернуться в свой кабинет. Нужно провести некоторый отбор персонала и убедиться, что братья, которых я выбираю, полностью понимают ваши страхи и опасения.

— Считаю, что это выглядит отличной идеей, Уиллим, — сказал Клинтан, провожая архиепископа обратно к двери его покоев. — Действительно, отличная идея. И когда ты будешь делать свой выбор, помни, что Шан-вей хитра. Если в броне одного из твоих инквизиторов есть брешь, не сомневайся, она найдет ее и воспользуется ею. Эта ответственность слишком серьезна, потенциальные последствия слишком велики, чтобы позволить этому случиться. Будь уверен, что они полностью защищены доспехами Света и вооружены силой воли, целеустремленностью и верой, чтобы сделать то, что должно быть сделано, каким бы тяжким это ни казалось. Мы несем ответственность перед Богом, Уиллим. Нельзя допустить, чтобы одобрение или неодобрение простых смертных, подверженных ошибкам людей отвлекло нас от обязанности нести эту ужасную ответственность, чего бы она от нас ни требовала. Как учил Шулер и подтвердил сам Лэнгхорн, «Экстремизм в стремлении к благочестию никогда не может быть грехом».

— Да, ваша светлость, — тихо сказал Уиллим Рейно. — Я позабочусь о том, чтобы я — что все мы — помнили об этом в ближайшие дни.

НОЯБРЬ, Год Божий 892

.I

Город Фирейд, пролив Фирейд, королевство Делфирак

По крайней мере, чарисийцы оказывали полную военную любезность своим поверженным врагам.

Эта мысль промелькнула в голове сэра Вика Лэйкира, когда он взбирался по крутым доскам на высоком борту корабля, а затем ступил через входной люк на палубу корабля их величеств «Дистройер». Боцманские дудки, которые болезненно и, по-видимому, бесконечно щебетали, пока он поднимался, благословенно замолчали, и молодой лейтенант с серьезным лицом, ожидавший его, чтобы встретить, коснулся правым кулаком левого плеча в формальном приветствии.

— Адмирал выражает свое почтение и просит вас присоединиться к нему в его дневной каюте, милорд, — сказал лейтенант.

Боже, как вежливо, — подумал Лэйкир, — остро ощущая пустоту там, где на боку должен был висеть его меч. Конечно, он не видел этот меч последние два дня. С тех пор, как он передал его старшему офицеру морской пехоты адмирала Рок-Пойнта.

— Спасибо, лейтенант, — сказал он вслух, и лейтенант наклонил свою светлую голову, затем повернулся, чтобы спуститься вниз.

Лэйкир старался не таращить глаза, когда они спускались с верхней палубы чарисийского корабля — «спардека», как они ее называли, — на орудийную палубу. КЕВ «Дистройер» был огромен, несомненно, самый большой корабль, на борту которого он когда-либо был, хотя по крайней мере один или два его спутника, стоявшие на якоре у того, что когда-то было набережной города Фирейд, выглядели еще больше, чем он. Что было еще более впечатляющим, чем его размеры, так это количество — и масса — его орудий. Короткие, кургузые «карронады» на спардеке были достаточно плохими; монстры, притаившиеся на орудийной палубе, были еще хуже. Их должно было быть не менее тридцати, и он уже видел разрушения, которые их тридцативосьмифунтовые ядра нанесли обороне порта.

Такой, какой она была, и что от нее осталось, — подумал Лэйкир.

Солнечный свет струился через открытые орудийные порты, освещая то, что обычно почти наверняка было мрачной пещерой. Или, возможно, не везде такой мрачной, — размышлял он, — когда лейтенант проходил через ярко освещенный прямоугольный круг света, струящегося через длинную узкую решетку главного люка спардека. Вокруг него витал слабый запах сгоревшего пороха, несмотря на тщательно вычищенную палубу, выскобленные переборки и парусиновые тенты, установленные для вентиляции корабля. Запах был едва заметен, витая в глубине его ноздрей, как будто он больше подозревал, чем испытывал на самом деле.

Или, возможно, это был запах более обычного дыма, — размышлял он. — В конце концов, над городом, который ему было поручено защищать, висело достаточно большое черное и плотное облако. Несмотря на то, что бриз дул в сторону берега, а не в сторону от него, запах горящего дерева сопровождал его на борту «Дистройера». Без сомнения, он цеплялся за складки его собственной форменной одежды.

Они подошли к закрытой двери в легкой переборке, которая, очевидно, предназначалась для демонтажа, когда корабль будет готов к бою. Морской пехотинец в форме стоял снаружи на страже с мушкетом со штыком, и лейтенант протянул руку мимо него, резко постучав в дверь костяшками пальцев.

— Да? — ответил низкий голос.

— Сэр Вик Лэйкир здесь, милорд, — сказал лейтенант.

— Тогда, пожалуйста, попроси его войти, Стивин, — ответил низкий голос.

— Конечно, милорд, — ответил лейтенант, затем открыл дверь и вежливо отступил в сторону.

— Милорд, — пробормотал он и грациозно махнул рукой в сторону двери.

— Спасибо, лейтенант, — ответил Лэйкир и прошел мимо него.

Лэйкир ожидал найти своего «хозяина» прямо по ту сторону этой двери, но его ожидания были обмануты. Лейтенант последовал за ним в дверь, каким-то образом ухитрившись — Лэйкир никак не мог понять, как молодому человеку это удалось, — направить посетителя, все еще следуя за ним на почтительном полушаге позади.

Управляемый таким образом, Лэйкир обнаружил, что его ведут через каюту ко второй двери. Его глаза были заняты, впитывая обстановку вокруг него: женский портрет, улыбающийся любому посетителю, когда он входил; кресла, короткий диван, вощеный и блестящий обеденный стол с полудюжиной стульев; красивые тикающие часы с циферблатом из слоновой кости; полированный винный шкаф, сделанный из какого-то темного дерева., экзотическое тропическое деревце; застекленный шкаф, заполненный хрустальными графинами и бокалами в форме тюльпана. Они создали удобное, гостеприимное пространство, которое только усилило контраст с вторжением массивного, тщательно закрепленного тридцативосьмифунтового орудия, низко присевшего, соприкасавшегося дулом с закрытым орудийным портом.

Лейтенант последовал за ним во вторую дверь, и Лэйкир остановился прямо за ней, увидев большие кормовые иллюминаторы корабля. Он видел их с лодки, плывя через гавань, так что уже знал — по крайней мере, умом, — что они простирались на всю ширину кормы корабля. Однако он обнаружил, что это не совсем то же самое, что видеть их изнутри. Стеклянные двери в центре этого огромного пространства иллюминаторов открывали доступ к кормовому переходу, который, как и сами иллюминаторы, тянулся по всей ширине кормы военного корабля. Действительно, хотя он и не мог видеть этого с того места, где стоял, кормовая палуба также огибала вельботы над четвертями «Дистройера». Каюта, в которую он только что вошел, была залита светом, отражавшимся от волнуемой ветром поверхности гавани, и ожидавший его человек казался черным силуэтом на фоне этого сияния.

— Сэр Вик Лэйкир, милорд, — пробормотал лейтенант.

— Спасибо, Стивин, — сказал темный силуэт и шагнул вперед. В его походке было что-то неуклюжее. Лэйкир не мог точно определить, что это было, пока другой человек не отошел подальше от яркого света окон, и он не увидел деревянный колышек, который заменил нижнюю часть правой ноги адмирала Рок-Пойнта.

— Сэр Вик, — сказал Рок-Пойнт.

— Милорд. — Лэйкир слегка поклонился, и что-то похожее на тень улыбки промелькнуло на губах Рок-Пойнта. Честно говоря, Лэйкир сомневался, что это было именно так. Не учитывая энергию, с которой Рок-Пойнт выполнял приказы, данные ему императором Кэйлебом, когда дело касалось защищаемого Лэйкиром города.

— Я пригласил вас на борт для краткой беседы, прежде чем мы возвратимся в Чарис, — сказал ему Рок-Пойнт.

— Вернетесь, милорд? — вежливо спросил Лэйкир.

— Ну же, сэр Вик. — Рок-Пойнт покачал головой, и на этот раз его улыбка была более заметной. — Вы же знаете, у нас никогда не было никакого намерения оставаться. И, — его улыбка исчезла, — есть ли здесь что-нибудь, ради чего стоит остаться, не так ли?

— Уже нет, милорд. — Лэйкир не смог полностью скрыть мрачность — и гнев — в своем тоне, и Рок-Пойнт склонил голову набок.

— Не удивлен, что вы находите последствия нашего небольшого визита менее чем приятными, сэр Вик. С другой стороны, учитывая то, что произошло здесь в августе, я бы сказал, что мой император проявил значительную сдержанность, не так ли?

Горячий, гневный ответ вертелся на языке Лэйкира, но он проглотил его невысказанным. В конце концов, он едва ли мог не согласиться.

Рок-Пойнт повернулся и снова посмотрел в кормовые иллюминаторы на завесу дыма, поднимающуюся над Фирейдом. Более трети городских зданий помогли подпитать эту надвигающуюся грибовидную форму, но Рок-Пойнт позволил сдавшимся войскам Лэйкира устроить полукруглый противопожарный разрыв вокруг той части Фирейда, которую ему было приказано уничтожить. В инструкциях императора Кэйлеба указывалось, что в радиусе двух миль от набережной Фирейда не должно быть оставлено ни одного здания, и Рок-Пойнт в точности выполнил его приказ.

А также, — неохотно признал Лэйкир, — с сочувствием. Он разрешил гражданским лицам, чьи дома находились в пределах установленного радиуса разрушения, забрать свои самые ценные вещи при условии, что они были достаточно транспортабельными — до того, как поджечь здания. И чарисийский адмирал не допускал никаких эксцессов со стороны своих войск. Что, учитывая случившееся с экипажами чарисийских торговцев, которые были убиты здесь, в Фирейде, когда викарий Жэспар приказал захватить их корабли, было намного лучше, чем все, на что смел надеяться Лэйкир.

Конечно, — подумал он, — что касается Рок-Пойнта, все еще остается тот интересный маленький вопрос о том, какими именно могли быть приказы Рок-Пойнта относительно командира гарнизона, который устроил резню.

— Уверен, что большинство ваших граждан будут рады увидеть наше отплытие, — продолжил Рок-Пойнт. — Хотелось бы думать, что с течением времени они поймут, что мы, по крайней мере, пытались убить как можно меньше их. Однако мы ни в коем случае не могли допустить, чтобы то, что здесь произошло, осталось без ответа.

— Полагаю, что нет, мой господин, — признал Лэйкир и собрался с духом. Последняя фраза адмирала наводила на мысль, что он вот-вот выяснит, что именно Чарис имел в виду для офицера, чьи войска совершили зверство, приведшее Рок-Пойнта к Фирейду.

— Настоящая причина, по которой я пригласил вас на борт «Дистройера», сэр Вик, — сказал Рок-Пойнт, как будто прочитал мысли делфиракца, — заключалась в том, чтобы передать послание моего императора вашему королю. Это, — он указал одной рукой на задымленную панораму, видимую через кормовые иллюминаторы, — конечно, часть этого послания, но это далеко не все.

Он сделал паузу, выжидая, и ноздри Лэйкира раздулись.

— А остальное, милорд? — спросил он наконец, повинуясь выжидательному молчанию адмирала.

— И все остальное, сэр Вик, заключается в том, что мы знаем, кто на самом деле отдал приказ о захвате наших кораблей. Мы знаем, чьи агенты… наблюдали за этим захватом. Ни мой император, ни Чарис не готовы считать Делфирак невиновным в убийстве стольких подданных Чариса, отсюда и это. — Он еще раз махнул рукой в сторону поднимающегося дыма. — Если еще больше наших подданных будут убиты в другом месте, будьте уверены, император Кэйлеб ответит столь же решительно и там. Также не будет никакого мира между теми, кто нападает на Чарис или чарисийцев по приказу и воле коррумпированных людей, таких как Клинтан и остальные члены храмовой четверки. Но наша истинная ссора происходит с людьми в Зионе, которые предпочитают извращать и отравлять собственную Божью Церковь. И это, сэр Вик, настоящая причина, по которой я пригласил вас на борт. Чтобы сказать вам, что, хотя мой император должен считать вас, как любого военного командира, в конечном счете ответственным за действия людей, находящихся под вашим командованием, он понимает, что то, что произошло здесь, в Фирейде, не было ни вашим стремлением, ни тем, что вы намеревались сделать. Именно поэтому вас возвратят на берег после завершения наших дел этим утром, чтобы вы доставили письменное послание от императора Кэйлеба королю Жэймсу.

— В самом деле, милорд? — Лэйкир не смог скрыть удивления — и облегчения — в своем голосе, и Рок-Пойнт весело фыркнул.

— Без сомнения, я бы ожидал более… неприятного исхода этой беседы, если бы был на вашем месте, — сказал он. Но затем выражение его лица посуровело. — Боюсь, однако, что неприятности еще не совсем закончились. Пойдемте со мной, сэр Вик.

Нервы Лэйкира снова напряглись от зловещего предупреждения Рок-Пойнта. Он хотел спросить чарисийского адмирала, что тот имел в виду, но сильно подозревал, что в любом случае выяснит все слишком быстро, и поэтому молча последовал за Рок-Пойнтом из каюты.

Адмирал поднялся по крутым трапам на верхнюю палубу с удивительной ловкостью, несмотря на свою деревянную ногу. Без сомнения, у него было много практики, — подумал Лэйкир, следуя за ним. Но затем командир разгромленного гарнизона Фирейда обнаружил, что снова стоит на спардеке, и его мысли о ловкости Рок-Пойнта внезапно исчезли.

Пока они вдвоем находились внизу, в каюте Рок-Пойнта, команда «Дистройера» закрепляла фалы на реях корабля. Их было шесть, по одному свисало с каждого конца нижней реи на каждой из трех мачт корабля.

Пока Лэйкир ошеломленно и недоверчиво наблюдал за происходящим, загрохотали гремящие барабаны, как отдаленный гром, эхом разносящийся по горным вершинам. Босые ноги топали, сапоги гремели и стучали, когда моряки и морские пехотинцы высыпали на спардеки своих кораблей в ответ на этот раскатистый призыв, а затем шестерых мужчин в сутанах священников, украшенных пурпурным мечом и пламенем ордена Шулера, потащили по палубе к ожидающим петлям.

— Милорд! — начал Лэйкир, но Рок-Пойнт махнул правой рукой. Жест был резким, отрывистым, первым по-настоящему сердитым движением, которое Лэйкир увидел от чарисийца, и он обезглавил его зарождающийся протест так же чисто, как любой меч.

— Нет, сэр, — резко сказал Рок-Пойнт. — Это остальная часть послания моего императора — не только королю Жэймсу, но и тем ублюдкам в Зионе. Мы знаем, кто спровоцировал эту резню, и мы знаем, кто ее заказал, зная, что его приспешники сделают именно то, что они на самом деле сделали. И те, кто убивает подданных Чариса, ответят перед чарисийским правосудием… кем бы они ни были.

Лэйкир тяжело сглотнул, почувствовав, как пот внезапно выступил у него на лбу. Я даже не представлял это, — подумал он. — Мне это и в голову не приходило! Эти люди — священники — помазанные священники, слуги Матери-Церкви! Они не могут просто…

Но чарисийцы не только могли, они действительно делали это. И, несмотря на свой ужас от нечестия происходящего, часть сэра Вика Лэйкира обнаружила, что он не может винить их за это.

Среди приговоренных он увидел отца Стивина Грейвира, интенданта епископа Эрниста Джинкинса и старшего священника инквизиции в Фирейде. Грейвир выглядел ошеломленным, побелевшим… напуганным. Его руки были связаны за спиной, как и у остальных пяти инквизиторов, сопровождавших его, и его плечи изогнулись, когда запястья боролись со своими путами. Казалось, он почти не замечал своей борьбы с веревками, когда его глаза цеплялись за ожидающую петлю, и он двигался, как человек, попавший в ловушку в недрах кошмара.

Он тоже никогда не думал, что до этого может дойти, — понял Лэйкир, — и еще одна эмоция промелькнула в нем. Он все еще был слишком ошеломлен, чтобы ясно мыслить, но если бы это было не так, он мог бы быть потрясен, осознав, что по крайней мере часть того, что он чувствовал, было… удовлетворением.

Грейвир был не единственным инквизитором, который, казалось, даже сейчас не мог поверить, что это могло случиться с ним. Один из них сопротивлялся гораздо отчаяннее, чем Грейвир, бормоча протесты и вырываясь из железной хватки морских пехотинцев, с каменными лицами тащивших его к ожидающей веревке. И пока Лэйкир смотрел на невероятные события, разворачивающиеся перед ним, он услышал грохот других барабанов, доносившийся с других кораблей.

Он оторвал взгляд от палубы «Дистройера», и его лицо напряглось, когда он увидел еще больше веревок, свисающих с рей других кораблей. Он не пытался их сосчитать. Его потрясенный разум, вероятно, все равно не справился бы с этой задачей.

— Мы опросили всех выживших, прежде чем мой император отдал нам приказ, сэр Вик, — сказал Рок-Пойнт, его резкий голос вернул внимание Лэйкира к нему. — Еще до того, как мы отплыли в Фирейд, мы знали, чьи голоса кричали «Святой Лэнгхорн, и пощады не будет!», когда ваши люди поднялись на борт кораблей нашего народа. Но мы не полагались исключительно на эти показания, когда судили виновных. Грейвиру даже в голову не приходило, что кто-то еще, кто-то за пределами самой инквизиции когда-либо прочитает его секретные файлы. К несчастью для него, он ошибался. Эти люди были осуждены не на основании показаний какого-либо чарисийца, а на основании их собственных письменных заявлений и отчетов. Заявлений и отчетов, в которых они с гордостью сообщали, хвастались тем рвением, с которым они призывали ваши войска «убивать еретиков!»

Глаза чарисийца были холоднее северного льда, и Лэйкир физически чувствовал ярость внутри него… и железную волю, которая держала эту ярость на привязи и контролировала.

— Копии этих заявлений и отчетов будут предоставлены королю Жэймсу и совету викариев в Зионе, — холодно продолжил Рок-Пойнт. — Оригиналы вернутся в Теллесберг со мной, так что мы можем быть уверены, что они не исчезнут таинственным образом, но король Жэймс получит собственные копии файлов Грейвира. Что он с ними сделает, опубликует ли их за границей, уничтожит или возвратит Клинтану, — это его дело, его решение. Но что бы он ни делал, мы ничего не будем делать во тьме, невидимые для людских глаз. Мы, несомненно, опубликуем доказательства, и в отличие от мужчин, женщин и детей, которых они убили, сэр Вик, каждому из этих людей было предложено исповедоваться священнику после того, как он был приговорен. И в отличие от детей, которые были убиты здесь на своих собственных кораблях вместе со своими родителями, среди них нет ни одного, кто бы точно не понимал, почему его собираются повесить.

Лэйкир с трудом сглотнул, и Рок-Пойнт мотнул головой в сторону Грейвира.

— На протяжении веков инквизиция назначала церковные наказания. Возможно, когда-то было время, когда это наказание было истинной справедливостью. Но это время прошло, сэр Вик. Богу не нужна жестокость, чтобы показать Своему народу, чего Он от них хочет, а эти люди — и им подобные — слишком долго прятались за Его спиной. Использовали Его, чтобы защитить себя от последствий их собственных чудовищных действий. Использовали свой пост и свой авторитет в служении не Богу и даже не Божьей Церкви, а мерзким и продажным людям, таким как викарий Жэспар. Теперь настало время им и всем им подобным обнаружить, что одеяния, которые они извратили, больше не будут пригодны для защиты убийц и палачей от правосудия. Этим людям и в голову не приходило, что они могут столкнуться со смертью за свои преступления. Они вот-вот откроют для себя другое… и, возможно, по крайней мере некоторые из их коллег-инквизиторов будут достаточно мудры, чтобы учиться на их примере.

Лэйкир уставился на него, затем откашлялся. — Милорд, — хрипло сказал он, — подумайте, прежде чем делать это!

— О, уверяю вас, я думал долго и упорно, — сказал Рок-Пойнт, его голос был таким же непреклонным, как и его титул. — Как и мой император и моя императрица.

— Но если вы сделаете это, Церковь…

— Сэр Вик, «Церковь» сидела и наблюдала, когда храмовая четверка планировала резню всего моего королевства. «Церковь» позволила управлять собой таким людям, как Жэспар Клинтан. «Церковь» стала истинным слугой тьмы в этом мире, и где-то глубоко внутри все ее духовенство должно это знать. Ну, и мы тоже знаем. В отличие от «Церкви», мы будем казнить только виновных, и, в отличие от инквизиции, мы отказываемся от пыток во имя Бога, чтобы вымогать признания у невиновных. Но виновных мы казним, начиная с этого момента. Начиная с этого момента.

Лэйкир начал было говорить что-то еще, но потом закрыл рот.

Он не передумает, — подумал делфиракец. — Не больше, чем сделал бы я, если бы получил приказ моего короля. И, — неохотно признал он, — это не значит, что Мать-Церковь уже не объявила себя врагом Чариса. И он также не ошибается насчет вины этих людей.

Спазм чего-то очень похожего на ужас пронзил Лэйкира вслед за этой последней мыслью, но он не мог не думать об этом. Это эхом отозвалось где-то глубоко внутри него, отражаясь от его собственного гнева, его собственного отвращения, когда Грейвир и его товарищи-шулериты превратили то, что должно было быть — могло быть — бескровным захватом чарисийских торговых судов здесь, в Фирейде, в кровавую резню.

Возможно, — сказал тоненький голосок в затененной тишине его сердца, — действительно пришло время кому-то привлечь к ответственности тех, кто совершает убийства во имя Церкви.

Это была самая страшная мысль из всех, потому что она была чревата ужасными последствиями других мыслей, других решений, которые маячили не только перед сэром Виком Лэйкиром, но и перед каждым живым мужчиной и женщиной. Наблюдая за тем, как затягиваются петли на шеях борющихся людей на верхней палубе КЕВ «Дистройер», он знал, что является свидетелем зарождения семян, из которых произрастут все эти другие мысли и решения. Эти казни были декларацией того, что люди будут нести ответственность за свои действия как все другие, что тем, кто призывал к убийству, кто пытал и сжигал «во имя Бога», больше не будет позволено прикрываться своим священническим статусом. И это был настоящий железный вызов, который Чарисийская империя решила бросить к ногам Церкви Ожидания Господнего.

Последнюю петлю накинули на шею последнего приговоренного и туго затянули. Двое священников на палубе «Дистройера» отчаянно пытались метаться из стороны в сторону, как будто думали, что смогут каким-то образом освободиться от своих грубых пеньковых уздечек, и потребовалось по паре морских пехотинцев, чтобы удержать их на ногах, когда барабаны издали последний оглушительный рев и наконец замолчали.

Лэйкир слышал, как один из осужденных инквизиторов все еще бормотал, умоляя, но большинство других стояли молча, как будто они больше не могли говорить, или как будто они, наконец, поняли, что ничто из того, что они могли бы сказать, не могло изменить то, что должно было произойти.

Барон Рок-Пойнт смотрел на них с кормовой палубы «Дистройера», и его лицо было суровым, а глаза мрачными.

— Вы осуждаетесь своими собственными словами, вашими собственными письменными отчетами и заявлениями за подстрекательство к убийству мужчин, а также женщин и детей. Бог знает, даже если мы не знаем, какие еще злодеяния вы могли совершить, сколько другой крови могло запятнать ваши руки, служа этой человекообразной коррупции, которая носит мантию великого инквизитора. Но вы сами признали себя виновными в убийствах, которые совершили здесь, и этого более чем достаточно.

— Богохульник! — крикнул Грейвир, его голос был полузадушенным от смешанной ярости и страха. — Ты и вся твоя мерзкая «империя» будете вечно гореть в Аду за то, что пролили кровь собственных Божьих священников!

— Кто-то может гореть в аду за пролитую кровь невинных, — холодно сказал Рок-Пойнт. — Что касается меня, то я предстану перед Божьим судом, не боясь, что кровь на моих руках осудит меня в Его глазах. Ты можешь сказать то же самое, «священник»?

— Да! — Голос Грейвира был полон страсти, но в нем было что-то еще, что-то скрытое в его тембре, подумал Лэйкир. Нотка страха, который дрогнул перед чем-то большим, чем ужас надвигающейся смерти. По крайней мере, один тонкий лучик… неуверенности, когда он оказался на пороге смерти. Что обнаружат он и другие инквизиторы, когда, наконец, окажутся лицом к лицу со своими жертвами?

— Тогда желаю вам насладиться вашим доверием, — сказал Рок-Пойнт Грейвиру твердым, как железо, голосом и резко кивнул группам моряков, которые цеплялись за концы фалов.

— Привести приговор в исполнение, — сказал он.

.II

Каюта Мерлина Этроуза, КЕВ «Эмприс оф Чарис», море Чисхолма

Сержант Сихэмпер был прирожденным стрелком, — решил Мерлин Этроуз, наблюдая, как личный оруженосец императрицы Шарлиэн упражняется в стрельбе из пистолета. — И как, — криво усмехнулся он, — и сама Шарлиэн! Полагаю, с ее стороны не очень-то подобающее для леди занятие. — Он еще раз усмехнулся. — С другой стороны, у этой леди, похоже, есть свой собственный стиль, не так ли?

Если бы кто-нибудь случайно заглянул в маленькую, тесную каюту Мерлина на борту КЕВ «Эмприс оф Чарис», он, несомненно, предположил бы, что Мерлин спит. В конце концов, на борту флагмана флота было уже два часа после захода солнца, хотя дома, в Теллесберге, оставалось еще несколько часов света. Это может быть немного рановато, но капитан Этроуз нес утреннюю вахту за спиной императора Кэйлеба, поэтому для него имело смысл лечь спать как можно раньше, и в данный момент он растянулся на похожей на коробку койке, подвешенной к потолку, мягко покачиваясь вместе с движением корабля, глаза закрыты, дыхание глубокое и ровное. За исключением, конечно, того, что, как бы это ни выглядело, на самом деле он вообще не дышал. Человек, известный как Мерлин Этроуз, не делал этого последние девятьсот лет или около того. В конце концов, мертвые женщины этого не делали, и у ПИКА не было необходимости делать что-то настолько… ограничивающее.

Он полагал, что ему также не было реальной необходимости притворяться спящим — или дышать, если уж на то пошло. Вряд ли кто-то стал бы врываться к личному оруженосцу императора Кэйлеба в свободное от службы время, и даже если бы кто-то это сделал, рефлексы Мерлина были такими же нечеловечески быстрыми, как и его нечеловечески острый слух. У кого-то, чьи «нервные импульсы» проходили в сто раз быстрее, чем у любого органического человека, было бы достаточно времени, чтобы закрыть глаза и снова начать «дышать». Но Мерлин не собирался пренебрегать второстепенными деталями. О сейджине Мерлине и его способностях уже ходило достаточно странных историй.

Конечно, даже самая необычная история была далека от реальности, и он планировал сохранить ее такой как можно дольше. Что означало вечность, если только он сможет это осуществить. Именно по этой причине он с самого начала решил принять облик сейджина, одного из воинов-монахов, которые приходили и уходили со страниц легенд здесь, на планете Сейфхолд. Считалось, что сейджин обладает таким количеством различных чудесных способностей, что почти все, что делал Мерлин, можно было объяснить правильным взмахом руки.

Во всяком случае, при условии, что те, кто машет рукой, о которой идет речь, могут сохранять невозмутимое выражение лица, пока они это делают, — напомнил он себе.

До сих пор крошечной горстке людей, знавших правду о Мерлине, удавалось делать именно это… помог, без сомнения, тот факт, что правда была бы еще более странной. Объяснить, что он сейджин, было намного проще, чем объяснить планете с систематически внушаемым антитехнологическим мышлением, что он был Персональным Интегрированным Кибернетическим Аватаром молодой женщины по имени Нимуэ Элбан, которая родилась на планете под названием Земля… и была мертва почти тысячу лет. Слишком часто Мерлину было достаточно трудно составить собственное мнение об этой конкретной концепции.

Его искусственное тело с его волоконно-оптическими «нервами» и термоядерными «мышцами» теперь было домом воспоминаний, надежд, мечтаний Нимуэ… и обязанностей. Поскольку эти «обязанности» включали в себя разрушение антитехнологической хватки Церкви Ожидания Господнего на Сейфхолде, восстановление технологического общества, от которого отказались тысячу лет назад во имя выживания, и подготовку последней планеты людей во всей Вселенной к неизбежному моменту, когда она вновь встретит вид, который при первой их встрече остановился на волосок от уничтожения человечества. Возможно, повезло, что ПИКА был почти неразрушимым и потенциально бессмертным.

К счастью, во всем мире не более двадцати пяти человек знали всю правду о том, кем — и чем — был Мерлин, или о его истинной миссии здесь, на Сейфхолде, — подумал он, — затем мысленно нахмурился. Все эти двадцать пять человек оказались мужчинами, и, наблюдая за тем, как личный отряд императрицы Шарлиэн из имперской чарисийской стражи неустанно посылал пули в мишени на стрельбище, он снова оказался полностью согласен с Кэйлебом в том, что должна была быть по крайней мере одна женщина, которая знала, что истинно. К сожалению, решение о том, кто должен быть допущен к полной правде о присутствии человечества здесь, на Сейфхолде — и о Мерлине — зависело не только от них. Если бы это было так, Шарлиэн добавили бы в ряды тех, кто знал оба этих секрета, задолго до того, как Кэйлеб отплыл с Чариса с флотом вторжения, направлявшимся в Лигу Корисанды.

У тебя не может быть всего, Мерлин, — еще раз напомнил он себе. — И рано или поздно Мейкелу удастся привести в чувство остальных Братьев Сент-Жерно. Конечно, кто будет объяснять ей, что происходит с Кэйлебом, пока ты находишься в девяти или десяти тысячах миль отсюда, — это интересный вопрос, не так ли?

Лично Мерлин придерживался мнения, что архиепископ Мейкел Стейнейр, духовный глава раскольнической церкви Чариса, вряд ли сможет достаточно быстро убедить своих более непокорных братьев. «Капитан Этроуз» полностью разделял осторожность остальных, но оставлять Шарлиэн в неведении было, мягко говоря, недальновидно. На самом деле, слово «глупый» довольно настойчиво приходило ему на ум всякий раз, когда он размышлял о колебаниях Братьев. Шарлиэн была слишком умна и способна, чтобы оставаться в неведении. Даже не имея полной информации, она уже продемонстрировала, насколько опасно эффективной она может быть против врагов Чариса. С его помощью она станет еще более смертоносной.

Что даже не учитывает тот незначительный факт, что она жена Кэйлеба, не так ли? — Мерлин мысленно скорчил гримасу за невозмутимым фасадом своего «спящего» лица. Неудивительно, что Кэйлеб настолько безумен, что грызет железо и выплевывает гвозди! Было бы достаточно плохо, если бы он не любил ее, но он любит. И даже на самом твердом, прагматичном уровне он все равно прав. Она имеет право знать. На самом деле, учитывая риск, которому она решила подвергнуться, врагов, которых она решила нажить во имя справедливости и правды, на всей этой планете нет никого, включая самого Кэйлеба, у кого было бы больше прав! И на ее месте я бы разозлилась до чертиков, когда наконец узнала, что скрывали от меня советники моего мужа.

К сожалению, — подумал он, возвращая свое внимание к изображениям практикующихся стражников, передаваемым через одну из его тщательно скрытых разведывательных платформ, это был единственный мост, по которому они должны были пройти без каких-либо других вариантов. Все, что он мог сейчас сделать, это надеяться на лучшее… и находить определенное утешение в очевидной эффективности ее отряда охраны. У них не было бы шанса что-либо ей объяснить, если бы некоторые из сумасшедших, которые уже пытались убить архиепископа Мейкела в его собственном соборе, сумели убить ее первой. И учитывая тот факт, что даже при всех преимуществах разведывательных возможностей Мерлина он все еще не смог определить, действовали ли эти убийцы самостоятельно или насколько большой могла быть их организация поддержки, капитан Этроуз был в восторге от доказательства компетентности сержанта Сихэмпера. Он предпочел бы быть достаточно близко, чтобы самому защитить Шарлиэн, но даже он не мог находиться в двух местах одновременно, и Кэйлеб тоже нуждался в присмотре. И, по крайней мере, если он не мог присутствовать там лично, Сихэмпер был достойной заменой.

Пока Мерлин наблюдал, сержант закончил перезаряжать свой двуствольный кремневый пистолет, взвел курок и оба замка, поднял его в позицию для стрельбы двумя руками, которую ввел Мерлин, и добавил еще два лепестка к неровному цветку пулевых отверстий, которые он проделал в голове силуэта цели. Он стрелял с расстояния в двадцать пять ярдов, и максимальный разброс группы выпущенных им пуль составлял не более шести дюймов. Для человека, который меньше четырех месяцев назад даже не стрелял из пистолета, это было замечательное выступление, особенно с кремневым замком, из-за которого ему приходилось останавливаться и перезаряжать пистолет после каждой пары выстрелов. Конечно, Мерлин мог бы создать гораздо более плотные попадания, но Нимуэ не смогла бы этого сделать, когда она была еще жива. Конечно, как Мерлин, он обладал определенными преимуществами, которых не хватало Сихэмперу — или любому другому смертному человеческому существу.

Сержант почти так же хорошо стрелял из винтовки, хотя было совершенно очевидно, что на самом деле ему удобнее обращаться с пистолетом. И хотя другие стражники Шарлиэн, возможно, и не совсем соответствовали стандартам Сихэмпера, все они стали отличными стрелками. Как и сама императрица.

Мерлин никогда не сомневался, что немало мужчин на Сейфхолде сочли бы интерес Шарлиэн к огнестрельному оружию явно неподобающим для правильно воспитанной молодой женщины благородного происхождения. В конце концов, оно было шумным, дымным, грязным, вонючим и опасным. Как и все оружие с черным порохом, оно давало огромное количество загрязнений, не говоря уже о почерневших руках — и лицах — всех, кто находился поблизости. И, кроме того, делать такие вещи, как дырки в мишенях — или даже в других людях — было тем, для чего у императрицы были стражники.

К несчастью для этих сторонников шовинизма, Шарлиэн Тейт Армак любила оружие. Отдача от винтовок стражников, несомненно, была жестокой, а стандартные пистолеты были слишком большими и тяжелыми, чтобы ее тонким рукам было удобно ими управлять. Но Сихэмпер и капитан Уиллис Гейрат, официальный командир ее отряда охраны, оба знали ее с тех пор, как она была властной королевой-ребенком. Они точно знали, какой силой природы была она. Когда она выразила желание иметь оружие более подходящее для ее не совсем миниатюрной фигуры, они быстро заказали именно такое. Кроме того, Мерлин подозревал, что они находили мысль о том, что их подопечная стреляет значительно лучше, чем подавляющее большинство ее стражников, довольно утешительной.

Он, конечно, это сделал.

Теперь он провел еще несколько минут, наблюдая через свои отдаленные дистанционно управляемые пульты, как Шарлиэн методично уничтожала силуэт на своей мишени.

Ей нужно принять ванну перед вечерним заседанием совета, — подумал он с внутренним смешком, наблюдая, как она размазывает остатки пороха по лбу, вытирая пот. — И когда она сядет за стол переговоров с советниками, никто из них не поверит в то, как она сейчас выглядит!

Он улыбнулся, подсматривая, как ее стражники наблюдают за ее точностью с очевидной, собственнической гордостью, затем с сожалением переключил свое внимание на что-то другое. Он все еще был немного удивлен тем, как сильно скучал по Теллесбергу, но этот город был его домом почти три года. На самом деле это было намного дольше, чем Нимуэ Элбан прожила в каком-либо одном месте со дня окончания Военно-морской академии на Старой Земле до дня своей смерти. Кроме того, дом — это место, где живут люди, о которых кто-то заботится.

К сожалению, Мерлин уже обнаружил, что никто — даже ПИКА, который мог (по крайней мере теоретически) бесконечно обходиться без сна, — не мог уследить за всем, за чем он должен был следить. Ему нужно было знать, что происходит в Теллесберге, и на личном уровне ему нужно было время от времени «присматривать» за людьми, которых они с Кэйлебом оставили позади, когда отплыли. И все же он не мог позволить себе тратить на это слишком много времени, каким бы заманчивым это ни было.

— У тебя есть это резюме по Чисхолму, Сова? — спросил он по своему встроенному коммуникатору, даже не шевеля губами.

— Да, лейтенант-коммандер, — ответил ИИ, спрятанный в «пещере Нимуэ», отдаленной пещере, где ПИКА Нимуэ скрывалась столько веков.

— Тогда, полагаю, мне тоже лучше взглянуть на него, не так ли? — заметил Мерлин.

— Да, лейтенант-коммандер, — послушно ответил Сова.

— Что ж, продолжайте и начинайте передачу.

— Да, лейтенант-коммандер.

III

Дом Квентин, город Сиддар, республика Сиддармарк

— Кажется, мы все собрались, джентльмены. Пожалуйста, садитесь. — Полдюжины мужчин в отдельной столовой как один подняли головы, когда ее хозяин вошел через дорогую, обшитую панелями дверь и улыбнулся им. Ответные улыбки отсутствовали.

Если безукоризненно ухоженный седовласый мужчина и был встревожен напряженными выражениями лиц своих гостей, он не позволил этому отразиться на своем лице. Он просто шагнул вперед с уверенностью, которая соответствовала как его возрасту, так и его положению в сиддармаркском деловом сообществе.

Его звали Тиман Квентин, и он был, вероятно, самым богатым частным лицом во всей республике Сиддармарк. В семьдесят три года (шестьдесят шесть лет по годам Старой Земли, хотя никто в Сиддармарке даже не знал, что место под названием «Старая Земля» когда-либо существовало) он оставался энергичным и активно занятым. Поговаривали, и не без оснований, что во всем Сиддармарке не было ни одной коммерческой сделки, в которой бы где-нибудь не участвовал Квентин, а Тиман был признанным патриархом семейного бизнеса, охватывающего весь мир. Он был одним из приближенных лорда-протектора и финансовым советником герцогов, князей, королей и викариев. Он знал всех и везде и на всю жизнь заработал репутацию человека, слову которого можно было доверять, а враждебности которого следовало опасаться.

Когда Тиман Квентин присылал приглашение на ужин, оно принималось. Даже если некоторые из людей в списке гостей были более чем немного обеспокоены тем, что он мог иметь в виду. Приглашенные на этот вечер сильно подозревали причину, по которой их собрали вместе, и в целом чувствовали нервозность, поскольку собирались выяснить, верны ли их подозрения.

— Спасибо вам всем, что пришли, — сказал Квентин, точно так, как если бы была хоть какая-то вероятность того, что они могли этого не сделать. — Уверен, что в эти времена неопределенности все мы можем оценить необходимость того, чтобы люди доброй воли протягивали друг другу руку дружбы, — продолжил он. — Особенно когда благополучие стольких других людей зависит от решений, которые принимают эти люди доброй воли.

Напряжение немного усилилось, и он улыбнулся, как будто одновременно почувствовал их возросшую тревогу и был удивлен этим.

— Я совершенно уверен, что все мы знаем друг друга, — сказал он, усаживаясь во главе стола. — В таком случае, не вижу особой необходимости в представлении.

Одна или две головы кивнули в знак согласия. Большинство из них действительно знали друг друга, но определенно были времена, когда официальная анонимность оставляла желать лучшего.

— Перейду прямо к делу, джентльмены, — продолжил Квентин. — Я пригласил вас сюда не просто в моем личном качестве старшего акционера Дома Квентина, но и как заинтересованного гражданина республики. Очевидно, у меня есть свои собственные опасения, но я также получил определенные заявления о беспокойстве от других граждан, как внутри правительства, так и вне его. Очевидно, что эти опасения были выражены в разговоре одного частного лица с другим частным лицом, поэтому, пожалуйста, не совершайте ошибку, предполагая, что эта встреча несет на себе какую-то особую… печать официального одобрения, так сказать.

На этот раз никто не потрудился кивнуть. Несмотря на любые оговорки, которые он мог бы озвучить для протокола, Тиман Квентин не упоминал о контактах с кем-либо «внутри и вне правительства», если только он на самом деле не выступал от имени этого правительства. Или, по крайней мере, от имени тех, у кого в нем есть очень влиятельные интересы. А учитывая его тесные личные отношения с лордом-протектором, вероятность того, что он даже подумает о том, чтобы действовать вопреки выраженным желаниям Грейгора Стонара, фактически отсутствовала.

Единственный вопрос, занимавший умы его гостей, заключался не в том, использовал ли его лорд-протектор в качестве скрытого канала, а в том, что именно Стонар хотел им сказать.

— Недавние события как здесь, в республике, так и в других местах, — продолжил Квентин через мгновение, — привели к чрезвычайным потрясениям в бизнесе и финансах. Уверен, что все вы испытали некоторые из таких потрясений, о которых я говорю. И, как я сам уверен, вы глубоко огорчены открытым расколом между королевством Чарис — простите, империей Чарис — и рыцарями земель Храма. Во времена, когда царит такая неопределенность, становится неизбежным, что рынки будут подавлены, торговля будет нарушена, а предприятия будут давать сбои, и что некоторые из этих предприятий обанкротятся, что приведет к катастрофическим последствиям не только для их владельцев и акционеров, но и для тех, кто зависит от них, зарабатывая себе средства на существование и на прочие нужды.

— Хотя уверен, что никто из нас не стал бы оспаривать право рыцарей земель Храма формулировать свою собственную внешнюю политику так, как они считают наилучшим, или оспаривать волю великого инквизитора, когда он действует, чтобы защитить всех нас от потенциальной ереси и духовного заражения, мы, возможно, знаем об определенных последствиях тех решений, которые не приходили в голову лицам, ответственным за их принятие. В частности, решение запретить всем торговым судам под флагом Чариса заход в порты республики — и, если уж на то пошло, в любой другой порт на материке — уже приводит к сбоям в бизнесе. На данный момент это в значительной степени связано с эффектом паники, но последствия — окончательные последствия — будут слишком реальны. Грубо говоря, крах более чем нескольких торговых домов, по-видимому, неизбежен, и если и когда эти дома рухнут, их крах будет подобен камням, брошенным в лужи с водой. Волны дополнительных неудач будут распространяться от них, умножаясь и пересекаясь с потенциально катастрофическими последствиями, которые не будут считаться с ограничениями флагов или границ.

Он сделал паузу, и четверо его гостей очень старательно не смотрели на оставшихся двоих. Молчание длилось несколько минут, а затем один из мужчин, на которого никто больше не смотрел, прочистил горло.

— Без сомнения, ваш анализ, как всегда, точен и уместен, мастер Квентин, — сказал он с ярко выраженным чарисийским акцентом. — И надеюсь, вы простите меня, если мне может показаться, что я опережаю события или, возможно, даже кажется, что вкладываю слова в ваши уста. Но можем ли мы предположить, что одна из причин вашего приглашения на этот вечер — обсудить способы, с помощью которых эти печальные последствия могли бы быть… смягчены?

— В некотором смысле, конечно, — ответил Квентин. Затем он откинулся на спинку стула, сложив руки перед собой на столе, и почти капризно улыбнулся. — Очевидно, что духовное благополучие паствы Церкви должно быть первой ответственностью и заботой великого инквизитора. Никто не мог бы оспорить этот факт. Тем не менее, в истории… рыцарей земель Храма были случаи, когда их политика требовала вмешательства тех, кто находится за пределами земель Храма, если затрагивались их истинные цели. Несколько человек, с которыми я разговаривал за последние несколько пятидневок, придерживаются мнения, что, по крайней мере, возможно, что это может быть еще один из таких случаев.

— В каком смысле, мастер Квентин? — настороженно спросил один из его гостей.

— Кажется очевидным, что цель великого инквизитора — свести к минимуму контакты между потенциально вероотступниками-чарисийцами и гражданами республики, — спокойно сказал Квентин. — Вряд ли можно сделать какой-либо другой вывод из его указаний, не говоря уже о его четких инструкциях лорду-протектору и главам других основных материковых королевств. Однако явно существует вероятность того, что последствия его директив вполне могут превзойти его намерения. Мне было высказано предположение, что, возможно, было бы неплохо для тех из нас, кто глубоко вовлечен в международную торговлю и инвестиции, рассмотреть способы минимизации некоторых из этих непредвиденных последствий.

— Например, великий инквизитор специально распорядился, чтобы наши порты были закрыты для любых судов под флагом Чариса. Уверен, что никто из нас никогда даже не подумал бы о том, чтобы противопоставить свою волю приказам великого инквизитора. Однако его директивы конкретно относятся к регистру, в котором зарегистрировано судно; в них не было ничего, что относилось бы к тому, где могло быть построено судно или даже откуда мог взяться его груз. — Он благожелательно улыбнулся своим слушателям. — Мой собственный Дом недавно подписал долгосрочное соглашение о купле-аренде, по которому мы вступили во владение несколькими десятками торговых судов, построенных в Чарисе. Поскольку соглашение является договором аренды-покупки, очевидно, что в наших интересах обеспечить нашу собственность на суда, особенно в эти неспокойные времена. Соответственно, их регистры были перенесены из регистров королевства, в котором они были построены, в республику, где находятся их нынешние владельцы.

Глаза сидящих за столом сузились, пока его гости переваривали это. Это правда, что в приказах великого инквизитора был указан захват судов, принадлежащих чарисийцам. Если бы корабли больше не были зарегистрированы в Чарисе, и если бы их владельцы больше не были подданными Чариса, тогда приказы викария Жэспара больше не применялись бы. Еще…

— Вы обсуждали эту «куплю-аренду» с офисом канцлера? — медленно спросил гость с чарисийским акцентом.

— Не было никакой необходимости вовлекать канцлера в такие рутинные операции, — спокойно сказал Квентин. — Однако очевидно, что его офис знает о них, поскольку он в высшей степени благосклонно и оперативно отреагировал на наши просьбы ускорить регистрацию перехода права собственности.

— Понимаю.

Чарисийцы и остальные, сидевшие за столом, тоже переварили это.

Учитывая тот факт, что сами суда были бы бесполезны без экипажей, а также учитывая тот факт, что торговый флот Сиддармарка практически не существовал, возникал довольно деликатный вопрос. Через несколько секунд один из гостей прочистил горло.

— Я вполне могу оценить, как описанные вами транзакции будут способствовать удовлетворению желаний великого инквизитора, одновременно обеспечивая необходимые основания для продолжения основной торговли. Мои собственные акционеры вполне могли бы быть заинтересованы в участии в подобных сделках, но у нас нет запаса обученных моряков, из которых можно было бы обеспечить экипажи.

— На самом деле, для нас это также представляло определенные трудности, — сказал Квентин, кивая с серьезным видом. — Мы решили, что проще всего будет нанять дополнительных моряков, которые нам требовались. На самом деле, продавцы были достаточно любезны, чтобы предоставить нам обученных моряков, в которых мы нуждались. Фактически самым простым решением было просто нанять экипажи, которые доставляли нам суда. Очевидно, они уже были знакомы с кораблями, о которых шла речь, и большинство из них не возражали против плавания под флагами Сиддармарка. В конце концов, один корабль очень похож на другой.

Брови поднялись. Было совершенно ясно, что юридический маневр, который описывал Квентин, был не более чем бумажной фикцией. И если это было ясно им, они были уверены, что это будет ясно и другим. Возможность того, что Жэспар Клинтан будет… недоволен, когда он узнает об этом, казалась значительной, но было очевидно, что в данном случае Квентин фактически действовал как посланник лорда-протектора. И хотя, несомненно, верно, что гнев великого инквизитора и неодобрение «рыцарей земель Храма» не были чем-то таким, о чем можно было бы легкомысленно подумать, также верно и то, что лорд-протектор был к ним гораздо ближе. С приближением зимы можно было даже предположить, что пройдет около пятидневки, прежде чем кто-нибудь в Зионе узнает об этом конкретном маневре. И если — или когда — викарий Жэспар узнает об этом, давняя политика Церкви не давить на Сиддармарк слишком сильно, несомненно, вступит в игру. Наиболее вероятным негативным исходом был бы принудительный отказ от «аренды-покупки», и было даже весьма вероятно, что дипломаты республики (и магистры права) смогут раскручивать это в течение нескольких месяцев. Месяцев во время распродаж на рынках, где общее сокращение поставок приведет к дефициту и неуклонному росту цен.

И если администрация лорда-протектора была готова следовать этому соглашению, кто знает, какие другие соглашения она также может быть готова одобрить?

Несколько глаз скользнули в сторону, в частности, в сторону одного из гостей. Он не был ни чарисийцем, ни сиддармаркцем, и на рукаве его туники красовалась вышитая корона, увенчанная скрещенными ключами. Корона, о которой идет речь, была оранжевой, а не белой, что означало старшего управляющего члена совета викариев, а не какого-то низшего архиепископа или епископа. Его присутствие было неожиданным, и многие другие гости ждали, чтобы услышать, как он осудит то, что только что сказал Квентин.

Вместо этого он просто задумчиво нахмурился. Если он и почувствовал направленный на него пристальный взгляд, то не подал виду, но через несколько мгновений кивнул.

— Как вы сказали, мастер Квентин, последствия исключения из оборота принадлежащих чарисийцам судов уже были серьезными. И, как и большинство людей в этом зале, я несу ответственность за то, чтобы наилучшим образом служить интересам моих клиентов. Очевидно, что резкий рост цен значительно усложняет эту задачу. Совершенно уверен, что мои работодатели хотели бы, чтобы я изучил все возможные пути, с помощью которых можно было бы контролировать эти растущие цены. Думаю, что это ваше соглашение о покупке-аренде имеет много оснований рекомендовать себя как средство, с помощью которого директивы и намерения великого инквизитора могут быть реализованы, не вызывая полного краха нашей морской торговли или наступления катастрофически высоких цен. На самом деле, мне кажется, что выбранный вами подход к покупке — это лишь один из нескольких возможных вариантов. Например, если бы вы подумали…

Атмосфера за столом заметно изменилась, когда управляющий наклонился вперед, его глаза были напряжены. Бизнес есть бизнес. Они почти физически слышали, как он это говорит, хотя все знали, что он никогда, ни при каких обстоятельствах, не признается в этом.

Договоренности, которые они обсуждали, вероятно, не продлятся долго, но они вполне могут продержаться довольно долго. И если лорд-протектор останется таким же готовым преследовать… новаторские решения, каким он явно был в этот момент, какое-то новая мера, несомненно, будет ждать своего часа, когда Церковь, наконец, соберется с силами, чтобы отменить нынешнее соглашение.

Что предполагало в будущем всевозможные интересные варианты…

.IV

Приорат Сент-Хэмлин, город Сарейн, графство Ривермаут, королевство Чарис

— Извините меня, мил… сэр, — сказал довольно просто одетый молодой человек. Почти столь же просто одетый пожилой мужчина посмотрел на него с упрекающим выражением лица, но позволил самокоррекции пройти незамеченной. В этот раз.

— Да, Алвин? — вместо этого сказал он.

— Там гонец из Теллесберга, — сказал ему Алвин Шумей.

— Действительно? — Пожилой мужчина, который изо всех сил старался напомнить себе, что он больше не епископ Милз Хэлком — по крайней мере, официально, — откинулся на спинку стула и приподнял бровь.

— Да, сэр. От… нашего друга из Теллесберга.

Приподнятая бровь Хэлкома волшебным образом разгладилась. На самом деле, он нашел довольно много «друзей» в Теллесберге — в действительности больше, чем он надеялся после поспешного отъезда из своей епархии в Хэнте. Однако в данный конкретный момент был только один из них, ради сообщений которого Шумей прервал бы его. И если его помощнику иногда было трудно избавиться от привычки обращаться к Хэлкому как к епископу, он продемонстрировал гораздо большую способность помнить, что никогда не следует упоминать имена без крайней необходимости.

— Понимаю. — Хэлком несколько секунд задумчиво смотрел на Шумея, затем слегка пожал плечами. — Есть ли что-нибудь, что мне нужно сделать с этим немедленно, Алвин?

— На самом деле, нет, сэр, — ответил Шумей. — Просто я подумал, что вам было бы интересно знать, что он, похоже, не испытывал никаких чрезмерных трудностей с приготовлениями, о которых вы просили его позаботиться.

— Спасибо тебе, Алвин. Это очень хорошая новость.

— Конечно, сэр, — пробормотал Шумей и удалился.

Хэлком мгновение смотрел ему вслед, затем снова повернулся к мужчине с каштановой бородой в коричневом одеянии верховного священника ордена Бедар, украшенном белой лампой. Эта ряса была подпоясана белым веревочным поясом, который выдавал в нем главу монашеской общины, что во многом объясняло присутствие Хэлкома в этом удивительно спартанском кабинете.

— Пожалуйста, извините, что нас прервали, отец Азуолд, — сказал он. — Боюсь, я, возможно, слишком впечатлил Алвина необходимостью быстрой доставки сообщений.

— Пожалуйста, милорд. — Отец Азуолд покачал головой. — Не беспокойтесь. Отец Алвин был с вами в пасти дракона. Если он считает, что вам нужно что-то знать, тогда я вполне согласен оставить это решение в его руках.

— Спасибо, — сказал Хэлком, сумев не нахмуриться, когда другой мужчина использовал его церковный титул.

На самом деле, предположил он, в данном случае это не имело особого значения. Отец Азуолд Бэйнар был главой монастыря святого Хэмлина, а монастырь располагался в городе Сарейн, более чем в двухстах пятидесяти милях от Теллесберга. Было маловероятно, что барон Уэйв-Тандер, глава разведки короля — нет, императора — Кэйлеба, внедрил кого-либо из своих агентов в относительно небольшой монастырь, расположенный так далеко от столицы. И особенно не в монастырь того же ордена, который «архиепископ Мейкел Стейнейр» называл своим собственным.

Тем не менее, хорошая безопасность — это вопрос выработки надлежащих привычек, и, как только что отметил Бэйнар, Хэлком пережил больше, чем несколько пятидневок в пасти дракона в самом Теллесберге. И как только его дела здесь, в графстве Ривермаут, будут завершены, именно туда он и вернется.

— Что ж, — сказал он, — вернемся к нашему предыдущему разговору, отец. Полностью понимаю, как вам не терпится нанести удар во имя Бога и Его Церкви, но очень боюсь, что, как я уже сказал, ваша ценность для Его дела намного выше там, где вы уже есть.

— Милорд, при всем моем уважении, ни я, ни братья, которых я привлек к вашему вниманию, не боимся того, что еретики-отступники могут сделать с нами. И тот факт, что мы являемся членами того же ордена, из которого вышел автор этой мерзости, налагает на нас особую ответственность за то, чтобы что-то с этим сделать. Я действительно думаю…

— Отец, — прервал его Хэлком, стараясь говорить как можно более терпеливо, — у нас есть оружие, в котором мы нуждаемся. На самом деле у нас в изобилии есть хорошие и благочестивые люди, готовые исполнять Божью волю в противостоянии тому, что вы так справедливо назвали «мерзостью». Что нам нужно больше всего на свете, так это сеть поддержки. Община верующих — из тех, кого раскольники так презрительно называют «приверженцами Храма», — готовая собирать припасы, складировать оружие, предлагать убежище, служить проводниками сообщений, передавать средства по мере необходимости. Если быть совершенно откровенным, то такая сеть нужна нам гораздо больше, чем дополнительные бойцы.

Отец Азуолд не смог скрыть разочарования на лице, предполагая, что он действительно пытался его скрыть.

Что ж, это очень плохо, — подумал Хэлком, — потому что все, что я ему только что сказал, — абсолютная, буквальная правда. Хотя я очень надеюсь, что мы сможем внушить отцу Азуолду хотя бы элементарное чувство безопасности! Уверен, что Уэйв-Тандер пока не тратит время на то, чтобы смотреть в его сторону, но это всегда может измениться, особенно после того, как мы начнем организовывать наши операции через монашеское сообщество.

— Понимаю, о чем вы говорите, милорд, — сказал Бэйнар через мгновение. — И полагаю, если честно, что действительно не могу спорить с вашей логикой. Тем не менее, не могу отделаться от ощущения, что «коллега-бедарист» вполне может подобраться к Стейнейру достаточно близко, чтобы уладить это дело.

— Это был не тот случай, когда мы не смогли подобраться достаточно близко, отец, — ответил Хэлком, и его голос был намного мрачнее, чем несколько мгновений назад. — Поверьте мне, наши братья подобрались достаточно близко, чтобы достаточно легко выполнить эту работу. Или они были бы достаточно близки, если бы не «сейджин Мерлин».

Епископ обнажил зубы в выражении, которое никто никогда не смог бы спутать с улыбкой.

— Мы в большом долгу перед добрым сейджином, — продолжил он, вспомнив сообщения о личном оруженосце императора Кэйлеба, который балансировал на перилах королевской ложи в соборе Теллесберг с дымящимися пистолетами в руках, когда он застрелил трех добровольцев, действительно подобравшихся достаточно близко, чтобы физически прикоснуться к отступнику «архиепископу».

— Без него Стейнейр был бы мертв в этот самый момент. Придет время, когда мы рассчитаемся и с ним, отец.

— До нас доходили слухи о нем, даже здесь, — сказал Бэйнар с обеспокоенным выражением лица. — Некоторые вещи, которые он, как предполагается, совершил, звучат… нелепо. Невозможно.

— О, я ни на секунду в этом не сомневаюсь, — ответил Хэлком. — Он необычайно ловко обращается с мечом — и, очевидно, с этими «пистолетами», которые изобрели Кэйлеб и его дружки, — и у него невероятно раздражающая способность оказываться в совершенно неподходящем месте в совершенно неподходящее время.

— Возможно ли, что у него есть… помощь в управлении этим, милорд? — спросил Бэйнар очень осторожным тоном.

— Ты имеешь в виду, он получает демоническую помощь, отец? — спросил в ответ Хэлком и усмехнулся. — Полагаю, что все возможно, но я склонен думать, что суеверные люди придают ему слишком много значения. Большинство «невозможных вещей», которые он, как предполагается, совершил, гораздо более вероятно, являются продуктом сверхактивного воображения, чем реальности! Душить кракенов голыми руками? В одиночку убить двести, или триста — или пятьсот? — корисандских моряков и морских пехотинцев на борту «Ройял Чарис»? — Епископ покачал головой. — Этроуз определенно сейджин, отец, и, похоже, в нелепых легендах о боевых способностях сейджинов в целом, в конце концов, есть твердая доля правды. Но рано или поздно он прибудет слишком поздно, или кому-то удастся пробить мечом — или арбалетным болтом, или стрелой, или пулей — его защиту, и это будет концом сейджина Мерлина.

— Уверен, что вы правы, милорд, но все же… — Бэйнар позволил своему голосу затихнуть, и Хэлком фыркнул.

— На данный момент, отец, это явно соответствует целям Стейнейра, Кэйлеба и их приспешников, чтобы… подчеркнуть, скажем так, способности и достижения Этроуза. В конце концов, он личный оруженосец Кэйлеба. Поощрение людей думать, что он какой-то непогрешимый супермен, вероятно, будет препятствовать прямым покушениям на жизнь императора. И наличие кого-то, способного «чудесным образом» вмешаться, чтобы спасти Кэйлеба или Стейнейра, — это еще один способ для них притвориться, что Бог действительно благоволит к их отступничеству. В конце концов, разве Он послал бы такого защитника, как сейджин Мерлин, присматривать за Кэйлебом, чтобы спасти Стейнейра от неминуемой смерти, если бы Он не благоволил им? Так что вряд ли в их интересах преуменьшать его достижения, не так ли?

— Полагаю, что нет, — сказал Бэйнар с некоторым сомнением, и Хэлком подавил вздох. Зацикленность приора на явно более чем человеческих способностях капитана Мерлина Этроуза на самом деле только подчеркнула то, что только что сказал Хэлком. Многие из тех, кто поддерживал Кэйлеба в его безумном, высокомерном вызове авторитету Самого Бога, вместо этого увидели в Этроузе одобрение Бога. Было заманчиво воспользоваться беспокойством, которое испытывали Бэйнар и ему подобные, и назвать Этроуза слугой демонов — или даже самим демоном. Во многих отношениях это может быть эффективным инструментом, особенно среди более малообразованных и легковерных людей. Но прошло более семисот лет с тех пор, как кто-либо в последний раз видел настоящего демона. Присвоение Этроузу статуса одного из них сейчас, вероятно, лишило бы их такой же поддержки среди более образованных и информированных людей, и если они собирались успешно бороться с расколом, они не могли позволить себе потерять эту поддержку. Кроме того, необходимо было избегать возможности, которую это дало бы раскольническим пропагандистам высмеивать «нелепые заявления» сторонников Храма.

Имейте в виду, бывают моменты, когда я испытываю более чем наполовину искушение присоединиться к тому же убеждению, — признался Хэлком. — Например, я не собираюсь рассказывать Бэйнару о том, как Мерлин «просто случайно» появился в самый последний момент, чтобы спасти этого ублюдка Маклина от костра, который мы для него устроили. Но если бы он действительно был демоном, он бы добрался туда вовремя, чтобы спасти и остальную часть их драгоценного королевского колледжа. — Епископ мысленно улыбнулся, подумав о буквально десятилетиях записей, которые сгорели в огне. — Они никогда не смогут снова собрать все это воедино, и настоящий демон понял бы это и добрался бы туда раньше на полчаса или около того. И настоящий демон просто устроил бы так, чтобы наших братьев арестовали — или убили — еще до того, как они подобрались достаточно близко, чтобы нанести удар и по Стейнейру. Убийство их так, как он это сделал на самом деле, было, безусловно, впечатляющим, но сначала позволить нам подобраться так близко только доказало, насколько на самом деле глубока — и предана — оппозиция их драгоценной «Церкви Чариса».

— Поверь мне, отец, — сказал он вслух, — Бог не допустит никакого демонического вмешательства. Во всяком случае, не открыто. Стейнейр прав по крайней мере в одном отношении, черт бы его побрал. Бог действительно создал человека со свободной волей. Мы противостоим проявлению этой свободной воли людьми, которые добровольно приняли зло, но Бог не собирается позволять демонам открыто вмешиваться на стороне богохульства и ереси. Если бы это было то, чем на самом деле является этот «Мерлин», мы бы увидели ангельское вмешательство, чтобы справиться с ним. В Книге Чихиро это сказано совершенно ясно.

— Да. — Бэйнар заметно оживился. — Да, милорд, это правда. Я не должен был забывать об этом. Полагаю, — он улыбнулся почти застенчиво, — я был настолько потрясен происходящим, что начинаю шарахаться от теней.

— Едва ли ты одинок в этом, отец, — сухо сказал Хэлком. — С другой стороны, в некотором смысле это только подчеркивает то, что я говорил ранее о нашей потребности в безопасной сети связи. И, честно говоря, для того, что, полагаю, ты мог бы назвать «убежищами», где те, кто открыто наносит удары по силам отступника, могут чувствовать себя в безопасности между нападениями. Какие-нибудь места, где они смогут собраться и восстановить свою веру и духовную целостность, прежде чем вернуться и снова встретиться лицом к лицу с раскольниками.

— Да. — Бэйнар кивнул, сначала медленно, но с нарастающим энтузиазмом. — Да, милорд, я вижу это. И, как бы сильно я ни жаждал нанести один из этих ударов самому, очевидно, что мой долг — служить максимально эффективным способом. Не говоря уже о том факте, что, насколько я знаю, вы единственный законный епископ, оставшийся во всем королевстве. Таким образом, любой, кто действительно предан Матери-Церкви, очевидно, должен поставить себя под ваше руководство.

— Полагаю, что есть больше членов духовенства этой проклятой «Церкви Чариса», которые в глубине души согласились бы с вами по этому вопросу, чем кажется Кэйлебу и Стейнейру, — сказал Хэлком твердым голосом. — И тот факт, что они держат свою веру в секрете, надежно спрятанной, — это хорошо, по крайней мере, сейчас.

Бэйнар кивнул, и ноздри Хэлкома раздулись. Затем он слегка встряхнул себя.

— Теперь, отец, — сказал он более оживленно. — Я не хочу сейчас вдаваться в подробности, но могу сказать вам, что у нас есть по крайней мере один или два довольно богатых сторонника здесь, в Чарисе. Некоторые из них готовы отдать это богатство на службу приверженцам Храма. Очевидно, что мы не можем позволить кому-либо из них вносить слишком большой вклад.

Бэйнар выглядел немного смущенным, и Хэлком покачал головой. — Подумай об этом, отец, — терпеливо сказал он. — Маловероятно, что кто-то вроде Уэйв-Тандера не составляет список людей — особенно богатых или влиятельных людей, — которых он мог бы заподозрить в симпатиях к сторонникам Храма. Если бы значительный процент богатства одного из этих богатых подозреваемых внезапно исчез, это вызвало бы всевозможные тревожные звоночки в сознании Уэйв-Тандера. Поэтому очень важно, чтобы любой вклад в наше дело был тщательно скрыт и не был настолько большим, чтобы явно повлиять на благосостояние жертвователей. — Бэйнар снова кивнул, а Хэлком откинулся на спинку стула и поднял обе руки ладонями вверх.

— К счастью, мне удалось установить контакт с несколькими людьми — некоторые из них в Теллесберге, другие вне его, — которые готовы направлять благотворительные взносы через различные монастыри и конвенты в наши руки. Честно говоря, это было бы величайшей услугой, которую Сент-Хэмлин мог бы оказать нашему делу в настоящее время. — Никто в Сейфхолде еще не изобрел заново термин «отмывание денег», но Хэлком знал основы этой практики.

— Конечно! — быстро сказал Бэйнар.

— Подумай об этом хорошенько, отец, — предостерег Хэлком. — Вероятность того, что рано или поздно Уэйв-Тандер или один из его шпионов придумают что-то, что может привести к вам, определенно существует. И несмотря на ханжеское отрицание Кэйлебом «репрессивных мер», он также ясно дал понять, что любой, кто поддерживает вооруженное сопротивление короне или коррумпированному режиму Кэйлеба в Церкви, столкнется с самыми суровыми наказаниями.

— Я не в восторге от концепции мученичества, милорд, — мрачно ответил Бэйнар. — Впрочем, и не боюсь этого. Если на то Божья воля, чтобы я умер, выполняя Его работу, тогда я буду благословлен больше всех других людей.

— Это правда, отец, — тихо сказал Хэлком, его глаза потеплели. — Это очень верно. На самом деле, именно эта правда позволяет мне вернуться в «пасть дракона», как вы выразились. И рано или поздно Кэйлеб и Стейнейр — и, да, даже сейджин Мерлин — обнаружат, что никто не может в конечном счете победить людей, которые помнят это. И когда они обнаружат это, они также обнаружат, что отчитываются перед Богом и Лэнгхорном, и это, отец Азуолд, им не понравится.

ФЕВРАЛЬ, Год Божий 893

I

Черейт, королевство Чисхолм, империя Чарис

— Добро пожаловать в Черейт, ваше величество. — Человек, ожидавший у подножия трапа, низко поклонился, когда Кэйлеб Армак, император Чариса, сошел на каменный причал и впервые ступил на землю королевства Чисхолм. Кэйлеб никогда не встречал высокого седовласого чисхолмца с глубоким, сильным голосом, но ему не терпелось познакомиться с этим пожилым человеком. К сожалению, не без некоторого трепета. К счастью, приветствие чисхолмца казалось искренним, хотя в этом трудно было быть уверенным, поскольку в данных обстоятельствах просто услышать его было более чем сложно. Гавань позади Кэйлеба была переполнена чарисийскими военными кораблями и чарисийскими транспортами, битком набитыми чарисийскими морскими пехотинцами. Даже огромные воды залива Черри казались переполненными и перегруженными намного больше своей максимальной вместимости, а оборонительные береговые батареи были окутаны дымом. Но флот, стоявший за Кэйлебом, не был силами вторжения, пришедшими грабить Черейт, и пороховой дым, уносимый пронизывающим бризом северной зимы (чьи порывы заставляли южную кровь Кэйлеба искренне благодарить себя за тяжелый плащ), был от двадцатичетырехпушечного салюта, который только что прогремел в тишине. И если орудия умолкли, то крики закутанных чисхолмцев, плотно забившихся во все наблюдательные пункты, которые они смогли найти, не прекращались.

В большинстве этих криков слышался энтузиазм. Не во всех — Кэйлеб этого не ожидал, — но в большинстве. И все же, каким бы желанным это ни было, из-за них его все равно было трудно расслышать.

— Благодарю вас, милорд, — ответил Кэйлеб, повысив свой собственный голос на фоне шума, затем шагнул вперед и протянул правую руку. Марак Сандирс, барон Грин-Маунтин и первый советник королевства Чисхолм, казалось, был удивлен этим жестом. Он колебался долю секунды, затем выпрямился из поклона и пожал руку человеку, который стал его императором.

Аплодисменты усилились, и Кэйлеб едва заметно улыбнулся. Он предположил, что были правители, которые сочли бы необходимым отстаивать свое императорское достоинство, впервые встречаясь с кем-то в положении Грин-Маунтина. Барон был наставником, защитником и, по сути, вторым отцом королевы Шарлиэн Чисхолмской с тех пор, как Шарлиэн взошла на трон еще ребенком, и во многих отношениях он был так же популярен среди ее подданных — по крайней мере, среди ее подданных простого происхождения — как и она сама… Многие князья или короли, внезапно оказавшиеся на месте Кэйлеба, почувствовали бы законное беспокойство по поводу преданности человека, который был всем этим и пользовался такой большой поддержкой и доверием. Простого факта, что Шарлиэн стала женой Кэйлеба и императрицей Чариса, соправительницей Кэйлеба, возможно, было недостаточно, чтобы удержать какого-то другого Грин-Маунтина от стремления получить контроль над Чисхолмом для себя — тем более, что Шарлиэн осталась в Чарисе, вместо того, чтобы вернуться с Кэйлебом — и слишком много фамильярности с человеком с такими амбициями может слишком легко оказаться фатальным.

И все же Кэйлеба это нисколько не беспокоило. Главным образом потому, что Шарлиэн этого не сделала, а Кэйлеб безоговорочно доверял ее суждениям (и ее твердолобому реализму). Однако почти столь же важно, что капитан Мерлин Этроуз разделял суждения Шарлиэн, а капитан Этроуз обладал определенными… преимуществами, которые были недоступны прочим людям, когда дело доходило до оценки действий и убеждений других. Если Мерлин Этроуз сказал Кэйлебу, что человек заслуживает доверия, император был вполне готов поверить ему на слово. Слова, которые были полностью подтверждены отчетами Мерлина о том, как твердо и умело Грин-Маунтин и королева-мать Эйлана присматривали за делами Шарлиэн в Чисхолме во время ее отсутствия.

Конечно, Грин-Маунтин не мог знать ничего подобного, и точно так же, как Кэйлеб никогда не встречался с ним, Грин-Маунтин никогда не встречался с Кэйлебом. Теперь Кэйлеб еще несколько мгновений держал руку барона в своих объятиях. Он спокойно посмотрел на него, позволив Грин-Маунтину посмотреть ему в глаза, и первый советник Шарлиэн принял это приглашение, как принял протянутую руку императора. Он посмотрел глубоко, и Кэйлеб встретил этот испытующий взгляд, не дрогнув, его собственные глаза были спокойны, пока что-то в выражении лица Грин-Маунтина — что-то, чего никто на самом деле не мог увидеть или описать, — казалось, каким-то образом смягчилось.

— Ваше величество, я…

— Минутку, милорд, — прервал его Кэйлеб, его голос звучал чуть тише, образуя своего рода уединенный альков в центре громовых приветствий, все еще раздававшихся вокруг них. Брови Грин-Маунтина изогнулись дугой, и император улыбнулся ему. — Есть много вещей, которые я хотел бы сказать вам в этот момент, — продолжил Кэйлеб. — К сожалению, прекрасно понимаю, что вместо этого нам нужно обсудить множество официальных вопросов, не говоря уже о всех публичных проблемах, с которыми нам обоим придется мириться. Уверяю вас, у меня есть свое публичное лицо, готовое ко всему этому. Но сначала императрица, моя жена, строго-настрого наказала мне моим самым первым долгом в Чисхолме передать вам и королеве-матери всю свою любовь.

— Я… — Грин-Маунтин остановился и прочистил горло. — Я благодарю вас за это, ваше величество, — сказал он через мгновение, его собственный голос был немного хриплым. Его рука на секунду сжала предплечье императора. Затем его ноздри раздулись, и он глубоко вдохнул.

— И теперь, когда вы передали ее послание, ваше величество, боюсь, нам действительно нужно уладить эти формальности. — Его голова слегка дернулась, указывая на ряды великолепно одетых аристократов — часть которых казалась чуть менее приветливой, чем он сам, — стоящих позади него на почтительном расстоянии на забитой людьми набережной.

— Вы придете и познакомитесь со своими чисхолмскими подданными?

* * *

Приветственное тепло лилось из огромного камина слева от королевы-матери Эйланы Тейт, когда она сидела в конце стола, глядя поверх сверкающего серебра, полированного стекла и фарфора на темноволосого молодого человека, сидящего во главе этого стола. Последние несколько месяцев этот стул — тот, что во главе стола, — принадлежал Эйлане, и было странно видеть, что на нем сидит кто-то другой.

Особенно этот кто-то другой, — подумала она. — Меня бы ничуть не смутило, если бы я снова увидела сидящую там Шарли!

Она наблюдала, как император Кэйлеб повернул голову, смеясь над чем-то, сказанным бароном Грин-Маунтином, и обнаружила, что ее глаза пристально изучают его профиль. Как будто, глядя на него, она могла каким-то образом снова увидеть свою дочь. Затем, без предупреждения, Кэйлеб перестал смеяться над комментарием Грин-Маунтина и посмотрел прямо на нее, и она обнаружила, что ее глаза смотрят прямо в его глаза.

Они казались темными в свете лампы, эти глаза. Темными, глубокими и удивительно теплыми. Почти… нежными.

Странно. «Нежный» было единственным прилагательным, которое ей никогда бы не пришло в голову применить к победителю Рок-Пойнта, Крэг-Хука и Даркос-Саунда. И все же это был единственный вариант, который действительно подходил. Молодой человек, сидевший в кресле ее дочери, встретил ее пристальный взгляд прямо, без вызова, но с пониманием. С состраданием.

Странное легкое покалывание затанцевало где-то глубоко внутри нее при этой мысли. Как будто в этот момент она наконец позволила себе осознать — или, по крайней мере, признать — то, с чем отказывалась сталкиваться напрямую с того момента, как в Черейт прибыло предложение Кэйлеба о браке. Страх. Страх, что человек, одержавший эти сокрушительные победы, который угрожал потопить все корабли графа Тирска без пощады или милосердия, если не будут приняты его условия капитуляции, должен быть таким же суровым, как и его репутация. Таким же холодным, как меч у него на боку. Страх, что ее дочь вышла замуж за человека, по-своему такого же безжалостного, как кракен, который был эмблемой его Дома. Дело было не в том, что она боялась, что Кэйлеб может быть злом, монстром разврата, изображенным в пропаганде «храмовой четверки». Но человеку не обязательно быть злым, чтобы быть холодным. Признать все способы, с помощью которых политический расчет должен превзойти простые человеческие эмоции, когда призом была жизнь или смерть целых королевств, и действовать соответственно.

Но она не встречалась с этим мужчиной. О, она не сомневалась, что мужчина с таким подбородком, с такими глазами, которые уже видели слишком много крови и смерти для человека вдвое старше его, может быть таким же твердым и холодным, как любой стальной клинок. Кем бы он ни был, Кэйлеб Армак не был слабаком, не был пленником нерешительности или колебаний. И все же тот, кого она видела в этот момент, был тем молодым человеком — мужем, о котором говорилось в письмах Шарлиэн. Не император. Не непобедимый адмирал, или безжалостный диктатор условий, или лидер раскола против Божьей Церкви, а муж ее дочери.

О Боже мой, — тихо, почти молитвенно произнес тихий голос в глубине ее сознания. — Шарли не просто пыталась меня успокоить. Она говорила мне правду. Она действительно любит его… и, может быть, что еще важнее, он действительно любит ее.

Эйлана Тейт видела, как ее дочь уже слишком многим пожертвовала на алтарь ответственности, слишком много отдала весу короны, которую она была вынуждена принять, когда другие девочки все еще играли в куклы, отказалась от слишком многих радостей, которые должны были принадлежать ей. Шарлиэн никогда не жаловалась, никогда не тратила силы на жалость к себе и не признавалась, что скучает по этим вещам, но Эйлана скучала по ним ради нее. В одинокие ночные часы она молилась о счастье своей дочери, умоляла Бога дать ей немного личной любви и радости в качестве частичной компенсации за весь холодный, требовательный престиж, власть и богатство ее королевского положения. Конечно, Бог не мог обречь ее на жестокий, холодный брак после всего, что Он уже потребовал от нее! И все же это было именно то, чего боялась Эйлана… И если Шарлиэн никогда не признавалась в этом, ее мать знала, что именно этого она и боялась.

Теперь, всего на мгновение, губы королевы-матери задрожали, а затем — к ее удивлению и смущению — она разразилась совершенно неожиданными слезами. Грин-Маунтин быстро поднялся, быстро обошел ее, опустился на одно колено рядом с ее стулом и взял ее правую руку в обе свои, и она услышала его тихие, настойчивые вопросы. Слышала, как он спрашивал ее, почему она плачет. Но она не могла ему ответить. Она могла только смотреть через весь стол на молодого человека, который так неожиданно, не сказав ни единого слова, показал ей, что ее дочь нашла то единственное в мире, чего она могла никогда не узнать, если бы оправдались опасения ее матери.

* * *

Кэйлеб Армак наблюдал, как плачет королева-мать Эйлана, слушал, как Грин-Маунтин тихо и настойчиво разговаривает с ней. Он был так же удивлен, как и первый советник Шарлиэн, слезами королевы-матери, но только на мгновение, только до тех пор, пока не заметил, как ее глаза цеплялись за него, даже сквозь слезы, и понял, что единственное, о чем она не плакала, — это печаль. Он промокнул губы салфеткой, отложил ее в сторону и отодвинул свой стул. По его настоятельной просьбе он, Эйлана и Грин — Маунтин ужинали наедине. Даже слуги удалились, ожидая, что их вызовут звоном колокольчика королевы-матери Эйланы, если они понадобятся. Даже Мерлин Этроуз стоял за дверью личной столовой, охраняя уединение всех ее обитателей, а теперь Кэйлеб опустился на одно колено по другую сторону стула Эйланы. Он взял ее свободную руку в свою, поднес к губам и нежно поцеловал тыльную сторону, затем поднял взгляд на нее — или, скорее, посмотрел с того же уровня, потому что, стоя на коленях, он был такого же роста, как и она.

— Ваша светлость, — пробормотал он, — во многих отношениях я сам боялся того же.

— «Боялись», ваше величество? — повторила Эйлана, и он кивнул, затем поднял левую руку. Нежный палец смахнул слезы с ее щеки, и он улыбнулся мягко, почти печально.

— Вы боялись, что ваша дочь попала в ловушку, — сказал он ей. — Вы боялись государственного брака без любви, основанного на холодном расчете и амбициях. Из того, что сказала мне Шарлиэн, полагаю, что вы осознали причины этого расчета, поняли необходимость, стоящую за амбициями, но все же вы их боялись. Как и я. У меня были сообщения о вашей дочери, описания. Я знал ее историю, но не знал ее, и я боялся — так боялся, — что, если она примет мое предложение, я обреку нас обоих на необходимый, но лишенный любви союз. Что, как и многие другие князья и княгини, короли и королевы, мы были бы вынуждены пожертвовать нашими собственными надеждами на счастье на алтарь долга перед нашими коронами.

— Шарлиэн изменила это для меня. Она изменила это, став тем, кого я мог любить, и тем, кто мог любить меня. Будучи такой же храброй, такой же теплой и любящей, какой она была умной. Столь же сострадательной, сколь и прагматичной. Настолько нежной, насколько она могла быть безжалостной в случае необходимости. Я бы предложил этот брак, каким бы ни был ее характер, и я бы женился на ней со всей честью, даже если бы между нами не было никакой любви, точно так же, как она вышла бы за меня замуж. Но Бог был добр к нам. Нам не нужно было делать этот выбор, потому что мы действительно любим друг друга. Я бы хотел, больше, чем когда-либо мог выразить словами, чтобы она была здесь и сама сказала вам это. Это пока невозможно. Бог, по Своей милости, избавил нас от холодного, бесчувственного брака, но другие наши обязанности, другие наши обязательства остаются. И для Шарлиэн было бы невозможно, как я знаю, мне не нужно вам говорить, оставить эти обязанности заброшенными, эти обязательства невыполненными. Вы — и барон Грин-Маунтин — научили ее этому, точно так же, как мой отец учил меня, и никто из нас не будет недостоин наших учителей.

— Знаю, — полушепотом сказала Эйлана. — Знаю, ваше величество, правда. И теперь вижу, что письма Шарли не сказали мне ничего, кроме простой правды, тогда как я боялась, что она отчаянно пыталась предложить мне ложное утешение. Простите меня, ваше величество, но я наполовину подозревала — по крайней мере, боялась, — что истинная причина, по которой она не сопровождала вас домой в Черейт, заключалась в том, что это был брак без любви, и вы боялись, что я могу понять это, когда наконец увижу вас двоих вместе.

— Ваша светлость, я говорил вам, что Шарлиэн никогда бы не солгала вам о чем-то подобном, — тихо сказал Грин-Маунтин и слабо улыбнулся ей.

— Дорогой Марак! — Она вытащила свою руку из его руки, чтобы слегка коснуться его щеки. — Конечно, ты это сделал. Я знаю это. Так же, как я полностью осознаю, что ты вытащил бы Шан-вей из Ада, если бы это было необходимо, чтобы защитить Шарлиэн или меня.

— Ваша светлость, я никогда… — начал он, но она прервала его тихим булькающим смехом.

— Конечно, ты бы так и сделал! И не усугубляй ситуацию, пытаясь убедить меня в обратном.

Он посмотрел на нее со странно безнадежным выражением, и она снова рассмеялась, затем опять обратила свое внимание на Кэйлеба.

— Вставайте, ваше величество! Вам не подобает стоять передо мной на коленях.

Ее голос, как заметил Кэйлеб, был намного сильнее, чем раньше, с нотками упрека, которых он раньше от нее не слышал. Однако это был голос, который он узнал. В последний раз, когда он слышал это — по крайней мере, от кого-то, кроме самой Шарлиэн, — это было от его собственной матери, и он почувствовал что-то теплое в своем сердце.

— Да, ваша светлость. Немедленно, ваша светлость. Слушать — значит повиноваться, ваша светлость, — кротко сказал он, в карих глазах блеснул дьявольский восторг, и она снова рассмеялась.

— И этого вполне достаточно, ваше величество, — сказала она ему. — Вы не сделаете меня милее с помощью нескольких слов и легкой улыбки! Возможно, это сработало с моей юной и впечатлительной дочерью, сэр, но со мной это не сработает!

— Ваша светлость, я потрясен — потрясен, точно говорю, — что вы могли приписать мне такие низкие мотивы!

— Конечно, это так, — сухо сказала она, затем решительно указала свободной рукой на стул, который он покинул. Он еще мгновение держал ее левую руку, все еще улыбаясь ей, затем встал и послушно обошел вокруг, чтобы снова сесть на указанное место.

— При всем моем уважении, ваше величество, — продолжила она, — надеюсь, вы простите меня, если я сообщу вам, что вы очаровательный, совершенно беспринципный молодой негодяй. Без сомнения, вы обнаружили раньше, что ваша улыбка всегда выручала вас из неприятностей. Однако подозреваю, что в моем случае вы найдете ее менее эффективной!

— Ну вот, пошли прахом все мои надежды и планы использовать свое неотразимое обаяние, чтобы… заставить вас делать все по-моему.

— Почему-то, — сказал Грин-Маунтин, его тон был еще более сухим, чем у королевы-матери, — я сомневаюсь, что вы прибегали к чему-то столь неопределенному, как «неотразимое очарование», в течение достаточно долгого времени, ваше величество.

— Действительно, нет, — согласилась Эйлана, ее глаза сузились, когда она рассматривала экзотически одетого молодого человека, сидящего на дальнем конце стола. — Имейте в виду, для меня уже очевидно, что вы можете быть весьма очаровательны, когда вам это подходит, ваше величество. И, честно говоря, если бы я была лет на двадцать или около того моложе, я бы, несомненно, сочла это обаяние почти таким же «неотразимым», каким, очевидно, считает Шарлиэн. Однако в моем собственном случае у вас есть нечто гораздо более ценное и убедительное.

— У меня? — Кэйлеб выгнул бровь, вежливо склонив голову набок, и она фыркнула.

— Конечно, вы знаете, — сказала она гораздо более серьезным тоном. — У вас есть правда. И у вас есть партнерство, которое вы с Шарлиэн, очевидно, наладили. Я уже знала это из ее писем.

— А остальные жители Чисхолма разделяют эту веру с вами, ваша светлость? — тихо спросил Кэйлеб.

— Не все, ваше величество, — ответил Грин-Маунтин за королеву-мать. — Не все. Но для большинства ваших людей, большинства подданных королевы Шарлиэн, более чем достаточно доверия — к ней и ее суждениям — чтобы компенсировать страхи тех, кто не согласен. По крайней мере, на данный момент.

— Такое впечатление мы оба составили из ваших писем к ней, милорд, — сказал Кэйлеб, тщательно избегая упоминания о сообщениях, которые он также получил от некоего Мерлина Этроуза. — Надеюсь, что этот визит поможет убедить хотя бы некоторых из этих упрямых несогласных в том, что их опасения беспочвенны.

— Если вы имеете в виду, что нашим сторонникам Храма будет немного трудно продолжать описывать вас как Шан-вей, вернувшуюся на Сейфхолд, в комплекте с рогами, раздвоенными копытами и волосатым хвостом, вы, вероятно, правы, — сухо ответил Грин-Маунтин. — С другой стороны, уверен, вам не нужно мое напоминание, что там, где речь идет о власти и политике, большинству людей на самом деле не требуется Мать-Церковь, чтобы внушать им «недоверие». Особенно если они чувствуют возможность перекачать часть этой власти в свои руки.

— Тот факт, что вы оставили Шарли дома в Теллесберге, доверили ей все рычаги власти в вашем собственном королевстве, поможет успокоить тех, чьи опасения были искренними, ваше величество, — сказала Эйлана. — И, честно говоря, тот факт, что Марак и я признаем вашу власть, не говоря уже о том, чтобы поверить вам и Шарли на слово, когда вы заявляете, что являетесь настоящими и равными партнерами, будет столь же обнадеживающим. К сожалению, простое заверение не вдохновит амбициозных людей внезапно отказаться от своих собственных замыслов. И, — ее глаза потемнели, — это волшебным образом не убедит тех сторонников Храма, о которых только что упомянул Марак, согласиться с вашим «богохульным» неповиновением Матери-Церкви.

— Возможно, и нет, — спокойно согласился Кэйлеб, откидываясь на спинку своего стула — стула с удобной обивкой, украшенного резьбой, на котором Шарлиэн сидела так много вечеров — перед мягко потрескивающим камином. Бесценные изумруды, вделанные в золотую цепочку на его шее, заплясали зелеными огоньками, когда он прикоснулся к ней, и он улыбнулся. — Возможно, и нет. С другой стороны, когда все чарисийские моряки и морские пехотинцы, которых я привел с собой, сойдут на берег и начнут рассказывать людям Шарлиэн, что она уже заставила всех моих подданных есть из ее рук, подозреваю, что вашим приверженцам Храма будет немного сложнее разжечь недоверие… И я полагаю, что все те марки, которые они будут тратить в ваших тавернах и пивных — не говоря уже о ваших борделях, если вы простите меня за то, что я об этом заговорил, — сделают их более желанными гостями. Что, конечно, — его улыбка стала тоньше, обнажая зубы, и на этот раз королева-мать Эйлана почувствовала глубокое удовлетворение, увидев в ней всю холодную сталь и безжалостность, которые она так боялась увидеть столь недавно, — полностью оставляет в стороне тот факт, что если кто-либо из ваших сторонников Храма — или амбициозных аристократов — должен был лелеять какие-либо мысли о том, чтобы оспорить решение Шарлиэн связать судьбу Чисхолма с судьбой Чариса, то просто отдаленно возможно, что обнаружение сорока или пятидесяти тысяч чарисийских морских пехотинцев поблизости заставит их… переосмыслить свои варианты, скажем так?

— О, полагаю, вполне возможно, что вы правы в этом, ваше величество, — сказал Грин-Маунтин с удовлетворением, которое соответствовало собственному удовлетворению Эйланы. — А пока, — продолжил он с улыбкой, — могу я уговорить вас попробовать еще немного этого поистине превосходного цыпленка?

.II

Королевская верфь, город Черейт, королевство Чисхолм

— Спасибо, коммандер Азминд, — сказал капитан Эндрей Жирар, когда чисхолмский офицер за столом подписал его заказ на запасной рангоут. Собственно говоря, Жирару следовало бы оставить эту встречу своему казначею. У полноправного капитана, командира одного из самых мощных галеонов имперского чарисийского флота, было гораздо больше занятий, чтобы тратить время на общение с офицерами верфи только потому, что ему нужно было немного запасных рей и стенег, прежде чем отправиться на вторжение. И если это относилось к большинству шкиперов галеонов, то особенно это относилось к человеку, который командовал флагманом императора Кэйлеба. Выполнение подобной рутинной работы, чтобы их капитанам не приходилось этого делать, было именно той причиной, по которой в первую очередь на флоте были казначеи.

— Не за что, капитан Жирар, — сказал чисхолмец, вставляя ручку в настольный держатель и с улыбкой отрываясь от документа. — По крайней мере, это один заказ, в котором я могу быть уверен, что он окажется там, где и должен быть, а не где-нибудь на черном рынке!

Жирар усмехнулся, хотя, по правде говоря, он не был уверен, действительно ли шутил коммандер Азминд. До невольного участия Чисхолма в нападении «храмовой четверки» на Чарис королевский чисхолмский флот вел проигрышную битву с коррупцией и казнокрадством. Некоторые из его офицеров, находившиеся под защитой высокопоставленных аристократических покровителей, были гораздо больше заинтересованы в поиске способов набить собственные карманы, чем в обеспечении боеготовности своего флота. Все виды жизненно важных припасов «таинственным образом исчезали», и слишком часто офицеры, которые пытались что-то с этим сделать, платили высокую цену в виде высокопоставленных аристократических врагов.

Так что вполне возможно, что этот конкретный чисхолмец имел в виду радикальные реформы, которые были проведены в его собственном флоте графом Шарпфилдом, его старшим офицером, в рамках мобилизации флота перед его отправкой в Эмерэлд и битвой при проливе Даркос. В конце концов, любой по-настоящему компетентный офицер должен был приветствовать эти реформы.

Однако существовала и другая возможность, и эта вторая возможность помогла объяснить, почему Жирар пришел лично разобраться с этим вопросом. Большая часть Сейфхолда приняла стереотип о королевстве Чарис как о «королевстве ростовщиков и лавочников», населенном жадными, коварными чарисийцами, которые всегда искали способы выжать выгоду из любой возможности, попадавшейся им на пути. Конечно, в этом стереотипе было огромное количество невысказанной зависти, но от этого он не становился менее реальным. И было больше, чем несколько сейфхолдцев, которые добавили бы «беспринципный, нечестный и изворотливый» ко всем остальным прилагательным. В конце концов, если бы они не были беспринципными, нечестными и изворотливыми, то они не были бы настолько богаче, чем те гораздо более достойные души, которые в первую очередь лелеяли стереотип!

С тех пор, как флот вторжения прибыл в залив Черри, его чарисийские офицеры столкнулись с довольно многими людьми, которые, очевидно, разделяли это стереотипное представление о них.

— Серьезно, сэр, — сказал Азминд, — для меня было честью иметь возможность удовлетворить ваши требования. И, — его глаза слегка посуровели, — я, например, был рад возможности сделать это. Особенно здесь.

Эти глаза, в которых больше не было улыбки, встретились с глазами Жирара, и флаг-капитан Кэйлеба почувствовал, что внутренне расслабился. Не все в том, что было королевским чисхолмским флотом до его слияния с новым имперским чарисийским флотом, разделили бы мнение Кинея Азминда по этому конкретному вопросу. Решение флота вторжения обойти залив Кракен, где почти столетие назад был построен город Порт-Ройял специально для того, чтобы служить основной базой флота, и встать на якорь в заливе Черри, гораздо дальше к северу, возможно, было не самым тонким способом передать сообщение, но это, безусловно, было эффективно. Невероятная масса галеонов, стоявших на якоре у столицы Чисхолма, и особенно пятьдесят тысяч имперских чарисийских морских пехотинцев, перевозимых на борту транспортов, были тем, чего не мог не заметить даже самый амбициозный чисхолмский аристократ. Что касается заостренных предложений, то это было более заостренным, чем большинство других. И те, кто нашел наибольшее личное преимущество при старой системе, точно понимали, кто должен был усвоить этот момент.

— Рад, что вы так думаете, коммандер, — сказал теперь Жирар. — И я был впечатлен профессионализмом, который проявили вы и большинство других офицеров верфи.

— Для меня было облегчением иметь возможность продемонстрировать это, — сказал Азминд с большей откровенностью, чем даже сейчас ожидал Жирар. — Не буду притворяться, что кто-то на флоте был доволен тем, что вы, чарисийцы, сделали с нами в проливе Даркос. — Его губы на мгновение сжались, а глаза потемнели, но затем он встряхнулся, и его рот расслабился. — С другой стороны, это было не совсем так, как если бы у нас был большой выбор, не так ли? Большинство из нас тоже это понимали. По крайней мере, те из нас, кто мог думать. И, — он обнажил зубы в натянутой улыбке, — с тех пор, как граф Шарпфилд вернулся домой, те из нас, кому это было трудно понять, похоже, обнаружили, что у них появилось довольно много, гм, свободного времени.

Сухой, как пыль, тон чисхолмца был таким язвительным, что Жирар фыркнул от удовольствия. Шарпфилд вернулся в Чисхолм с галерами, сдавшимися императору Кэйлебу, — хотя в то время он, конечно, был королем Кэйлебом — которые он «спонтанно» вернул Чисхолму еще до того, как сделал предложение руки и сердца королеве Чисхолма. С момента возвращения графа, и особенно с тех пор, как королева Шарлиэн приняла предложение Кэйлеба, Шарпфилд энергично атаковал две проблемы: сохраняющуюся коррупцию в его собственном флоте и проблему подготовки к слиянию чисхолмского и чарисийского флотов. В процессе довольно много чисхолмских офицеров внезапно оказались лишенными своих удобных и прибыльных заданий. В то же время те из них, кто, по-видимому, был готов сопротивляться слиянию, также оказались в срочном порядке освобождены от своих обязанностей.

— Справедливо, коммандер, — ответил флаг-капитан через мгновение. — Большинство чарисийцев понимают, как мало у Чисхолма было выбора в подчинении командам храмовой четверки. Мы знаем, что это была не ваша идея напасть на нас, и большинство из нас глубоко сожалеет о том, сколько ваших людей было убито или ранено в чужой войне. В то же время я не буду притворяться, что нет и чарисийцев, которые не совсем готовы просто простить и забыть. И, по самой странной случайности, те офицеры, которые разделяют это отношение, похоже, обнаруживают, что у них довольно много непредвиденного «свободного времени».

— Я подумал, что, вероятно, так оно и есть, сэр, — вращающееся кресло Азминда мягко скрипнуло, когда он слегка откинулся назад. — На самом деле, честно говоря, я не представлял, как это может быть по-другому.

— Нет, этого не может быть, — согласился Жирар. — Люди есть люди. Некоторые из них не смогут оставить прошлое позади, несмотря ни на что. Это не значит, что они иногда не пытаются этого сделать. Просто так оно и есть. Так что нетрудно понять, почему некоторым офицерам было бы… некомфортно от всех грядущих изменений, даже полностью игнорируя все религиозные последствия.

Говоря это, он следил за глазами Азминда, но чисхолмец только кивнул.

— Вы правы насчет этого, сэр. — Он пожал плечами. — Не думаю, что кто-либо в Чисхолме, за исключением, может быть, ее величества и барона Грин-Маунтина, когда-либо ожидал, что ситуация с «храмовой четверкой» достигнет апогея таким образом. Это действительно не помогло сгладить путь для объединения нашего флота с вашим.

Он сделал паузу и нахмурился на мгновение, затем покачал головой.

— На самом деле, это не совсем так, — сказал он. — Конечно, это создало проблемы для многих людей — я думаю, что у нас, вероятно, больше «приверженцев Храма» здесь, в Чисхолме, чем у вас в Чарисе, по многим причинам, — но другим людям это действительно помогло. — Он снова посмотрел в глаза Жирару.

— Знаете, чарисийцы — не единственные, кто мог видеть, что происходило в Зионе.

— Да, действительно знаю, — кивнул Жирар.

— Что ж, сэр, я не скажу, что кто-то здесь, в Чисхолме, радуется перспективе открытой войны с Матерью-Церковью, но вы можете быть удивлены тем, как много нас уже согласились с вами, «раскольническими» чарисийцами, по крайней мере, в принципе. И как только ее величество решила выйти замуж за императора, что ж…

Он замолчал, еще раз, гораздо более красноречиво пожав плечами, и Жирар снова кивнул. Дворяне Шарлиэн, возможно, были — или, по крайней мере, хотели быть — более капризными, чем дворяне Кэйлеба, но флаг-капитан пришел к выводу, что простолюдины Чисхолма любили ее даже больше, чем их чарисийские коллеги — Хааралда до его смерти. Это говорило о многом, и этот глубокий источник доверия и преданности привел ее людей вместе с ней. Это также помогло объяснить, почему демонстрация Кэйлебом того, что она действительно была его соправителем, а не просто его супругой, узаконила его собственную власть в их глазах так, как, вероятно, не могло бы достичь ничто другое.

— Скажите мне, коммандер Азминд, — сказал Жирар, задавая вопрос, который он явно не собирался озвучивать, когда сошел на берег для этой встречи, — как вы считаете, что ваши коллеги-чисхолмцы сейчас думают о чарисийцах?

— Сейчас, сэр? — Азминд усмехнулся. — Они по-прежнему уверены, что каждый из вас стремится к быстрому успеху, и, честно говоря, думаю, что многие из нас более чем обеспокоены всеми этими изменениями — всеми этими новыми видами оружия и способами ведения дел — которые вы, похоже, намерены внедрить. Конечно, когда вы только приехали, большинство людей здесь, в Черейте, немного насторожились. Они ожидали натиска менял, ростовщиков и политических прихлебателей, стремящихся извлечь выгоду из Чисхолма. Думаю, что, несмотря ни на что, были люди, которые верили, что предложение руки и сердца императора на самом деле было всего лишь уловкой, призванной позволить Чарису прибрать к рукам все, что стоит иметь здесь, в Чисхолме.

— По крайней мере, это многое меняется. По крайней мере, мне так кажется. Конечно, я могу ошибаться. — Он дернул плечами в еще одном коротком пожатии. — С того места, где я сижу, думаю, что то, что император должен был сказать до сих пор, в сочетании с тем фактом, что он не произвел абсолютно никаких политических изменений здесь, в Черейте, не привел ни одного из своих политических фаворитов из дома и не дал им никаких заданий, и тот факт, что он, барон Грин-Маунтин и королева-мать, очевидно, находятся в таких прекрасных отношениях, что это действительно развеяло большую часть этих подозрений. Тот факт, что ваши моряки и морские пехотинцы так щедро тратят деньги, тоже ничему не повредил. Во всяком случае, я не слышал, чтобы жаловался кто-нибудь из владельцев портовых таверн! Имейте в виду, я могу вспомнить немало лордов и леди, которым, вероятно, немного не нравится новый порядок, но это с лихвой компенсируется — по крайней мере, я думаю, — тем, насколько успокоились простые люди. Они всегда считали королеву — я имею в виду императрицу — своей, той, кому они могут доверить заботу о себе. Теперь большинство из них, похоже, готовы, по крайней мере, условно признать, что император чувствует то же самое, что и она. И думаю, что мы, по крайней мере, достигли точки, когда все, кроме самых закоренелых приверженцев Храма, готовы подождать, чтобы услышать его обращение к парламенту, прежде чем они действительно решат, что они о нем думают. Если он скажет то, что, как я подозреваю, он собирается сказать, доверие к ее величеству перейдет к нему — по крайней мере, временно — и они решат, что тоже могут доверять ему.

— Я, конечно, надеюсь, что вы правы, коммандер, — тихо сказал Жирар. — И это правда, вы знаете. Его величество действительно чувствует то же самое, что и ее величество, хотя, честно говоря, в Чарисе границы между простым народом и знатью очерчены менее четко.

— Действительно? — Азминд склонил голову набок, поджав губы. — Я слышал, что это так, сэр, — продолжил он через мгновение. — С моей точки зрения, это немного трудно по-настоящему принять. Это так отличается от того, что было здесь, в Чисхолме, с тех пор, как все себя помнят.

— Что ж, коммандер, — сказал Эндрей Жирар, откидываясь на спинку своего кресла с улыбкой, такой же натянутой, как и все, что демонстрировал Азминд, — нам просто нужно посмотреть, что мы можем сделать, чтобы изменить это, не так ли? У императора есть поговорка: «Если что-то не сломано, не чини это». Я бы сказал, что это, вероятно, одна из главных причин, по которой он и ее величество не намеревались вносить какие-либо политические изменения здесь, в Черейте. У барона Грин-Маунтина и королевы-матери Эйланы все в порядке. Но если кто-то думает, что его величество будет более терпимым, чем ее величество, когда речь идет о великих дворянах с… манией величия, скажем так, они глубоко ошибаются.

— Действительно? — повторил Азминд, затем улыбнулся в ответ своему чарисийскому гостю. — Почему-то, сэр, я не могу найти в себе сил сожалеть об этом. Странно, не правда ли?

.III

Зал парламента, город Черейт, королевство Чисхолм

Хорошо, что Шарлиэн предупредила меня, — иронично подумал Кэйлеб, когда он и его конный телохранитель подъехали к зданию парламента.

Здание парламента Чисхолма было гораздо более внушительным, чем у его чарисийского аналога. К сожалению, это было скорее связано с манией величия чисхолмской знати (и стремлением к власти), чем с каким-либо уважением к участию народа в управлении королевством. Окна огромного здания отражали холодный северный солнечный свет, а его белый мрамор блестел, как охлажденный алебастр, под бледно-голубым небом, отполированным несколькими высокими облачками. Знамена королевства щелкали и свисали с двух флагштоков над ним, обрамляя самый высокий центральный флагшток, на котором было изображено знамя новой Чарисийской империи: традиционное черное поле и золотой кракен Чариса, разделенный сине-белой шахматной доской Чисхолма. Икона архангела Лэнгхорна в его роли законодателя венчала крышу над портиком зала, скипетр, поднятый в суровом благословении и предостережении, сверкал золотыми листьями; а глубокие, детализированные скульптуры-барельефы украшали огромные бронзовые двери зала. Двери, в скульптурах которых, по странному стечению обстоятельств, казалось, непонятным образом доминировали героически позирующие дворяне на своих гарцующих скакунах, и где-либо можно было увидеть очень мало крестьян, торговцев, моряков, механиков или владельцев мануфактур.

Чем больше я вижу, тем больше меня впечатляет, что ей удалось выжить, не говоря уже о том, чтобы сохранить свой трон, — гораздо более трезво подумал Кэйлеб, рассматривая памятник традиционному доминированию аристократии в политической власти здесь, в Чисхолме.

Он всегда знал, что политическая картина в Чисхолме в корне отличается от той, что была в Чарисе. До того, как он был посвящен в тайное знание Братьев Сент-Жерно, он не понимал, почему Чарис так отличается от многих других королевств и княжеств, но он всегда понимал, что урожденные чарисийцы имеют гораздо больше прав голоса, чем простолюдины в других землях, когда дело доходит до того, как ими правят.

Чисхолм был одной из этих «других земель», по крайней мере, до тех пор, пока на трон не взошел отец Шарлиэн. Чисхолмская аристократия прочно ухватилась за рычаги власти, когда не совсем мятежный союз ее самых могущественных дворян вынудил прадеда Шарлиэн, Ирвейна II, «милостиво даровать» хартию Тирейта. По словам Мерлина, условия, налагаемые на корону в Тирейте, были похожи на условия так называемой «Великой хартии вольностей» на Старой Земле, за исключением того, что они существенно больше ограничивали прерогативы короны.

Ситуация, вероятно, все еще не была бы непоправимой, если бы не тот печальный (по крайней мере, с точки зрения короны) факт, что ее дед, Ирвейн III, был благонамеренным, но слабым монархом. Шарлиэн как-то сказала Кэйлебу, что из ее дедушки получился бы действительно превосходный младший барон где-нибудь в горах, но как правящий король он потерпел неудачу. Вместо того чтобы вернуть утраченные его отцом позиции, Ирвейн III искал компромисса, а не конфликта. Он боялся мысли о том, во что обошлась бы открытая война его подданным, и отказался навязать ее им, защищая королевские прерогативы… и поэтому он видел, как дворянство еще больше посягало на власть короля. К тому времени, когда он умер, знатные вельможи превратили его не более чем в номинальную фигуру.

Однако, к сожалению (по крайней мере, с точки зрения великих магнатов), они не совсем завершили процесс на момент его смерти… а отец Шарлиэн, король Сейлис, был сделан из более прочного материала. Тот факт, что он вырос до юношеского возраста, наблюдая за унижением своего собственного отца, поскольку тот продолжал неуклонно терять позиции, вероятно, имел к этому какое-то отношение, но он также осознавал, что фракционность среди «его» дворян угрожала расколоть Чисхолм на враждующие части. Эта гражданская война вскоре приведет к кровопролитию и ужасам, которых его отец отчаянно пытался избежать, разменивая на власть короны…. если только он не сделает это своим делом, чтобы предотвратить это. Он так и сделал, и он нашел двух людей, в чьей поддержке он нуждался, чтобы выполнить свою, казалось бы, безнадежную задачу. Марак Сандирс был главным советником и доверенным лицом Сейлиса, но королю умело помогал и его будущий шурин, герцог Холбрук-Холлоу.

Ирвейн III был лишен всего, что дворянство признавало источником власти, но он сохранил свой статус главы государства… и корона сохранила право созывать — и распускать — парламент. Когда старый король умер, и наследный принц Сейлис вступил на трон, закон королевства требовал созыва парламента для утверждения нового монарха и присяги ему на верность.

Конечно, все знали, что это была простая формальность, но они ошибались. Чего никто из аристократических хозяев Ирвейна III не понимал, так это того, что Сейлис и его друг Марак Сандирс провели последние десять лет жизни короля Ирвейна, планируя день, когда будет дан вызов. Вместе с несколькими очень тщательно подобранными и завербованными членами палаты лордов они направили новый парламент по пути, которого никто не ожидал, и сделали это так тихо, так умело, что их предполагаемые жертвы даже не предвидели этого.

В большинстве историй Чисхолма этот первый парламент короля Сейлиса теперь упоминается как «парламент любви». Якобы это произошло потому, что все были настолько увлечены своим энтузиазмом по поводу своего харизматичного короля, что с радостью согласились на «скромные изменения», о которых он просил. Главным из этих «скромных изменений», хотя Сейлис и Грин-Маунтин постарались спрятать их как можно глубже в подлеске, было формирование ядра небольшой постоянной армии. Это конкретное предложение было оправдано растущей угрозой со стороны Корисанды, и — согласно тем же официальным историям — парламент с радостью поддержал такую дальновидную просьбу. Фактически, лорды рассматривали ничтожную численность новой «королевской армии» как нечто большее, чем предоставление своему молодому монарху новой блестящей игрушки, с которой он мог развлекаться, вместо того, чтобы вмешиваться в серьезные дела управления королевством. Однако некоторые игрушки были опаснее других, и прежде чем знатные вельможи осознали опасность, король и его горстка доверенных советников создали настоящую королевскую армию, которая была намного больше, чем ожидала знать, и подчинялась непосредственно и исключительно короне. И такую, которая была независима от феодальных наборов рекрутов, на которые были вынуждены полагаться предыдущие монархи. Им следовало бы назвать это парламентом идиотов, — с горечью подумал Кэйлеб. — Не то чтобы я возражал против того факта, что они были идиотами, но как, во имя всего святого, они могли позволить ему выйти сухим из воды?

На самом деле, у него было довольно проницательное представление о том, как именно это могло произойти. Военные традиции Чисхолма были настолько отсталыми по меркам великих королевств материка, что он все еще полагался на феодальные наборы в тех редких случаях, когда требовалась армия. Так было всегда, и дворяне Сейлиса настолько привыкли мыслить в терминах тех же феодальных повинностей, которые контролировали они, а не корона, что им никогда не приходило в голову, что профессиональная постоянная армия действительно может представлять угрозу.

К несчастью для них, они ошибались. Королевская чисхолмская армия, возможно, и не была особенно многочисленной по меркам материковых королевств, но она была достаточно многочисленной. И все ее войска были добровольцами, вышедшими из рядов простолюдинов. Это делало их драконом другого цвета по сравнению с призванными крестьянами, которые пополняли ряды традиционных рекрутов. Помимо всего прочего, у них была сплоченность, осознание себя слугами короны и добровольными членами чего-то гораздо большего, чем когда-либо достигали обычные дворянские призывники. Более того, у них было очень хорошее представление о том, кто, скорее всего, будет стерт в пыль в ходе любой борьбы между конкурирующими группировками их лучших представителей, что, вероятно, помогло объяснить, почему они были так невосприимчивы к аристократическим уговорам или угрозам, когда дворянство, наконец, проснулось и поняло, что происходит.

Благодаря тому, что Сейлис умело натравливал фракции знати друг на друга, чтобы помешать им объединиться против него, в то время как Грин-Маунтин умело управлял финансовыми делами королевства, а Холбрук-Холлоу командовал армией, король разбил три самые могущественные из этих фракций, одну за другой, в течение шести лет после вступления на трон. Другие фракции, поумневшие от несчастья своих собратьев, в конце концов объединились против него и попытались прекратить финансирование армии через свой контроль над парламентом, вместо того чтобы столкнуться с ним в бою. Но в то время как они смотрели на кампании Холбрук-Холлоу на местах, они пропустили довольно тихие, но в конечном итоге более смертоносные действия Грин-Маунтина в зале парламента. До тех пор, пока традиционно запуганная палата общин внезапно не бросила вызов своим законным лордам и хозяевам и под руководством Грин-Маунтина не встала на сторону короны. Что еще хуже, альянс Сейлиса и Грин-Маунтина тихо завершился тем, что значительная часть мелкой знати (которая возмущалась самовозвеличивающей монополией аристократии на власть так же сильно, как и корона) объединилась с палатой общин. Вместо того, чтобы лишить армию финансирования, парламент фактически проголосовал за увеличение ее численности!

Через десять лет после принятия короны король Сейлис сделал себя хозяином своего собственного Дома. В процессе он создал прецедент союза короны с палатой общин, который сохранялся во время правления Шарлиэн. Чисхолмская аристократия была далека от того, чтобы смириться с постоянным ограничением своей власти, но она, по крайней мере, научилась зачаткам осмотрительности. Тот факт, что Чисхолм становился все более могущественным и процветающим при Сейлисе, вероятно, помог ему проглотить болезненное лекарство, которое Грин-Маунтин и Холбрук-Холлоу запихнули в его коллективное горло. К сожалению, эта власть и процветание также представляли угрозу планам князя Гектора из Корисанды, что объясняло субсидирование Гектором «пиратов», которым в конечном итоге удалось убить Сейлиса.

Наиболее недовольные из знати Сейлиса публично оплакивали смерть своего короля, даже когда они строили тайные планы, как поступить со своим новым ребенком-королевой, по опыту их собственных прапрадедов, имевших дело с королевой Исбелл. Но если Сейлиса убили, Грин-Маунтин и Холбрук-Холлоу все еще были живы, а дочь Сейлиса оказалась даже более способной — и, когда это было необходимо, безжалостной — чем он сам…. как вскоре обнаружили герцог Три-Хиллз и его союзники.

Не было никаких сомнений в том, что аристократия сохранила большую долю политической власти в Чисхолме, чем ее чарисийские коллеги в Теллесберге, но эта власть была резко подорвана. И это была лишь тень того, чем продолжали наслаждаться дворяне в большинстве других королевств Сейфхолда. И все же атрибуты ее господства, существовавшего четыре поколения назад, сохранились в убранстве и процедурах парламентского зала, и Кэйлеб взял за правило постоянно напоминать себе, что чисхолмская традиция королевской власти была моложе — и, вероятно, слабее — чем традиция Чариса. С другой стороны, мы устанавливаем всевозможные новые традиции, не так ли? — задумался Кэйлеб. И — по крайней мере, пока — Эйлана и Грин-Маунтин держат ситуацию под контролем. Вероятно, — его губы скривились в невольной улыбке, — по крайней мере, отчасти потому, что эти люди действительно не хотят видеть, как Шарлиэн возвращается домой, чтобы самой разбираться с каким-то… непокорством!

Как всегда, мысль о доказанных способностях его жены была глубоко утешительной… и вызвала у него дрожь одиночества. Для него все еще было чудом, что кто-то за такое короткое время стал для него настолько глубоко, почти болезненно, жизненно важным. И не только на прагматическом уровне. На самом деле, больше, если он собирался быть честным с самим собой, даже в основном на прагматическом уровне. Он оглянулся через плечо туда, где за его спиной ехал Мерлин в новой форме имперской чарисийской стражи. Почерневшие доспехи, как и черная туника, остались, но золотой кракен на нагруднике Мерлина теперь плавал по щиту в форме воздушного змея в сине-белом цвете Дома Тейт. Отряд личной охраны Шарлиэн носил ту же форму, за исключением того, что на их одежде вместо кракена был изображен роковой кит Чисхолма. — Впечатляет, не так ли? — тихо сказал император, мотнув головой в сторону маячащего перед ними здания, и Мерлин фыркнул.

— Как и Храм, — отметил он так же тихо. — Упаковка менее важна, чем содержимое.

— Это одна из тех мудрых пословиц сейджина? — спросил Кэйлеб с усмешкой.

— Нет, но, вероятно, так и должно быть. — Мерлин склонил голову набок, изучая внушительный фасад зала. — Я бы хотел, чтобы ее величество была здесь и играла роль гида, — добавил он.

— Я тоже, — признался Кэйлеб, затем замолчал, когда они достигли места назначения и остановились на том месте, которое кордон вооруженных алебардами пехотинцев королевской армии расчистил перед зданием парламента.

Император спрыгнул с седла в сопровождении зорких, тщательно отобранных солдат имперской стражи из отряда Мерлина. Кэйлеб заметил, что эти стражники были даже более бдительны, чем обычно. Никто из них не забывал о том, насколько удобно было бы некоторым сторонам, если бы что-то фатальное постигло некоего Кэйлеба Армака.

Несмотря на низкую температуру, которая поразила откровенным холодом Кэйлеба и большинство его телохранителей, уроженцев Чариса, у здания парламента собралась значительная толпа. Подавляющее большинство зрителей, стоявших там среди клубящихся облаков выдыхаемого воздуха, были простолюдинами, вероятно, потому, что большинство столичных дворян уже уютно устроились на своих местах в зале, — подумал Кэйлеб с легкой завистью, когда аплодисменты начали нарастать. Энтузиазм толпы означал, что он должен был двигаться медленно, вежливо, отвечая на их приветствия, а не спешить к ожидающему теплу зала.

Его стражники почти наверняка разделяли его желание как можно быстрее попасть внутрь и скрыться от ветра, но они не позволяли никаким признакам этого рвения отвлекать их от своих обязанностей. Они образовали вокруг него свободное кольцо, достаточно широкое, чтобы помешать любому, кто мог бы прорваться через армейский кордон, добраться до него с ножом. Конечно, с оружием дальнего действия было сложнее, но Кэйлеб испытал определенное удовлетворение, узнав, что Мерлин и Сова, компьютерный приспешник сейджина, снабдили его одеждой, сделанной из той же «антибаллистической умной ткани» (что бы это ни было), из которой они сшили облачение архиепископа Мейкела. Даже если бы какая-нибудь недружелюбная душа с арбалетом или винтовкой притаилась за одним из окон, выходящих на зал парламента, она ничего не смогла бы сделать, и Кэйлеб вряд ли получил бы что-то большее, чем болезненный синяк или два.

Ну, это и необходимость в некоторых довольно изобретательных объяснениях, — полагаю.

Его губы скривились при этой мысли, а затем он испустил тайный вздох облегчения, когда ему наконец удалось войти в уютное тепло здания.

В зале парламента было намного тише, чем снаружи, хотя он не был уверен, что это было таким уж большим улучшением. Как бы ни были счастливы видеть его члены палаты общин, сидящие в западной части большого зала заседаний, лордам, сидящим в восточной части зала, казалось, было удивительно легко сдерживать любой неподобающий энтузиазм, который они могли испытывать.

Полагаю, трудно винить их за это, — подумал Кэйлеб, когда к нему подошел спикер с официальным приветствием. — Они, должно быть, были достаточно несчастны, когда беспокоились только о Шарлиэн. Теперь есть и я… и любой из них, кто достаточно проснулся, чтобы почувствовать запах шоколада, должен знать, как работает парламент Чариса. Чего бы еще они ни ожидали от меня, это не улучшит их положение здесь, в Чисхолме.

— Почему-то, — услышал он, как Мерлин очень, очень тихо прошептал ему на ухо, — я не чувствую всеобщего тепла и любви.

— Не чувствуешь? — фыркнул в ответ Кэйлеб, затем придал своему лицу выражение надлежащей официальности, когда спикер поклонился ему в знак приветствия.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать, ваше величество!

— Благодарю вас, милорд спикер, — любезно ответил Кэйлеб.

— Обе палаты с нетерпением ждут удовольствия слышать вас, — продолжил спикер более дипломатично, Кэйлеб был уверен, во всяком случае в том, что касалось лордов.

— Тогда давайте не будем заставлять их ждать, — сказал Кэйлеб.

* * *

Он похож на императора, — подумал Марак Сандирс со своего места среди собратьев-дворян, когда спикер подвел Кэйлеба к ожидающей его кафедре, которая была задрапирована новым имперским флагом. Лично Сандирс предпочел бы сидеть в западной части зала, среди простолюдинов, которые были его самыми верными союзниками. К сожалению, он был пэром королевства, и традиция требует, чтобы он сидел среди своих собратьев-аристократов. Кроме того, это дает им всем возможность напомнить себе — и мне, конечно, — что, хотя я и первый советник, я все еще простой барон.

Шарлиэн несколько раз предлагала что-то сделать с этим, но Грин-Маунтин всегда отказывался. Он мог бы мириться с претензиями снобов, графов и герцогов, весь день напролет, если бы это было необходимо, и его решение остаться «простым бароном» было важно для его союзников-простолюдинов. Они понимали, что старший министр королевы должен быть дворянином, но они сочли «простого барона» гораздо более приемлемым, чем графа или герцога. Теперь он наблюдал, удобно откинувшись на спинку своего кресла, за молодым человеком со сверкавшей на его шее изумрудной цепью короля Чариса, в расшитой тунике до бедер и свободных бриджах, которые все еще выглядели, несомненно, экзотично для большинства чисхолмцев, стоящим там, где так часто стояла Шарлиэн. Он наполовину ожидал, что Кэйлеб придет в полных императорских регалиях, и все еще не был уверен, что решение молодого человека не делать этого не было ошибкой, но барону пришлось признать, что он никогда в жизни не видел более царственного молодого человека.

Одежда не делает человека, а корона — королем, — напомнил он себе. — Не совсем, что бы ни думали некоторые другие люди. Это должно исходить изнутри, от собственной силы, уверенности и силы воли человека, а у этого молодого человека этих качеств предостаточно.

Так или иначе, он ожидал, что следующие полчаса или около того доставят ему гораздо больше удовольствия, чем одному из тех графов или герцогов, к которым он не принадлежал.

* * *

— Милорды и леди, — сказал Кэйлеб после того, как пышное, цветистое вступление спикера наконец закончилось, — я приветствую вас от имени Чариса и передаю вам послание от вашей королевы и императрицы.

Он сделал паузу на мгновение, окинув взглядом собравшихся членов парламента. Даже те, кто, несомненно, меньше всего хотел слышать то, что он собирался сказать, внимательно слушали, и он улыбнулся, повысив голос, чтобы донести его до каждого из этих ушей.

— Ваша императрица — моя жена — просила меня передать вам, что она хотела бы быть здесь, чтобы поговорить с вами лично. К сожалению, большие вызовы и задачи, стоящие перед нашей новой империей, не всегда позволяют нам делать то, что мы хотели бы делать. Королева Шарлиэн — императрица Шарлиэн — осталась в Теллесберге, потому что она, и только она, обладает властью и полномочиями принимать обязательные решения от нашего имени. Пока я буду сражаться с нашими общими врагами в Корисанде, она взяла на себя тяжелое бремя управления обоими нашими королевствами, и мне нет нужды говорить вам, что эти королевства не могли бы быть в лучших руках.

Он снова сделал паузу, ожидая, пока до них дойдет то, что он уже сказал. На самом деле в этом не было ничего нового. Тем не менее, это был первый раз, когда он официально заявил парламенту Чисхолма о своем признании полного равенства Шарлиэн в качестве его соправительницы.

— В это время, когда мы сталкиваемся с храмовой четверкой и материковыми королевствами под ее властью, находящимися через море Энвил и залив Таро, ее величеству приходится принимать не только политические и финансовые решения, но и военные решения, необходимые для защиты нашего народа от наших врагов. Даже сейчас наши силы завершают свои операции против Делфирака в наказание за резню в Фирейде, и она будет нести ответственность за принятие решения о том, какие следующие действия могут потребоваться. Это задача, которую вряд ли смог выполнить бы кто-то другой, и я безоговорочно верю, что она успешно справится с ней, но мы не должны обманывать себя тем, что она сочтет ее легкой.

— Милорды и леди, опасности, с которыми мы сталкиваемся, решения, которые мы должны принять, цены, которые мы должны заплатить, уникальны. — Его взгляд медленно скользнул по сидящим пэрам и членам палаты общин. — Никто другой в истории Сейфхолда не сталкивался с врагом, с которым сталкиваемся мы. Ни одно другое государство, ни один другой народ не оказывались в состоянии войны с Церковью, которая должна была стать матерью для всех нас. Мы, объединенные народы королевств Чариса и Чисхолма, знаем нашего врага. В Чарисе мы были вынуждены защищаться от совершенно неоправданного — и неспровоцированного — нападения, организованного коррумпированными людьми в Зионе, которые извратили все, чем когда-либо должна была быть Мать-Церковь. Тысячи подданных моего отца — и сам мой отец — отдали свои жизни, остановив это нападение, защищая свои дома и семьи и веру в то, что мужчины и женщины должны поклоняться Богу, а не склонять головы к ногам четырех продажных, коррумпированных, высокомерных, богохульных людей, чьи действия оскверняют облачения, которые они носят, и сам воздух, которым они дышат. — Он снова сделал паузу, всего на мгновение, затем продолжил более мягким голосом, чистым и в то же время достаточно низким, чтобы присутствующие были вынуждены слушать очень внимательно, чтобы расслышать его.

— О, да, милорды и леди. Тысячи чарисийцев погибли. Но то же самое сделали тысячи чисхолмцев. Чисхолмцев, чье единственное «преступление» состояло в том, что храмовая четверка приказала королеве Шарлиэн присоединиться к злейшему врагу ее собственного королевства в нападении на друга, который никогда не причинял никакого вреда Чисхолму. У нее не было выбора. Они говорили с авторитетом Бога — по крайней мере, так они утверждали — и со всей принудительной властью инквизиции и Матери-Церкви. И поэтому она была вынуждена подчиниться их воле, а сколько ваших отцов, сыновей, мужей и братьев погибло вместе с моим отцом, потому что у нее не было выбора?

В зале парламента воцарилась мертвая тишина, и он позволил ей затянуться. Затем он медленно выпрямился во весь рост.

— Милорды и леди, никогда не сомневайтесь в мужестве, проявленном вашей королевой, когда она приняла мое предложение руки и сердца. Это было нелегкое решение, к которому она пришла с трудом, но это было правильное решение. Это было решение королевы, которая не допустит, чтобы жизни ее народа были принесены в жертву, выброшены на ветер, как будто они были не более важны, чем решение, какую обувь надеть сегодня, по прихоти четырех коррумпированных и злых людей. Решение королевы, которая знала, что если бы амбиции храмовой четверки не были сдержаны, если бы Мать-Церковь не была очищена от их коррупции, королевство Чарис стало бы лишь первой из многих жертв, а хранительница человеческих душ стала бы средством их уничтожения.

— Знаю, что здесь, в Чисхолме, как и в Чарисе, есть те, кто боится курса, по которому мы вынуждены плыть. Не думайте, что мы с вашей королевой не понимаем этих страхов. Что мы их не разделяем. Противопоставить нашу собственную смертную волю, наши собственные смертные руки могуществу и величию Матери-Церкви? Противопоставить наше понимание Божьей воли тем, кто носит оранжевое? Чтобы бросить вызов тем, кто держит восемь из десяти всех сейфхолдцев в железном кулаке своей власти? Конечно, мы испытали собственный страх. Конечно, мы пришли к этому моменту с трепетом, и только потому, что эти мерзкие люди в Зионе не оставили нам выбора… и потому, что другие люди в Зионе не остановили их. Только потому, что мы будем жить и умрем как мужчины и женщины, которые радостно поклоняются Богу, а не как раболепствующие рабы коррумпированной клики, которые поставили свою собственную власть, свою собственную жадность на место Божьей воли. Не сомневайтесь, мы никогда не преклоним колена перед Жэспаром Клинтаном и его приспешниками!

Позвоночники выпрямились по всему залу парламента, и Кэйлеб медленно кивнул им.

— Это была причина, по которой ваша королева согласилась стать моей женой. Причина, по которой она согласилась объединить наши королевства в единое великое целое. Причина, по которой она тоже обнажила меч сопротивления. Это не война Чариса. Это не война Чисхолма, или война Кэйлеба, или война Шарлиэн. Это всеобщая война. Это война каждого дитя Божьего, каждого мужчины и женщины, которые верят в справедливость. Это война, в которую ваша королева имела большое мужество вступить, когда она могла бы попытаться закрыть глаза на правду и избежать этого ужасного решения.

Даже некоторые пэры, казалось, стали выше на своих местах, их глаза стали ярче, но именно в глазах общин Кэйлеб увидел настоящий огонь.

— В Теллесберге или где-либо еще в королевстве Чарис нет ни одной души, которая не признала бы решение, принятое королевой Шарлиэн, — тихо сказал он этим горящим глазам. — Нет никого, кто не понимает опасности, которую она решила встретить с широко раскрытыми глазами и высоко поднятой головой. И именно поэтому, милорды и леди, королевство Чарис приняло ее в свое сердце. Они, как и вы, узнали ее, и, узнав ее, они стали доверять ей. Любить ее. Возможно, подданные другого королевства могли бы усомниться в том, есть у них это или нет. Возможно, вы не хотите — или не можете — поверить, что кто-то может так быстро завоевать сердце странного и нового королевства. Но вы уже знаете ее, наблюдали, как девушка, которая была вынуждена преждевременно занять трон своего отца, росла под давлением трудностей, с которыми она столкнулась. Видели, как она превратилась из скорбящего ребенка в королеву, которая действительно является королевой, во всей силе и величии своего правления. Вы знаете, что увидели в ней жители Чариса — что я вижу в ней каждый раз, когда смотрю на нее, — и поскольку вы ее знаете, то знаете, как она могла так быстро завоевать своих новых подданных в Теллесберге.

На лицах по всему залу парламента было трезвое согласие и удовлетворение, и кивки, и — тут и там — улыбки памяти и гордости. Кэйлеб увидел их и улыбнулся им в ответ.

— Нам еще не было предоставлено время, чтобы завершить приготовления, реорганизацию, которая была частью брачного соглашения между королевой Шарлиэн и мной — между Чарисом и Чисхолмом. Давление событий, угроза со стороны наших врагов заставили нас действовать даже быстрее, чем мы ожидали. Но эти договоренности слишком важны, слишком фундаментальны, чтобы их можно было отложить в сторону, и поэтому я поручаю вам, милорды и леди, выбрать из вашего числа тех, кто будет представлять вас в нашем новом имперском парламенте. Вы должны выбрать их в течение следующего месяца, и вы должны отправить их в Теллесберг, где они будут заседать с мужчинами и женщинами, выбранными парламентом Чариса, под личным руководством императрицы Шарлиэн, и сформировать этот новый имперский парламент. Я вверяю эту жизненно важную задачу в ваши руки, в руки королевы-матери Эйланы и барона Грин-Маунтина. Я не боюсь, что вы подведете меня или ее величество в выполнении этого важного долга.

Он увидел удивление на лицах многих членов своей аудитории и недоверие у многих из них, когда они поняли, что он говорил. Когда они осознали тот факт, что он позволил Шарлиэн создать новый институт имперского правления, даже не оглядываясь все это время через ее плечо, он действительно настолько ей доверял.

— По крайней мере, в ближайшем будущем, милорды и леди, — сказал он им с кривой улыбкой, — мое собственное время требует, чтобы я был больше занят задачами меча, чем задачами палат совета. Я бы хотел, чтобы это было не так, но то, чего я желаю, не может изменить того, что есть. Но никогда не сомневайтесь, что бы ни делала императрица Шарлиэн, какое бы решение она ни приняла, это также будет моим решением, и если я не могу присоединиться к ней в зале совета, я могу — и буду — поддерживать ее за его пределами.

Его голос посуровел, стал мрачным, почти резким, с последним предложением, а его карие глаза потемнели. Он обратил эти глаза на собравшихся пэров Чисхолма, и ни один мужчина или женщина в зале парламента не поняли неправильно его значение… или его предупреждение. То тут, то там один или два вельможи Шарлиэн пытались с вызовом встретиться с ним взглядом. Им это не удалось.

— Перед нами стоит серьезный вызов и сложная задача, милорды и леди, — тихо сказал он в напряженной тишине, — и я не верю, что Бог посылает великие испытания недостойным или что Он выбирает слабаков для бремени, которое Он возлагает на мужчин и женщин. Он ожидает, что мы справимся с этими трудностями, выпрямим спину под этим бременем, и так и будет. Мы сталкиваемся с самым суровым испытанием, с которым кто-либо когда-либо сталкивался со времен самих архангелов, и мы будем достойны вызова, который Он послал нам, доверия, которое Он проявил к нам. Вот мы и стоим. Мы не можем поступить иначе, и мы не отступим и не уступим. Мы победим, каким бы долгим ни было путешествие, какой бы большой ни была цена, да поможет нам Бог.

.IV

Город Черейт, залив Черри, королевство Чисхолм

Кэйлеб Армак снова стоял у подножия трапа своего флагманского корабля. Погода сегодня была другой — еще холоднее, но с тяжелыми тучами и сырой, промозглой влажностью. Барон Грин-Маунтин заверил его, что к ночи выпадет снег, и какая-то часть его души с тоской желала, чтобы снегопад начался и продолжился. В конце концов, в Теллесберге такое можно было увидеть нечасто.

К сожалению, он действительно не мог остаться, чтобы посмотреть на снежинки. На самом деле, он провел здесь, в Черейте, на пять с половиной дней дольше, чем первоначально предполагал его график. Гавань теперь была менее переполнена, так как Брайан Лок-Айленд ушел вперед с большей частью флота вторжения — и чисхолмскими галерами, которые были добавлены к его эскорту. «Эмприс оф Чарис» и остальная часть его эскадры должны быть в состоянии догнать неуклюжие основные силы без каких-либо трудностей. Тем не менее, было довольно странно смотреть на воды залива Черри и не видеть чарисийских транспортов, стоящих на якорях, и он не мог избавиться от чувства нетерпения. Дополнительная задержка с его стороны, возможно, вообще не повлияла бы на сроки вторжения в Корисанду — на самом деле, он знал, что это не так, — но это не чувствовалось.

Не то чтобы он мог жалеть о лишних днях здесь, в столице Шарлиэн. Большую часть из них он провел, совещаясь с Мараком Сандирсом, королевой-матерью Эйланой и их ближайшими союзниками из королевского совета Шарлиэн, и он почувствовал постепенное расслабление мышц и позвоночника… особенно после его выступления в парламенте. Даже те, кто был ближе всего к Шарлиэн, питали неизбежные сомнения в отношении своего нового «императора». Кэйлеб вряд ли мог винить их за это. На самом деле, он был удовлетворен — и более чем немного удивлен, если честно, — тем, как быстро им удалось преодолеть это. Потратить время на это было бы полезно само по себе, но это было не все, чего ему удалось достичь с помощью Грин-Маунтина и Эйланы.

Конечно, не все были так рады моему визиту, не так ли? — с некоторым ликованием размышлял он.

Несмотря на их внешне выраженный энтузиазм после его появления в зале парламента, его речь более или менее подтвердила худшие подозрения чисхолмской знати. Но если они и были встревожены, обнаружив, насколько полностью их новый император разделяет мнение их королевы о надлежащем балансе между королевской (или имперской) властью и властью аристократии, они были осторожны, чтобы не показывать это слишком открыто. Палата общин, с другой стороны, была совершенно восторженной — можно было бы даже сказать, ликующей — при том же утверждении. И большая часть неуверенности и даже страха, которые питали многие чисхолмцы по поводу собственных религиозных взглядов Кэйлеба, были смягчены, если не полностью устранены, мессами, которые он посещал в соборе Черейта рядом с королевой-матерью. Закоренелым сторонникам Храма было все равно, что он делал, но его очевидное благочестие сильно успокоило тех, кто был обеспокоен рассказами о ереси, отступничестве и поклонении Шан-вей, распространяемыми храмовой четверкой и их приверженцами.

Как мало они знают, — подумал он несколько более резко, глядя на темно-серые облака, плывущие над зимними, стального цвета, водами залива Черри. — Как мало они знают.

С тех пор, как он прочитал дневник Сент-Жерно, какая-то часть его обнаружила, что ему все труднее следовать церковной литургии. На самом деле, — часто думал он, — церковные пропагандисты были гораздо ближе к истине, чем они когда-либо подозревали, когда обвиняли его в поклонении Шан-вей. Если и был кто-то из так называемых «архангелов», достойных почитания, то это была она и члены команды первоначального командования колонии, которые стояли рядом с ней, бросая вызов мании величия «архангела Лэнгхорна». Конечно, именно поэтому Лэнгхорн убил их всех. Знание того, что вся Церковь Ожидания Господнего была одним огромным извращением, чудовищной ложью, намеренно рассчитанной на то, чтобы привязать целую планету к антитехнологическому мышлению и основанной на убийстве любого, кто с самого начала выступал против нее, затрудняло соблюдение ее доктрин даже на словах.

Но Мейкел был прав и в этом, — размышлял император. — Люди могут сколько угодно лгать о Боге, но это не меняет правды. И поклонение тех, кого обманывает Церковь, не менее реально, не менее искренне, просто потому, что они не знают правды. И братья были правы насчет «нетерпения молодежи», когда я беспокоюсь по крайней мере в одном отношении, — мрачно признал он. — Я действительно хочу сорвать маску, рассказать правду всем на Сейфхолде. Мне противно этого не делать.

Возможно, так оно и было, — размышлял он сейчас, глядя на переполненную гавань. — И все же, каким бы отвратительным это ни было, он также знал, что Мейкел Стейнейр также был прав в том, что они не осмеливались раскрыть правду о божественности «архангела Лэнгхорна». Ещё нет. По правде говоря, в этом вопросе архиепископ Теллесбергский и братья Сент-Жерно были столь же непреклонны, как и сам Кэйлеб. Этого еще нельзя было сказать. Тираническая власть Церкви Ожидания Господнего должна быть сломлена, прежде чем может быть разоблачена ложь, на которой была основана эта власть. Каждый человек на планете Сейфхолд был воспитан в Церкви, с детства его учили верить в ложь, и они верили. Попытка разоблачить эту ложь только дала бы храмовой четверке и совету викариев бесценное — и почти наверняка смертельное — оружие.

Положение Церкви Чариса в Чисхолме было немного более шатким, чем ее положение в самом Чарисе, что было не слишком удивительно, учитывая тот факт, что в Чисхолме не было эквивалента Братства Сент-Жерно. Некому было подготовить почву, как это делали Стейнейр и его предшественники среди братьев в Чарисе. Тем не менее, Поэл Брейнейр, который стал архиепископом Черейта, когда Шарлиэн приняла решение бросить вызов храмовой четверке, не произвел на Кэйлеба такого впечатления, как Мейкел Стейнейр. Конечно, со Стейнейром было трудно сравниться, и тот факт, что Кэйлеб знал его буквально всю свою жизнь, только делал это еще более правдивым.

Брейнейр казался немного более робким, немного менее готовым противостоять в лоб оппозиции и менее гибким. Кэйлеб никогда не сомневался в искренности этого человека, но архиепископу Поэлу не хватало той интенсивной, почти лучезарной ауры заботы, которая окутывала любого, кто подходил ближе чем на десять шагов к Мейкелу Стейнейру.

Ну, конечно, ему этого не хватает! — Кэйлеб ругал себя. — Как ты думаешь, Кэйлеб, сколько в одном поколении Мейкелов Стейнейров? Проводи свое время, благодаря Бога за то, что он у тебя есть, а не жалуясь на других, которых у тебя не было! И не стоит упускать из виду тот факт, что Брейнейр не сравним по авторитету с Мейкелом.

По крайней мере, у него не было сомнений — или у Мерлина, если уж на то пошло, — что поддержка Брейнейром доктрин Церкви Чариса и осуждение извращений Церкви храмовой четверкой были искренними и глубокими. Возможно, он и не был еще одним Стейнейром, но, похоже, у него была своя собственная упрямая, непоколебимая внутренняя сила. Даже если бы он никогда не высек искры спонтанной любви, которые Стейнейр так легко вызывал у своей собственной паствы, он был бы там до самого конца, сгорбив плечи от порывов ветра, встречая любую бурю, которая случится на его пути. И это, — сказал себе Кэйлеб, — было всем, чего любой император имел право требовать от любого человека.

Невозможно было сказать, как кто-то вроде Брейнейра отреагировал бы на дневник Сент-Жерно, если предположить, что ему когда-нибудь представится возможность прочитать его. Что только подчеркивало силу аргумента Стейнейра против слишком быстрого раскрытия истины. Нет. Они должны были позволить лжи продержаться хотя бы немного дольше, по крайней мере, до тех пор, пока Церкви Чариса не будет предоставлено время подумать без стеснения тяжелой руки инквизиции.

Но настанет день, Лэнгхорн, — пообещал Кэйлеб призраку Эрика Лэнгхорна, в какой бы уголок Ада он ни был изгнан. — Этот день настанет. Никогда не сомневайся в этом. Мы с Мерлином позаботимся об этом.

Он искоса взглянул туда, где терпеливо ждал капитан Этроуз, эти «неземные голубые глаза сейджина» настороженно следили за любым признаком угрозы, даже когда его невидимые датчики над головой делали то же самое, и почувствовал знакомый прилив удивления и уверенности. Разум, мысли и душа, скрывающиеся за этими сапфировыми глазами, были даже старше, чем ложь. Нимуэ Элбан уже сознательно пожертвовала своей жизнью, чтобы победить ее; Кэйлеб Армак не сомневался, что сейджин, которым она стала после смерти, добьется успеха, сколько бы времени это ни заняло, чего бы это ни стоило.

Мерлин взглянул на него, слегка приподняв бровь, как будто почувствовал давление взгляда Кэйлеба. И, возможно, так оно и было. Кэйлеб, конечно же, не был готов накладывать ограничения на эзотерические чувства ПИКА! Хотя, теперь, когда император подумал об этом, было более вероятно, что Мерлин просто видел через один из своих невидимых «датчиков», как он смотрит.

Эта мысль тронула его губы мимолетной улыбкой, и Мерлин улыбнулся в ответ, затем вернул свое внимание к задаче сохранения жизни Кэйлеба.

И я должен перестать тратить время, пытаясь отсрочить неизбежное, и заняться своей собственной работой, — твердо сказал себе Кэйлеб. — Просто… я не хочу.

Он признался себе в правде, а затем обратился к главной причине, по которой не хотел этого делать.

Королева-мать Эйлана сопровождала Грин-Маунтина в доки, чтобы попрощаться со своим зятем. Теперь, когда он посмотрел в ее глаза — северные глаза, такие же серые и ясные, как само море Чисхолм, — он увидел то же понимание.

— Я не хочу уходить, — тихо сказал он ей, его голос почти затерялся в шуме ветра и воды и бормотании наблюдающей толпы.

— Знаю, ваше величество… Кэйлеб. — Она улыбнулась ему, ее серые глаза затуманились, и ее губы слегка задрожали, когда она улыбнулась ему. — Я тоже этого не хочу. Но если бы мы могли устроить мир так, как хотели бы, ничего бы этого не случилось, и мы с тобой никогда бы не встретились, не так ли?

— В Писании говорится, что мир устроен так, как того хочет Бог, — ответил Кэйлеб. И это, по крайней мере, правда, — размышлял он. — Думаю, мы бы все равно встретились.

— Возможно, и так, — сказала Эйлана. — Возможно, и так.

Она протянула руку, чтобы нежно коснуться его щеки, и он увидел, что ее глаза смотрят глубоко в его собственные, ища отголосок, отражение ее дочери. И он увидел, как выражение ее лица просветлело, когда она нашла его… даже когда он нашел ее двойника в ее глазах.

— Позаботьтесь о ней, милорд, — сказал он, переводя взгляд на наблюдающее лицо Грин-Маунтина.

— Конечно, ваше величество. — Грин-Маунтин слегка поклонился, затем выпрямился со своей собственной кривой, причудливой улыбкой. — Вы могли бы сказать, что у меня есть некоторый опыт в этом направлении.

— У вас есть, не так ли? — Кэйлеб улыбнулся в ответ, затем глубоко вздохнул. — А теперь мне действительно нужно идти. Если мы пропустим прилив, то, вероятно, не успеем на запланированную встречу с основным флотом. И если мы этого не сделаем, капитан Жирар и адмирал Лок-Айленд никогда меня не простят!

— Ну, мы не можем этого допустить, не так ли? — сказала Эйлана. Кэйлеб оглянулся на нее, и она покачала головой. А потом, совершенно без предупреждения, она обняла его и крепко прижала к себе.

Как и ее дочь, она была стройной женщиной небольшого роста, в то время как Кэйлеб был мускулистым мужчиной с широкой грудью. Эту грудь еще нужно было немного заполнить, но эти руки даже сейчас не могли полностью обхватить его. И все же, хотя они были тонкими, эти руки, почти хрупкими, он все же чувствовал в них силу самого Чисхолма. Его глаза расширились от удивления. Затем его собственные руки обняли ее, и он почувствовал, как ее голова покоится на его плече.

Оглушительный рев одобрения прокатился по толпе зрителей, и Кэйлеб задался вопросом, поверит ли хоть один представитель аристократии, что объятия были незапланированными, непредусмотренными. Он сомневался, что они это сделают, и ему было все равно.

— Моя дочь сделала правильный выбор, — тихо сказала она ему, поднимая голову и снова встречаясь с ним взглядом. Слезы заблестели, и он ослабил объятия настолько, чтобы вытереть их указательным пальцем правой руки. Она снова улыбнулась и покачала головой. — У меня никогда раньше не было сына, — сказала она.

— Все меняется, — сказал он ей.

— Да. Да, это так. — Ее ноздри раздулись, когда она глубоко вдохнула, а затем она отпустила его и снова отступила назад. — Но мы действительно не можем допустить, чтобы ваш капитан и ваш адмирал расстроились из-за вас, не так ли? Только не из-за чарисийского императора!

— Нет, не думаю, что мы можем.

Он еще раз коснулся ее лица, кивнул Грин-Маунтину, затем повернулся и зашагал по трапу к своему флагману сквозь сырой северный холод и одобрительный рев зрителей.

.V

Офис викария Жэспара Клинтана, Зион, земли Храма

Викарий Жэспар Клинтан, великий инквизитор Церкви Ожидания Господнего и отец-генерал ордена Шулера, поднял глаза от бумаг на своем столе, гневно сдвинув брови, когда резко открылась дверь в его роскошный кабинет в Храме. Верховный священник, который так бесцеремонно открыл ее, поспешно поклонился, и глаза Клинтана опасно сверкнули. Отец Данилд Фармир был одним из его доверенных секретарей почти восемь лет. Он знал, что лучше не врываться к своему патрону, даже не постучав предварительно.

— Что?! — громогласно начал Клинтан, но верховный священник действительно имел наглость (или отчаяние) прервать его.

— Я смиреннейшим образом прошу у вас прощения за столь внезапное вторжение, ваша светлость, — сказал Фармир, говоря так быстро, что слова выходили почти лепетом. — Я бы никогда этого не сделал, если бы это не было… то есть… я имею в виду…

— О, выкладывай, Данилд! — рявкнул Клинтан, и верховный священник с трудом сглотнул.

— Ваша светлость, викарий Замсин здесь!

Нахмуренные брови Клинтана удивленно взлетели вверх. — Здесь? — повторил он, его тон был настолько близок к недоверчивому, насколько это вообще возможно. — В офисе?

— Да, ваша светлость! — Отец Данилд кивнул почти судорожно, но в его голосе также слышалось облегчение. Как будто он был поражен тем, что получил ответ на свое сообщение, не будучи испепеленным на месте молниями хорошо известного характера Клинтана.

Великий инквизитор откинулся на спинку стула, пытаясь изобразить удивление, пока его мозг лихорадочно работал.

Неудивительно, что Фармир казался таким ошеломленным. Канцлер Церкви Ожидания Господнего не просто случайно «заглянул» к великому инквизитору, не запланировав его встречу заранее. На самом деле, никто не «заглядывал» к великому инквизитору без предварительной записи.

Клинтан потратил несколько секунд, пытаясь придумать какую-нибудь причину, по которой Замсин Тринейр внезапно появился в приемной его офиса, но в голову ему не пришло никакого объяснения. Во всяком случае, никаких предположений, которые он хотел бы обдумать.

— Полагаю, поскольку ты не сказал мне, почему он здесь, он не сказал тебе этого, — сказал он тоном, который предполагал, что это должно быть причиной, по которой Фармир еще не сказал ему, и верховный священник резко покачал головой.

— Нет, ваша светлость. — Собственное сильное беспокойство Фармира из-за такого радикального нарушения процедуры отразилось в его глазах, но его голос возвращался под контроль. — Он просто… вошел в дверь и «попросил минутку вашего времени».

— Он это сделал, не так ли? — Клинтан фыркнул, как раздраженный кабан, затем пожал плечами. — Что ж, в таком случае, полагаю, вам лучше впустить канцлера, не так ли?

— Да, ваша светлость. Немедленно!

Фармир исчез, как облако дыма. Мгновение спустя он вернулся, за ним последовал Замсин Тринейр. Выражение лица канцлера было выработано десятилетиями опыта — сначала как священника, затем как дипломата и, наконец, как истинного правителя совета викариев — говорить то, что он велел ему сказать. На этот раз, однако, в его глазах был блеск, а губы плотно сжаты. Те, кто не знал его хорошо, возможно, не заметили бы этого, но Клинтан действительно знал его, и он почувствовал, как напряглись мышцы его собственного живота.

— Доброе утро, Замсин, — сказал он.

— Доброе утро. — Ответ Тринейра прозвучал отрывисто, и Клинтан посмотрел через плечо канцлера на Фармира.

— Это все, отец, — сказал он, и Фармир исчез с еще большей готовностью. Какое бы любопытство он ни испытывал — а Клинтан подозревал, что испытывал довольно сильное, — верховный священник не хотел находиться где-либо поблизости. Очевидно, он тоже прочел штормовые флаги, развевающиеся на лице Тринейра.

Конечно, только слепой мог не заметить их, — сухо подумал великий инквизитор.

— Чему я обязан таким удовольствием? — спросил он, поскольку, казалось, не было особого смысла предаваться вежливым пустякам.

— За это, Жэспар. — Тринейр сунул руку за пазуху своей оранжевой сутаны и извлек оттуда пачку бумаги.

— И что это такое? — голос Клинтана стал более резким, когда его шерсть встала дыбом в ответ на очевидный гнев собеседника. Гнев, который, по-видимому, был направлен на самого Клинтана. Великий инквизитор не привык сталкиваться с кем-либо, у кого хватило бы смелости — или глупости — открыто выказать на него гнев, и он обнаружил, что ему не очень нравится этот опыт.

— Это семафорное сообщение, Жэспар. Послание от короля Жэймса из Талкиры. Или, скорее, от епископа-исполнителя Фрейда для короля Жэймса. И от него самого, конечно.

Клинтан никогда не слышал этого конкретного тона от Замсина Тринейра. Голос канцлера звучал как кованый металл, а эмоции в его глазах горели жарче, чем когда-либо.

— Очевидно, что-то в этом тебя расстроило, — сказал Клинтан, стараясь, чтобы его собственный голос звучал более естественно. Он не привык пытаться разрядить чей-то гнев, но это выглядело так, как будто Тринейр с каждым произнесенным словом приводил себя в еще большую ярость. — И, по-видимому, поскольку ты ворвался в мой офис, даже не предупредив никого о своем приходе, что бы тебя ни расстроило, это касается меня или офиса инквизиции.

— О, да, — согласился Тринейр. — Да, действительно так, Жэспар! Думаю, что это очень хороший способ выразить случившееся.

— Тогда скажи мне, что это такое, и давай продолжим, — решительно сказал Клинтан.

— Хорошо, Жэспар, я скажу тебе. — Тринейр бросил сложенные листы бумаги на стол Клинтана. — Король Жэймс и епископ-исполнитель Фрейд прислали сообщение, что чарисийцы сожгли половину или две трети Фирейда дотла. Ты помнишь Фирейд, не так ли, Жэспар? Место, где все эти чарисийцы «глупо сопротивлялись» делфиракским войскам, которые пытались захватить их корабли по твоему приказу?

Лицевые мышцы Клинтана слегка напряглись, но он отказался поддаться на словесную приманку Тринейра — если это было так — и просто кивнул.

— Что ж, Кэйлеб и Шарлиэн, похоже, решили, как они намерены реагировать на подобные инциденты в будущем. Они послали двадцать или тридцать своих галеонов в пролив Фирейд, они превратили оборонительные батареи в руины, а затем взорвали их после того, как они сдались, и сожгли все строения в радиусе двух миль от набережной Фирейда.

Гнев вспыхнул в глазах самого Клинтана, когда Тринейр перечислил список репрессий чарисийцев. Он начал открывать рот, но Тринейр прервал его быстрым, резким взмахом руки.

— Я еще не совсем закончил, Жэспар. — На этот раз голос канцлера был ледяным, а не огненно-горячим, и его глаза впились в Клинтана. — Несмотря на то, что они сожгли большую часть города, чарисийцы были чрезвычайно осторожны, чтобы причинить как можно меньше ущерба делфиракцам. Они даже позволили гражданскому населению Фирейда забрать свои переносимые ценности из домов в районе, который они намеревались сжечь. Не совсем та реакция, которую можно было ожидать от еретиков и богохульников после того, как делфиракские войска вырезали их собратьев, еретиков и богохульников, не так ли? — Челюсти Клинтана сжались, но он ничего не сказал, а ноздри Тринейра раздулись.

— На самом деле думаю, что это выявило замечательную сдержанность с их стороны, — продолжил канцлер. — Конечно, причина этого заключалась в том, что они полностью намеревались наказать тех, кто на самом деле несет ответственность за эти смерти. Вот почему, Жэспар, адмирал имперского чарисийского флота Рок-Пойнт повесил шестнадцать — шестнадцать, Жэспар — посвященных священников Матери-Церкви. — Глаза Клинтана широко распахнулись. Несмотря на очевидный гнев Тринейра, несмотря на его понимание того, что содержание семафорного сообщения должно быть шокирующим.

Он никогда не ожидал этого! Несколько секунд он мог только сидеть, уставившись на Тринейра. Затем он встряхнулся и начал подниматься со стула, его скуластое лицо потемнело от ярости.

— Эти ублюдки! Эти проклятые, кровожадные..!

— Я еще не закончил, Жэспар! — голос Тринейра треснул, как мушкетный выстрел, и раскаленная добела ярость в его глазах ошеломила Клинтана. Никто так не смотрел на великого инквизитора — никто!

— Что? — заставил он себя выдавить одно-единственное слово, и губы Тринейра скривились.

— Каждый из этих священников, — сказал он, и теперь его голос был убийственным, каждое слово было четко произнесено, отрезано, как ножом, — был членом ордена Шулера. На самом деле, по странному стечению обстоятельств, все они были слугами инквизиции. — Он наблюдал, как выражение лица Клинтана стало еще мрачнее, и в его глазах было что-то почти похожее на… удовлетворение, смешанное с гневом. — И причина, по которой они были повешены, Жэспар — причина, по которой чарисийский адмирал казнил шестнадцать посвященных священников Матери-Церкви, как если бы они были обычными преступниками, — это то, что резня чарисийцев в Фирейде, возможно, была осуществлена делфиракскими войсками, но это было не по приказу делфиракцев. Это было сделано, как, я уверен, ты очень хорошо знал, под фактическим командованием отца Стивина Грейвира, интенданта епископа Эрниста, и пятнадцати других членов ордена Шулера.

Клинтан снова открыл рот. Теперь он сделал паузу, и Тринейр впился в него взглядом.

— Ты солгал нам, Жэспар. Солгал всем нам.

У Клинтана не было никаких сомнений в том, кем могли быть «мы», о которых упоминал Тринейр. В конце концов, все члены храмовой четверки обычно… творчески реконструировали некоторые события для остальной части викариата.

— И что заставляет тебя сразу же прийти к такому выводу? — потребовал он, вместо того чтобы прямо отрицать обвинение. — Неужели ты настолько готов поверить на слово еретикам-раскольникам? Тебе никогда не приходило в голову, что у них могут быть все основания в мире лгать о том, что произошло, и обвинять в этом Мать-Церковь, чтобы оправдать свои собственные убийственные действия?

— Конечно, такая возможность приходила мне в голову. К сожалению, они послали королю Жэймсу определенные… документальные доказательства. Уверен, что в твоих файлах уже есть копии большей части этого, Жэспар.

— Что ты имеешь в виду? — Тонкая нотка осторожности прокралась в голос Клинтана, и губы Тринейра сжались.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду! Они захватили файлы Грейвира, Жэспар! Оригиналы отчетов, которые он и его коллеги-инквизиторы отправили тебе, с подробным описанием роли, которую они сыграли. На самом деле, я был весьма удивлен тем, как открыто и честно Грейвир признался в своей переписке с тобой, что первый выстрел был произведен одним из делфиракцев, а не чарисийцами. Или тот факт, что, как только прозвучал первый выстрел, отобранные им шулериты немедленно взяли на себя командование отрядами, к которым они были приписаны, и приказали — приказали, Жэспар — устроить резню чарисийских женщин и детей! Боже мой, чувак! Этот идиот хвастался этим, и ты знал, что он это сделал, и ты никогда не предупреждал нас!

— Он не «хвастался» этим! — огрызнулся в ответ Клинтан.

— О, да, он это сделал! — возразил Тринейр. — Я уже прочитал отчеты, Жэспар. Он гордился тем, что сделал!

— Конечно, гордился! — глаза Клинтана вспыхнули презрением. — Они были еретиками, Замсин. Еретики, ты понимаешь? Они были врагами самого Бога, и они заслужили именно то, что получили!

— Некоторым из них было всего восемь лет, Жэспар! — впервые на памяти Клинтана кто-то перегнулся через стол и закричал на него. — Как, во имя Шан-вэй, ты собираешься убедить кого-нибудь с работающими мозгами, что восьмилетний ребенок был еретиком? Не сходи с ума!

— Они были детьми еретиков, — проскрежетал Клинтан. — Их родители были ответственны за то, что поставили их в такое положение, а не я! Если ты хочешь обвинить кого-то в их крови, обвиняй Кэйлеба и Стейнейра!

— Чарисийцы собираются опубликовать эти отчеты, Жэспар. Ты понимаешь, что это значит? Они собираются опубликовать документы, те самые слова, которыми Грейвир и его… его сообщники сами записали для протокола в точности то, в чем их обвиняли чарисийцы! — Тринейр впился взглядом в своего коллегу. — Не могу придумать более эффективной пропаганды, которую мы могли бы им преподнести, если бы попытались!

— А я говорю, пусть публикуют! — в ответ огрызнулся Клинтан. — Я уже добился признаний и от этих ублюдков, некоторых из них!

— О? — глаза Тринейра внезапно стали намного холоднее. — Может быть, это те признания, которые Рейно вымучил из заключенных-чарисийцев, которых ты тайно перевел в Зион, не сказав об этом нам остальным?

Клинтан дернулся, и канцлер с отвращением покачал головой.

— Я знаю, что ты великий инквизитор, Жэспар. Знаю, что у тебя повсюду есть агенты, больше, чем я мог бы иметь. Но не совершай ошибку, думая, что я глуп или что у меня нет собственных агентов. Конечно, я знал о твоих приказах Рейно!

— Тогда, если ты не согласен с тем, что я делал, ты должен был сказать об этом в то время! — даже Клинтан, казалось, понял, что его реплика прозвучала на удивление неубедительно, и Тринейр фыркнул.

— Я не великий инквизитор, — отметил он. — Что касается меня, если бы ты смог добиться признаний от некоторых из них, это могло бы, по крайней мере, смягчить катастрофу, в которую, как я уже боялся, может превратиться Фирейд. Конечно, даже у меня не было причин подозревать весь масштаб катастрофы, которую вы с Грейвиром приготовили для нас, не так ли?

Клинтан сел обратно, откинулся на спинку стула и угрюмо посмотрел на него.

— Как ты сказал, не ты великий инквизитор, а я. И суть в том, Замсин, что я сделаю все, что Бог потребует от меня как от своего великого инквизитора.

— Если это означает, что несколько невинных людей будут вовлечены в кровопролитие, спровоцированное их собственными родителями, тогда это произойдет. И прежде чем ты расскажешь мне что-нибудь еще о Грейвире или других инквизиторах в Фирейде, позволь мне указать тебе, что без богохульства, без раскола, подталкиваемого проклятыми чарисийцами, ничего этого не произошло бы! Прости меня, если я кажусь немного более озабоченным будущим Божьей Церкви и защитой душ Божьего народа, чем благополучием нескольких десятков еретиков-чарисийцев или их жалких отпрысков!

На мгновение Тринейр выглядел так, как будто он буквально вот-вот взорвется. Все тело канцлера, казалось, задрожало, и нейтрального наблюдателя можно было бы извинить за то, что он подумал, что видит молнии, мерцающие на концах его волос. Но затем, очевидно, спокойствие одержало верх.

Это так похоже на тебя — винить во всем чарисийцев, Жэспар, — ледяным тоном подумал он. — Все это началось с тебя и твоего «окончательного решения проблемы чарисийцев! Я никогда не должен был позволять тебе подталкивать нас всех к принятию твоих предложений!

И все же, даже когда он думал об этом, тихий голос где-то глубоко внутри напоминал ему, что он позволил Клинтану подтолкнуть — или, по крайней мере, втянуть — остальных членов храмовой четверки, чтобы они поступили именно так. И он позволил Клинтану сделать это, потому что оно казалось ему недостаточно важным, чтобы не позволить ему сделать это. Что означало, как бы он ни старался уклониться от признания этого, что катастрофа, которая произошла, была такой же его виной, как и Клинтана.

Конечно, в отличие от Жэспара, с тех пор я, по крайней мере, пытаюсь сделать все лучше!

Тем не менее, он не мог честно притворяться, что, по крайней мере, часть крови была не на его собственных руках. И как бы он сейчас ни был зол на Клинтана, факт оставался фактом: слишком сильно давить на великого инквизитора и орден Шулера может оказаться опасным, даже смертельным. Якобы, а возможно, и на самом деле, власть и авторитет Тринейра как канцлера были больше, чем у Клинтана. В конце концов, даже управление инквизиции по закону обязано было подчиняться указаниям великого викария, а великий викарий Эрик приказывал инквизиции делать все, что сочтет необходимым Тринейр. Но если дело дойдет до открытого противостояния между ним и Клинтаном, было далеко не очевидно, что орден Шулера потрудится вспомнить, кому он обязан формальным повиновением.

— Послушай меня, Жэспар, — сказал он наконец, его голос был спокойнее, чем когда-либо с начала разговора. — Весь этот эпизод в Фирейде потенциально может нанести нам огромный ущерб. С этого момента с этим нужно обращаться очень осторожно.

— Черт возьми, это так и есть! — Врожденная воинственность Клинтана пробудилась, когда немного начало ослабевать удивление. — Они убили священников, Замсин. Они могут называть это как угодно, но факт в том, что они убили людей, посвятивших себя служению Богу! Да, жаль, что в первоначальном противостоянии погибли дети. И, да, в этом были замешаны слуги инквизиции. Но мы находимся в самом разгаре борьбы за само выживание Матери-Церкви. Сейчас не время обращаться с вещами «очень осторожно»! Пришло время контратаковать. У них нет никаких доказательств подлинности документов, на наличие которых они претендуют. Сообщи всем по этому поводу. Осуди их заявления как ложь и обвини их в убийстве священников! Затем двигайся дальше и призывай к джихаду — провозглашай священную войну и выжги язву мятежа, отступничества и ереси в Чарисе раз и навсегда!

— Нет. — Тринейр произнес это единственное слово мягко, но в его жестких, как кремень, глазах не было ничего мягкого.

— Черт возьми, чего ты ждешь?! — потребовал Клинтан. — Чтобы гребаные чарисийцы вторглись на земли Храма?!

— Если бы не то, что только что произошло в Фирейде, я был бы гораздо более готов объявить священную войну, — язвительно сказал Тринейр. — К сожалению, у нас сейчас возникла небольшая проблема.

— Какая проблема? — слегка усмехнулся Клинтан.

— Проблема в том, что, хотя у них может и не быть «доказательств» подлинности документов, находящихся в их распоряжении, у них есть сами документы, не так ли? Поверь мне, когда они опубликуют эти документы за границей, найдется достаточно людей — особенно сидящих на различных тронах, разбросанных по всей планете, — которые узнают правду, когда услышат ее. Мой офис отвечает за дипломатию Матери-Церкви, Жэспар. Поверь мне, я знаю, что будет происходить в головах всех этих сидящих на троне, и нам это не очень понравится. Потому что, Жэспар, они также узнают, что случилось с Фирейдом после того, как король Жэймс сделал именно то, что мы ему приказали, что бы это ни было. Они будут считать эти казни полностью оправданными, что бы мы ни говорили, или что бы они ни говорили открыто.

— И что?

— Итак, сколько грейгоров стонаров ты хочешь создать, Жэспар? — вопрос Тринейра был резким, и Клинтан резко замолчал. Грейгор Стонар, лорд-протектор республики Сиддармарк, и его предшественники были худшим кошмаром храмовой четверки и их непосредственных предшественников в течение многих лет. У Жэспара Клинтана не было никаких сомнений в том, что Стонар с радостью сверг бы Церковь Ожидания Господнего на его собственных землях, если бы он хоть на мгновение вообразил, что сможет предпринять попытку и выжить. Со своей стороны, Тринейр никогда не разделял подозрений Клинтана в том, что Стонар активно искал предлог для разрыва с Матерью-Церковью. Он просто боялся, что когда-нибудь какое-нибудь расхождение во мнениях между Сиддармарком и Церковью выльется в открытую конфронтацию, хочет того любая из сторон или нет. Но по-своему это различие между его собственной точкой зрения и взглядом Клинтана на Стонара только придавало его вопросу еще большую остроту.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Клинтан через мгновение, и Тринейр сардонически улыбнулся.

Обманывай себя, если хочешь, Жэспар, — подумал он, — но не жди, что я сделаю то же самое. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Конечно, он не мог на самом деле сказать это вслух.

— Что я имею в виду, — сказал он вместо этого, — так это то, что мы уже видели, как Нарман вывернул пальто, а Шарлиэн действительно вышла замуж за Кэйлеба. Из всех отчетов, которые я видел, кажется вероятным, что герцог Зибедия собирается сделать то же самое, что сделал Нарман, и что даже Гектор сделал бы это, если бы на мгновение подумал, что Кэйлеб согласится на что угодно, кроме его головы. Теперь каждый другой князь и король на лице мира посмотрит на то, что произошло в Фирейде, и поймет, что на месте Кэйлеба они поступили бы точно так же.

— Черт возьми, они бы это сделали!

— Я сказал, что они поймут, что на месте Кэйлеба они сделали бы то же самое, — сказал Тринейр. — Хотя, честно говоря, возможно, мне следовало бы сказать, что они сделали бы точно то же самое, если бы у них хватило смелости. Но главное вот в чем. Учитывая то, как Чарис собирается представить то, что произошло, нам не на что опереться. Нет, — он повысил голос и ткнул указательным пальцем в воздух, когда Клинтан попытался прервать его, — мы этого не сделаем. Особенно после того, как мы уже рассказали всему миру то, что ты сказал нам остальным — что это начали чарисийцы. Что ж, теперь у них есть доказательство того, что это начали не чарисийцы, Жэспар. Они будут думать об этом, если Церковь внезапно объявит священную войну и призовет их на битву. Ты видел, что произошло, когда Чисхолм был вынужден вести войну, в которую он не верил. Ты хочешь, чтобы то же самое произошло, скажем, с Деснейрской империей? Ты хочешь предоставить Стонару предлог, который он может использовать, сославшись на «принцип», чтобы отказаться отвечать на этот вызов? И прежде чем ты скажешь мне, что не доверяешь Стонару, что он все равно этого не сделает, позволь мне указать, что бы ни думал остальной мир, наши ресурсы на самом деле не безграничны. Есть предел количеству фронтов, на которых мы можем позволить себе сражаться одновременно, Жэспар.

— Но в конце концов это неизбежно приведет к священной войне, что бы мы ни делали, — отметил Клинтан. — Так и должно быть. Если только ты на самом деле не веришь, что есть какой-то способ, который Кэйлеб мог бы придумать, что он может уладить дела с Матерью-Церковью после убийства ее собственных священников?

— «В конце концов» — это не то же самое, что прямо сейчас, — ответил Тринейр, его голос был таким же ледяным, как зимний снег за пределами Храма. — Конечно, рано или поздно дело дойдет до священной войны. Единственный из нас, кто еще этого не понимает, — это Робейр, и даже он должен подозревать, что другой исход невозможен. И я согласен с тобой в том, что то, что сделал Рок-Пойнт, в конечном счете только делает это более неизбежным. Но мы не только должны быть осведомлены о том, что могут думать другие светские правители, Жэспар. Мы должны быть осведомлены о том, что думают другие члены викариата.

Клинтан начал что-то отвечать, затем сделал паузу, его глаза задумчиво сузились, когда он понял, что на самом деле сказал Тринейр. В конце концов, то, что могла пережить Церковь, и то, что могла пережить храмовая четверка, не обязательно одно и то же.

— Возможно, других викариев, о которых стоит беспокоиться, меньше, чем ты думаешь, Замсин, — сказал он через несколько мгновений, в его глазах блеснуло лукавство, которое Тринейр нашел более чем тревожным. — Поверь мне. Число наших… критиков может оказаться довольно резко сокращенным.

Настала очередь Тринейра выглядеть задумчивым, нахмурив брови. Было очевидно, что он мысленно перебирал список нынешних и потенциальных противников «храмовой четверки», но затем покачал головой.

— Мы не можем позволить себе забегать слишком далеко вперед, Жэспар, — сказал он гораздо спокойнее. — Эта… ситуация в Фирейде и так вызовет достаточно проблем. Если мы одновременно убедим других викариев в том, что планируем провести чистку наших оппонентов, то у этих оппонентов гораздо больше шансов создать какой-то оппозиционный блок в совете. На самом деле, они, вероятно, использовали бы то, что произошло в Фирейде, в качестве публичной основы для своего противостояния нам.

— Мы также не можем позволить себе быть слишком нерешительными, — возразил Клинтан. — Если те противники, о которых ты говоришь, решат, что мы слабы или что мы колеблемся, это только придаст им смелости.

— Возможно, и так. — Тринейр кивком подтвердил предупреждение Клинтана, но выражение его лица не дрогнуло. — Проблема в том, что мы не можем отделить Фирейд от кого-то вроде Уилсинов — не сейчас, когда Чарис планирует бросить все это нам в лицо. Мы можем выдержать Фирейд, и мы можем выдержать Уилсинов, но шансы на то, что мы выдержим их обоих сразу, намного хуже.

— Так что бы ты сделал? — бросил вызов Клинтан.

— Тебе это не понравится. — В голосе Тринейра прозвучала предупреждающая нотка, и Клинтан фыркнул.

— И ты думаешь, мне понравилось что-нибудь еще из того, что ты сказал прямо сейчас?

— Вероятно, нет, — ответил Тринейр. — Но, как я вижу, у нас нет другого выбора, кроме как серьезно отнестись к обвинениям чарисийцев против Грейвира и других.

— Что?! — щеки Клинтана яростно потемнели.

— Жэспар, хотим мы это признавать или нет, правда в том, что то, что произошло в Фирейде, — это именно то, что, по словам чарисийцев, произошло. Как мы туда попали, были ли оправданы Грейвир и другие или нет, в большинстве случаев действительно не имеет значения. Это, конечно, не меняет физических фактов о том, кто на кого напал и кто был во главе делфиракских войск, когда это произошло. Чарисийцы собираются сказать, что их подданные подверглись нападению со стороны толпы линчевателей, возглавляемой священниками инквизиции. Они собираются указать на то, что многие из погибших были женщинами, и что еще больше было детей, и что такие маленькие дети вряд ли могли быть еретиками. Если уж на то пошло, Жэспар, ты не хуже меня знаешь, что по крайней мере некоторые из этих чарисийцев, вероятно, были не большими еретиками, чем ты или я! Знаешь, есть набожные чарисийцы, которые в ужасе от всего этого раскола. Вполне вероятно, что некоторые из убитых в Фирейде попадут в эту категорию, и не думай ни на минуту, что такие люди, как Уилсин, не укажут на это, если мы этого не сделаем.

— Если мы этого не сделаем? — глаза Клинтана сверкнули внезапным подозрением.

— Я знаю, тебе это не понравится — я говорил тебе, что тебе не понравится, — но это единственный ответ, который я вижу, — упрямо сказал Тринейр. — И это единственный ответ, на который согласится Робейр, что само по себе не является второстепенным соображением. Если, конечно, ты не хочешь поразмышлять о том, что произойдет, если Робейр решит объединиться с Уилсинами?

Очевидно, Клинтан не хотел делать ничего подобного, и Тринейр тонко улыбнулся.

— Я не думал, что ты это сделаешь.

— И как именно мы этого избежим? — потребовал Клинтан, его лицо все еще было мрачным, а глаза более подозрительными, чем когда-либо.

— Мы проводим собственное расследование и приходим к выводу, что чарисийцы были правы, — категорично заявил Тринейр.

— Никогда!

Тринейр даже не вздрогнул. Не то чтобы мгновенная, взрывная реакция Клинтана была чем-то таким, чего он не ожидал с самого начала.

— У нас нет выбора, Жэспар. Либо мы проведем расследование и в конце осудим действия Грейвира, либо Уилсины и другие колеблющиеся в совете, не говоря уже о светских правителях, таких как Стонар, поймут, что мы их обеляем. Мы не можем себе этого позволить, Жэспар. Особенно в свете доказательств, которые готовы представить Кэйлеб и его чарисийцы. Кроме того, дело обстоит не так, как если бы Грейвир был все еще жив, верно? Он мертв. Ничто из того, что мы говорим или делаем, никоим образом не повлияет на него, и даже если мы в конечном итоге осудим его действия, мы не будем обязаны наказывать его; Кэйлеб уже позаботился об этой маленькой рутинной работе за нас. Кроме того, подумай обо всех очках, которые мы заработаем. Столкнувшись с доказательствами неправомерных действий тех, кто поклялся Матери-Церкви, даже если эти доказательства исходили от еретиков и отступников, мы будем реагировать.

Клинтан нахмурился, но, по крайней мере, он больше не кричал, и Тринейр воспользовался своим преимуществом.

— Давай проясним одну вещь, Жэспар. Понимаю, что в деле Фирейда были особые обстоятельства, но ты так же хорошо, как и я, понимаешь, что священники, действительно виновные в «преступлениях», в которых их обвинил Чарис, подлежат по церковному закону именно тому наказанию, которое они получили. На самом деле, согласно Книге Шулера, они подлежали гораздо худшему наказанию. Я знаю, знаю! — Он замахал руками, когда Клинтан начал было возражать. — Это должно было быть сделано через надлежащий церковный суд, и во внимание должны были быть приняты смягчающие обстоятельства. Но факт остается фактом: помимо того, как был осквернен церковный закон, когда светская власть судила и казнила рукоположенных священников, то, что произошло с Грейвиром и другими, полностью соответствует обвинениям, сформулированным так, как их сформулировал Кэйлеб. Мы не могли бы отрицать этого, даже если бы захотели, и, честно говоря, мы этого не хотим. Не в этот момент.

Судя по выражению глаз Клинтана, он, например, явно не был согласен с этим последним утверждением. Во всяком случае, не глубоко внутри. Но он стиснул зубы, пресекая любые протесты, и Тринейр продолжил.

— Мы не будем готовы перенести войну на Чарис, пока не будет построен и укомплектован наш новый флот, — отметил он. — Если бы мы объявили священную войну завтра, это даже на час не приблизило бы день, когда мы действительно могли бы начать операции. Но что мы можем сделать с этим временем, так это использовать его для улучшения наших собственных позиций до того дня, когда мы сможем объявить джихад. Созови специальную комиссию для расследования того, что произошло в Фирейде, Жэспар. Посмотри на все улики, включая все, что было у Чариса. И если твоя специальная комиссия придет к выводу, что Грейвир сделал то, в чем его обвиняет Чарис — и что, как мы оба знаем, он действительно сделал, — скажи об этом. Публично признай случившееся, раскайся от имени управления инквизиции, возможно, даже наложи публичную епитимью на себя — даже на меня и двух других — за то, что позволили этому случиться. В конце концов, мы выйдем с еще большим моральным авторитетом, потому что в подобное время мы осмелились признать проступки внутри Церкви.

— Мне это не нравится. — Клинтан, казалось, не замечал того факта, что он повторял то, что Тринейр уже говорил несколько раз. — Мне это ни капельки не нравится. Это время силы, а не слабости!

— Это время как для коварства, так и для открытой конфронтации, — возразил Тринейр. — Это отсрочит финальную конфронтацию.

— Не обязательно. Или, по крайней мере, ненадолго. Помни, нам все равно нужно построить флот, прежде чем мы сможем предпринять что-нибудь эффективное против Чариса. — Клинтан несколько секунд молча кипел от злости, затем глубоко вздохнул. — Ты действительно думаешь, что это необходимо?

— Возможно, в этом нет абсолютной необходимости, — признал Тринейр, — но это лучший способ, который я могу придумать, чтобы обезвредить атаку Чариса. Если уж на то пошло, ты знаешь, я всегда думал, что было бы ошибкой объявлять священную войну еще до того, как мы сможем перенести эту войну на Чарис, когда это не помогает нам. Я знаю, что ты и Аллейн не совсем согласны со мной по этому вопросу. И знаю, что Робейр находит саму идею священной войны пугающей. Это лучший способ, который я могу придумать, чтобы контролировать, когда и где будет сделано это объявление. Это оставляет инициативу в наших руках и позволяет нам заявить о своих претензиях на моральное превосходство. В конце концов, мы покажем миру, что готовы рассмотреть подлинные обвинения в том, что служители Матери-Церкви — как отдельные лица, Жэспар, а не как сама Мать-Церковь — способны на преступные действия. И когда мы осудим Грейвира и других, это будет одно из тех дел, которые «больше в печали, чем в гневе». В конце концов, мы действительно сможем обратить часть этого, по крайней мере частично, в нашу пользу.

— Если это можно назвать «преимуществом», — пробормотал Клинтан. Он сидел молча больше минуты, невидящим взглядом уставившись в свой блокнот, затем пожал плечами.

— Очень хорошо, Замсин, — сказал он. — Мы попробуем сделать по-твоему. Как ты сказал, — он обнажил зубы в белозубой улыбке, в которой было очень мало юмора, — мы докажем нашу готовность пройти лишнюю милю, чтобы быть уверенными в своей позиции, прежде чем выдвигать обвинения или утверждения.

— Совершенно верно, — согласился Тринейр, не прилагая особых усилий, чтобы скрыть свое облегчение от согласия Клинтана. — Поверь мне, если мы сможем установить это, закрепить это в сознании каждого, у нас будет огромное преимущество в битве между нашими пропагандистами и их.

— Что ж, в таком случае, — сказал Клинтан, — полагаю, пришло время попросить отца Данилда начать собирать копии отчетов Грейвира. Они мне понадобятся для расследования, не так ли?

.VI

КЕВ «Эмприс оф Чарис», залив Ханна, великое герцогство Зибедия

Кэйлеб Армак снова стоял на юте КЕВ «Эмприс оф Чарис», когда колонна галеонов проходила мимо острова Грасс. Остров Шоул лежал почти в тридцати милях к северу, и перед ними простирались широкие воды пролива Грасс. До гавани города Кармин оставалось еще почти девяносто миль, и он очень старался не чувствовать себя замкнутым окружающей местностью.

Это было не особенно легко, хотя его интеллект упрямо настаивал на том, что так и должно быть.

Его флагманский корабль и эскадра, к которой он присоединился, находились чуть более чем в двух тысячах шестистах милях к юго-юго-западу от залива Черри. Это означало, что местный климат был гораздо ближе к тому, к которому привык Кэйлеб. Во всяком случае, было слишком жарко, несмотря на то, что технически это была зима, поскольку в данный момент они все еще находились — едва — к северу от экватора, но это не было причиной, по которой он чувствовал себя неловко.

Залив Ханна простирался почти на двести сорок миль с востока на запад. Тут было много воды, особенно когда имперский чарисийский флот был фактически единственным флотом в этих водах. И все же от Кармина до устья залива Тэлизмен было четыреста семьдесят миль. Четыреста семьдесят миль отделяют столицу Зибедии от открытых вод океана Картера.

Четыреста семьдесят миль, продвигаясь все глубже и глубже в объятия огромного острова Зибедия.

Ему не нравилось находиться так далеко от открытого моря. Для него, как и для почти любого чарисийца, море означало безопасность. Это означало пространство для маневра, для уклонения, и это означало элемент, в котором Чарис был хозяином… и место, куда вторгались на свой страх и риск мелкие моряки из других стран.

Перестань быть старухой, Кэйлеб! — ругал он себя. Действительно, «открытое море». Как ты называешь тысячи квадратных миль морской воды, если не «открытым»? И не совсем так, как если бы кто-то мог подкрасться к тебе незаметно, даже если бы у кого-то было что-то, с чем можно было бы подкрасться!

Он на мгновение взглянул на Мерлина Этроуза, который даже здесь стоял, защищая его правое плечо. Кэйлеб знал, что в этот конкретный момент Мерлин наблюдал за ним сквозь свои снарки. Император был уверен, что у него все еще было лишь самое несовершенное представление о том, что такое «СНАРК», но ему не нужно было точно знать, что это такое, пока знал Мерлин. Все, что Кэйлебу нужно было знать, это то, что невидимый взгляд Мерлина, как у виверны, охватывал не только весь залив Ханна, но и залив Тэлизмен — и все другие воды, простирающиеся вокруг Зибедии, как всеохватывающие руки. Если бы там был хоть один военный корабль, способный угрожать величественному продвижению его флота, Мерлин бы это знал.

На самом деле, — размышлял Кэйлеб, — реальная опасность, вероятно, заключается в том, что я слишком сильно полагаюсь на «особые способности» Мерлина. Они не всегда могут быть доступны. Если уж на то пошло, они, конечно, не будут доступны никому, кроме меня, потому что он мой телохранитель. Так что, может быть, это и к лучшему, что я продолжаю нервничать, даже зная, что Мерлин следит за происходящим, пока я не позволяю этой нервозности отвлекать меня от того, что должно быть сделано.

В конце концов, мне также нужно иметь в виду тот факт, что он не будет доступен другим командирам, когда я назначу им их миссии. Замечательно. Я только что нашел еще кое-что, о чем стоит беспокоиться!

Его губы дрогнули, когда он подумал о собственной порочности. Было удивительно, насколько это улучшило его настроение, и он полуобернулся лицом к невысокому, полному князю, стоящему рядом с ним.

— Какой-нибудь совет в последнюю минуту, ваше высочество?

— Не совсем, ваше величество, — пожал плечами князь Нарман. — Вам просто нужно продолжать думать о великом герцоге так же, как, я уверен, вы выросли, думая обо мне. Никогда не забывайте, что он от природы коварный, скользкий парень, с пристрастием к убийцам и всем личным обаянием и теплотой песчаной личинки, и вы не сможете ошибиться слишком сильно. Заметьте, не скажу, что у него активная аллергия на правду, Хотя, по зрелом размышлении, я чувствую относительную уверенность в том, что любое абсолютно правдивое заявление, случайно попавшее ему в рот, вызвало бы у него, по меньшей мере, острое несварение желудка.

— …Интересная характеристика, — заметил Кэйлеб с чем-то подозрительно похожим на смешок.

— Но точная, думаю. — Нарман посмотрел на более высокого и молодого императора, и выражение его лица стало очень серьезным. — В данный конкретный момент, ваше величество, великий герцог Зибедия находится в ловушке между кракеном и роковым китом, и он это знает.

— Но что есть что?

— В итоге? Я бы сказал, что империя — это определенно роковой кит, но Гектор из Корисанды — очень респектабельный кракен. И есть еще тот факт, что Зибедия знает так же хорошо, как и мы, что истинная борьба в конечном счете идет не между вами и Гектором, а между вами и Храмом. Он полностью осознает, что в это время у вас есть сила раздавить его, как яичную скорлупу, если он не пойдет вам навстречу, но он также осознает, что Гектор никогда не простит и не забудет, если он повернется спиной, чтобы поддержать Чарис. Возможно, маловероятно, что Гектор выживет, но Зибедия не будет готов полностью исключить такую возможность. И независимо от того, выживет Гектор или нет, храмовая четверка определенно все еще будет ждать, когда здесь, в Лиге, рассеется дым.

— Это означает, что пока я крепко держу свой кинжал у его горла, он будет необычайно сговорчивым, — сказал Кэйлеб.

— Совершенно верно, ваше величество. — Нарман слегка наклонил голову. — Знаете, я всегда находил упрямую тенденцию вашего Дома к выживанию и его общую всестороннюю компетентность чрезвычайно раздражающими. Удивительно, как изменилось мое мнение в этом отношении за последние несколько месяцев.

— Лесть, ваше высочество? — брови Кэйлеба приподнялись, а его карие глаза весело заблестели.

— О, конечно! — Нарман улыбнулся. — В конце концов, я теперь один из ваших придворных, не так ли? — Он отвесил императору глубокий поклон, удивительно грациозный для его комплекции, и Кэйлеб улыбнулся ему в ответ. Но затем князь Эмерэлда снова посерьезнел.

— Шутки в сторону, ваше величество, я должен признать, что одновременно удивлен и впечатлен зрелостью суждений, которые вы последовательно демонстрируете. Откровенно говоря, вы необычайно молоды для любого правителя, а тем более для правителя империи такого размера, какую усердно сколачиваете вы с императрицей. Этого достаточно, чтобы заставить мужчину нервничать, по крайней мере, пока он не узнает вас двоих поближе.

— В самом деле? — Кэйлеб склонил голову набок, и Нарман кивнул.

— На самом деле, вы продемонстрировали замечательную палитру способностей, — сказал он почти отстраненным, аналитическим тоном. — Военный потенциал, умелая дипломатия, уравновешенность, которая весьма примечательна для такого молодого человека, как вы, честность — которая, как я обнаружил, может быть чрезвычайно опасным оружием, когда дело доходит до дипломатии; вероятно, потому, что мы сталкиваемся с ней слишком редко, чтобы создавать защиту от нее — и разумная безжалостность в сочетании с тем, что я могу назвать только прагматичным состраданием. — Он покачал головой. — Такое сочетание способностей было бы редкостью для человека вдвое старше вас. Ваш отец, очевидно, был даже лучшим учителем, чем я когда-либо предполагал.

— Верю, что так оно и было, — мягко согласился Кэйлеб.

— А еще есть императрица, — продолжил Нарман с причудливой улыбкой. — Подозреваю, что на самом деле по-своему она даже более опасна, чем вы. Она, безусловно, одна из двух самых умных женщин, которых я когда-либо встречал в своей жизни, и тот факт, что ей удалось не просто выжить, но и фактически укрепить власть чисхолмской короны, несмотря на все усилия своры дворян в четыре или пять раз старше ее, только подчеркивает ее собственные возможности. Честно говоря, вы двое вместе просто пугаете, если вы простите мою откровенность.

— Не только извиню это, но приму это как комплимент.

— Наверное, следует. И, — Нарман задумчиво поджал губы, — у этого есть и другой аспект. Тот, который не приходил мне в голову, пока у меня не появилась возможность встретиться с вами обоими и составить о вас впечатление из первых рук.

— И о каком аспекте идет речь? — спросил Кэйлеб, когда эмерэлдец замолчал.

— По крайней мере, я склонен думать, что какое-то время ваши противники вполне могут недооценивать вас просто потому, что вы молоды. Они собираются предположить, что каким бы умным вы ни были, вы все равно станете жертвой импульсивности вашей юности. На самом деле, я должен признать, что это была моя первая мысль, когда я услышал подробности ультиматума, который вы предъявили графу Тирску после Крэг-Рич. Судя по тому, как мне о них доложили, вы были совершенно… кровожадным в перечислении последствий, с которыми он столкнется, если отвергнет ваши условия капитуляции. Они показались мне чем-то вроде, гм, экстравагантных намерений, которые можно было бы ожидать, скажем так, из-за юношеской неопытности.

— Хорошо, — усмехнулся Кэйлеб. — Они и должны были казаться такими.

— В самом деле, ваше величество?

— О, не поймите меня неправильно, Нарман. Если бы он отклонил мои условия, я бы возобновил обстрел… и больше не было бы предложений о пощаде, пока все его корабли до последнего не сгорели или не пошли ко дну. Никогда не думайте, что я бы этого не сделал. — Нарман Бейц посмотрел в уже не блестящие карие глаза, которые стали твердыми, как замороженные агаты, и узнал правду, когда услышал ее. — И также признаю, что я хотел сделать последствия нападения на мое королевство кристально ясными не только для графа, но и для всего мира. Следующий правитель, которого храмовая четверка подкупит или заставит напасть на Чарис, никогда не сможет притвориться, что он заранее не знал, как именно отреагирует Чарис. И на случай, если кто-то пропустил это после моего разговора с Тирском, подозреваю, что они поймут подтверждение моей точки зрения после нашего послания королю Жэймсу.

— Но я также подумал, что таким людям, как Клинтан и Тринейр, не повредит думать, что они слышали высокомерие молодого человека. Мой отец однажды сказал мне, что это чудесно и всегда ценно — быть любимым своими друзьями, но очень важно, чтобы тебя боялись твои враги. И после страха следующая самая важная вещь, о которой беспокоятся ваши враги, — это то, что они вас недооценивают. Лучше вообще никогда не подвергаться нападению, но если на вас собираются напасть, то чем более самоуверен ваш враг, тем лучше.

Нарман несколько секунд пристально смотрел на молодого человека, который стал его императором, а затем склонил голову в знак уважения. — С каждым днем я чувствую себя все лучше и лучше из-за того, что в итоге проиграл вам и вашему отцу, ваше величество.

— Действительно? Потому что я такой замечательный и милый парень?

— Нет, не совсем, — сухо сказал Нарман, и Кэйлеб весело фыркнул. Затем эмерэлдец продолжил: — Причина, по которой я решил, что чувствую себя не так уж плохо, в конце концов, заключается в том, что, по крайней мере, я не проиграл кому-то, кто просто наткнулся на возможность надрать мою хорошо набитую задницу между моими коварными ушами.

* * *

Палящее солнце стояло высоко над головой, когда «Эмприс оф Чарис» вышла из-за волнореза города Кармин.

Столица Зибедии не выглядела особенно впечатляющей для того, кто вырос в Теллесберге, — решил Кэйлеб, — но он должен был признать, что сама якорная стоянка была великолепна. Полностью защищенная заливом Тэлизмен и заливом Ханна, не говоря уже о защищенных массивах суши островов Грасс и Шоул, она обеспечивала превосходную защиту от непогоды, что было немаловажным преимуществом в этих широтах, особенно во время сезона ураганов. И подходы к порту были такими же хорошими, с глубокой водой и очень небольшим количеством опасностей для судоходства, если не подходить совсем близко к городу.

Конечно, тот факт, что он также находился всего в пятидесяти милях к северу от экватора, создавал климат, в котором даже чарисиец чувствовал себя так, словно его поджаривают на вертеле, когда он выходил под прямые лучи полуденного солнца.

Береговая линия гавани достаточно хорошо охранялась береговыми батареями, но великий герцог Зибедия, к сожалению, пренебрег укреплениями островов, усеивающих подходы к его столице. Было несколько мест, где батареи, по крайней мере, доставили бы серьезные неудобства атакующему флоту, но там не было установлено ни одного орудия.

Что, если задуматься об этом, возможно, никак не обязано пренебрежению Зибедии, — размышлял он. — В конце концов, Гектор знает великого герцога даже лучше, чем Нарман. Вероятно, он хотел быть чертовски уверен, что его флоту не придется пробиваться мимо этих батарей, если возникнут какие-нибудь мелкие неприятности. И, полагаю, вспомнить это тоже было бы неплохо для меня.

Остальные десять галеонов, которые Кэйлеб привел с собой, расположились в защитных позициях вокруг «Эмприс оф Чарис», с заряженными пушками и готовыми экипажами. Возможно, это не самая дипломатичная позиция из возможных, но Кэйлеба это на самом деле не волновало. На орудиях его собственного флагмана не было людей, и это была почти вся уступка международным приличиям, которую он намеревался сделать.

Он наблюдал за богато украшенной баржей, выходящей из гавани в сторону «Эмприс оф Чарис», затем взглянул на Мерлина, который рассматривал ту же баржу в подзорную трубу. Император подавил искушение улыбнуться, когда про себя поспорил, что глаз Мерлина действительно был закрыт. В конце концов, простая подзорная труба только помешала бы кому-то с «естественным» зрением Мерлина. Однако, на самом деле это было поводом задавать вопросы «сейджину».

— Я так понимаю, что лодка с золотой краской — это наш друг великий герцог?

— Полагаю, что это верно, ваше величество, — серьезно ответил Мерлин, не опуская подзорную трубу. — В любом случае, на корме сидит парень, который, должно быть, готов к тепловому удару, учитывая все золото и вышивку, которые на нем надеты.

— Это был бы Зибедия, — согласился Нарман с другого локтя Мерлина. — Он всегда настаивал на поддержании «надлежащего внешнего вида». — Эмерэлдец носил со вкусом вышитую и сшитую на заказ одежду, но, как и у Кэйлеба, она была столь же практичной, сколь и элегантной, а их хлопчатый шелк и шелк из стального чертополоха были настолько легкими и прохладными, насколько это было физически возможно. Несмотря на дополнительный вес, который Нарман носил с собой, он выглядел гораздо более комфортно, чем мог чувствовать приближающийся великий герцог.

— В таком случае, возможно, нам следует оставить его здесь, на палубе, пока мы разговариваем? — предложил Кэйлеб со злой улыбкой. — Если он вот-вот превратится в лужу жира, то вряд ли проявит свою природную коварную силу.

— Заманчиво, ваше величество, — согласился Нарман со своей собственной улыбкой. — Но, боюсь, не очень практично. Уверен, что он уже запомнил все, что намеревается сказать, и я был бы чрезвычайно удивлен, если бы это могло изменить что-то столь глупое, как рациональное мышление или обсуждение. В таком случае, думаю, что преимущества вашей мысли о том, чтобы уйти в тень, перевешивают отдаленную вероятность того, что он может пострадать от теплового удара сейджина.

— Это не мой тепловой удар, ваше высочество, — мягко заметил Мерлин, наконец опуская подзорную трубу и поворачиваясь, чтобы посмотреть на Нармана. — Я просто предлагал аналитическое заявление, не выражая какого-либо личного желания.

— О, конечно, нет, — согласился Нарман.

— Прекратите, вы оба, — наполовину пожурил Кэйлеб.

Поразительно, как хорошо поладили Мерлин и Нарман, — размышлял он. — На самом деле, было очевидно, что они действительно нравились друг другу, на что Кэйлеб раньше не стал бы делать никаких ставок. И, по его признанию, он нашел удивительно обнадеживающим тот факт, что Мерлину действительно нравился Нарман.

— Прекратить что, ваше величество? — невинно осведомился Мерлин. — Все, что я сказал, это…

— Я слышал именно то, что ты сказал, — строго сказал Кэйлеб. — И позвольте мне напомнить вам, что для имперского чарисийского стражника крайне неприлично думать, что было бы хорошей идеей, чтобы приезжий дворянин получил смертельный тепловой удар. По крайней мере, до тех пор, пока он не подпишет условия капитуляции.

— Условия капитуляции, ваше величество? — брови Нармана поползли вверх. — Почему-то я не припоминаю, чтобы эта конкретная фраза использовалась в какой-либо переписке, которой вы обменивались с великим герцогом Зибедией. Или, по крайней мере, в любой из них, которой вы поделились со своими советниками.

— Это потому, что ею не пользовались, — сказал Кэйлеб с еще одной из своих тонких улыбок. — Но поверьте мне, ваше высочество. До того, как великий герцог вернется в свою лодку сегодня днем, у него не будет особых сомнений в том, что он только что подписал. Он может называть их как ему заблагорассудится, но не думаю, что он останется в какой-либо неопределенности относительно того, что они собой представляют на самом деле… или что с ним может случиться, если он случайно нарушит их.

— По-моему, это звучит не слишком «дипломатично», ваше величество, — заметил Мерлин. Император посмотрел на него, и сейджин пожал плечами. — Не то чтобы у меня были какие-то проблемы с желаемым результатом, — добавил он. — Лично я считаю, что аргументированный диалог и честные переговоры порой переоцениваются. Я имею в виду, да, у них есть свое место, и они могут работать. Но иногда хороший, сильный удар в челюсть более эффективен, чем любое количество дипломатических нот. Ну, во всяком случае, более приятным. И из всего, что я слышал, мне кажется, что это может быть один из тех случаев.

— Хорошо.

* * *

Князь Нарман, — решил Кэйлеб, — обмениваясь поклонами с Томасом Симминсом, великим герцогом Зибедии, на юте «Эмприс оф Чарис», обладал ярко выраженным даром к точным сжатым описаниям. Если бы Зибедия случайно погиб, содержащегося в нем жира было бы достаточно для всех ламп во дворце Теллесберг по крайней мере на год.

Что, вероятно, было бы наилучшим применением, которое он мог бы найти.

Великий герцог был человеком среднего роста и среднего телосложения, с выдающимся носом, редеющими темными волосами и глазами, которые казались глубиной всего около четверти дюйма. Они встречали взгляды других людей с похвальной стойкостью, но под поверхностью была непрозрачность, броня, которая напомнила Кэйлебу о некоторых видах ядовитых ящериц.

— Было очень любезно с вашей стороны проделать весь этот путь, чтобы встретиться со мной, ваша светлость, — сказал Кэйлеб, выпрямляясь после своего поклона.

— Вы император, ваше величество, — сказал Зибедия, показывая большие, ровные, белые зубы в милостивой улыбке. — Императоры, как и короли, имеют право на свои маленькие причуды и слабости. И, если быть до конца честным, — он позволил своей улыбке превратиться в выражение серьезности, — при сложившихся обстоятельствах я был бы удивлен, если бы ваши советники даже подумали о том, чтобы позволить вам бросить якорь вашего флагмана в пределах досягаемости батарей гавани того, с кем ваше королевство все еще официально находится в состоянии войны.

— Достаточно верно. — Кэйлеб изобразил на лице выражение, похожее на недовольную гримасу, и искоса взглянул на возвышающегося за его плечом бесстрастного телохранителя в ливрее Дома Армак. Затем император снова обратил свое внимание на великого герцога. — Бывают моменты, когда эти мои «советники» могут быть просто немного… чрезмерно заботливы. После смерти отца стало еще хуже. Бывают моменты, когда я думаю, что мне больше никогда не позволят делать что-то спонтанное.

— Боюсь, что высокое звание и большая ответственность влекут за собой свои собственные ограничения, ваше величество, — сочувственно сказал Зибедия.

— Я знаю. — Кэйлеб вздохнул, затем глубоко вздохнул и расправил плечи.

— Простите мои манеры, ваша светлость, — сказал он. — Вот я стою здесь, заставляя вас болтать на палубе, вместо того, чтобы отвести вас в тень и предложить вам немного освежиться. Не присоединитесь ли вы ко мне в моей каюте?

— Для меня это было бы честью, — заверил его Зибедия.

* * *

— Что ж, думаю, что все прошло довольно хорошо, — заметил Кэйлеб несколько часов спустя, когда он снова стоял на юте «Эмприс оф Чарис», наблюдая, как богато украшенная баржа Зибедии возвращается в город.

— Ты это сделал, не так ли? — спросил низкий голос, и Кэйлеб улыбнулся Мерлину. Они вдвоем стояли у поручня, между ними была одна из карронад юта, и их никто не мог легко услышать, пока они говорили тихо.

— Конечно, я это сделал, — ответил император, возвращая свое внимание к удаляющейся барже. — Не так ли?

— Думаю, великий герцог Зибедия считает, что ты все еще пускающий слюни подросток… когда твоих «советников» нет рядом, — сказал Мерлин.

— Я тоже, — сказал Кэйлеб с явным удовлетворением, и Мерлин фыркнул.

— Все хорошо и прекрасно, когда тебя «недооценивают», Кэйлеб. До тех пор, пока некто Зибедия не начнет недооценивать вас настолько сильно, что сделает какую-нибудь глупость. Что-то, из-за чего погибнет много людей.

— Согласен. — Кэйлеб оглянулся на Мерлина с серьезным выражением лица. — Однако думаю, что в данном случае Нарман, вероятно, был прав. Зибедия знает, что у него нет другого выбора, кроме как предоставить нам права на базирование, которые я от него требовал. И, конечно же, он проявил больше, чем проблеск интереса к идее остаться первым по рангу дворянином Зибедии, когда мы официально присоединим остров к империи. И он полностью намерен быть моим верным и поддерживающим союзником и вассалом вплоть до первой возможности вонзить кинжал мне между лопаток, которую он увидит.

— Именно поэтому для него может быть нехорошо слишком сильно недооценивать тебя.

— Ты упускаешь мою мысль, Мерлин. Вопрос не в том, увидит ли он возможность предать меня; вопрос только в том, когда. И в этом случае я действительно предпочитаю, чтобы он чувствовал себя слишком самоуверенным, а не недостаточно самоуверенным. Я не хочу, чтобы он так боялся меня, что в конечном итоге принял эффективные меры предосторожности. Если уж на то пошло, я бы предпочел, чтобы он сделал свою попытку, прежде чем он напрямую вступит в бой с собственными силами Церкви. Лучше, чтобы он замыслил какую-нибудь измену, когда нас не отвлекает более серьезная угроза, ты так не думаешь?

— Возможно, ты прав, — медленно произнес Мерлин. — Не уверен, что согласен с твоей логикой, но должен признать, что это логично. Хотя это кажется немного… запутано.

— Бывают времена, Мерлин, когда мне легче, чем обычно, поверить, что ты действительно вырос в этой твоей «Земной Федерации».

— Прошу прощения? — Левая бровь Мерлина изогнулась, и Кэйлеб хрипло усмехнулся.

— В более добром и простом мире — таком, как тот, в котором ты вырос, по крайней мере, в том, что касается политики, — я бы просто пошел вперед и тихо устранил Зебедию. Я бы «уволил его» с поста великого герцога и нашел бы на эту работу кого-нибудь другого. Предпочтительно одного из моих чарисийцев, который, как я знаю, предан мне и заслуживает достойного вознаграждения за свои услуги. К сожалению, я не могу этого сделать. Или, скорее, мог бы, но только за счет того, что следующий аристократ, у которого может возникнуть соблазн договориться со мной, задастся вопросом, планирую ли я лишить его титулов в качестве подарка для одного из моих фаворитов, как только это будет удобно.

— Я не приветствовал Нармана с распростертыми объятиями только из-за его дипломатических контактов или его неоспоримой ценности как советника, Мерлин. И хотя мне повезло, что он на самом деле довольно симпатичный старый хрыч — когда он, конечно, не пытается меня убить, — я планировал относиться к нему так, как если бы он мне нравился, даже если бы он оказался настоящей занозой в заднице. Но я приветствовал его так тепло и обручил Жана с Марией не на основании этих вещей. Я сделал это, потому что это направило послание другим князьям, другим герцогам и графам. И это послание состояло в том, что я был готов быть разумным и прагматичным, а не настаивать на мести. И что до тех пор, пока человек выполняет свои обещания мне, я буду выполнять свои обещания ему… включая обещание, что ему будет позволено сохранить свои титулы и передать их своим наследникам в свое время. Если, конечно, он не сделает чего-то, что даст мне законные основания обвинить его в государственной измене. Если он это сделает — если он явно нарушит свои клятвы, очевидно, поддержит моих врагов, — тогда я буду полностью прав, лишив его титулов и раздавив, как насекомое. Но мне нужно, чтобы он дал мне это очевидное оправдание, если я не хочу, чтобы другие считали меня капризным и ненадежным.

Мерлин погладил свои навощенные усы с задумчивым выражением лица, затем медленно кивнул.

— Ты прав, этот аспект мне не приходил в голову, — признал он.

— Это то, что я имел в виду, когда говорил, что ты вырос где-то в другом месте. Думать в таких терминах — вторая натура таких сторонников династий, как я или Нарман. Или, по крайней мере, так думать — вторая натура, если мы представляем достаточно разумные династии. Что возвращает меня к моей первоначальной мысли о преимуществах того, что Зибедия недооценивает, насколько я на самом деле умен.

— Знаешь, Кэйлеб, с твоей стороны довольно неспортивно вызывать на дуэль безоружного человека.

— Ой? Это то, что я только что сделал?

— Нет, это не так. Это просто самая близкая аналогия, которую я могу придумать… по крайней мере, пока не придумаю что-нибудь еще более отвратительное.

МАРТ, Год божий 893

I

Дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Чарис

— Никогда не думала, что адмирал Рок-Пойнт найдет такие доказательства, — сказала Шарлиэн Армак, закончив просматривать последнюю страницу отчета адмирала и положив его перед собой на стол для совещаний.

— Как и Клинтан… или Грейвир, ваше величество, — согласился барон Уэйв-Тандер. Давний глава разведки Кэйлеба, который по-прежнему отвечал как за шпионаж, так и за безопасность в королевстве Чарис, которое быстро стало известно как «Старый Чарис», чтобы отличать его от новой империи, которой оно дало свое название, кивнул на лист бумаги, который императрица только что отложила в сторону. — Поверьте мне, им даже в голову не приходило, что такого рода документальные доказательства могут попасть в чьи-то еще руки, и особенно в наши! — В тоне Уэйв-Тандера было значительно больше удовлетворения, и он злобно улыбнулся.

— Не только это, — продолжил он, — но и их сообщения о резне — это только верхушка айсберга, ваше величество. Мы получили все церковные файлы из Фирейда, и они были настолько уверены в себе, что не приняли даже самых элементарных мер предосторожности. Сейчас у нас есть полные копии полудюжины их самых надежных шифров. Очевидно, что они собираются изменить их так быстро, как только смогут, но на это потребуется время. И даже после того, как они их изменят, неизвестно, какие старые документы могут оказаться в нашем распоряжении. И это даже не считая всех других документов и файлов, которые адмирал отправил домой.

Он покачал головой, выражение его лица было почти благоговейным.

— Нам понадобятся месяцы, чтобы просто разобраться во всем этом и составить каталог. Однако я уже могу сказать вам, что здесь содержится невероятное количество… информации, потенциально способной привести в замешательство.

— Понимаю это, милорд, — сказала Шарлиэн. — В данный момент, однако, боюсь, что мое собственное внимание гораздо более пристально сосредоточено на этих сообщениях о резне. И о последствиях для авторов сообщений.

— Адмирал Рок-Пойнт в точности выполнил свои инструкции от вас и его величества, ваше величество, — отметил Рейджис Йованс. Граф Грей-Харбор был первым советником Старого Чариса и явно был на пути к тому, чтобы стать первым советником империи Чарис. Некоторые люди, возможно, ожидали, что все это будет означать, что Кэйлеб оставил его дома, чтобы быть уверенным, что Шарлиэн не увлеклась чрезмерно раздутым представлением о том, какой властью она действительно обладает. Однако никто из сидящих в этом зале совета, вероятно, не допустил бы такой ошибки, и голос Грей-Харбора был одновременно уважительным и, возможно, чуть-чуть встревоженным.

— Не волнуйтесь, милорд. — Шарлиэн улыбнулась ему, и эта улыбка была холодной. — Согласна, что адмирал сделал именно то, что ему было поручено сделать. И полностью одобряю его действия. Понимаю, почему Кэйлеб и остальная часть Чариса так сильно верят в его суждения. Я просто никогда не ожидала, что у него будут такие четкие доказательства, на основании которых можно будет действовать. Или, если уж на то пошло, что так много инквизиторов Клинтана будут признаны виновными на основании собственных показаний.

— При всем моем уважении, ваше величество, думаю, что если бы кто-то ожидал, что они это сделают, эти инструкции могли бы быть несколько более ограниченными, — сказал другой голос, и она повернула голову, чтобы посмотреть на говорившего.

Пейтир Селлирс, барон Уайт-Черч, казался обеспокоенным, почти ворчливым. На самом деле, — кисло подумала Шарлиэн, — за его спокойным выражением лица его голос звучал откровенно плаксиво. Уайт-Черч был хранителем печати Старого Чариса, и у него было довольно много полезных политических союзников здесь, в Теллесберге, что, как она подозревала, помогло объяснить, как он занял свой нынешний пост. Однако, если бы ей было что сказать по этому поводу (а она это сделала), он не был бы хранителем печати империи.

— Не согласна, милорд, — сказала она теперь спокойно, но абсолютно без колебаний. — Если бы было сто виновных — или тысяча — а не шестнадцать, приговор был бы не менее справедливым, и его исполнение было бы не менее уместным. Я удивлена, милорд. Я не встревожена.

— Ваше величество, — сказал Уайт-Черч, — я не предлагаю вам впадать в уныние. Я также не утверждаю, что эти люди, священники они или нет, в полной мере не заслужили того наказания, которое им было назначено. Я только говорю, что эффективно бросить головы не менее шестнадцати посвященных священников к ногам храмовой четверки, возможно, было не самым продуктивным, что мы могли бы сделать.

Грей-Харбор начал что-то говорить, затем замолчал, когда императрица приветливо улыбнулась Уайт-Черчу. Учитывая эту улыбку и то, что он до сих пор видел в этой молодой женщине, он довольно сильно сомневался, что его вмешательство было необходимым или желательным.

Шарлиан рассматривала Уайт-Черча, слегка склонив голову набок, в течение двух или трех ударов сердца. Дело было не столько в том, что он сказал, сколько в том, как он это сказал. Она слышала тот же терпеливый тон голоса раньше, хотя и не так давно; выжившие среди ее советников научились лучше на несчастных судьбах тех, кто использовал его. Она наблюдала за ним, узнавая покровительственные нотки в его собственной улыбке, и задавалась вопросом, имеет ли он хоть малейшее представление, что она может это видеть. Наверное, нет, — решила она. — В конце концов, он не был настолько глуп, чтобы намеренно провоцировать ее. Однако, к сожалению, это было не совсем то же самое, что сказать, что он умен.

Он хранитель печати Кэйлеба, Шарли, — напомнила она себе. — Ты не знаешь всех причин, по которым Кэйлеб мог выбрать его. И даже если бы ты это знала, не ты назначила его в совет. Так ты действительно хочешь это сделать?

И все же, даже задавая себе этот вопрос, она знала ответ. Это был тот же самый ответ, которому Марак Сандирс научил испуганную девочку много лет назад. Она могла править или просто царствовать. Она сделала этот выбор, когда ей едва исполнилось двенадцать, и Кэйлеб Армак женился на ней не потому, что она была слабой.

— Позвольте мне объяснить вам, милорд, — сказала она, говоря холодно и четко, — почему ваше беспокойство беспочвенно.

Уайт-Черч, казалось, напрягся в своем кресле, услышав ее тон, но она продолжила, как будто ничего не заметила.

— Как вы, возможно, помните, мы уже проинформировали храмовую четверку и совет викариев, если уж на то пошло, что мы отвергаем их полномочия. Что мы знаем их такими, какие они есть, и что мы намерены привлечь их к ответственности за их преступления не только против народа Сейфхолда, но и против Матери-Церкви и даже Самого Бога. Вы предполагаете, что, после предупреждения их об этом, наш правильный курс действий, когда нам в руки попадают люди с доказанной виной — люди, чьи письменные отчеты, чьи собственные показания показывают гордость и удовлетворение, которые они испытывают, отдав приказ об убийстве детей, заключается в том, что мы не должны вершить над ними правосудие?

— Ваше величество, я только…

— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос, милорд. — Голос Шарлиэн стал заметно холоднее. — Разве сейчас время демонстрировать слабость? Чтобы внушить не только храмовой четверке, но и всему Сейфхолду, что мы на самом деле не обладаем силой наших собственных убеждений? Уверенностью в наших собственных принципах?

Выражение лица Уайт-Черча было крайне несчастным, и его глаза метались по столу совета, как будто ища кого-то, кто спас бы его от гнева императрицы. То, что он увидел, было множеством глаз, которые, очевидно, согласились с ней, и его кадык дернулся, когда он сглотнул.

— Нет, ваше величество. Конечно, нет! — сказал он.

— Рада, что мы пришли к согласию по такому фундаментальному принципу, милорд, — сказала она ему, пронзая его своим жестким карим взглядом. — Я люблю проливать кровь не больше, чем любой другой мужчина или женщина, — продолжила она. — Более того, император и я дали понять настолько ясно, насколько это возможно для человека, что империя Чарис не будет просто убивать людей, потому что они не согласны с нами или потому, что они выступают против Церкви Чариса и нашего конфликта с храмовой четверкой. Но следствие из этого должно быть столь же ясным. — Наконец она оторвала от него свой пристальный взгляд, чтобы окинуть взглядом остальных за столом. — Мы накажем виновных, когда их вина будет доказана, и облачения, которые они извратили и предали, не защитят их. В отличие от них, мы не будем проливать невинную кровь, но мы привлечем их к ответственности за всю пролитую ими кровь. Есть ли какая-то причина, по которой кто-либо из сидящих за этим столом не смог понять этот важный пункт нашей политики?

Никто не произнес ни слова. На самом деле, — подумал Грей Харбор, — велика вероятность, что в данный момент очень немногие из них даже дышат, и он был почти уверен, что Уайт-Черч не дышит. Императрица никогда даже не повышала голоса, но хранитель печати выглядел удивительно похожим на человека, который хотел бы растаять и просочиться под стол совета.

Идиот, — без особой жалости подумал первый советник.

В некотором смысле сочувствовать Уайт-Черчу было не так уж трудно. Часть его беспокойства было достаточно легко понять с точки зрения простого человеческого эгоизма. Уайт-Черч был богатым человеком, но большая часть его личного и семейного богатства была связана с торговлей и долями владения в значительном торговом флоте. Без сомнения, он был рад, что Рок-Пойнт сумел вернуть все первоначально захваченные в Делфираке корабли, кроме двух, но часть его, казалось, не могла понять, что противостояние между Чарисом и Храмом перешло в сферу, в которой даже жизненно важная для существования империи торговля отошла на второй план. Возможно, в этом не было ничего удивительного, поскольку любой чарисиец почти на инстинктивном уровне понимал, насколько жизненно важна эта торговля. К сожалению, где-то в глубине души Уайт-Черч, очевидно, не смог осознать необходимость определения приоритетов на реалистичной основе. Или, по крайней мере, отложить в сторону свои собственные, личные интересы ради интересов Чариса в целом. Все, что могло помешать торговле империи, закрыть порты для его кораблей, угрожало будущему его семьи, и он с самого начала был настойчивым предостерегающим голосом.

Но у его позиции были и другие причины, и большинство из них были значительно менее корыстными. Это не означало, что Грей-Харбор соглашался с ними, но, по крайней мере, он понимал причины, стоящие за ними.

В обязанности этого человека входило официальное составление и получение дипломатической корреспонденции королевства. Он привык мыслить не в терминах великой и масштабной борьбы, а в терминах общения между относительно небольшим числом людей, чьи решения определяли судьбы королевств. Он еще не перешел к пониманию того, что силы, высвобожденные здесь, в Чарисе, выходят далеко за рамки советов королей и князей или даже священников и викариев. Эти лица, принимающие решения, по-прежнему имеют жизненно важное значение, но приливы и отливы, с которыми им приходится бороться, коренным образом изменились.

К сожалению, если Уайт-Черч уже не понял этого, то вряд ли когда-нибудь поймет. И независимо от того, хватило ли у него ума сделать это или нет, он, очевидно, был глух к реалиям новой политической реальности Чариса.

Он, вероятно, думает, что Шарлиэн место в королевской спальне, беременной и вынашивающей наследников трона, — с горечью подумал Грей-Харбор. — Как будто Кэйлеб женился бы на простой племенной кобыле! Или как будто она могла мириться с таким дерьмом кракена!

— Я испытываю облегчение и удовлетворение, обнаружив, что мы все согласны по этому вопросу, милорды, — заметила императрица, ее улыбка стала чуть теплее. — Надеюсь, что мы не сочтем необходимым… возвращаться к этому в будущем.

Уайт-Черч, казалось, слегка съежился, хотя она даже не смотрела в его сторону, когда говорила. Затем она откинулась на спинку стула во главе стола.

— Очевидно, Рейджис, — обратилась она к Грей-Харбору, намеренно назвав его по имени, — мы должны учитывать тот факт, что казнь стольких священников-убийц вызовет реакцию как в Зионе, так и в других местах. Я была бы признательна, если бы вы и барон Уэйв-Тандер — и вы, ваше преосвященство, — добавила она, взглянув на Мейкела Стейнейра, — немного подумали над этим вопросом. Мне бы хотелось, чтобы вы проанализировали, как, вероятно, отреагируют более важные правители.

— Конечно, ваше величество, — пробормотал Грей-Харбор. — Есть ли у вас какие-либо особые проблемы, которые вы хотели бы, чтобы мы рассмотрели?

— Очевидно, что во многих отношениях меня больше всего интересует, как, вероятно, отреагирует храмовая четверка. Однако я понимаю, что любой совет, который вы могли бы дать мне по этой конкретной теме, был бы не более чем предположением. Во что бы то ни стало, продолжайте размышлять — я очень уважаю ваше суждение, и я хотела бы услышать все, что вы можете сказать по этому поводу. Однако меня больше беспокоят такие люди, как лорд-протектор Грейгор и, возможно, король Горджа.

— Горджа, ваше величество? — От неожиданности вопрос из трех слов вырвался из Грей-Харбора, и Шарлиэн даже усмехнулась.

— Полностью осознаю, милорд, что король Горджа не особенно… хорошо популярен здесь, в Теллесберге, скажем так?

На этот раз несколько других людей, сидевших за этим столом, усмехнулись. Королевство Таро было союзником Чариса на протяжении десятилетий, и король Горджа Таро был обязан по договору прийти на помощь Чарису в случае нападения. Вместо этого он присоединился к «альянсу», который храмовая четверка сколотила для уничтожения Чариса. И, в отличие от Шарлиэн и Чисхолма, было очень мало свидетельств того, что Горджа колебался хоть мгновение.

— Тем не менее, — продолжила Шарлиэн, ее голос и выражение лица стали более серьезными и сосредоточенными, — о князе Нармане тоже думали не очень хорошо, и к тому же с гораздо более длительной историей вражды. В конце концов, нам так или иначе придется иметь дело с Таро. Оно просто слишком близко к самому Чарису, чтобы не иметь с ним дела, и это тоже остров.

Ее глаза еще раз окинули зал совета.

— Нам не хватает ресурсов и численности людей, чтобы закрепиться на материке. О, — она взмахнула тонкой рукой, — не сомневаюсь, что мы могли бы захватить один порт — скажем, Фирейд — и даже удерживать его в течение длительного периода времени. Учитывая наш контроль над морем, мы могли бы содержать такой гарнизон бесконечно, и если бы пришло время, когда его поддержка показалась бы слишком дорогостоящей, у нас были бы все возможности для отступления. Но у нас нет ни времени, ни рабочей силы, ни богатства, чтобы тратить их на подобные авантюры.

— Однако по той же причине мы контролируем море, и если мы потеряем этот контроль, мы все равно обречены. Поэтому думаю, что мы должны строить наши планы исходя из того, что мы не потеряем контроль. Разве вы не согласны с этим, милорды?

Несмотря на многолетний опыт работы на самых высоких политических уровнях, Грей-Харбор обнаружил, что вынужден поднять руку, чтобы скрыть улыбку, которую он не мог сдержать, когда советники императрицы Шарлиэн оглянулись на нее и закивали, как марионетки.

— Превосходно, милорды! — Белые зубы императрицы сверкнули в ее собственной широкой улыбке. — Однако, если мы согласны с этим пунктом, мне кажется, из этого следует, что мы должны искать любую возможность использовать нашу морскую мощь. По общему признанию, мы должны быть осторожны, чтобы не переусердствовать, но везде, где есть полоса морской воды, эта вода принадлежит не храмовой четверке, а Чарису.

Спины вокруг стола слегка выпрямились, и искушение Грей-Харбора улыбнуться исчезло, уступив место трезвой оценке мастерства императрицы, ее понимания психологии своих слушателей.

— Мы уже добавили к империи Эмерэлд и Чисхолм, — она позволила себе более печальную улыбку. — К этому времени, уверена, его величество сделал то же самое с Зибедией, как он скоро сделает с Корисандой.

Ее улыбка полностью исчезла с последним словом, и ее ноздри слегка раздулись, когда она покачала головой.

— За исключением Корисанды, все эти другие расширения были выполнены достаточно мирно, практически без дополнительных человеческих жертв. И все эти земли будут оставаться в безопасности до тех пор, пока чарисийцы остаются хозяевами морей Сейфхолда. Как и Таро. Таро неизбежно будет добавлено к империи. Во многих отношениях у нас нет выбора в этом отношении, и я сильно подозреваю, что король Горджа это понимает. Более того, учитывая существование канала Таро и залива Таро, у нас были бы все возможности сохранить Таро без больших усилий, чем мы уже были бы вынуждены потратить на обеспечение безопасности самого Чариса. И в то же время, хотя я никогда не хотела бы показаться слишком холодной и расчетливой, давайте не будем упускать из виду тот факт, что близость Таро к материку почти наверняка сделает его завоевание привлекательным для храмовой четверки в качестве плацдарма для любого будущего вторжения в Чарис. Короче говоря, это стало бы приманкой, призом, подвешенным перед ними, чтобы заманить их в воды канала и залива, где мы могли бы сократить их военно-морскую мощь, не рискуя вторжением в сам Чарис, если им каким-то образом удастся проскользнуть мимо нас.

Грей-Харбор почувствовал, как его собственные глаза сузились, оценивая анализ императрицы. Чисхолм стал значительной морской державой только во времена правления короля Сейлиса, но Шарлиэн явно оценила то, как правильно применяемое господство на море может сдерживать даже самую крупную сухопутную державу. Она понимала, — подумал он, — преимущества мобильности, оборонительные возможности, то, как «морская держава» максимально экономично использовала имеющуюся рабочую силу.

— В сложившихся обстоятельствах, — продолжила императрица, — считаю, что нам следует подумать о том, как побудить Горджу согласиться на мирное объединение его королевства с империей. Надеюсь, что тот факт, что Кэйлеб счел нужным жениться на одной из своих противниц, а также объединить наш Дом браком с Домом еще одного из своих противников, уже подсказал бы Гордже, что решение, которое оставляет его не просто с головой, но даже с короной, как нашего вассала, находится в пределах возможностей. Если мы сможем предложить ему дополнительную мотивацию для рассмотрения такого исхода, считаю, что мы, безусловно, должны поступить именно так. Разве вы не согласны, милорд Грей-Харбор?

— Несомненно, я бы так и сделал, ваше величество. — Грей-Харбор привстал со стула, чтобы поклониться ей через стол совета. — Мне просто не приходило в голову рассматривать это в тех терминах, которые вы только что использовали. И, честно говоря, мне бы и в голову не пришло задуматься о том, повлияет ли то, что произошло в Фирейде, на его мышление.

— Признаюсь, и для меня тоже, ваше величество, — сказал архиепископ Мейкел с кривым выражением лица. — Тем не менее, теперь, когда вы упомянули об этом, я должен признать, что ваша точка зрения может быть очень хорошо понята. С одной стороны, то, что Доминик сделал с Фирейдом, должно повлиять на мнение любого, кто выступит против Чариса, особенно если у него есть города в пределах досягаемости с моря. В конце концов, никто не захочет, чтобы то же самое случилось с одним из его морских портов.

— В то же время, однако, следует учитывать моральный аспект, и, несмотря на его готовое согласие с планами храмовой четверки, король Горджа никогда не казался мне намеренно слепым в моральном отношении. Доказательства прямого и преднамеренного соучастия инквизиции в резне в Фирейде и наша гораздо более взвешенная реакция на это не останутся для него незамеченными. В сочетании с вашим собственным браком с его величеством и щедрыми условиями, предоставленными Эмерэлду, на самом деле, очень вероятно, что он поверит, с одной стороны, в соблюдение любых условий, которые вы и его величество решите предложить ему, и, с другой стороны, что Фирейд доказывает, что вы на самом деле не слюнявые монстры, которых храмовая четверка пыталась изобразить в своей пропаганде. И, если уж на то пошло, я не сомневаюсь, что Горджа будет лично возмущен злорадной гордостью Грейвира и его товарищей при их участии в массовых убийствах. Не говорю, что он будет вдохновлен спонтанно предложить свою верность Чарису, но думаю, вполне возможно, что его разум будет склонен к принятию суверенитета Чариса, когда придет время.

— Надеюсь, что вы правы в этом, ваше преосвященство, — сказала ему Шарлиэн. — И я просто хочу сказать, что если это так, то сейчас самое время начать готовить почву.

— Как скажете, ваше величество, — ответил Грей-Харбор.

— Превосходно. Теперь, — продолжила она более оживленно, — учитывая возвращение адмирала Рок-Пойнта, мы обнаруживаем, что у нас значительно больше военно-морских сил в родных водах. Мне кажется, что было бы нерационально не применять эту силу, держать ее простаивающей. Понимаю, что сейчас зима, и что чарисийцам, похоже, не хватает вкуса чисхолмцев к зимней погоде, — она улыбнулась, и на этот раз один или два члена совета громко рассмеялись, — но мне пришло в голову, что мы могли бы найти работу для некоторых из наших крейсеров, завершающих охоту на делфиракское судоходство везде, где его можно найти. Кроме того, я также не вижу причин не использовать некоторые из них, чтобы сделать жизнь как можно более неприятной для храмовой четверки в Марковском море и северной части залива Таро. Я не вижу необходимости забрасывать нашу сеть на сиддармаркские торговые суда или — особенно — на те чарисийские корабли, которые, похоже, в наши дни ходят под сиддармаркскими флагами. Тем не менее, все наши разведывательные донесения указывают на то, что программы военно-морского строительства храмовой четверки продолжают ускоряться. Думаю, что было бы отличной идеей нарушить потоки стратегических материалов.

Она повернула голову, чтобы посмотреть на Алвино Поэлсина, барона Айронхилла. Айронхилл был хранителем кошелька, фактически казначеем Чариса.

— Я вижу из отчета, который вы передали нам вчера, милорд, что, хотя недоверие Клинтана к Сиддармарку исключает республику из их строительных программ, они, похоже, покупают очень много необходимых им военно-морских материалов из сиддармаркских источников?

— Это верно, ваше величество, — сказал Айронхилл. — И еще больше от Фэллоса.

— Ну, в таком случае, считаю, что мы должны что-то с этим сделать. Не думаю, что какие-либо из таких военно-морских материалов перемещаются на этих чарисийских кораблях под сиддармаркскими флагами?

— О, нет, ваше величество, — ответил Уэйв-Тандер с кривой усмешкой. — Думаю, что «владельцы» этих конкретных кораблей считают, что это может быть… невежливо. Если уж на то пошло, то, по-видимому, недоверие Клинтана к Сиддармарку распространяется и на то, чтобы держать Сиддармарк в целом как можно дальше от их судостроительных проектов. Во всяком случае, Мейгвейр использует почти исключительно не сиддармаркские корпуса для перемещения своих наиболее важных военно-морских запасов. Фактически, его квартирмейстеры избегают судов, принадлежащих Сиддармарку, даже когда эта политика приводит к значительным задержкам в сроках доставки.

— Как это заботливо с его стороны, — пробормотала Шарлиэн с затаенной улыбкой. Затем она выпрямилась в кресле и снова посмотрела на Грей-Харбора.

— Милорд, — сказала она, — понимаю, что у нас уже есть каперы, действующие в этих водах. Тем не менее, я хочу, чтобы вы проинструктировали адмирала Рок-Пойнта направить столько своих крейсеров, сколько он сочтет целесообразным, в те же воды с приказом захватить, сжечь и уничтожить любое судно, используемое викарием Аллейном и его партнерами в их военно-морских проектах.

— Как пожелаете, ваше величество. — Склоненная голова Грей-Харбора свидетельствовала о том, что он одобряет ее инструкции и подчиняется им, и она мимолетно улыбнулась ему.

— И если мы собираемся использовать наш флот с наибольшей выгодой, милорд Айронхилл, — сказала она, поворачиваясь к хранителю кошелька, — нам придется придумать способы заплатить за это. Я просмотрела ваши последние предложения по доходам и считаю, что большинство ваших замечаний заслуживают внимания. Однако я хотела бы, чтобы вы несколько подробнее рассмотрели возможное влияние новых экспортных пошлин, которые вы набросали, на нашу собственную текущую торговлю. Меня беспокоит то, что, хотя эта ставка не кажется чрезмерной, она, тем не менее, приведет к росту цен, которые наши мануфактуры вынуждены взимать с иностранных потребителей. На данный момент, учитывая усилия храмовой четверки по закрытию всех материковых портов против нас, я не хочу принимать какие-либо собственные меры, которые могли бы охладить наши рынки. И, честно говоря, думаю, что предпочла бы избежать создания прецедента повышения экспортных пошлин раньше, чем это необходимо. Может быть, вместо этого вы подумали бы о том, чтобы еще больше повысить импортные пошлины? Подозреваю, что мы были бы в лучшем положении, чтобы справиться даже с существенным повышением цен на предметы роскоши и более умеренным повышением стоимости сырья и продуктов питания, чем с падением внешнего спроса на наши собственные товары.

Брови Айронхилла изогнулись в смешанном удивлении от ее проницательности и уважения к тому, что она затронула, а Грей-Харбор откинулся на спинку своего стула со слабой улыбкой. Алвино Поэлсин был одним из его близких друзей, и он уважал ум барона. Однако в данный момент сюрприз хранителю кошелька расстроил первого советника почти так же сильно, как и позабавил его.

Давай, Алвино, — сардонически подумал он. — Ты умнее этого. Видит Бог, ты, во всяком случае, в десять раз умнее Уайт-Черча! Знаю, что она молода, знаю, что она иностранка, и знаю, что она женщина. Но вам — и остальным членам совета — лучше начать понимать, что вполне возможно, что она даже умнее Кэйлеба и, по крайней мере, столь же сильна. Потому что, поверь мне, любой, кто этого не понимает, действительно, действительно не получит удовольствия от того, что она с ним сделает.

Граф положил локти на подлокотники своего удобного кресла, скрестил ноги и наблюдал за молодой женщиной, сидящей во главе стола, которая без особых усилий контролировала и направляла почти двадцать мужчин, самый молодой из которых был, вероятно, по крайней мере вдвое старше ее.

Эти идиоты в Зионе не имеют ни малейшего представления о том, что они натворили сами против себя, когда разозлили ее, — подумал он с благодарностью и, возможно — только возможно — немного самодовольно. — Они могут подумать, что уже видели плохое. Однако в этом они ошибаются. Они еще даже не начали видеть плохое… но оно приближается.

* * *

— Как вы думаете, ваше преосвященство, не слишком ли я настаивала? — спросила Шарлиэн Армак гораздо позже тем же вечером, когда архиепископ Мейкел присоединился к ней за ужином.

— На заседании совета, ваше величество? — Стейнейр усмехнулся и с легкой улыбкой покачал головой. — Я бы не стал беспокоиться об этом. Уверен, что вы наступили на несколько мужских пальцев тут и там, но не думаю, что вы наступили на что-то, на что не нужно было наступать. И даже те, кто все еще может быть склонен отвергать ваши идеи из-за вашей молодости и пола, похоже, в конечном итоге принимают их логику.

— Я бы не беспокоилась об этом так сильно дома, в Черейте, — призналась она, наклоняясь вперед, чтобы взять свой бокал с вином, а затем снова откинулась на спинку стула. — Когда-то давно я бы, конечно, так и сделала, но у меня были годы, чтобы… отшлифовать свои отношения с моими чисхолмскими советниками.

— «Отшлифовать»? — повторил Стейнейр с более глубоким смешком. — Избить до полного подчинения — вот что вы на самом деле имеете в виду, не так ли?

— О, Лэнгхорн, нет! — Шарлиэн округлила глаза и покачала головой. — «Избить до полного подчинения» было бы таким неподобающим для леди поступком!

— Думаю, что в вашей личности есть очень неженственный элемент, ваше величество, — ответила Стейнейр. — И слава Богу за это!

— Значит, вы не думаете, что я слишком усердствую, чтобы утвердить свою власть? — спросила она более серьезно. Он изогнул бровь, глядя на нее, и она пожала плечами. — Я не беспокоюсь о своей собственной способности контролировать ситуацию, ваше преосвященство. Полагаю, что меня действительно беспокоит то, не кажется ли мне, что я пытаюсь подорвать авторитет Кэйлеба. Или, что еще хуже, выяснится или нет, если я, сама того не желая, на самом деле подрываю его авторитет.

— Власть императора Кэйлеба не так хрупка, как все это, ваше величество, — сухо сказал Стейнейр. — Думаю, что она выдержит любые непреднамеренные сколы или царапины, которые вы могли бы нанести ей — тем более, что для меня очевидно, что у вас нет намерения «узурпировать» его власть. И, честно говоря, считаю, что возможность того, что вы можете посягнуть на его прерогативы — что, теперь, когда я думаю об этом, вам было бы трудно сделать, поскольку они также являются вашими прерогативами — гораздо менее опасна для нас, чем если бы вы начали колебаться или сомневаться, опасаясь посягательства. Чарис — империя, а не просто «Старый Чарис», нуждается в сильной, твердой руке на руле, особенно сейчас. И в этот момент эта рука — должна быть — вашей.

— Знаю, — призналась она, затем отпила немного вина, как будто выигрывая время, чтобы разобраться в собственных мыслях. — Знаю, — продолжила она, — и если я собираюсь быть честной, полагаю, должна признать, что есть часть меня, которая по-настоящему оживает только тогда, когда я принимаю важные решения. Я часто задавалась вопросом, не является ли это грехом гордыни.

— А вы обсуждали свои опасения с отцом Карлсином? — спросил Стейнейр чуть более нейтральным тоном. Карлсин Рейз был личным духовником Шарлиэн с тех пор, как она взошла на чисхолмский трон, но Стейнейр, по понятным причинам, никогда даже не встречался с этим человеком до того, как он прибыл в Теллесберг рядом с Шарлиэн.

— Конечно. — Она криво улыбнулась. — К сожалению, он мой духовник, а не наоборот. Он несколько раз успокаивал меня и накладывал епитимью или две в тех редких случаях — ну, возможно, не таких уж редких, — когда чувствовал, что я явно наступила на кого-то сильнее, чем должна была. Уверенность, — говорит он, — это хорошая черта правителя. Капризность — нет.

— Здравая доктрина, — сказал Стейнейр со своей собственной улыбкой. — Тоже хорошая философия. И, если позволите, ваше величество, могу я также спросить вас, обсуждали ли вы с ним раскол?

— Не так, как мы обсуждали другие проблемы, — призналась Шарлиэн, ее глаза потемнели. — Он не давил на меня по этому поводу, что, вероятно, говорит о многом прямо здесь. Но, по правде говоря, я почти боюсь спросить его, что он думает по этому поводу. Если он готов принять мои решения, не осуждая их открыто, это лучше, чем уже сделали некоторые другие.

Ее голос был гораздо более мрачным, и выражение лица Стейнейра смягчилось сочувствием.

— Ваш дядя, ваше величество? — мягко спросил он.

Шарлиэн вскинула голову. Она пристально смотрела на него через обеденный стол в течение нескольких секунд, а затем ее твердый рот, казалось, на мгновение дрогнул.

— Да, — тихо призналась она, и архиепископ кивнул.

Очень немногие люди в Чарисе были особенно хорошо знакомы с внутриполитической динамикой Чисхолма до брака Шарлиэн с Кэйлебом. Стейнейр, конечно, не был таким, но с тех пор он сделал приоритетом узнать все, что мог, об этой динамике. И одна вещь, которая стала для него совершенно ясной, заключалась в том, что герцог Холбрук-Холлоу был гораздо большим, чем просто одним из высокопоставленных дворян Шарлиэн. Действительно, он был больше, чем «просто» дядя. Как командующий королевской армией, он был ее мечом, так же как Грин-Маунтин был ее щитом. И теперь…

— Ваше величество, — сказал Стейнейр через мгновение, — легче командовать флотами и армиями, чем управлять человеческим сердцем. Ваш дядя уже понял это, и если случится так, что вы еще не усвоили этот урок, то, боюсь, у вас нет другого выбора, кроме как усвоить его сейчас. Поверьте, что ваш дядя любит вас. Я не претендую на то, что хорошо его знаю, особенно с тех пор, как он держал меня — как и всю «Церковь Чариса» — на расстоянии вытянутой руки или даже дальше, но я верю, что он действительно любит вас. И все же вы попросили его принять то, чего он не может. Когда я смотрю на него, я вижу человека, скорбящего о решениях своей племянницы, и одна из причин, по которой он скорбит, заключается в том, что он любит ее.

— Полагаю, это обнадеживает, — сказала Шарлиэн. Затем она покачала головой. — Нет, я не «полагаю», что это так; это так. Но это не меняет того факта, что… отчуждение между нами из-за Церкви становится все более очевидным. Или тот факт, что здесь, во дворце Теллесберг, есть те, кто считает опасным иметь так близко к трону кого-то с такими очевидными симпатиями к сторонникам Храма.

— Возможно, они правы в этом, ваше величество. — Выражение лица Стейнейра было безмятежным. — Однако, какими будут в конце концов ваши отношения с ним — или станут — это вопрос вашего решения, а не чьего-либо другого. И это не значит, что он пытался притворяться, скрывать эти симпатии. Мне кажется, что он тот, кто он есть, и чего еще можно справедливо требовать от кого бы то ни было?

— Я королева, ваше преосвященство, императрица. Могу ли я позволить себе быть «справедливым» по отношению к такому близкому мне человеку, как он?

— Возможно, это действительно представляет опасность, — ответил Стейнейр. — Возможно, вы могли бы даже возразить, что это ваша обязанность как королевы и императрицы убрать его с дороги, туда, где он не сможет причинить вреда. И, возможно, если вы этого не сделаете, со временем вы можете столкнуться с серьезными последствиями. Все это может быть правдой, ваше величество. Но что я знаю точно, так это то, что вы тоже должны быть тем, кто вы есть. Перед вами уже стоит слишком много опасностей, слишком много угроз со стороны других людей. Верю, что единственное, на что вы не осмеливаетесь, — это позволить себе подорвать то, кто вы есть, кем вы всегда были, своими внутренними сомнениями. Если вы любите его так глубоко, как, очевидно, любите, вы должны прислушиваться к этой любви так же сильно, как и к прагматической осторожности правителя, которым вы являетесь. Для Чариса было бы лучше, если бы вы рискнули тем вредом, который он может причинить, чем если бы вы искалечили свой собственный дух, свою уверенность и все то хорошее, что вам еще предстоит сделать, ожесточив свое сердце и отрицая эту любовь.

— Но я уже предприняла шаги, чтобы защититься от него, — призналась она. — Это единственная причина, по которой я не оставила его в Чисхолме с Мараком. Я не могла оставить его командовать армией, когда он так явно не соглашался с тем, ради чего я приехала в Чарис.

— Я предполагал, что это так. — Стейнейр пожал плечами. — И там, подозреваю, вы видите ярчайшее доказательство того, насколько маловероятно, что вы позволите своей любви к нему ослепить вас от ваших обязанностей.

Императрица медленно кивнула, и Стейнейр отпил из своего бокала, наблюдая за ней и сильнее, чем когда-либо, желая, чтобы ему, Кэйлебу и Мерлину удалось убедить остальных Братьев Сент-Жерно позволить Кэйлебу рассказать ей правду. Если бы она, как Стейнейр, знала, как капитан Этроуз может следить даже за самыми искусными заговорщиками, это могло бы успокоить ее.

И облегчать ее душевное состояние, где бы и когда бы мы ни были, — это самое малое, что мы можем для нее сделать, — сочувственно подумал он, пряча безмятежность в своих глазах. — Она этого заслуживает. И даже если бы она этого не сделала, простой здравый смысл потребовал бы, чтобы мы все равно это сделали. Она нам нужна — нужна, чтобы она действовала наилучшим образом, используя весь свой интеллект и силу воли, а не тратила их впустую, изводя себя проблемами, которые она все равно никогда не сможет решить.

— Ваш дядя во многих отношениях является зеркалом самого Сейфхолда, ваше величество, — сказал он вслух. — Борьба в его сердце и разуме — это та же самая борьба, которая происходит в сердцах, умах и душах каждого мужчины и женщины в этом мире. Каждый из нас должен, в конце концов, принять свои собственные решения, свой собственный выбор, и боль, которая причинит слишком многим из нас, будет ужасной. И все же мы должны сделать выбор. Худший грех из всех, единственный непростительный грех — это отказ от выбора. И что бы мы ни думали или во что бы ни верили сами, мы не можем отказать в этом выборе другим просто потому, что считаем, что они выберут не так, как мы.

— Вы понимаете неспособность вашего дяди согласиться с вами. Теперь вы должны признать его право не соглашаться с вами. Не осуждайте его за это несогласие. Примите меры, чтобы защитить себя от его возможных последствий, да, но помните, что он остается дядей, которого вы любили в детстве, и командующим армией, который так хорошо служил вам так долго. Если он решит, если захочет позволить разрыву между вами повредить или разрушить его любовь к вам, или даже побудить его присоединиться к вашим врагам, это тоже его решение. Но никогда не забывайте, ваше величество, что действительно можно глубоко любить того, с кем вы в корне не согласны. Я бедарист, и это один из основных принципов обучения моего ордена. И еще один принцип заключается в том, что очень трудно любить кого-то, с кем ты в корне не согласен. Трудно и тяжело для вас обоих. Не усложняйте это больше, чем нужно, и не делайте это раньше, чем нужно.

Шарлиан мгновение смотрела на него, затем глубоко вздохнула и кивнула. — Вы правы, ваше преосвященство, — тихо сказала она. — Это тяжело. Но я постараюсь не усложнять ситуацию больше, чем нужно.

.II

Каперский бриг «Лойял сан», деснейрский торговый галеон «Уинд хуф», Марковское море

Серо-стальная вода вздымалась под грифельно-серым небом, как огромная чаша с ледяным ветром. Тот же самый ветер гудел и завывал в снастях, когда бриг «Лойял сан» прокладывал свой путь через бескрайнюю пустошь Марковского моря. Симин Фитцхив, владелец и капитан «Лойял сан», стоял на крошечном юте брига, широко расставив ноги против качки судна, и дрожал, несмотря на свой толстый теплый бушлат.

Фитцхиву было чуть меньше тридцати лет от роду, и у него не было собственных детей. С другой стороны, у его старшего брата их было уже пятеро, в том числе даже не одна, а две пары близнецов. Старшему было всего семь, и никто из них никогда не выезжал за пределы города Теллесберг… или его климата. Толстый зимний бушлат дяди Симина показался им забавным, когда они «помогли ему собрать вещи», но Фитцхив в данный конкретный момент не находил его толщину ни в малейшей степени смешной. На самом деле, он страстно желал, чтобы бушлат был еще толще и тяжелее.

До весны оставался еще месяц, а зима в Марковском море могла быть такой же холодной и суровой, как и везде к югу от самого моря Айсуинд, что, казалось, стремилась доказать нынешняя погода. По крайней мере, — с благодарностью подумал он, — с неба больше ничего не падает. Вчерашний дождь превратился в ледяной мокрый снег, и стоячий такелаж покрылся льдом, как ветви деревьев в зимнем лесу. Температура еще не поднялась настолько, чтобы он растаял (если предположить, что она когда-нибудь снова поднимется так высоко), но его куски время от времени грохотали и стучали по палубе. Карронады поблескивали под собственным тонким слоем стеклянного льда, и еще больше льда хрустальными осколками падало на палубу с бегущего такелажа всякий раз, когда убирали паруса.

Интересно, почему это казалось хорошей идеей до того, как мы покинули порт? — риторически спросил себя Фитцхив, глядя на северное небо.

На самом деле, он прекрасно знал ответ. Воды к югу от Марковского моря были хорошо выловлены другими каперами. Залив Таро, канал Таро, Трэнжирский пролив и море Джастис были тщательно прочесаны, и если бы в мире все еще было двадцать торговых судов, плавающих под флагом Таро, Фитцхив был бы поражен. Воды у Делфирака, еще дальше на юг, за последние несколько месяцев подверглись даже более скрупулезной охоте, поскольку после резни в Фирейде корабли Чариса кишели у побережья Делфирака и проходили через прибрежные воды королевства, как кормящиеся роковые киты, и империя Чарис не была в состоянии войны (пока) с Деснейрской империей. Фактически, оставались только море Хартиа и залив Харчонг далеко на западе, а это было действительно слишком далеко для судна такого размера, как «Лойял сан».

Кроме того, Симин Фитцхив стал капером не только из-за денег. Конечно, не то чтобы он возражал против того, чтобы накопить удовлетворительную кучу марок, но что он действительно хотел сделать, так это навредить этим ублюдкам в Зионе любым возможным способом.

И это была настоящая причина, по которой он находился там, где был в этот холодный, ветреный, совершенно несчастный день. Он не мог сравниться по размерам своего корабля со многими другими частными судами, и не мог сравниться богатством со многими другими судовладельцами, но у него все еще была сеть контактов его отца, в том числе несколько в независимом герцогстве Фэллос.

Остров Фэллос простирался почти на девятьсот миль от его крайней северной оконечности до крайней южной оконечности, но общая численность его населения была меньше, чем у одного только города Теллесберг. По большому счету, никто не обращал особого внимания на Фэллос, но в герцогстве действительно был один чрезвычайно ценный природный ресурс: деревья. Много-много деревьев. Деревьев, из которых получались одни из лучших в мире судостроительных пиломатериалов. Большинство фэллосцев — тех, кто не был фермерами или рыбаками, — были лесорубами, и они получали приличную прибыль, продавая древесину различным королевствам материка. Чарис обычно не был одним из рынков Фэллоса, учитывая, что в лесах, которые все еще покрывали большую часть Чариса и почти весь огромный остров Силверлоуд, было еще больше (и, возможно, лучше) древесины, которую можно было предложить гораздо ближе к дому. Но гораздо большая часть материка была давно вырублена, и вторичный лес не мог сравниться с великолепными бревнами для мачт и рей, которые добывались в девственных лесах Фэллоса. Скипидар был еще одним основным продуктом Фэллоса, как и смола.

При обычных обстоятельствах Фэллос довольно комфортно зарабатывал на жизнь за счет своей лесной продукции, но герцогству вряд ли грозила опасность разбогатеть. Однако после битвы при проливе Даркос обстоятельства были не совсем «обычными». Решение храмовой четверки построить свой огромный новый военно-морской флот вызвало спрос на древесину и всевозможные военно-морские материалы, какого мир никогда прежде не видел. Внезапно фэллосцы стали зарабатывать деньги со скоростью, которой мог бы позавидовать даже чарисиец… И воды между Фэллосом и материком кишели грузовыми судами.

Учитывая растущие потребности чарисийского флота и шумный чарисийский каперский флот, торговое судно, загруженное уже срубленными корабельными бревнами, может принести разумную прибыль даже в богатом лесом Чарисе. Это не было бы особенно большой прибылью, что и было причиной, по которой большинство каперов предпочитали охотиться в другом месте, но это, безусловно, покрыло бы операционные расходы Фитцхива, а изъятие тех же самых бревен от Церкви само по себе имело определенную привлекательность. Это не было настоящей причиной, по которой он и его ворчливая корабельная команда были прямо здесь, однако он был совершенно готов схватить любой лесовоз, который пересекал его путь (на самом деле, он уже захватил два из них), но это была задача, более подходящая для крейсеров регулярного флота, которым не нужно было представлять акционерам или деловым партнерам отчеты о прибылях и убытках. Все, о чем им нужно было беспокоиться, — это нанести ущерб реальным возможностям противника; частник же должен был беспокоиться и об оплате счетов. Вот почему то, что на самом деле искал Фитцхив, было кораблем, который, как заверил его фэллосский информатор, уже тогда направлялся в герцогство… имея при себе несколько тысяч марок холодной звонкой монеты, предназначенной для оплаты всех этих срубленных деревьев; единственная проблема заключалась в том, что его цель должна была появиться по крайней мере два дня назад. Было много возможных объяснений его опоздания, в том числе шторм, который прошел через Марковское море в предыдущую пятидневку и оставил «Лойял сан» в своем сверкающем ледяном коконе. Несмотря на это, Фитцхив начинал чувствовать себя значительно менее бодрым, чем в тот момент, когда он отправлялся в путь.

Посмотри правде в глаза, — грубо сказал он себе, — настоящая причина, по которой ты начинаешь чувствовать себя менее бодрым, — заключается в том, что наиболее вероятное «объяснение» причины, по которой ты его не видел, заключается в том, что он проплыл прямо мимо тебя в темноте. Или он выбрал проход дальше на север или дальше на юг. Или…

— Вижу парус! — сквозь ветер донесся крик со смотровой площадки грот-мачты. — Парус по левому борту!

Фитцхив дернулся, затем быстро подошел к фальшборту левого борта, вглядываясь вниз с подветренной стороны. В течение нескольких минут он вообще ничего не видел со своего гораздо более низкого наблюдательного пункта, но затем что-то пронзило горизонт. Нетерпеливо ожидая, он легонько постучал по перилам фальшборта руками в перчатках. Казалось, прошла целая вечность, и верхушка мачты, нарушившая четкую линию горизонта, стала намного четче и резче с уровня палубы, прежде чем впередсмотрящий, вглядывающийся в свою подзорную трубу, наконец объявил…

— Палуба, там! На нем развевается церковный вымпел!

— Да! — Симин Фитцхив торжествующе зашипел. Затем он отвернулся от фальшборта и набрал полные легкие обжигающего холодного воздуха.

— Все по местам! — взревел он. — Все по местам!

* * *

Эйлик Лизардхерд, капитан галеона «Уинд хуф», изобретательно выругался, когда его дозорный, наконец, удосужился доложить, что корабль целенаправленно направляется им навстречу.

— Очень хорошо, мастер Хейрейм, — сказал он с отвращением, когда, наконец, исчерпал свой запас ненормативной лексики. — Из-за этого слепого идиота на мачте уже слишком поздно пытаться убежать. Идите вперед и подготовьте оружие.

Такое, какое есть, и какое оно есть, — он не стал добавлять вслух.

— Да, сэр. — Горджа Хейрейм, первый лейтенант «Уинд хуф», был на добрых двенадцать лет старше своего шкипера, который сам не был ящером весенних лет.

В холодном, сером свете продуваемого ветром полудня небритое лицо пожилого мужчины выглядело морщинистым и старым, когда он принял приказ. Судя по выражению его глаз, он так же хорошо, как и Лизардхерд, знал, насколько бессмысленной была инструкция, если это другое судно было тем, в чем они оба были уверены. Однако…

— И полагаю, вам также лучше известить лейтенанта Эйвирса, — тяжело сказал Лизардхерд.

— Да, сэр, — подтвердил Хейрейм, затем отвернулся и начал выкрикивать приказы, чтобы экипаж галеона подготовил бортовой залп из пушек-катамаунтов. Они были тяжелее, чем «волки», которые несли на поворотных креплениях на фальшбортах большинство торговых галеонов, но выпущенное ими ядро все равно имело массу немногим более трех фунтов. Их могло бы быть достаточно, чтобы отпугнуть многих из легковооруженных торговцев, которые превратились в каперов (или стали откровенными пиратами), но вряд ли они смогли бы отговорить чарисийского капера.

И чей этот ублюдок, так же верно, как адская ловушка, — мрачно подумал Лизардхерд. — Это точно, черт возьми, не еще один торговый корабль, это точно! Направляется к нам со всем тем безумием, которое сейчас происходит в мире. Кроме того, этот идиот на мачте, возможно, и не заметил его подхода в течение дня или двух, но он уверен, что он оснащен по-чарисийски.

Чтобы быть справедливым к его наблюдательному посту — который в тот конкретный момент занимал на удивление низкое место в списке приоритетов Лизардхерда — он знал, что человек замерз, на две трети закоченел и, без сомнения, устал, ожидая конца своего пребывания в вороньем гнезде. Однако он был опытным моряком, что означало, что его идентификация приближающегося судна как «чарисийца» почти наверняка была точной. В конце концов, относительно немногие корабли за пределами Чариса уже приняли новые планы парусов, введенные Чарисом. «Уинд хуф» планировалось переделать по новому плану почти три месяца назад. Он был бы таким, если бы контакт Лизардхерда в Ресмейре не передал потихоньку слух о том, что церковные судоходные компании осторожно относятся к выдаче чартеров капитанам кораблей, которые, казалось, слишком стремились перенять нововведения еретиков. Я должен был сказать ему, чтобы он помочился на веревку, — ворчливо подумал Лизардхерд, — Конечно, это жирный чартер. — На самом деле, он знал, что взяточничества было достаточно, чтобы его гонорар за чартер — который он уже взимал более чем в два раза выше своей обычной ставки — составлял, вероятно, не более двух третей (если не меньше) от того, что церковные агенты сообщали Зиону, когда отправляли свои счета. Но ни один чартер не стоит столько, чтобы из-за него погибнуть!

Он посмотрел на свою собственную парусину — его неэффективную парусину по сравнению с «охотником», несущимся на него по ветру, — и поморщился; он уже сказал Хейрейму, что нет абсолютно никакого смысла пытаться убежать от другого корабля. И в этот момент не было никакого смысла спускать его церковный вымпел, поскольку приближающийся бриг уже должен был его увидеть. Не говоря уже о том факте, что лейтенант Льюк Эйвирс, офицер храмовой стражи, чей отряд был послан присматривать за сундуками с деньгами, вряд ли одобрил бы любую подобную вспышку благоразумия.

Наверное, мне остается только надеяться, что вон тот парень не захочет вдобавок ко всему еще и развязать войну с Деснейром, — мрачно подумал он. — И чтобы это был чертовски большой шанс!

* * *

— На нем деснейрский флаг, сэр, — отметил первый помощник Фитцхива, когда дистанция сократилась до тысячи ярдов.

— Да, Тобис, это так, — согласился Фитцхив.

— Я просто подумал, что должен указать на это, — мягко сказал Тобис Чермин. — Ты же знаешь, что в данный момент мы не воюем с Деснейром.

— Я осведомлен об этом факте, — признал Фитцхив, поворачиваясь, чтобы поднять бровь на своего первого помощника.

— Ну, я просто подумал, что неплохо иметь кого-то, с кем мы не воюем. Пока, по крайней мере. — Чермин ухмыльнулся ему. — Думаешь, мы собираемся это изменить?

— Не знаю. И, если быть до конца честным, мне тоже на самом деле все равно, — сказал ему Фитцхив, поворачиваясь назад, чтобы посмотреть на качающийся деснейрский галеон с высокими бортами. — Во-первых, у Деснейра нет военно-морского флота. Во-вторых, Деснейр уже занят строительством флота для этих ханжеских придурков в Зионе, так что с таким же успехом мы могли бы уже воевать с ними. И, в-третьих, Тобис, если они не хотят, чтобы их схватили, тогда им не следует поднимать этот гребаный вымпел.

Чермин молча кивнул. Практика подъема церковного вымпела всякий раз, когда судно находилось на службе Церкви, восходила почти к самому Сотворению Мира. Традиционно для этого были очень веские причины, включая тот факт, что только самый храбрый — или самый безумный — пират собирался шутить с церковным галеоном. Однако в последнее время эти традиционные причины были… несколько подорваны. Казалось, остальному миру потребовалось некоторое время, чтобы понять, что подъем этого вымпела в наши дни имеет много общего с размахиванием красным флагом перед великим драконом, по крайней мере, в том, что касалось Чариса, но Чермин полагал, что от старых привычек трудно избавиться.

И, честно говоря, даже не каждый чарисиец так взбешен этим зрелищем, как Старик, — подумал он.

На самом деле, Чермин был по крайней мере на несколько лет старше Фитцхива, но ему никогда не приходило в голову использовать другой ярлык для хозяина «Лойял сан». Симин Фитцхив казался большинству людей старше своих лет. Отчасти это, без сомнения, было связано с его ростом — он был на голову выше большинства других чарисийцев, — но в большей степени это объяснялось его бесспорной солидностью. И не только из-за его достаточно крепких мышц и костей. Несмотря на всю свою молодость, Фитцхив был целеустремленным, дисциплинированным человеком, что помогло объяснить, как человек его возраста не только был капитаном, но и владел собственным галеоном.

Но он также был человеком железных убеждений. Никто не мог обвинить его в ограниченности взглядов или в том, что он отказывался смотреть, прежде чем прыгнуть, но как только его убеждения были приняты, его уже ничто не могло поколебать, Чермин знал это.

Поначалу Фитцхив сомневался в разумности раскола между Церковью Чариса и сторонниками Храма. Эти сомнения ослабли со смертью короля Хааралда, и они полностью исчезли, когда он увидел, как архиепископ Мейкел и император Кэйлеб воплощают свои слова в реальность. Попытка убийства архиепископа в его собственном соборе, то, что случилось с архиепископом Эрейком, ложь, исходящая из Зиона, и резня в Фирейде заменили эти первоначальные сомнения пламенной приверженностью. А Старик ничего не делает наполовину, — сказал себе Чермин. — Что меня вполне устраивает, если уж на то пошло. — Он оскалил зубы, глядя на деснейрский галеон. — Интересно, достаточно ли умен вон тот парень, чтобы понять, как быстро ему лучше спустить этот вымпел?

* * *

— Черт.

Эйлик Лизардхерд произнес это единственное слово со спокойной силой, когда «чарисиец», и теперь они были достаточно близко, чтобы увидеть национальное знамя, которое продолжало говорить о том, что он «чарисиец», рассекал воду в вздымающихся всплесках белой пены. Он должен был восхищаться тем, как другой капитан управлял кораблем, но это было просто немного трудно вспомнить, когда он увидел семь открытых орудийных портов, ухмыляющихся в его сторону. У него никогда — пока — не было возможности осмотреть одно из новых орудий Чариса, но он знал, что видит, когда вперед выкатили приземистое короткоствольное орудие. Его катамаунты метали трехфунтовые ядра; если бы это было то, в чем он был уверен, противник метал бы по меньшей мере восемнадцатифунтовые ядра. «Уинд хуф» был значительно больше, чем «чарисийский» бриг, но не настолько, чтобы выдержать такой дисбаланс огневой мощи!

— Сэр? — натянуто сказал Хейрейм, и Лизардхерд посмотрел на него. — Не думаю, что они выглядят особенно обеспокоенными стрельбой по деснейрскому кораблю, не так ли, Горджа?

— Нет, сэр, я не знаю, — сказал Хейрейм через мгновение, но даже когда он говорил, его взгляд переместился вперед, туда, где лейтенант Эйвирс и его десять храмовых стражников стояли в ожидании на главной палубе.

— Да, это проблема, — очень тихо согласился Лизардхерд. Взгляд Хейрейма метнулся к нему, и капитан тонко улыбнулся. — Если мы не спустим наши флаги и не ляжем в дрейф, эти пушки превратят нас всех в приманку для кракенов, и чертовски быстро. Или, если уж на то пошло, уверен, что у них там достаточно людей, чтобы взять нас на абордаж, предполагая, что они каким-то образом знают достаточно о перевозимом нами грузе и беспокоятся о том, не потопят ли нас неосторожным пушечным ядром. Но лейтенант Эйвирс будет настаивать на том, чтобы мы не опускали флаг и плыли дальше, и уверен, что его люди последуют его примеру, если — и когда — он убьет первого, кто дотронется пальцем до фала флага. Не говоря уже о том факте, что если бы мы были настолько беспечны, что потеряли деньги Церкви, сдавшись еретическому чарисийскому «пирату», его сообщение, несомненно, имело бы… печальные последствия.

— Да, сэр, — подтвердил Хейрейм еще более тихим голосом.

— В ловушке между драконом и глубоким синим морем, — пробормотал Лизардхерд. Никто, возможно, не услышал бы его из-за шума парусного корабля в море, но Хейрейм был с ним долгое время. Он знал, о чем думает его шкипер, и выглядел крайне несчастным.

Что ж, он может выглядеть таким несчастным, каким ему нравится, — язвительно подумал Лизардхерд. — Он также будет выглядеть чертовски несчастным, когда мы дойдем до дна Марковского моря!

— Скажи боцману, что мне нужно с ним поговорить, — сказал он вслух, не сводя глаз с Хейрейма. — Думаю, он впереди, раздает мушкеты.

На мгновение показалось, что Хейрейм даже не дышит. Затем он глубоко вздохнул, расправил плечи и кивнул. — Да, сэр. Я позабочусь об этом.

* * *

Что ж, пока я не вижу никаких признаков прорыва здравомыслия, — подумал Фитцхив. — Если, конечно, это не просто то, что они все совершенно слепы и даже не понимают, что мы здесь!

Он поморщился и поднял свою говорящую трубу.

— Мастер Чермин!

— Есть, сэр? — крикнул в ответ Тобис Чермин с передней части палубы.

— Высвободите поворотное орудие! Похоже, нам нужно привлечь внимание этих людей!

— Есть, есть, сэр!

* * *

Лизардхерд стоял у поручней кормовой надстройки, пристально — можно было бы даже сказать, слишком пристально — глядя на чарисийский бриг. Он обсудил свои планы по защите корабля с боцманом, который был с ним значительно дольше, чем даже Хейрейм, и боцман переместил всех двенадцать матросов «Уинд хуф», вооруженных фитильными мушкетами, к центру корабля, более удобно расположенными для лейтенанта Эйвирса.

У брига было одно более длинное орудие в носовой части. Оно выглядело так, как будто было установлено на каком-то поворотном столе. Хотя Лизардхерд никогда не слышал ни о чем подобном, он мог видеть преимущества такого устройства и сосредоточился на нем, вместо того, чтобы рисковать и смотреть в сторону стражников. В любое время сейчас…

* * *

— Огонь!

Установленное на шарнире четырнадцатифунтовое орудие «Лойял сан» ударило, выплюнув ядро по серо-зеленым волнам. Оно приводнилось далеко от деснейрского галеона, точно так, как и должны были делать предупредительные выстрелы, но его сообщение было кристально ясным, и Фитцхив пристально наблюдал за другим кораблем. Если бы у капитана этого корабля была хоть капля здравого смысла, этот церковный вымпел был бы спущен в любой момент. К сожалению, Фитцхив уже заметил по крайней мере горстку храмовых стражников на палубе галеона. Они не собирались благосклонно относиться к идее капитуляции, с другой стороны, их присутствие наводило на мысль, что это действительно был тот корабль, которого он ждал. И независимо от того, сдадутся они или нет, он все равно нес ответственность за то, чтобы, по крайней мере, дать им такую возможность. Лично он с таким же успехом дал бы каждому из этих стражников по пуле и вышвырнул бы их за борт, но правила есть правила. И, как он признал почти неохотно, следование правилам было одним из способов, с помощью которого человек мог удержать себя от того, чтобы проснуться и обнаружить, что он стал кем-то, кто ему не очень нравится. С другой стороны…

Он внезапно напрягся. «Лойял сан» находился с подветренной стороны от «деснейрца», но хлопающие звуки, которые, несомненно, были мушкетной стрельбой, все равно донеслись до него, и его глаза сузились. Что именно этот идиот там думал, что он собирается делать с мушкетами — особенно с фитильными замками — на таком расстоянии? Это было самое глупое, что он мог сделать…

Мысли Симина Фитцхива снова прервались, когда развевавшийся церковный вымпел спустился с верхушки мачты другого корабля.

* * *

— Лечь в дрейф, — скомандовал Эйлик Лизардхерд и снова отвернулся, когда Хейрейм передал приказ.

Одна проблема решена, — подумал он с какой-то безумной отстраненностью. — Конечно, это оставляет меня с несколькими другими.

Он мельком взглянул на одиннадцать тел, распростертых на палубе «Уинд хуф». Он сожалел об этом. Лейтенант Эйвирс казался довольно милым молодым человеком, хотя и несколько чересчур серьезным, но его выбрали на нынешнее назначение не из-за слабости веры. Даже при том, что он, должно быть, понимал так же ясно, как и Лизардхерд, что ничто из того, что они могли бы сделать, не могло повлиять на конечный исход атаки чарисийцев, он бы настоял на сражении. И когда бы он это сделал, многие члены экипажа «Уинд хуф» — которые все были с ним чертовски дольше, чем Эйвирс — были бы бесполезно убиты. Так же могло случиться с неким Эйликом Лизардхердом, хотя, к его собственному удивлению, эта возможность сыграла относительно незначительную роль в его окончательном решении.

Почему-то я не думаю, что инквизиция согласится с объяснением, что чарисийские стрелки сосредоточились на том, чтобы расстреливать только стражников, — сардонически подумал он. — Особенно, когда все пули, кажется, чудесным образом попали в них сзади. И если вы добавите это ко всем деньгам, которые у нас есть на борту, они обязательно рассмотрят возможность того, что это была внутренняя работа. Может быть, даже то, что мы вообще никогда не встречались ни с какими чарисийскими ворами.

Его раздражало, что на самом деле это была не внутренняя работа. Если его собирались заподозрить в краже церковных денег, то он предпочел бы, по крайней мере, действительно быть виновным!

Что ж, ему просто нужно было посмотреть. К счастью, у него самого не было близких родственников, ожидавших его возвращения, и большинство его моряков были неженаты. Как и Хейрейм, если уж на то пошло. Он всегда мог спросить, не будут ли чарисийцы заинтересованы в приобретении одного слегка подержанного деснейрского галеона. Возможно, они даже захотят расстаться с достаточным количеством груза «Уинд хуф», чтобы позволить экипажу рассматриваемого галеона начать новую жизнь под новыми именами где-нибудь далеко-далеко от Деснейрской империи.

Или мы могли бы уговорить их разрешить нам оставаться в шлюпках достаточно долго, чтобы они могли нанести пару залпов — надеюсь, не смертельных — по кораблю. Тогда любой, кто хотел вернуться домой, мог бы отплыть на нем обратно, в то время как те из нас, кто больше заинтересован в том, чтобы увидеть мир, отправятся вместе с чарисийцами. Это должно обеспечить достаточное количество других «похороненных в море» смертельных случаев, чтобы никто не стал комментировать случайность точности чарисийцев, которая поразила только стражников.

Он пожал плечами. Был только один способ выяснить, какая договоренность может быть возможной, и он поднял свою кожаную говорящую трубу.

— Эй, там! — проревел он через бурлящую водную пустошь. — Мы готовы принять лодку!

III

Княжеский дворец, город Мэнчир, Лига Корисанды

Лампы в малом зале совета горели, когда поздним вечером князь Гектор вошел в дверь в сопровождении двух своих телохранителей. Как обычно, Гектор был безупречно одет, но что-то в его внешности подсказывало, что на этот раз он оделся несколько быстрее, чем обычно. Или, возможно, это было просто потому, что люди, ожидавшие его, уже знали, что он это сделал.

Быстрым, решительным шагом он подошел к концу стола для совещаний и уселся в ожидавшее его там кресло. Затем он обвел стол жестким, мрачным взглядом.

Граф Энвил-Рок, адмирал Тартариэн, граф Корис и отец Марак Халмин, один из старших помощников епископа-исполнителя Томиса, уже сидели там, ожидая его. Глаза князя, возможно, на мгновение ожесточились, когда они скользнули по Халмину, но если это и произошло, он быстро прогнал жесткость и почтительно кивнул верховному священнику.

— Мне жаль, что я вызвал вас так поспешно, отец, — сказал он.

— Не беспокойтесь об этом, ваше высочество, — ответил Халмин с серьезным выражением лица и тоном. — Махинации Шан-вей никого не оставляют равнодушным, и в Писании говорится, что новости о них имеют обыкновение приходить в неподходящие моменты. Я сожалею только о том, что епископ-исполнитель и отец Эйдрин сегодня вечером уехали из города. Я, конечно, сообщил им о вашем сообщении через посыльную виверну. И епископ-исполнитель попросил меня со встречной виверной передать вам, что он и отец Эйдрин отправятся в обратный путь на рассвете. Тем временем мне поручено предложить любую помощь, которую Мать-Церковь может оказать в это время.

— Спасибо, отец. — Гектор коротко улыбнулся ему, затем глубоко вздохнул. — Первое, что, я полагаю, Мать-Церковь могла бы сделать для нас этим вечером, это попросить вас о вмешательстве Бога и архангелов от нашего имени.

— Конечно, ваше высочество. — Халмин сотворил знак скипетра Лэнгхорна, затем склонил голову. — О Боже, мы умоляем Тебя во имя Твоих святых архангелов даровать нам Твою силу и истинное знание Твоей воли в этот час испытания. Как учил нас святой Лэнгхорн, Ты и только Ты — истинное прибежище праведников. Защити нас от злобы и яда Шан-вей и укрепи нас, когда мы наденем на себя доспехи Твоих воинов против тех, кто осквернит и бросит вызов Твоей Святой Церкви во имя темного имени Лукавого. Нет такого темного дня, который не смог бы заполнить Твой свет, нет такого могущественного врага, которого Твоя сила не смогла бы одолеть. Веди нас, веди нас и сделай нас своим мечом против сил Ада. Во святое имя Лэнгхорна, аминь.

— Спасибо, отец, — снова сказал Гектор, его голос был немного мягче, когда он снова поднял голову. Его глаза снова обвели стол, затем остановились на графе Корисе.

— Я так понимаю, ты уже видел депешу Тарила, Филип?

— Да, видел, мой князь. — Выражение лица Кориса было мрачным.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Мой князь, уверен, что в таком вопросе суждение адмирала Тартариэна было бы гораздо более надежным, чем мое.

— Вероятно, это правда. Тем не менее, я хотел бы услышать твои мысли, прежде чем мы услышим его. Я с величайшим уважением отношусь к суждениям адмирала и Райсела, но они оба профессиональные военные. Думаю, что, по крайней мере, возможно, что тебе придет в голову что-то, что может не прийти им в голову именно потому, что они профессиональные военные. Если это произойдет, я бы хотел услышать это, прежде чем что-то, что они скажут, направит все наши мысли в другом направлении.

— Конечно, мой князь. — Корис на мгновение поджал губы, очевидно, собираясь с мыслями, затем слегка наклонился вперед.

— Первое, что приходит мне в голову, мой князь, это то, что наблюдатели заметили чарисийцев у мыса Тарган, а не у острова Тир. Судя по сообщению, они направлялись либо к Трэлмирскому проходу, либо к проливу Корис. — Граф поморщился при мысли о том, как близко к его собственному графству должен был пройти флот Чариса. — Вряд ли это самый прямой путь из Чариса, но, полагаю, было бы разумно, если бы Кэйлеб прибыл через Порт-Ройял, чтобы встретиться с Шарпфилдом и тем, что осталось от чисхолмского флота. Однако, почему-то я не думаю, что ответ настолько прост… или приемлем.

— Почему нет? — Судя по тону Гектора, он уже знал, куда клонит его начальник шпионажа.

— Потому что сэр Фарак Хиллэйр — шурин великого герцога Зибедии, мой князь, — сказал Корис ровным голосом, и Гектор поморщился. Сэр Фарак Хиллэйр был бароном Дейруин, и временами князь сожалел о браке, который он убедил Дейруина устроить с великим герцогом Зибедией. В то время, как и многое другое, казалось хорошей идеей связать Зибедию с одним из его наиболее доверенных баронов. И тем, чье относительно малонаселенное баронство нуждалось во всем княжеском покровительстве, которое оно могло получить.

— Тот факт, что Кэйлеб решил обогнуть море Чисхолма, чтобы напасть на нас с севера, а не с юга, конечно, может означать несколько вещей, — продолжил Корис. — Хотя, боюсь, наиболее вероятно, что по пути он остановился в Кармине.

— Вы действительно думаете, что Дейруин предаст вас, ваше высочество? — тихо спросил Энвил-Рок.

— Откровенно? Не знаю. — Гектор пожал плечами. — Обычно я бы сказал «нет». По нескольким причинам. Но это не совсем обычные условия, не так ли? Как бы мне ни было неприятно это признавать, почти каждый в данный момент должен оглядываться через плечо, задаваясь вопросом, что с ним будет, если мы проиграем Кэйлебу. И, как только что отметил Филип, Дейруин — шурин Зибедии.

— У нас не было никаких признаков того, что сэр Фарак мог даже подумать о чем-то подобном, — сказал Корис. — Чего я боюсь, так это того, что Зибедия вывернул свое пальто. Если да, то это было бы очень похоже на него — посылать письма вместе с Кэйлебом, призывая своего шурина сделать то же самое.

— При всем моем уважении, ваше высочество, — сказал Тартариэн, впервые вступая в разговор, — я знаю барона Дейруина. Не верю, что его так легко заставить предать свою верность вам.

— Думаю, что ты, вероятно, прав, — задумчиво ответил Гектор. — С другой стороны, если Зибедия действительно отправил письмо, подобное тому, которое предлагает Филип, тогда Кэйлеб, возможно, решил, что стоит попытаться привлечь Дейруина на свою сторону. Дейрос — хороший, относительно глубоководный порт прямо в бухте Уайт-Сэйл. Он немного тесноват для действительно большого флота, но достаточно велик, чтобы обеспечить приличную якорную стоянку в крайнем случае, если его флот все еще будет привязан, когда в следующем месяце или через месяц действительно начнется сезон штормов… и это всего в двухстах милях по суше от Мэнчира. Конечно, между Дейруином и Мэнчиром лежат горы Дарк-Хиллз, но это работает в обоих направлениях. Если они станут препятствием для его армии, продвигающейся на запад против Мэнчира, они также обеспечат некоторую защиту его собственной оперативной базе, если нам удастся сосредоточить наши собственные силы против него. Но ключевой момент заключается в том, что в это время года ему понадобится где-нибудь порт. Если есть хоть малейший шанс, что Дейруин отдаст ему Дейрос целым и невредимым и без боя, вероятно, ему стоит хотя бы попробовать.

— И если Дейруин не перейдет к нему, Дейрос не защищен настолько сильно, как порты вдоль побережья пролива Марго, — с несчастным видом согласился Тартариэн.

— Мы должны были как-то расставить приоритеты в наших силах и новой артиллерии, Тарил. — Гектор махнул рукой. — Вы с Райселом были правы, когда указали — как я только что сделал — что Дарк-Хиллз прикрывают Мэнчир с востока. Так что вместо этого имело смысл сосредоточиться на укреплении юго-западных портов.

— Что также может быть еще одним признаком того, что Кэйлеб поддерживал контакт с Зибедией, — отметил Корис. — У Зибедии было достаточно времени, чтобы выяснить, где мы концентрируем наши силы. Полагаю, что это именно та информация, которую он собирал бы, чтобы предложить Кэйлебу в качестве доказательства своей ценности.

— Это может быть правдой, — признал Гектор. — Точно так же трудно спрятать новые береговые батареи, Филип. Любой из торговых кораблей, проходящих через пролив, мог сообщить эту информацию Кэйлебу.

— И даже если бы этого не произошло, вероятно, не потребовался бы военный гений, чтобы понять, как мы подходим к проблеме, — добавил Энвил-Рок.

— Вот именно. — кивнул Гектор. Затем он поморщился. — Хорошо, считаю, что обо всем этом стоило подумать, но теперь мы должны сосредоточиться на том, что мы собираемся делать, если они направляются в Дейруин.

— Я хотел бы, чтобы у нас была лучшая оценка их общей силы, мой князь, — сказал Тартариэн. — Хорошая новость заключается в том, что благодаря семафору мы узнаем об их прибытии по крайней мере за пятидневку до того, как что-то столь медленное, как флот вторжения, сможет достичь Дейроса. Плохая новость заключается в том, что мы действительно не знаем, сколько боевой мощи они приведут с собой, когда придут. Знаю, что в сообщениях Филипа говорилось о размерах их флота, о сотнях галеонов, которые они собирали, чтобы послать за нами, и каждый человек в королевстве был отправлен в качестве элитных морских пехотинцев. Но, как я уже говорил, на данный момент я не доверяю нашим источникам.

— Боюсь, не без оснований, — пробормотал Корис, и рот Гектора слегка сжался.

Всегда было трудно управлять шпионами на таких больших расстояниях, как дистанция между Мэнчиром и Теллесбергом, но дьявольская эффективность, которую чарисийская служба безопасности развила за последние пару лет, все еще была чем-то вроде больного места. Он был вынужден признать, что на самом деле это была не вина Кориса, поскольку Нарман и все другие враги Кэйлеба, похоже, испытывали точно такие же трудности. Несмотря на это, тот факт, что они были вынуждены полагаться на вторичные источники, виды разведданных, которые агенты Кориса могли собрать, расспрашивая капитанов торговых судов или посещая таверны в морских портах других королевств, чтобы послушать сплетни моряков, заставляли его чувствовать себя неуравновешенным и полуслепым.

— Готов признать, что чарисийцы — особенно теперь, когда к ним присоединился Чисхолм — могут собрать впечатляющий флот и найти транспорты, необходимые им для переброски довольно значительной армии к Корисанде, — продолжил Тартариэн. — Но я поверю, что у него двести боевых галеонов и сто тысяч солдат, когда увижу их на самом деле. Предполагая, что мы на самом деле столкнулись с простым смертным врагом, не понимаю, как у него может быть хотя бы сто боевых галеонов, и я был бы поражен, если бы он смог найти войска для перевозки более пятидесяти-шестидесяти тысяч человек. Не говоря уже о том, что ему пришлось собирать и обучать свою армию практически с нуля. Это ограничит общую численность людей, которую он может фактически развернуть здесь, в Корисанде, так же эффективно, как и переброску его войск.

— Согласен, — сказал Энвил-Рок, энергично кивая. — Еще одна вещь, которую следует учитывать, это то, что после такого долгого путешествия, как путешествие сюда от Чариса — или даже сюда от Чисхолма — его кавалерийским лошадям и тягловым животным потребуется по крайней мере пятидневка или две на суше, прежде чем они будут готовы к какой-либо серьезной кампании..

— В которой у него будет преимущество в прибрежной мобильности, — отметил Тартариэн. — У нас все еще нет военно-морских сил, чтобы противостоять ему, а это значит, что он может использовать свои транспорты так агрессивно, как ему заблагорассудится. И, честно говоря, он сможет перебросить свои войска быстрее и дальше, чем Райсел и Корин смогут провести наши войска по суше.

— Однако, сказав это, он не захочет сразу же предпринимать что-то слишком хитрое, — продолжил адмирал. — Он собирается убедиться, что у него есть прочная точка опоры здесь, в Корисанде, прежде чем он сделает что-нибудь еще. Так что, где бы он ни оказался на берегу — а, как и вы с Филипом, мой князь, думаю, что Дейрос является его наиболее вероятной ближайшей целью, — он потратит по крайней мере некоторое время на создание надежного оборонительного периметра. Замечание Райсела о состоянии его кавалерийских лошадей и тягловых драконов также справедливо, и я предлагаю нам сделать все возможное, чтобы усугубить ситуацию, приказав собрать всех лошадей, мулов и драконов в районе Дейроса и переместить их на запад, подальше от легкой досягаемости с побережья, прежде чем его первый морской пехотинец высадится на берег. Давайте не позволим ему наложить руку на что-либо из наших животных, чтобы восполнить любой дефицит. Это должно его немного замедлить. На самом деле, полагаю, что мы, вероятно, можем рассчитывать по крайней мере еще на две или три пятидневки, даже после того, как он достигнет Дейроса, прежде чем он начнет посылать какие-либо отряды, чтобы найти путь через Дарк-Хиллз.

— Его лучший маршрут был бы через перевал Тэлбор, — вставил Энвил-Рок. — Ну, во всяком случае, его кратчайший и самый прямой путь. И я согласен с Тарилом. У нас есть время, чтобы вывести Корина на позицию, чтобы прикрыть Тэлбор, прежде чем он сможет добраться туда. Если уж на то пошло, если предположить, что оценка Тарилом численности его войск точна, мы можем доставить туда Корина с почти вдвое большей боевой силой. Если мы начнем достаточно скоро, мы действительно сможем напасть на Кэйлеба, пока он все еще находится к востоку от Дарк-Хиллз. Возможно, мы даже сможем достаточно скоро вывести Корина на позицию, чтобы прижать его в Дейросе.

— В этот момент он сжигает Дейрос, сажает свои войска и отплывает, чтобы напасть на нас где-то в другом месте, оставляя Корина и большую часть нашей армии на их позициях, — кисло сказал Гектор.

— Все, что мы можем сделать, это лучшее, что мы можем сделать, мой князь, — рассудительно сказал Тартариэн. — Если мы сможем сконцентрировать наши войска достаточно быстро, чтобы атаковать до того, как он прочно закрепится в Дейросе, есть, по крайней мере, возможность столкнуть его в море. Возможно, сейчас мы не сможем эффективно сражаться с ним на море, но если его новая армия потерпит серьезное поражение и понесет тяжелые потери, у нас, вероятно, будет по крайней мере еще от шести месяцев до года, чтобы нарастить наши собственные силы. Но если у нас будет хоть какой-то шанс сделать это, мы должны рискнуть, проявить себя в других местах, чтобы сосредоточить необходимые нам войска там, где у нас есть хотя бы шанс добиться чего-то значительного.

Энвил-Рок снова кивнул, выражение его лица стало серьезным, и ноздри Гектора раздулись. Они уже просматривали большую часть этой местности раньше, и он знал, что Тартариэн и Энвил-Рок были правы. Однако теперь, когда этот момент действительно настал, он обнаружил, что его интеллектуальное согласие с их аргументами было гораздо менее утешительным, чем тогда, когда этот момент лежал где-то в угрожающем, но все еще неопределенном будущем.

— Хорошо, — сказал он и посмотрел на Халмина. — Отец, если вы не возражаете, я бы хотел воспользоваться церковным семафором, чтобы начать передавать приказы Дейросу, барону Дейруину и сэру Корину. Кэйлеб может перебрасывать войска и людей быстрее, чем мы, но, по крайней мере, мы можем передавать сообщения быстрее, чем он. С разрешения епископа-исполнителя, думаю, пришло время использовать это преимущество в наших интересах.

IV

Дейрос, бухта Уайт-Сэйл, баронство Дейруин, Лига Корисанды

Прогремел новый раскат грома, и поднялась новая стена грязно-белого дыма, пронизанная вспышками пламени, когда линия чарисийских галеонов снова величественно проплыла мимо плавучих батарей.

Быстрый, дисциплинированный рев их орудий возымел свое действие. Три батареи, стоявшие на якоре, уже замолчали, превратившись в руины, несмотря на их тяжелые фальшборта. Деревянные суда было чрезвычайно трудно потопить, стреляя сплошными ядрами, главным образом потому, что пробитые ими отверстия были относительно небольшими и большинство из них, как правило, находились выше ватерлинии. Однако это все еще можно было сделать, и один из больших, прочно построенных плотов круто накренился, начав оседать по мере того, как в него заливалась вода. Другой был сильно объят пламенем, а третий был просто прострелен насквозь. Остальные четверо все еще действовали, хотя их огонь начал ослабевать, и в воде вокруг них плавали тела, где их вытолкнули из орудийных портов, чтобы освободить место для уцелевших орудийных расчетов и обслуживать свое оружие.

С такого расстояния, на фоне города Дейрос и сверкающих вод бухты Уайт-Сэйл, это могло показаться почти великолепным зрелищем, турниром, устроенным для развлечения и переживания. Но только в том случае, если зрители сами не испытали то же самое, а Кэйлеб Армак испытал это на себе. Он знал, что происходит с хрупкими телами людей, когда ядро пробивает тяжелые деревянные фальшборта в облаке смертоносных осколков. Когда человек, стоящий рядом с тобой, был превращен в кровавую кашу ядром в двадцать или тридцать фунтов. Когда крики раненых пробиваются даже сквозь оглушительный гром твоих собственных орудий. Когда палуба, которая была отшлифована для сцепления перед боем, забрызгана, покрыта узорами и окрашена человеческой кровью.

Он знал, что на самом деле видит, и стоял с плотно сжатым ртом, наблюдая за сражением, крепко сложив руки за спиной. Он был без доспехов, даже без меча на боку, и это было одной из причин, по которой его рот был сжат в такую жесткую линию.

К несчастью для того, что он действительно хотел делать в этот момент, его официальные советники — и Мерлин — были правы. Борьба с обороной города Дейрос могла иметь только один исход. Какими бы доблестными ни были люди, стоящие за орудиями этих осажденных плотов, они вряд ли смогли бы долго противостоять огневой мощи флота Кэйлеба. Если уж на то пошло, пытаться использовать против них все силы галеона под непосредственным командованием Кэйлеба было бы глупо. Корабли только мешали бы друг другу, и возможность разрушительных столкновений между дружественными подразделениями была бы очень реальной в таких переполненных, задыхающихся от дыма условиях.

И, как безжалостно указал Мерлин, если в любом случае было непрактично использовать все его галеоны, то не было никакого возможного оправдания для использования «Эмприс оф Чарис». Не то чтобы Кэйлебу нужно было что-то доказывать в отношении своей личной храбрости, чтобы мотивировать подчиненных ему людей. И «подвергнуться риску», когда для него не было острой военной необходимости — и когда у них с Шарлиэн еще не было наследника, — было бы не просто ненужным, но и преступно безрассудным. Один неудачный выстрел мог иметь катастрофические последствия не только для Кэйлеба, но и для всех людей, которым он был обязан и которых обязался защищать.

Аргумент об обязательствах, по мнению Кэйлеба, был особенно сильным ударом ниже пояса, даже для Мерлина. Тем не менее, он был вынужден признать эту точку зрения, и поэтому последние три часа стоял у поручней юта «Эмприс оф Чарис», наблюдая с безопасного расстояния за пределами досягаемости артиллерии, как другие корабли принимают на себя основную тяжесть боя.

Это не было полностью односторонним. Как и предполагали Кэйлеб и его старшие командиры (в немалой степени на основе «видений» сейджина Мерлина), Гектор из Корисанды действительно запустил в производство артиллерию нового образца. У него все еще было далеко не так много новых пушек, как ему, несомненно, хотелось бы, но у него, очевидно, был свой эквивалент Эдуирда Хаусмина. В дополнение ко всем совершенно новым пушкам, которые выходили из его литейных цехов, какой-то чертовски умный корисандский зануда придумал, как приварить цапфы к существующим пушкам, точно так же, как это сделал Хаусмин. Очевидно, он тоже усердно занимался этим в течение нескольких месяцев, что помогло объяснить, почему два галеона Кэйлеба были вынуждены покинуть боевую линию для ремонта и почему корабли, вступившие в бой с этими плавучими батареями, уже понесли более двухсот собственных потерь.

— Почему эти идиоты не могут признать неизбежное и спустить свои флаги, прежде чем погибнут еще люди… с обеих сторон? — он наполовину закричал, наполовину зарычал.

— Вероятно, потому, что они знают свой долг, когда видят его, ваше величество, — тихо сказал Мерлин. Мышцы челюсти Кэйлеба напряглись, а его карие глаза гневно сверкнули от бесконечно уважительной нотки упрека в тоне его главного телохранителя. Но затем ноздри императора раздулись, он глубоко вздохнул и кивнул.

— Ты прав, — признал он. Это было не совсем извинение, но и не совсем упрек. Он повернул голову, чтобы одарить Мерлина кривой улыбкой. — Просто ненавижу видеть так много убитых и раненых, когда в конце концов это ничего не изменит.

— В конечном счете, вы, вероятно, правы в этом, — согласился Мерлин. — С другой стороны, им может повезти. Ядро в совершенно неправильном месте, искра в погребе, разбитый фонарь где-то под палубой… как любит подчеркивать граф Грей-Харбор, первое правило битвы заключается в том, что то, что может пойти не так, пойдет не так. И, как однажды заметил ему ваш отец, это справедливо для обеих сторон.

— Знаю. Но от того, что ты прав, мне не становится лучше.

— Хорошо. — Брови императора приподнялись при ответе Мерлина, и стражник с сапфировыми глазами немного печально улыбнулся ему. — Кэйлеб, прежде чем все это закончится, погибнет очень много людей. Знаю, вам будет труднее, но надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что чем дольше вам потребуется, чтобы начать принимать это как должное, тем лучшим человеком — и императором — вы будете.

По другую сторону от Кэйлеба глаза князя Нармана задумчиво сузились, когда он увидел, как император кивнул в серьезном согласии с наблюдением сейджина. Дело было не в том, что Нарман был не согласен с наблюдением Мерлина. По правде говоря, сам Нарман был вполне способен на крайнюю безжалостность, когда того требовала необходимость, но от природы он не был кровожадным. На самом деле, его безжалостность была почти реакцией на кровожадность, которую часто проявляли некоторые правители — на ум пришел Гектор из Корисанды. У него всегда была склонность сосредоточивать свою безжалостность на узко определенных целях, ключевых личностях, чье хирургическое устранение наиболее продвинуло бы его планы, и массовый хаос оскорблял его. Это было грязно. Хуже того, это было небрежно, потому что обычно указывало на то, что он не смог должным образом идентифицировать критически важного человека или людей, удаление которых было действительно необходимо. Что, помимо всего прочего, означало, что в конце концов он, вероятно, убил больше людей, чем должен был.

Это также было причиной того, что, хотя он бесконечно предпочел бы императора, который был немного более безжалостным, чем он должен был быть, императору, который не был достаточно безжалостным, он не возражал против заявления сейджина. Однако были и другие причины, и некоторые из них были довольно неожиданными. К его удивлению, Нарману действительно понравился Кэйлеб. Он был вполне порядочным молодым человеком, что было достаточно редким явлением за пределами рядов глав государств, и Нарман предпочел бы сохранить его таким как можно дольше, особенно учитывая, что Кэйлеб также собирался стать шурином дочери Нармана. Но, полностью отбросив это личное соображение, последнее, что было нужно Сейфхолду, — это чтобы молодой человек, который с сожалением был готов потопить весь флот графа Тирска, если бы его условия капитуляции были отклонены, превратился в молодого человека, который бы совсем не сожалел об этом.

И все же, как бы сильно Нарман ни одобрял заявление Мерлина, это было не то, что обычно говорят телохранители. Особенно, когда один из них был императорским телохранителем. Нарман был готов к тесным отношениям между Кэйлебом и сейджином. Такого рода связь между аристократом и его самыми верными и доверенными слугами была только ожидаемой, и Мерлин спас жизнь не только Кэйлебу, но и архиепископу Мейкелу и графу Грей-Харбору, не говоря о сверхчеловеческих, уже легендарных усилиях сейджина спасти жизнь короля Хааралда, в проливе Даркос. Чего нельзя было ожидать, так это того, что этот слуга станет почти… наставником императора. «Наставник» было не совсем подходящим словом, как хорошо знал Нарман, но оно было близко к этому. Кэйлеб прислушивался к Мерлину и ценил взгляды и мнения сейджина по огромному спектру решений. Конечно, в отличие от слишком многих правителей, Кэйлеб обладал невероятно ценной (и, к сожалению, редкой) способностью прислушиваться к своим советникам. Никто никогда не принял бы его за нерешительного человека, но сама его решительность придавала ему уверенности в том, что он должен спрашивать мнения других, чьему мнению он доверял, прежде чем принимать решение. Тем не менее, было что-то другое в том, как он прислушивался к мнению Мерлина.

Не делай этого, Нарман, — сказал себе князь. — Это твое любопытство снова приведет тебя к неприятностям, если ты не будешь осторожен. Если бы Кэйлеб хотел, чтобы ты знал, почему он так уважает советы сейджина Мерлина, без сомнения, он бы тебе уже сказал. И нет, тебе не нужно задаваться вопросом, какое отношение сейджин имеет ко всем тем замечательным источникам разведданных, которые Уэйв-Тандер очень тщательно скрывает от тебя.

Он фыркнул, тихо забавляясь направлением собственных мыслей. Затем он вскинул голову, когда оглушительный взрыв прокатился по покрытым слоем дыма водам бухты Уайт-Сэйл. Одна из плавучих батарей, все еще действовавших против чарисийских галеонов, только что исчезла в огромном огненном шаре, и пылающие осколки прочертили по небу линии дыма, когда они разлетелись дугой.

— Искра в погребе, как полагаю, ты сказал, Мерлин, — резко сказал Кэйлеб.

— Возможно, — печально согласился Мерлин. — С другой стороны, они до сих пор не придумали, как производить гранулированный порох. Даже с зарядами в мешках тенденция их пороха расслаиваться и выбрасывать облака пыли достаточно опасна при любых обстоятельствах. Учитывая, что должно быть на борту этих батарей к этому времени…

Он покачал головой, и Кэйлеб кивнул в знак согласия. Затем он оглянулся через плечо на капитана «Эмприс оф Чарис».

— Подайте сигнал, Эндрей. Прикажите адмиралу Нилзу временно прекратить огонь. Больше чем половина их батарей выведена из строя, и даже те, что все еще в действии, должны быть в плохом состоянии. Давайте дадим им шанс подумать о преимуществах капитуляции, прежде чем убьем еще кого-нибудь из них.

— Конечно, ваше величество, — сказал капитан Жирар и поклонился своему монарху. Жирар был повышен до своей нынешней должности после ранения в бою, когда служил первым лейтенантом на борту последнего флагманского корабля Кэйлеба. Он тоже слишком хорошо представлял, каково это должно быть на борту этих разбитых батарей, и по выражению его лица было очевидно, что он полностью согласен с решением Кэйлеба, когда кивал своему офицеру связи, который стоял рядом, ожидая инструкций.

— Вы слышали его величество. Подайте сигнал к прекращению.

— Есть, есть, сэр. — Лейтенант коснулся своего плеча в знак подтверждения, затем начал отдавать собственные приказы.

Когда сигнальные флажки начали подниматься по фалам, Кэйлеб обернулся к все еще поднимающемуся столбу дыма там, где взорвалась батарея, и поморщился.

— Я бы хотел, чтобы мы ошибались в изобретательности Гектора, — сказал он. — Если ему удалось придумать что-то подобное, чтобы защитить Дейрос, что он придумал для одного из своих главных портов?

— Вероятно, больше, чем мы хотели бы иметь, если бы не было крайней необходимости, — ответил Мерлин.

— По крайней мере, его проблемы с логистикой должны быть более сложными, чем наши, хотя бы из-за проблем с боеприпасами, ваше величество, — отметил капитан Жирар, и Кэйлеб хмыкнул в знак согласия.

Королевский чарисийский флот стандартизировал вооружение своих галеонов задолго до того, как он стал имперским чарисийским флотом. Такие корабли, как «Эмприс оф Чарис», имели новейшую артиллерию, которая на самом деле была немного легче, чем орудия, которые Кэйлеб брал с собой на риф Армагеддон и пролив Даркос. Перед прошлогодней кампанией у Эдуирда Хаусмина и барона Симаунта не было другого выбора, кроме как использовать существующие кракены в качестве стандартного артиллерийского орудия. Они уже были самым близким к типовому тяжелому орудию, которым мог похвастаться флот, потому что их было достаточно, чтобы дать флоту полезный начальный запас, как только Хаусмин придумал, как добавить цапфы.

Но хотя это был единственный практичный выбор, по нескольким причинам он был не тем, чего на самом деле хотел Симаунт. Самой большой проблемой было то, что «стандартный» кракен, в отличие от более крупного и длинного «великого кракена» или «королевского кракена», был задуман как сокрушительное оружие сравнительно близкого действия. Даже с новым порохом относительно короткая длина ствола уменьшила скорость и дальность ядра, что привело к соответствующему снижению точности на больших дистанциях. Кроме того, когда Хаусмин рассверлил стволы, чтобы стандартизировать их и уменьшить влияние ветра, ему пришлось использовать более тяжелые ядра, чем хотел Симаунт. Барон экспериментировал с несколькими различными массами ядер, пытаясь найти наилучший баланс между силой удара и скоростью, с которой человеческие мышцы могут заряжать оружие. Особенно устойчивой скоростью, с которой они могли заряжаться. Эти эксперименты показали, что даже незначительное уменьшение массы ядра существенно помогло бы, поэтому он и Хаусмин разработали несколько другие модели и приняли их на вооружение, как только они начали производить совсем недавно отлитое оружие.

Оружие новой модели имело более длинные ствольные трубы, но у них также были уменьшенные отверстия, поэтому они весили не больше, чем старые пушки. Это изменение не имело большого значения в том, что касалось карронад на верхней палубе, но оно дало гораздо более длинным и тяжелым орудиям главной палубы большую начальную скорость и поражающую силу, несмотря на уменьшение веса каждого ядра почти на восемь фунтов.

Конечно, у этого изменения были и свои недостатки. Наиболее заметным из них было то, что это привело, по крайней мере, к некоторым сложностям с боеприпасами, поскольку на старых галеонах все еще устанавливались их оригинальные переделанные кракены, боеприпасы которых не были взаимозаменяемы с боеприпасами орудий, установленных на борту новых судов.

Однако, по сравнению с большинством флотов, боекомплект чарисийского флота был сам по себе прост: Хаусмин и Симаунт остановились в общей сложности на четырех «стандартных» длинноствольных орудиях: «кракен новой модели» с его примерно тридцатифунтовым ядром, восемнадцатифунтовое, четырнадцатифунтовое (специально предназначенное для погонного вооружения, с особенно низким влиянием ветра для повышения точности) и десятифунтовое орудие (для той же роли на борту более легких кораблей). Их «товарищами по конюшне» для карронад были пятидесятисемифунтовые, тридцатифунтовые и восемнадцатифунтовые пушки. Это было огромным улучшением по сравнению с артиллерией «старого образца», которая включала не менее пятнадцати «стандартных» длинноствольных орудий. (Не говоря уже о том факте, что орудия номинально одинакового размера канала ствола часто не могли использовать одни и те же ядра, потому что «дюймы» разных литейных заводов отличались друг от друга вплоть до драконовского введения королем Хааралдом новых официальных стандартов измерения.)

Они стремились еще больше упростить ситуацию, постановив, что на каждом отдельном корабле должны быть установлены карронады и длинные орудия одинакового калибра, по крайней мере, для бортового вооружения. Они были готовы быть немного более гибкими в том, что касалось погонного вооружения, но тот факт, что все бортовые орудия стреляли одинаковыми снарядами, значительно облегчал жизнь как артиллеристам, так и казначею. По крайней мере, на данный момент. Лично Мерлин подозревал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем этот аккуратный «официальный список» начнет размываться. По мере развития более специализированных конструкций галеонов и появления дифференцированных фрегатов, крейсеров и линейных кораблей / линкоров соображения максимальной массы и разработанные боевые роли должны были начать диктовать возврат к смешанному вооружению.

Однако стремление корисандцев импровизировать как можно больше орудий «новой модели» поставило их в гораздо менее завидное положение, поскольку у них не было времени на разработку какой-либо стандартизированной таблицы пушечных боеприпасов. Их новые орудия, по-видимому, выпускались не более чем в одном или двух калибрах, но переоборудование с приваркой цапф позволило ввести в строй как можно больше существующих орудий. Одна из плавучих батарей, задействованных против них в обороне Дейроса, очевидно, установила по меньшей мере три, а возможно, и четыре типа орудий разного калибра, что, должно быть, создавало кошмары для человека, ответственного за подбор правильного размера и массы ядра для каждого орудия.

Что, к сожалению, — размышлял Кэйлеб, — не мешает этим пушкам быть чертовски эффективными, когда артиллеристы подбирают правильный размер ядра.

— Ваше величество, мы только что получили сигнал от генерала Чермина. — Вежливый голос Жирара прервал размышления Кэйлеба, и император повернулся к флаг-капитану.

— И что же сказал генерал? — спросил он.

— Бригадный генерал Кларик доложил по гелиографу, ваше величество. Вся его бригада высадилась на берег, и сейчас высаживается вторая волна войск бригадного генерала Хеймина. По оценкам генерала Кларика, обе бригады будут на своих назначенных позициях в течение следующих тридцати-сорока минут. Он говорит, что максимум через час.

— Хорошо! — напряженное выражение лица Кэйлеба слегка смягчилось.

Одним из новых нововведений Чариса стало внедрение гелиографа, использующего отраженный солнечный свет для передачи сообщений в том, что в другом мире в другое время назвали бы «азбукой Морзе». Другим было строительство специально спроектированных десантных кораблей. Они выпускались двух размеров: больший мог одновременно высаживать полевую артиллерию или до ста человек, в то время как меньшая (и более быстрая) версия могла высадить только сорок. Хотя обе конструкции были способны — по крайней мере, теоретически — совершать длительные независимые переходы под парусами, малая осадка и плоское днище, предназначенные для того, чтобы сделать возможной посадку на берег, также делали их далеко не идеальными океанскими судами и в лучшие времена. Сэр Дастин Оливир, по крайней мере, немного улучшил ситуацию, снабдив их убирающимися бортами, но меньшие суда (почти половина от общего числа), отправились от Чариса в качестве палубного груза, и капитаны, ответственные за их доставку на Корисанду, не были в восторге от их назначения.

На данный момент сочувствие Кэйлеба к их несчастью было, мягко говоря, ограниченным. Палубные грузовые десантные суда были выведены за день до этого, чтобы присоединиться к своим более крупным, более потрепанным погодой братьям, которые прошли трудный путь, и в то время как внимание защитников Дейроса было приковано к галеонам, систематически превращающим оборону гавани со стороны моря в обломки, Кларик и Хеймин были заняты высадкой двух своих бригад морской пехоты на берег подальше от городских укреплений. У них было всего четыре батареи полевых орудий и вообще никакой осадной артиллерии для поддержки, но четырем тысячам вооруженных винтовками морских пехотинцев не понадобилась бы большая артиллерийская поддержка.

— Кто-нибудь, попросите отца Клифирда присоединиться к нам. Думаю, пришло время отправить еще одну записку на берег. — Император обнажил зубы в натянутой улыбке. — Понимаю, что письма своего шурина не произвели на барона Дейруина особого впечатления. Честно говоря, на меня бы тоже не произвело впечатления ничего от великого герцога Зибедии. Но избиения, нанесенного его батареям, должно быть достаточно, чтобы склонить его к здравому смыслу, даже без высадки на берег Кларика и Хеймина позади него.

— Во всяком случае, это кажется вероятным, ваше величество, — согласился капитан Жирар.

— Так лучше, — сказал Кэйлеб более жестким, каким-то мрачным голосом. — Если нам придется штурмовать его город, это будет ужасно. Понимаю, что наши люди дисциплинированы лучше, чем большинство, но даже дисциплина копейщиков Сиддармарка может ослабнуть, если они понесут тяжелые потери. Особенно если их возьмут штурмом на позициях, которые, как известно всем с обеих сторон, в конце концов не смогут выстоять против нас. Кроме того, даже если наши люди будут вести себя безупречно, в Дейросе есть гражданские лица — их много, включая женщин и детей.

— Вы думали о том, чтобы указать на это барону в своей записке, ваше величество? — спросил Мерлин, и Кэйлеб рассмеялся над старательно нейтральным тоном своего телохранителя.

— На самом деле, да. Но тактично, Мерлин, тактично. Я не думал о том, чтобы справиться с этим так же, как я справился с графом Тирском, если вы деликатно намекнули на этот момент. Наблюдайте.

Пока Кэйлеб говорил, прибыл отец Клифирд с переносным письменным столом в руках. Император наблюдал, как его секретарь раскрывает стол и достает стопку листов бумаги. Свежий ветерок, дувший с палубы, зацепился за края листов стопки, сильно взъерошив их, и Кэйлеб изогнул бровь, глядя на Леймхина, когда священник схватил стопку, положил ее на стол и воткнул пару кнопок в нижние углы верхнего листа, чтобы укротить его вращение.

— Вам было бы легче, если бы мы спустились вниз, Клифирд? — спросил затем император с серьезной вежливостью… и в тщательно рассчитанный момент.

— Нет, спасибо, ваше величество. — Невозмутимое выражение лица Леймхина сделало бы честь любому опытному театральному актеру, и он вежливо покачал головой. — По странному стечению обстоятельств я, кажется, только что закончил прикреплять блокнот. Странное совпадение времени, я уверен.

— Боже мой, — скромно сказал Кэйлеб. — Это удивительно, не так ли? — Фырканье, едва слышное из-за шума ветра, гудящего в снастях «Эмприс оф Чарис», могло вырваться у Леймхина. С другой стороны, это могло быть только игрой воображения зрителей.

— В самом деле, — сказал Кэйлеб, выражение его лица стало намного серьезнее, — вы готовы, Клифирд?

— Конечно, ваше величество, — ответил Леймхин таким же серьезным тоном и обмакнул перо в чернильницу на столе.

— Убедитесь, что это правильно адресовано, — сказал ему Кэйлеб. — Используйте часть этой переписки Зибедии, чтобы убедиться, что мы правильно учли подробности. И полагаюсь на то, что вы выберете правильное вежливое приветствие.

— Да, ваше величество.

— Очень хорошо.

Император откашлялся, затем начал:

— Милорд, ваши люди сражались с отвагой и решимостью, которые заслуживают только похвалы и чести, но их положение сейчас безнадежно. Ваши оборонительные батареи уничтожены или слишком сильно повреждены, чтобы эффективно защищаться дальше, а моя пехота сейчас находится на берегу в полном составе и вскоре будет готова атаковать вашу наземную оборону. Люди, проявившие такую храбрость в бою, заслуживают лучшего, чем быть убитыми, когда их положение стало явно неустойчивым, а Дейрос — это город, а не крепость-цитадель. Уверен, что ни один из нас не желает видеть гражданских лиц — особенно женщин и детей — захваченными в бою в центре их собственного города, среди их собственных домов, церквей и магазинов. Чтобы избежать дополнительных и в конечном счете бесполезных человеческих жертв, как военных, так и гражданских, я еще раз настоятельно призываю вас сдать свои позиции. Я гарантирую гражданский порядок, безопасность вашего гражданского населения и сохранение частной собственности, насколько это позволяют требования войны, и люди, которые сражались так доблестно и стойко, как ваши люди сегодня, заслуживают и получат почетное и правильное обращение в соответствии с законами войны.

Он сделал паузу, как будто обдумывая, что добавить еще, затем пожал плечами.

— Перечитайте это, пожалуйста, Клифирд.

— Конечно, ваше величество. — Священник прочитал вслух все краткое послание, и Кэйлеб кивнул.

— Думаю, что этого должно быть достаточно. Сделайте чистовую копию для моей подписи. И давайте убедимся, что оно должным образом запечатано, а также адресовано. Нежелательно, чтобы барон подумал, будто мы сделали это в спешке, не так ли?

— Нет, ваше величество.

Леймхин поклонился императору, и на этот раз он действительно удалился в убежище дневной каюты Кэйлеба, чтобы составить официальную депешу на личной бумаге Кэйлеба, дополненную правильным и витиеватым каллиграфическим почерком.

— Вот, — сказал Кэйлеб Мерлину. — Ты видишь? Никаких грубых угроз. Просто один разумный человек посылает записку другому разумному человеку.

— Гораздо более гладко, чем ваш разговор с Тирском, ваше величество, — почтительно согласился Мерлин. — Мне особенно понравился эпизод в конце, когда вы не сказали «иначе».

— Да, я и сам подумал, что это было хорошо проделано, — сказал Кэйлеб с улыбкой.

V

Таверна «Смеющаяся невеста», город Теллесберг, королевство Чарис

Мужчина, вошедший в парадную дверь «Смеющейся невесты», был одет просто. Жаркая, влажная мартовская ночь была чернее, чем внутренность сапога, но над заливом Хауэлл гремел гром, и редкие вспышки молнии освещали гряды тяжелых облаков, неуклонно надвигавшихся на город Теллесберг. Несмотря на то, что дождя еще не было, в данных обстоятельствах тот факт, что посетитель был одет в пончо, был, безусловно, объясним, несмотря на температуру.

— Чем могу вам помочь? — спросил владелец таверны, подходя, чтобы лично поприветствовать новоприбывшего. Было поздно, и из-за угрожающей погоды «Смеющаяся невеста» была едва заполнена.

— Я ищу кое-кого, — сказал человек в пончо. — Мне сказали спросить мастера Дариуса.

— А. — Что-то, возможно, промелькнуло глубоко в глазах трактирщика. Если так, то оно исчезло так же быстро, как и появилось, как одна из скрытых облаками вспышек молнии над заливом, и он кивнул. — Он снял частную пивную на вечер. Через ту арку, — он указал, — и дальше по коридору. Последняя дверь справа.

— Спасибо, — кивнул человек в пончо и направился по указанному коридору. Он на мгновение остановился перед дверью пивной, как будто хотел сделать глубокий вдох. Затем резко стукнул один раз.

Дверь быстро открылась, и он оказался лицом к лицу с молодым человеком, одетым как умеренно преуспевающий торговец или владелец магазина. — Да? — вежливо сказал молодой человек.

— У меня сообщение для мастера Дариуса, — снова сказал человек в коридоре.

Если в глазах хозяина таверны и промелькнуло что-то, то выражение лица молодого человека на мгновение напряглось, и это было трудно спутать с чем-то другим. Но он достаточно вежливо отступил назад, приглашая собеседника в маленькую пивную, а затем закрыл за собой дверь. Присутствовало чуть меньше дюжины других мужчин, и все они повернули головы, глядя на новоприбывшего с выражением, которое варьировалось от спокойствия до явного беспокойства. В некоторых случаях, возможно, даже страха.

— А, вот и вы! — другой голос приветствовал вновь прибывшего, когда еще один мужчина — на этот раз значительно старше и гораздо лучше одетый, чем парень, который открыл ему дверь, — оторвался от негромкого напряженного разговора с одним из других, сидящих за маленькими столиками.

— Прошу прощения за свое опоздание… мастер Дариус, — сказал новоприбывший. — Было немного трудно уйти, не вызвав никаких вопросов.

— Это была не критика, — успокаивающе сказал человек по имени «мастер Дариус». — Я просто счастлив и рад видеть вас в конце концов.

Человек в пончо слегка поклонился, и мастер Дариус взмахом руки пригласил его сесть.

— Серьезно, — продолжил Дариус, когда опоздавший повиновался его невысказанному приглашению, — я начал немного беспокоиться. Агенты барона Уэйв-Тандер оказались даже более эффективными, чем я ожидал.

— Я заметил то же самое, милорд.

— Полагаю, что мы могли бы остаться с простым «мастер Дариус» даже здесь, — сказал Дариус.

— Конечно. — Человек в пончо слегка покраснел, и Дариус усмехнулся и потянулся через стол, чтобы похлопать его по плечу.

— Не беспокойтесь об этом так сильно, сын мой. Старые привычки умирают с трудом, и это не совсем то, с чем ожидал столкнуться любой из нас, не так ли?

— Да, это не так, — с чувством сказал другой мужчина, и на этот раз двое или трое других фыркнули или хихикнули в знак резкого согласия.

— К сожалению, мы сталкиваемся с этим, — продолжил Дариус, — и, учитывая, что мы все только что согласились с тем, что агенты Уэйв-Тандера, похоже, повсюду, нам всем лучше усвоить привычки успешных заговорщиков. Вот почему, хотя я понимаю, что один или двое из вас уже знают друг друга, думаю, сегодня вечером мы не будем называть никаких имен. Согласны?

Все кивнули, и он слегка улыбнулся.

— Очень хорошо, друзья мои. В таком случае, нам пора переходить к делу. Нам многое нужно обсудить — что частично, я подозреваю, станет неожиданностью для большинства из вас. И, как я и обещал, когда мы впервые собрались вместе, время для нанесения удара быстро приближается. Действительно, если сегодняшняя встреча пройдет так, как планировалось, это время почти настало.

Остальные молча оглянулись на него, на их лицах была смесь волнения, предвкушения, решимости и страха, и его улыбка стала шире и теплее.

— Да, нам действительно нужно многое обсудить и спланировать. Но сначала, не присоединитесь ли вы ко мне на минутку для молитвы?

* * *

— …уверен, вы понимаете, почему расположение рядом с конвентом имеет решающее значение для нашего успеха, — сказал мастер Дариус несколько часов спустя. — И, учитывая местоположение вашего поместья, вы определенно лучше всех остальных подходите для того, чтобы позаботиться об этих деталях. Так что, если вы готовы взять на себя ответственность — и риск, — мы оставим их организацию в ваших руках. Самое важное, что нужно помнить, — это то, что никто из нас не сможет сыграть свою роль, пока эти договоренности не будут прочно закреплены. Если возникнет какая-либо проблема или вы обнаружите, что вам требуются дополнительные средства или любая другая помощь, вы должны незамедлительно сообщить нам об этом, чтобы мы могли скорректировать наш график. Отец Тейрин будет знать, как связаться со мной в любое время, если возникнет необходимость. Может потребоваться несколько дней, чтобы какое-либо сообщение от него дошло до меня, но будьте уверены, что оно дойдет.

— Конечно, мастер Дариус, — сказал человек, к которому он обращался, и отодвинул свой стул. Он встал, поклонился Дариусу и двум другим, которые все еще оставались, затем покинул пивную.

Как только он переступил порог, внезапный, проливной порыв грозы обрушился на крышу «Смеющейся невесты». Гром внезапно прогремел почти прямо над головой, сотрясая таверну до костей, и Дариус покачал головой, когда дверь закрылась за уходящим человеком.

— Боюсь, что Лэнгхорн обеспечивает подходящий фон для сегодняшней вечерней встречи, — сказал он.

— Во многих отношениях, — мрачно согласился мужчина, который опоздал. — Я с нетерпением жду возможности пройти через это обратно во дворец.

Он мотнул головой в сторону закрытых ставнями окон пивной, и человек, назвавшийся Дариусом, усмехнулся.

— По крайней мере, это должно означать, что вы вряд ли встретите кого-то, кто мог бы поинтересоваться, где вы были, отец, — отметил он, ослабляя свои собственные правила безопасности, признавая, что все оставшиеся уже знали личности друг друга. — На самом деле, это может быть именно той причиной, по которой Бог устроил этот маленький душ.

— Если он это сделал, уверен, что ему лучше знать, милорд, — сказал священник. — С другой стороны, не каждая задача, которую посылает нам Бог, одинаково приятна.

— Нет, — сказал Дариус, его тон и выражение лица одновременно потемнели. — Нет, это не так.

— Милорд — я имею в виду, мастер Дариус… — начал один из других, его голос был тихим в шуме бури.

— Думаю, что на данный момент мы можем быть немного менее осмотрительными, Митран, — сказал епископ Милз Хэлком.

— Да, милорд. Спасибо. — Другой мужчина коротко улыбнулся, но его очевидное недовольство заметно не уменьшилось. — Я просто хотел спросить… действительно ли это задание необходимо?

— К сожалению, считаю, что ответ — да, — сказал Хэлком. — Я никогда не думал, что Бог призовет меня к этому, и не ожидаю, что это будет легко для любого из нас. Но правда в том, сыны мои, что, когда Шан-вей творит свое зло в мире смертных, иногда люди, стоящие за Свет, оказываются призванными к трудным задачам.

Человек, задавший вопрос, кивнул, но выражение его лица оставалось обеспокоенным, и Хэлком одарил его нежной, грустной улыбкой. — Когда Шарлиэн добровольно присоединилась к Кэйлебу в его нападении на Мать-Церковь, она сделала себя врагом Бога, Митран, — сказал он. — Я, конечно, никогда с ней не встречался. Все, что я когда-либо слышал о ней, похоже, указывает на то, что она всегда была хорошим правителем, глубоко заинтересованным в справедливости и благополучии своего народа. Но какой бы она ни была в прошлом, она больше ею не является. Вполне возможно, она действительно верит, что то, что они с Кэйлебом делают, — это Божья воля. Однако, если это так, то оба они ошибаются. И во многих отношениях добрый и искренний человек, ошибочно служащий целям Шан-вей, абсолютно без злого умысла, является самой смертельной угрозой из всех. Тех, кто открыто и явно служит коррупции, легко разоблачить, легко дискредитировать. Те, кто впадает в грех из-за добрых, но ошибочных намерений и ошибочного понимания, часто звучат разумно и убедительно. У них нет злых побуждений, каким бы злым ни был конечный результат их действий, и такие люди гораздо более соблазнительны, чем открытые и преднамеренные враги Бога.

— Это всегда так, но, боюсь, в случае Шарлиэн это приобретает еще большее значение. Просто посмотрите, как ее популярность здесь, в Чарисе, уже работает на поддержку Кэйлеба и других раскольнических лидеров, даже перед лицом отлучения от церкви и интердикта.

Головы вокруг стола закивали, и не одно лицо напряглось. Приказы об отлучении от церкви Кэйлеба Армака и Мейкела Стейнейра вместе с объявлением запрета на все королевство Чарис прибыли менее чем за два дня до этого. Шок, однако, был менее глубоким, чем можно было ожидать, учитывая суровость связанных с этим наказаний, и было очень мало признаков какой-либо значительной реакции против власти короны или архиепископа Церкви Чариса. Отчасти, без сомнения, это было связано с тем, что Стейнейр и Кэйлеб с самого начала предвидели вероятность такой акции и тщательно предупреждали своих сторонников о том, что она может произойти. Другим важным фактором было то, что сама Церковь в Чарисе беспечно проигнорировала эти воззвания. Несмотря на запрет, церкви были открыты и совершались таинства. Когда духовенство пренебрегало законными указами и провозглашениями Матери-Церкви, как можно обвинять мирян в том, что они последовали его примеру? Особенно, когда сами основания для отказа раскольников от власти Матери-Церкви еще больше подрывают законность этих предписаний, поскольку они яростно осуждают коррупцию викариата, который их издал?

Но был и еще один фактор, в котором Хэлком был уверен. Шарлиэн не была отлучена от церкви, очевидно, потому, что никто в Зионе не предполагал возможности ее брака с Кэйлебом, когда двумя месяцами ранее были изданы первоначальные предписания Храма. Тот факт, что ее не отлучили, в сочетании с тем, как она штурмом покорила сердце Чариса, сделал ее своего рода легитимирующим источником власти и верности, которые Церковь формально отняла у Кэйлеба.

— На данный момент, — продолжил он, — сама репутация Шарлиэн как хорошей и справедливой правительницы, тот факт, что она такая симпатичная, заставили улыбнуться коррупцию Шан-вей. Это уже достаточно плохо. Но она искренне верит в то, что делает. Кэйлеб не ввел ее в заблуждение и не обманул, и ее приверженность, по моему мнению, ничуть не уступает его собственной. Она не позволит использовать себя в качестве оружия против того, во что она искренне верит. Вот почему я считаю, что наш друг во дворце ошибается.

— Боюсь, вы правы насчет этого, — тяжело сказал священник, который сбросил пончо. — Я верю, что он искренен, хотя я также склонен думать, что его мотивы не так бескорыстны, как он говорит. На самом деле, думаю, что он не так самоотвержен, как ему кажется. И, конечно, есть все эти другие, более личные факторы, влияющие на его мышление. Но каким бы искренним он ни был, он просто не хочет сталкиваться с жесткими, неприятными фактами.

— Какими именно? — спросил человек, который спрашивал Дариуса, и священник поднял руку, отсчитывая пункты на пальцах.

— Во-первых, не думаю, что он действительно хочет признать, что она стала врагом Бога. Он отчаянно хочет верить, что она ошибается лишь на время. Что со временем она придет в себя. И, во-вторых, он не хочет признавать, насколько глубоко и искренне привязаны к ней на самом деле большинство ее подданных. Думаю, он недооценивает важность ее поддержки среди простых людей в этом вопросе, вероятно, потому, что он сам не один из них. Это более чем иронично в свете прошлых событий, но полагаю, что также возможно, что он обманывает себя в этом вопросе, потому что не хочет сталкиваться с логическими последствиями.

— Но что бы он ни думал, или почему он вообще может так думать, правда в том, что она искренне любима. На самом деле, весь его план вращается вокруг использования этой любви в наших собственных целях, и на первый взгляд это очень привлекательная концепция. Когда она не только заняла трон после смерти своего отца, но и оказалась одной из сильнейших правительниц в истории Чисхолма, она завоевала их сердца, а также их преданность. Несмотря на то, как глубоко они уважают ее, простые люди также испытывают к ней активное чувство собственности, почти как если бы она была любимой, красивой сестрой или дочерью, а не просто их монархом. Наш друг хорошо знает об этом, но что он упорно упускает из виду, так это то, что огромный процент чисхолмцев последует за ней прямо в отступничество и ересь просто из-за того, как сильно они ее любят. Каждое сообщение от Грин-Маунтина и королевы-матери только подчеркивает этот факт. Он просто не хочет этого признавать, точно так же, как он недооценивает, на мой взгляд, степень, с которой чисхолмская палата общин будет автоматически с подозрением относиться ко всему, что содержит хотя бы малейший возможный намек на какую-то аристократическую клику. Все другие схемы, которые он придумал, чтобы фактически дискредитировать ее, потерпели крах на том же камне, но он искренне верит, что эта сработает, потому что она должна дискредитировать причины ее решений, а не сами решения, и сделать это так, чтобы она не могла противостоять им напрямую. К сожалению, не думаю, что это возымеет тот эффект, который он предсказывает… и без активной поддержки Грин-Маунтина — которой, как он понимает, было бы невозможно заручиться — я еще больше сомневаюсь в его способности достаточно хорошо управлять палатой общин, чтобы в долгосрочной перспективе держать ситуацию под контролем.

— Я тоже, — сказал Хэлком, медленно и с сожалением кивая. — И если он ошибается, если он не может дискредитировать ее политику и лишить ее возможности контратаковать его действия, тогда у нас нет другого выбора, кроме как рассмотреть более… прямые действия.

— Понимаю, — сказал человек, задавший первый вопрос. — Я все еще хотел бы, чтобы был какой-то способ избежать этого.

— Как и все мы, — ответил Хэлком. — Как и все мы.

Несколько секунд он сидел молча, затем снова обратил свое внимание на священника.

— Я так понимаю, у вас есть его ответ на наше последнее встречное предложение?

— Да, есть. Он считает, что то, что вы предложили, должно быть практичным, учитывая условия как в Чарисе, так и в Чисхолме. Он согласился помочь подтолкнуть события в нужном направлении.

— И строит ли он какие-нибудь собственные планы, чтобы укрепить положение после этого? — Взгляд Хэлкома обострился, когда он задал вопрос, и другой мужчина пожал плечами.

— Он говорит, что в настоящее время нет смысла пытаться сделать это. Или, скорее, что было бы неоправданно рискованно пытаться вовлечь кого-либо еще в его планирование на данном этапе. Как он говорит, его нынешняя база поддержки не особенно сильна, и он не совсем уверен, кто из его очевидных сторонников мог бы проявить меньше энтузиазма, если бы они знали полный план. Поэтому он намерен дождаться подходящего момента, а затем «действовать на слух». Думаю, у него есть хоть какая-то надежда привлечь дополнительных сторонников, когда чисхолмская делегация в этот новый имперский парламент прибудет в Теллесберг. Даже если он потерпит неудачу в этом или решит, что пытаться все-таки слишком рискованно, тот факт, что он единственный во дворце, кто заранее знает, что что-то грядет, должен позволить ему извлечь из этого выгоду. Во всяком случае, так он говорит, и я весьма склонен согласиться с тем, что он говорит нам правду о своих планах и намерениях.

— Что, как правило, придает дополнительное доверие вашему собственному комментарию о его мотивах, не так ли? — немного печально сказал Хэлком.

— Полагаю, что так и есть. С другой стороны, не забывайте, что его возражения, его условия совершенно искренни. По крайней мере, так я их оцениваю. Есть четкие границы, за которые он не готов выходить.

Нотка предупреждения в голосе священника была явной, и Хэлком кивнул.

— Понимаю это. И если бы я считал, что его анализ последствий его собственного предложения был точным, я был бы полностью готов соблюдать эти ограничения. К сожалению, он ошибается. То, что он хочет сделать, слишком вероятно свалится на его голову, и если это произойдет, это обрушится и на нас, и на нашу задачу. На самом деле, считаю, что в конечном счете его идея, скорее всего, ухудшит ситуацию, фактически укрепив руку Шарлиэн в нужное время. Никогда не забывайте, сыновья мои, что наша новая императрица — грозная, умная и решительная женщина. Та, кто не только пользуется огромной народной поддержкой в Чисхолме, но и неуклонно завоевывает сердца и преданность всего Чариса. Вот что делает ее таким опасным оружием в руках Кэйлеба, и выбить ее из его рук будет гораздо сложнее, чем думает наш друг.

— Я… сожалею об этом, — тихо сказал священник. — Как вы сказали минуту назад, она не является и никогда не была злой женщиной, несмотря на ужасный грех, в который она впала.

— Зло соблазняет, — почти так же тихо ответил Хэлком. — Оно не может победить силой оружия, если только благочестивые люди не позволят ему это сделать, и если бы его маска не была такой красивой и такой соблазнительной, тогда в Аду не было бы никого, кроме самой Шан-вей. Но Ад не пуст, сын мой, и какими бы благими ни были намерения Шарлиэн изначально, какой бы благой она ни была, все еще искренне в них веря, сейчас она полностью на службе у Шан-вей. И поэтому, какой бы симпатичной она ни была, какой бы физической или даже духовной привлекательной она ни была, она враг Бога. И не может быть ни пощады, ни компромисса с Его врагами.

Остальные кивнули в торжественном молчании, и он снова переключил свое внимание на священника.

— Очень хорошо. Когда у вас будет возможность поговорить с ним еще раз, скажите ему, что потребуется по крайней мере некоторое время, чтобы договориться с нашей стороны. Если он, кажется, испытывает нетерпение, укажите ему, что трудности, связанные с поиском безопасного и, при необходимости, защищаемого места для нашей базы после фактического удара, далеки от тривиальных. Скажите ему, что мы завершим наши приготовления как можно быстрее, и сообщите ему, когда все будет готово. И было бы неплохо предложить ему начать думать о том, как привлечь внимание императрицы к святой Агте.

— При всем моем уважении, хотим ли мы, чтобы он сделал это до того, как наши приготовления будут завершены? — спросил священник.

— Думаю, что будет лучше заложить основу как можно раньше, — ответил Хэлком. — Учитывая, насколько сложной и напряженной должна быть ее жизнь в данный момент, сколько бы советников Кэйлеба ни были доступны, чтобы помочь ей, маловероятно, что она сможет выделить время в своем расписании для посещения конвента, прежде чем мы сможем подготовиться. Даже если наш друг окажется более неуклюжим, чем я ожидал, упоминая при ней святую Агту, она не сможет сорваться с места в любой момент.

Священник кивнул, и Хэлком глубоко вздохнул, отодвинул стул и встал.

— В таком случае, сыновья мои, — сказал он, поднимая руку и подписывая скипетр, — теперь, с Божьего благословения и на попечении Лэнгхорна. Помните о преданности и любви к Богу и архангелам, и пусть сила, которую приносит вам любовь, укрепляет и направляет ваши руки, сердца и умы, когда мы отдаем себя служению Богу и Матери-Церкви против всех врагов Света.

.VI

Храм, город Зион, земли Храма

— Что ж, это должно быть интересное шоу собак и драконов, — тихо пробормотал чей-то голос, и викарий Сэмил Уилсин поднял глаза, когда его брат устроился в кресле рядом с ним.

— Возможно, это не самая тактичная — или безопасная — вещь, которую можно сказать, — ответил Сэмил еще тише.

— Может быть, и нет, но это не делает ее неточной, — прорычал Хоуэрд Уилсин.

— Не делает, — согласился Сэмил.

— Ну, что ж, — пожал плечами Хоуэрд, а Сэмил поморщился.

На самом деле вокруг двух братьев Уилсин был достаточно широкий ров из пустых кресел, так что вероятность того, что кто-нибудь подслушает их приватный разговор, практически не существовала. С другой стороны, Сэмил не продержался бы так долго, подвергаясь ненужному риску. Тем не менее, он понимал глубоко смешанные чувства своего младшего брата, когда они вместе, возможно, с сорока или пятьюдесятью другими викариями и старшими архиепископами ждали созыва трибунала.

Сколько лет мы собираем доказательства коррупции — особенно по управлению инквизиции? — спросил себя Сэмил. — У нас, должно быть, их уже достаточно, чтобы заполнить дюжину сундуков! Больших сундуков. Тем не менее, несмотря на все эти годы, все эти усилия, мы до сих пор не добились серьезного обвинения в отношении кого-либо. А теперь это.

Бывали времена, когда Сэмил испытывал сильное искушение отказаться от своих донкихотских розысков. Шансы на успех, даже если он каким-то образом, когда-нибудь, окажется в кабинете, который Клинтан и его приспешники так основательно развратили, были невелики. Он знал это. Он всегда это знал. И даже если бы он каким-то образом достиг этой цели, это означало бы только то, что он столкнулся бы буквально с поколениями укоренившегося сопротивления и своекорыстия. И все же он был тем, кем он был, и бесконечная (и в целом неблагодарная) задача реформирования Церкви и очищения ее от многочисленных злоупотреблений стала наследием Уилсина.

И это также чертовски рискованное «наследие»! — он мрачно задумался.

На самом деле на протяжении многих лет он предпочитал выдвигать обвинения по меньшей мере против дюжины своих коллег-шулеритов, когда мог представить необходимые доказательства, не раскрывая более широкую, тайную и гораздо более рискованную деятельность Круга. По крайней мере, дважды у него были абсолютно убедительные доказательства того, что инквизиторы, о которых идет речь, использовали свой офис (и все связанные с этим ужасные угрозы), чтобы вымогать деньги у совершенно невинных мужчин и женщин. И однажды у него были почти абсолютно неопровержимые доказательства убийства. И все же самым суровым наказанием, которого ему когда-либо удавалось добиться, было не более чем годичное отстранение от ордена Шулера… и это было для одного из вымогателей, а не для убийцы.

Его тошнило от того, что его собственный орден, которому поручено сохранять святость собственной души Церкви, был еще более коррумпированным, чем другие ордена, которыми он должен был руководить и направлять, но не было смысла притворяться, что это не так. И хуже всего было то, что многие из этих коррумпированных инквизиторов даже не осознавали, что они коррумпированы. Они были частью системы, намного большей, чем они сами, и выполняли свои обязанности именно так, как их учили выполнять Жэспар Клинтан и его непосредственные предшественники. Мысль о том, что они искренне верили, что служат Божьей воле, пугала, но он уже давно пришел к выводу, что для многих из них это тоже было правдой.

Иногда я задаюсь вопросом, действительно ли даже Клинтан осознает, насколько он коррумпирован. На самом деле, сомневаюсь, что он это делает. Он вообще не видит в этом коррупции, и это, наверное, самое отвратительное в нем. Думаю, что он искренне не видит расхождения между тем, чего он хочет, и волей Божьей. Это совершенно одно и то же, и именно поэтому он имеет право делать что угодно — вообще что угодно — для достижения своих собственных целей. Все, что поддерживает и укрепляет авторитет Церкви (и его), хорошо и благочестиво; все, что угрожает авторитету Церкви (и его), является делом рук самой Шан-вей. И никого больше, кроме Круга, это ни черта не волнует, пока это продолжает работать на них, продолжает выжимать для них деньги, власть и привилегии.

Правда заключалась в том, что, хотя Сэмил никому не говорил, даже своим братьям по Кругу, на самом деле он был согласен с Мейкелом Стейнейром и Церковью Чариса. Церковь Ожидания Господнего была безнадежно коррумпирована, попав в ловушку таких людей, как Клинтан и остальные члены храмовой четверки. Даже если бы он мог каким-то образом свергнуть Клинтана и Тринейра, не было смысла обманывать себя, полагая, что не было по крайней мере десятка других викариев, готовых занять место храмовой четверки и вести «дела как обычно». Просто так обстояли дела.

Но и среди викариата действительно есть хорошие и благочестивые люди, — упрямо твердил он себе. — Ты же знаешь, что они есть. Это единственная причина, по которой ты сам не сдался и не сбежал куда-нибудь вроде Чариса.

Возможно, это и так, но цепляться за эту веру становилось все труднее. И была пугающей атмосфера отчаяния, ощущение людей, готовых ухватиться за любой путь спасения, которая пронизывала Церковь на ее самом высоком уровне с тех пор, как чарисийцы призвали к неповиновению храмовой четверке. То, что раньше было просто опасным, стало чем-то гораздо худшим, и после ужасной судьбы, уготованной Эрейку Диннису, Сэмил Уилсин не питал иллюзий на этот счет. Напуганные люди яростно нападали на любого, кто, казалось, угрожал их собственной безопасности, их собственному положению, и Жэспар Клинтан был более чем готов использовать этот страх в своих собственных целях.

Возможно, пришло время, — подумал он. — Если Ключ был дан не для подобного момента, тогда почему он был дан? Неужели внутренняя угроза Церкви так же смертельна, как и внешняя?

Но это было не одно и то же, и он знал это так же хорошо, как и Хоуэрд. Возможно, время приближалось, но пока этого не произошло…

Размышления Сэмила Уилсина внезапно прервались, когда в большой зал вошли члены трибунала и расселись за огромным столом для совещаний. Их было восемь, но в действительности имел значение только один, и лицо Уилсина напряглось, когда Уиллим Рейно, архиепископ Чьен-ву и адъютант ордена Шулера, наклонился вперед и легонько постучал в маленький колокольчик, висевший на подставке перед ним.

Сладкие серебристые ноты поплыли по залу, и тихое жужжание посторонних разговоров резко оборвалось.

— Этот трибунал начинает заседание, — объявил Рейно. — Давайте помолимся.

Головы по всему залу склонились, и Рейно повысил голос.

— О Боже, Творец всех людей, творец всего сущего, проектировщик и архитектор всего, что было, есть сейчас или когда-либо будет, мы приходим к Тебе в благоговении и трепете. Мы умоляем Тебя направлять нас в этой нашей торжественной задаче — поддерживать святость, чистоту и истину Твоего слова и Твоей Церкви, переданные нам архангелом Лэнгхорном в самый день Творения. Мы благодарим и благословляем Тебя за то, что Ты дал нам это священное наставление и направил нас в его сохранении и обучении, и с тяжелым сердцем мы приносим Тебе результаты обсуждений и решений, к которым Твое управление инквизиции было призвано недавними событиями. Будь с нами, мы умоляем Тебя, когда мы сражаемся с силами Тьмы во имя Твоего пресвятого имени. Во имя Лэнгхорна мы молимся, аминь.

В ответ раздался хор ответных «аминь», но Сэмила Уилсина среди них не было. Как и его брата.

Рейно поднял голову, подождал, пока его слушатели снова устроятся поудобнее, затем откашлялся.

— Уверен, что все в этом зале полностью осведомлены о событиях, которые привели к созданию этого трибунала, — сказал он. — Поскольку это так, кажется, нет особого смысла обобщать их еще раз.

Одна или две головы в зале кивнули, и Рейно оглянулся через плечо на одного из помощников, собравшихся у покрытой гобеленами стены позади членов трибунала. Помощник, удивительно молодо выглядящий верховный священник ордена Шулера, быстро вручил ему толстую папку, и Рейно положил ее перед ним на стол для совещаний. Он открыл ее и несколько секунд листал первые несколько листов бумаги. Затем он снова посмотрел на ожидающих священнослужителей.

— Этот трибунал был создан для рассмотрения обстоятельств смерти шестнадцати посвященных священников ордена Шулера, — сказал он. — Нет никаких сомнений в причинах этих смертей или в том, кто был ответственен за них, но некоторые обвинения, выдвинутые против священников, о которых идет речь, были настолько серьезными, настолько тревожными, что великий инквизитор, с решительного согласия великого викария, счел необходимым провести официальное расследование и следствие. Данный трибунал теперь завершил это расследование и следствие к удовлетворению своих членов и готов объявить о своих выводах.

Вряд ли это было неожиданностью, но, несмотря на это, по залу пробежал ажиотаж, подобный сильному ветерку, шелестящему по полю созревшей пшеницы. — Согласно утверждениям, опубликованным так называемой «Церковью Чариса», — продолжил Рейно, — шестнадцать священников, погибших в Фирейде, были виновны в подстрекательстве к убийству женщин и детей в том же городе в августе прошлого года, когда король Жэймс, повинуясь указаниям Матери-Церкви, приказал захватить чарисийские суда, находившиеся тогда в Фирейде. В подтверждение этих утверждений так называемая «Церковь Чариса» опубликовала то, что якобы является отчетами, написанными теми самыми священниками, в которых они открыто признали свое соучастие в этих «убийствах».

— Этот трибунал рассмотрел эти отчеты, включая документальные доказательства, присланные нам королем Жэймсом из Делфирака. Эти доказательства состояли в основном из того, что, по утверждению чарисийцев, было официальными копиями этих отчетов, захваченных во время их жестокого нападения на жителей Фирейда.

— Излишне говорить, что первоначальная реакция любого разумного человека должна заключаться в том, чтобы отвергнуть обвинения и наветы со стороны тех, кто богохульно объявил о своем собственном неповиновении собственной Церкви Бога. Когда эти утверждения и обвинения исходят также от людей, которые сами совсем недавно стали причиной гибели стольких невинных гражданских лиц, включая женщин и детей, и сожгли дотла целый город, причины сомневаться в… достоверности их показаний удваиваются. Этот трибунал уверен, что никто не удивится, узнав, что первоначальной реакцией великого инквизитора и канцлера совета викариев было не обращать внимания на эти обвинения.

Рейно сделал паузу, и его челюсть заметно сжалась от очевидного несчастья и боли. Челюсть Сэмила Уилсина тоже сжалась, хотя и по несколько иным причинам, когда он отметил драматургию адъютанта своего ордена.

— Несмотря на то, что такова была первоначальная реакция великого инквизитора, — продолжил Рейно через мгновение, — он не забывал о своей ответственности как главы управления инквизиции. Даже самые невероятные обвинения должны быть проверены, когда они затрагивают целостность Матери-Церкви и, особенно, инквизиторов, которым поручено защищать эту целостность, и поэтому, несмотря на его собственный глубокий скептицизм, он приказал созвать этот трибунал и рассмотреть возможность того, что может быть какое-то основание для нелепых обвинений «Церкви Чариса».

— Теперь мы завершили наше расследование, и мы должны с сожалением, с самым глубоким раскаянием и тревогой объявить, что, по нашему убеждению, священники, погибшие в Фирейде, действительно были виновны в действиях, выдвинутых против них так называемой «Церковью Чариса».

Оба Уилсина уже знали, что Рейно намеревался объявить. Судя по внезапной волне шепота, прошелестевшей по залу, по крайней мере, некоторые из присутствующих этого не сделали.

Рейно снова сделал паузу, на его лице было выражение горького сожаления, пока в зале снова не воцарилась тишина.

— Братья в Боге, — сказал он тогда, — увы, это правда, что даже Божьи священники могут ошибаться. Даже лучший из людей не равен архангелам, и Писание достаточно свидетельствует о том, что даже сами архангелы могли впасть в ошибку В этом случае, кажется, очень мало сомнений в том, что инквизиторы Фирейда сделали именно это. Они действительно взяли на себя руководство отрядами делфиракских войск, которым было поручено захватить чарисийские торговые суда в Фирейде. И когда начались боевые действия, они действительно приказали этим войскам убить чарисийцев, которые сопротивлялись попытке конфискации их судов, и в результате этих приказов то, что было задумано как мирный захват, действительно превратилось в массовое убийство невинных людей.

— Этот трибунал считает, что отчеты, переданные нам королем Жэймсом, действительно были написаны священниками, погибшими в Фирейде. Мы, конечно, не можем знать, являются ли эти копии файлов полными, или могут ли быть какие-то смягчающие или оправдывающие доказательства, которые также содержались в файлах инквизиции и которые не были переданы королю Жэймсу чарисийцами. Несмотря на это, трибунал не считает, что какое-либо количество смягчающих или оправдательных доказательств может оправдать действия инквизиторов Фирейда.

— Ни один слуга Матери-Церкви не может получить никакого удовольствия от вынесения такого вердикта, но у этого трибунала нет выбора. Торжественный долг трибунала — провозглашать правду, какой бы болезненной она ни была, как бы сильно мы ни хотели избежать этой обязанности или чтобы правда была иной, чем она есть на самом деле. Трибунал считает, что отец Стивин Грейвир и его коллеги-инквизиторы совершили эти… эксцессы — нет, эти преступления — не из-за какой-либо личной вражды или какой-либо надежды на личную выгоду. Трибунал считает, что их противоправные действия были вызваны их собственной глубокой и искренней озабоченностью серьезностью и опасностью раскола, навязанного Матери-Церкви еретическим руководством так называемой «Церкви Чариса». В своем рвении подчиниться указаниям великого инквизитора они позволили себе поддаться темной стороне их собственной подверженной ошибкам, смертной природы. Люди, которых Шан-вей не может совратить в грех в своих собственных интересах, иногда могут быть втянуты в грех даже во имя своих самых святых убеждений, и, по мнению этого трибунала, именно это и произошло в данном случае.

Он снова сделал паузу, затем заметно расправил плечи и глубоко вздохнул.

— Также этот трибунал пришел к выводу, что, по крайней мере, часть ответственности за эти действия лежит не на священниках, которые фактически их совершили, а на инструкциях, которые были даны этим священникам. То, как были сформулированы эти директивы, строгое предписание любой ценой овладеть чарисийскими галеонами в Фирейде, которое содержалось в этих инструкциях, поддавалось неправильному толкованию, которое отец Стивин и его товарищи придали им. Нет никаких сомнений в том, что отец Стивин и другие инквизиторы в Фирейде грубо превысили намерение и букву этих инструкций, однако у этого трибунала нет другого выбора, кроме как отметить, что собственные указания великого инквизитора отцу Стивину сыграли немалую роль в последующих противоправных действиях отца Стивина. Соответственно, мы должны возложить, по крайней мере, часть вины за то, что так называемая «Церковь Чариса» назвала «резней в Фирейде», на самого великого инквизитора.

Если при объявлении о виновности священников и пронесся шепот ужаса, то это было ничто по сравнению с реакцией, вызванной последней фразой Рейно. Послышались вздохи, удивленное шипение, даже одно или два негромких проклятия. Рейно позволил им почти замереть, затем снова прочистил горло. Звук был не особенно громким, но он мгновенно вызвал тишину, и он продолжил.

— Выводы трибунала относительно действий отца Стивина и его коллег-инквизиторов, а также относительно того, в какой степени инструкции великого инквизитора могли повлиять на них, будут официально переданы как в офис великого инквизитора, так и, по его собственному конкретному указанию, также непосредственно канцлеру и великому викарию.

— Однако, в дополнение к установлению фактов об этих действиях, этому трибуналу также было поручено расследование смертей инквизиторов, о которых идет речь. Чарисийский адмирал, уничтоживший Фирейд, подтвердил своими собственными словами, что он лично отдал приказ о казнях и, более того, что он сделал это по прямому указанию отлученных от церкви Кэйлеба и Шарлиэн из Чариса. Трибунал не намерен в настоящее время выносить какие-либо официальные заключения по поводу разрушений, гибели и страданий гражданского населения, которым подверглись ни в чем не повинные граждане Фирейда в результате действий того же адмирала. Эти вопросы выходят за рамки устава этого трибунала, и, насколько понимает трибунал, король Жэймс проводит свое собственное расследование и поделится своими выводами с Матерью-Церковью, когда оно будет завершено.

— Тем не менее, этому трибуналу поручено расследовать и сообщать о фактических обстоятельствах смерти инквизиторов Фирейда. И неизбежным выводом трибунала является то, что, несмотря на вину инквизиторов, о которых идет речь, их «казни» на самом деле представляют собой акты хладнокровного и самого нечестивого убийства. Само Священное Писание, как в Книге Лэнгхорна, так и в Книге Шулера, навсегда устанавливает, что Мать-Церковь, и в частности управление инквизиции, несет ответственность за оценку действий Божьих священников, за определение вины или невиновности, когда эти священники обвиняются в преступлениях, и за исполнение смертных приговоров суда над ними, если они будут признаны виновными. Эта торжественная ответственность и долг возложены исключительно на Мать-Церковь и управление инквизиции. Любой человек, который проливает кровь рукоположенного священника по своей собственной воле или по воле любого смертного существа, виновен перед Шулером, Лэнгхорном и Самим Богом в убийстве. Не просто в убийстве, а в богохульстве. Это акт неповиновения не смертному, подверженному ошибкам человечеству, а Богу и Его святым архангелам. Не может быть никаких сомнений, никаких сомнений в кровавой вине, которую так называемая «Церковь Чариса» должна нести в глазах Матери-Церкви, всех благочестивых людей и Самого Бога.

Его голос был резким, как кованое железо, и он обвел зал холодным, жестким взглядом.

— Возможно, что Шан-вей соблазнила отца Стивина и его товарищей на грех, апеллируя к их решимости исполнять волю Бога так, как они ее понимали, на основе инструкций великого инквизитора. Без сомнения, их бессмертные души заплатят высокую цену из-за их печальной неудачи, и ни один священник Матери-Церкви не может оправдать их действия. Не тогда, когда эти действия привели не просто к гибели самопровозглашенных еретиков, но и к гибели детей, у которых не было выбора, не было права голоса в действиях своих родителей. Кровь таких невинных жертв должна запятнать даже самые набожные души.

— Но даже если все это правда, люди, убившие тех священников, были виновны в еще более темном и отвратительном преступлении. Они повесили отца Стивина и его товарищей — повесили рукоположенных священников Бога — в раскаленной добела ярости мести. В порыве собственной богохульной жажды крови они переступили границы, установленные Самим Богом для смертных людей. Таким действиям не может быть прощения, и обязательно должен наступить день, когда они ответят и перед Матерью-Церковью, и перед инквизицией, и перед Богом за свои непростительные грехи.

.VII

Плантация хлопчатого шелка, баронство Дейруин, Лига Корисанды

— Итак, они наконец-то двинулись, — пробормотал сэр Корин Гарвей. Он стоял на тенистой веранде дома выращивавшего хлопчатый шелк плантатора, который его сотрудники реквизировали для его штаб-квартиры. Дом — очевидно, принадлежавший богатому человеку — был прекрасно обставлен, хотя и маловат для штаба целой армии. С другой стороны, в глубине души он размышлял, что его «армия» была слишком мала для ее описания этим конкретным существительным в одном из великих материковых государств, таких как Харчонг или Сиддармарк.

И, по крайней мере, армия Кэйлеба, кажется, еще меньше, чем моя. Во всяком случае, это уже кое-что.

— Насколько достоверны эти сообщения, Эйлик? — спросил он более громким голосом, глядя на красивого, великолепно одетого мужчину, стоящего рядом с ним.

Гарвей знал сэра Эйлика Артира, графа Уиндшера, с детства. Они были хорошими друзьями много лет, и не было никого, кого Гарвей предпочел бы иметь на своей стороне в бою. К сожалению, несмотря на всю свою драчливость и бесспорную храбрость, Уиндшер был не самым блестящим человеком, которого когда-либо встречал Гарвей. Он серьезно относился к своим обязанностям, у него был, казалось бы, безграничный запас физической энергии, и он был самым превосходным наездником, которого когда-либо видел Гарвей. Дайте ему врага в открытом поле, саблю в руке и отряд кавалерии за спиной, и он будет непобедим. Однако он был немного неуверен в том, что касалось разведывательных и маскировочных аспектов профессии кавалериста, и его естественным предпочтением, когда он оказывался у вражеской позиции, было атаковать первым и выяснить, каковы были шансы для его отчета после боя. С другой стороны, он получил достаточно сильных ударов, чтобы осознавать свои собственные слабости.

— Думаю, что они очень надежны, — сказал он сейчас. — Мой передовой полк держит их под наблюдением с тех пор, как они покинули Дейрос. Мы не смогли поддерживать разведывательные группы, действующие вдоль их флангов с тех пор, как они направились в лес, но мы все еще медленно продвигаемся к контакту с их авангардом. Судя по маршруту, которого они до сих пор придерживались, они определенно направляются к перевалу Тэлбор. И ты был прав, у них, похоже, не так уж много собственной кавалерии. — Уиндшер фыркнул. — Если бы дело дошло до прямой драки между моими и их солдатами, мы бы закончили еще до обеда.

— Но этого не случится, не так ли, Эйлик? — спросил Гарвей, и Уиндшер мрачно покачал головой.

— Вероятно, нет. Хотя, — граф заметно оживился, — если вам с Чарлзом удастся прорвать их строй, мы с моими парнями будем рады прикончить их для вас.

Гарвей улыбнулся, но улыбка сменилась хмурым взглядом, когда он обдумал одно из донесений, отправленных ему кавалерийскими заслонами Уиндшера.

— Что вы об этом думаете, Чарлз? — спросил он мужчину, откинувшегося на спинку стула по другую сторону импровизированного стола с картами. Гарвей постучал указательным пальцем по оскорбительной депеше, и другой мужчина пожал плечами.

— Полагаю, почти то же самое, что и вы, — сказал сэр Чарлз Дойл.

Он был на несколько лет старше Гарвея или Уиндшера, и своим нынешним положением обязан тому факту, что был одним из фаворитов князя Гектора. С другой стороны, он стал одним из фаворитов князя из-за своей склонности к выполнению сложных задач. Высокий, поджарый, темноволосый Дойл больше отличался ленью, чем физической выносливостью, но у него была вся та интеллектуальная острота, которой, казалось, часто не хватало Уиндшеру. Его роль старшего артиллерийского офицера Гарвея хорошо подходила ему, и вдвоем они с Уиндшером обычно составляли удивительно эффективную аудиторию для стратегических упражнений Гарвея.

Однако, к сожалению, он также любил время от времени отпускать загадочные комментарии, и Гарвей сделал грубый жест в его сторону.

— Может быть, вы хотели бы быть немного более конкретным? — предложил он.

— Это именно то, что ваш отец обсуждал с нами, — сказал Дойл, пожимая плечами. — Мы выбрали короткоствольные пушки; судя по тому, что сообщают нам разведчики Эйлика, чарисийцы выбрали более длинные стволы. Не похоже, что их полевые орудия построены точно по тому же образцу, что и морские орудия; длина ствола слишком мала для этого, если предположить, что оценки разведчиков точны. Но они длиннее наших, а это значит, что они точно выиграют у нас по дальности. Однако, сможет ли это преимущество в дальности компенсировать то, насколько легче будут их ядра, — это больше, чем я мог бы сказать на данный момент. К сожалению, просто нет способа узнать это до того, как мы начнем стрелять друг в друга.

— Вы правы, именно об этом я и думал, — признал Гарвей.

— Корин, я знаю, что всегда предпочитаю идти прямо вперед и плевать на последствия, — сказал Уиндшер. — И знаю, что не раз мне удавалось попасть по самую задницу к ящеру-резаку, делая именно это. Но я должен сказать, что они подходят к нам на наших условиях. Думаю, мы должны ударить по ним, и ударить сильно.

Гарвей кивнул. Осознание Уиндшером своих собственных слабостей, а также своих сильных сторон было одной из его лучших черт. И он был прав — его склонность бросаться напролом не раз приводила его на грань катастрофы. И не только на полях сражений, и губы Гарвея попытались изогнуться в улыбке, несмотря на серьезность текущего момента, когда он вспомнил некоторые другие злоключения лихого графа. Распутная привлекательная внешность Уиндшера, добавленная к его… импульсивности и вкусу к дамам, привела по крайней мере к одной дуэли (к счастью, без смертельных исходов с обеих сторон) и, как правило, держала его в постоянном напряжении столько, сколько кто-либо мог вспомнить. Действительно, в их совместной юности были случаи, когда он тоже чуть не втянул Гарвея в любовную катастрофу.

Но на этот раз Эйлик был прав, — подумал Гарвей. — Вся причина, по которой он продвинулся так далеко от Дарк-Хиллз, заключалась в том, чтобы как можно быстрее и энергичнее атаковать чарисийских захватчиков и, если возможно, отбросить их обратно в море.

Конечно, еще одна причина для нападения на них — выяснить, насколько сильно мы недооценили те новые возможности, которые они разработали для своих морских пехотинцев, а также для своего флота, — размышлял он.

Он снова посмотрел на карту. Он выдвинулся вперед, имея не более трети своих сил, и опять задался вопросом, мудро ли он сделал, поступив так. Проблема заключалась в том, что дороги через Дарк-Хиллз были не очень хорошими. Это было особенно верно в отношении небольших боковых дорог, и хотя сама главная дорога была не так уж плоха, существовало четкое ограничение на количество войск, которые можно было быстро перемещать по ней, не используя эти фланговые дороги. Хуже того, это узкое скопление дорог было его единственной по-настоящему надежной линией снабжения, особенно теперь, когда Дейрос был прочно в руках чарисийцев. Вероятно, он мог бы направить вперед больший процент своих сил, но только за счет чрезвычайных затруднений в обеспечении их питанием и снабжением боеприпасами и оружием после их развертывания.

Не говоря уже о том, насколько некрасиво все могло бы обернуться, если бы такое количество людей внезапно обнаружило, что пытается отступить одновременно. Он мысленно содрогнулся, представив себе сцены хаоса, скопления людей и паники, которые были слишком вероятны при таких обстоятельствах.

Но означает ли беспокойство о том, что произойдет, если мне придется отступить, что я иду в бой уже наполовину побежденным в своем собственном сознании? Является ли размышление об этом благоразумием или трусостью?

Было удивительно, сколько способов человек может найти, чтобы передумывать и сомневаться в себе. И какими бы ни были ограничения на дорогах в его собственном тылу, дорога, по которой в настоящее время продвигались чарисийцы, во многих отношениях была еще хуже. Так что, если бы удалось вынудить их отступить…

— Думаю, ты прав, Эйлик, — услышал он свой голос. — И если они будут достаточно любезны, чтобы продолжать идти нам навстречу, особенно без адекватного кавалерийского прикрытия, тогда, думаю, мы должны планировать встретить их прямо здесь.

Он постучал по символу на карте, затем наклонился ближе, чтобы вглядеться в название. — Харил-Кроссинг, — прочитал он вслух.

— А? — Дойл поднялся со стула и наклонился вперед, изучая карту.

Город, который выбрал Гарвей, был не очень большим. Его общее население, включая отдаленные фермерские семьи, вероятно, не превышало четырех тысяч, и многие из них срочно нашли причины быть в другом месте, как только армии начали двигаться в их направлении. Он располагался прямо на вытекавшей из горного ущелья реке Тэлбор, там, где главная дорога пересекала реку по каменному мосту. Артиллерист несколько секунд задумчиво рассматривал местность к востоку от реки, затем кивнул.

— Мне это кажется разумным, — согласился он. — Однако это может стать небольшой проблемой, если все пойдет не так гладко.

Он указал на единственный каменный мост.

— Здесь, на юге, у монастыря Харил, есть что-то похожее на довольно большой деревянный мост, — возразил Гарвей, указывая пальцем на другой символ на карте, на этот раз представляющий солидный монастырь. Он лежал к югу от Харил-Кроссинг и на западном берегу реки, где начинались предгорья Дарк-Хиллз. — Во всяком случае, если верить карте, к северу от монастыря также есть броды.

— Дай мне посмотреть, — попросил Уиндшер. Он склонился над картой, поджав губы, затем снова посмотрел на Гарвея.

— У меня где-то есть отчет об этом деревянном мосте, — сказал он. — Он не в очень хорошем состоянии, если я правильно помню. Вероятно, мы могли бы переправить через него пехоту, но только сумасшедший попытается переправить через него кавалерию или артиллерию. С другой стороны, я думаю, что мои разведчики также указали, что там, где на вашей карте указаны броды, река довольно мелкая. Знаю, что мы могли бы переправить кавалерию даже без моста, хотя я бы не хотел давать никаких обещаний насчет пехоты, не проверив дважды. И мы определенно не хотим, чтобы какая-либо артиллерия Чарлза пересекала эту штуку.

— Знает ли кто-нибудь из ополченцев сэра Фарака достаточно хорошо эту местность, чтобы предоставить нам дополнительную информацию? — спросил Дойл.

— Я могу проверить, — ответил Уиндшер. — Я бы ни капельки не удивился, если бы они это сделали. До сих пор они были удивительно полезны.

Голос графа звучал почти ошеломленно, как будто он все еще находил странным, что люди барона Дейруина оказались такими полезными. Гарвей задавался вопросом, не было ли это отчасти из-за того, насколько… непохожими на солдат были ополченцы барона. Очевидно, они были гражданскими лицами, которые намеревались вернуться к мирной жизни как можно скорее, и им было все равно, кто об этом знает. По крайней мере, столь же очевидно, что некоторые из них, как и жители Харил-Кроссинг, предпочли бы оказаться где-нибудь в другом месте. В любом другом месте, если уж на то пошло. Но они, по-видимому, испытывали такую степень лояльности к своему барону, которую редко можно было увидеть, и их помощь не только в качестве проводников, но и в качестве посредников между армией и местными фермерами была неоценима. Ни один фермер никогда по-настоящему не хотел видеть армию — любую армию — марширующей по его земле, и недовольные местные жители могли создать всевозможные проблемы, если бы захотели этого. До сих пор, по крайней мере, способность людей Дейруина выглядеть дружелюбно по отношению к армии Гарвея предотвращала подобные вещи. Останется ли она эффективной после того, как обе стороны вступят в схватку и боевые действия начнут превращать плодородные поля в пустоши, — это, конечно, совершенно другой вопрос.

И ответ на который почти наверняка будет «нет», — кисло подумал Гарвей.

— Уверен, что у них будет какая-то полезная дополнительная информация, — сказал он вслух. — Пожалуйста, уточните у них.

Уиндшер кивнул, и Гарвей снова обратил свое внимание на карту.

— Понимаю твою точку зрения насчет моста, Чарлз, — задумчиво сказал он, скрестив руки на груди и еще раз осматривая местность. — А сражаться с рекой в тылу обычно считается плохой идеей, даже если вам не нужно беспокоиться о том, чтобы перебросить артиллерию через единственный мост. Тем не менее, если мы займем позицию на этой стороне реки, то тот, кто там командует, остановится на другой стороне и пошлет обратно за подкреплением. А это значит, что нам придется с боем пробиваться через реку, чтобы добраться до него.

— Это также означает, что ему пришлось бы пробиваться через реку, чтобы добраться до нас, — отметил Дойл. — И чем дольше он останется здесь, тем больше войск придется перебрасывать к нам твоему отцу и князю Гектору.

— Если только Кэйлеб не решит просто сидеть здесь с частью своей армии и демонстрировать, насколько он полон решимости напасть на нас, пока он на самом деле загружает все остальные его войска обратно на борт своих транспортов, чтобы нанести удар непосредственно по Мэнчиру, — ответил Гарвей. — А что касается доставки к нам большего количества войск, как мы собираемся кормить и снабжать их всех через перевал Тэлбор? Это более двадцати пяти миль узкой дороги и узких мест, особенно когда вы приближаетесь к восточной оконечности. Мы могли бы прокормить всю нашу армию через западную половину, но сомневаюсь, что мы смогли бы прокормить более тридцати тысяч человек по эту сторону гор. Во всяком случае, если им придется очень долго сидеть на одном месте. У нас довольно быстро закончилось бы продовольствие, и почему-то я не думаю, что даже барон Дейруин смог бы сохранить дружелюбие местных фермеров, когда мы съели бы весь их скот, вытоптали весь их урожай и опустошили все их амбары.

— И соблазнили всех их дочерей, — добавил Уиндшер с усмешкой. — Кроме того, мы должны делать это по-моему — ну, знаешь, врываться сразу и громить всех подряд, вместо того, чтобы пытаться пофантазировать.

— И удар по ним на их стороне реки, по крайней мере, даст нам шанс поймать их авангард и покончить с ним в изоляции, — согласился Гарвей, кивнув. — Если разведчики Эйлика правы, у них не может быть больше пары тысяч человек — максимум пять тысяч. Мы привели с собой более двадцати тысяч.

— И сколько из них все еще находится к западу от реки в данный момент? — возразил Дойл.

— Если все находятся там, где им положено быть — а вы не хуже меня знаете, насколько вероятно, что ни один из наших приказов о передвижении не сбился с пути, для разнообразия — у нас примерно четырнадцать тысяч, включая семь батарей ваших полевых орудий, либо уже к востоку от реки, либо достаточно близко, чтобы быть там к ночи. Этого должно хватить, чтобы позаботиться о пяти тысячах чарисийцев, тем более что у них, похоже, всего три или четыре батареи.

— Если они не ускорятся, большая часть их колонны не будет здесь до позднего завтрашнего утра. Может быть, даже не раньше полудня, — заметил Дойл. — К тому времени мы могли бы переправить почти всех, если бы постарались.

— Нет. — Гарвей покачал головой. — Нет смысла изматывать людей — не говоря уже о том, что, вероятно, многие из них потеряются — маршируя долго после наступления темноты. Кроме того, четырнадцати тысяч человек и тридцати пяти орудий должно быть достаточно, чтобы выполнить эту работу. Привлечение еще большего количества людей только ограничило бы нашу мобильность. И если шансов четыре или пять к одному недостаточно, чтобы выполнить работу, я не хочу усложнять ситуацию, если нам придется отступить.

Дойл и Уиндшер посмотрели на него так, словно не были уверены, что правильно расслышали, и он кисло фыркнул.

— Давайте сделаем это по-моему, — предложил он. — Посмотрим, что произойдет. Если они подтянут больше собственных сил, тогда я серьезно подумаю о том, чтобы перебросить еще больше наших людей через реку, прежде чем мы нападем. Но если у них так мало кавалерии, как кажется, тогда их разведка должна быть точечной, в лучшем случае они, вероятно, понятия не имеют, сколько людей нам уже удалось сосредоточить перед ними. Если мы сможем продолжать в том же духе, поддерживать в них достаточную уверенность, чтобы они не останавливали свой авангард там, где он находится, пока не смогут его усилить, думаю, мы сможем ударить по ним завтра утром. Если повезет, мы пройдем прямо по ним и разобьем их быстро и грязно.

— Честно говоря, именно этого я и ожидаю. Но давайте не будем забывать, что все «ожидали», что герцог Блэк-Уотер тоже разгромит флот Хааралда. Не вижу никакого способа, которым они могли бы скрывать какое-то «секретное оружие» от кавалерии Эйлика, но я также не собираюсь спешить с какими-либо потенциально неудачными предположениями. Это позволит нам попробовать воду, не заходя слишком глубоко. Если мы правы, мы сокрушим их авангард, и кавалерия Эйлика проведет вторую половину дня, выслеживая беглецов и рубя их саблями. Если окажется, что у них действительно есть какой-то ужасный сюрприз, ожидающий нас, мы потеряем в худшем случае пятую часть наших общих сил.

Уиндшер выглядел в меру непокорным, но кивнул без дальнейших возражений. Дойл склонил голову набок, еще раз изучая карту, затем пожал плечами.

— Думаю, вы, вероятно, беспокоитесь о сюрпризах больше, чем нужно, — сказал он. — С другой стороны, учитывая ваше напоминание о том, что случилось с Блэк-Уотером, я могу жить с небольшой чрезмерной осторожностью. По крайней мере, это лучше, чем наоборот! И, честно говоря, я бы предпочел пролить кровь своих артиллеристов в самых благоприятных условиях, которые мы можем организовать. Думаю, что они готовы, но никто из них никогда раньше не попадал под огонь как единое целое.

— Думаю, они прекрасно справятся, Чарлз, — сказал Гарвей. — Поверьте мне, моя «чрезмерная осторожность» не имеет ничего общего с какой-либо заботой о качестве наших войск. Особенно ваших артиллеристов.

— Я никогда так не думал, — заверил его Дойл. — Однако это не значит, что об этом не нужно помнить.

— Я бы хотел потратить некоторое время сегодня днем на то, чтобы осмотреть как можно больше местности, — продолжил Гарвей, снова поворачиваясь к Уиндшеру. — Мне понадобится кавалерийский эскорт. Ты случайно не знаешь хорошего офицера, которого можно было бы поставить командовать им, а, Эйлик?

— На самом деле, я бы так и сделал, — сказал ему Уиндшер с усмешкой, затем взглянул на Дойла. — Не хотите пойти с нами, Чарлз?

Тон Уиндшера был более чем наполовину поддразнивающим, учитывая хорошо известное отвращение Дойла к любой ненужной физической активности. К его удивлению, старший мужчина быстро кивнул.

— На самом деле, я хотел бы сверить свои впечатления от карты с реальной местностью. Есть пара мест, которые выглядят довольно близко к идеальным для развертывания артиллерии. Однако я бы предпочел убедиться, что это действительно хорошие позиции, прежде чем прикажу своим людям занять их.

— Превосходно! — одобрительно сказал Гарвей. — Чарлз, покажите Эйлику те места, которые вы особенно хотите увидеть. Мне нужно набросать пару депеш для отца и князя, прежде чем мы отправимся в поездку. Эйлик, как только вы с Чарлзом обсудите, куда нам нужно пойти и что нам нужно увидеть, убедитесь, что у нас действительно есть адекватный эскорт. Я не чувствую себя особенно тщеславным сегодня днем, но мне приходит в голову, что если армия потеряет своего старшего полевого командира, его командира кавалерии и самого близкого к настоящему эксперту по полевой артиллерии человека, который у нас есть, это будет не самое лучшее возможное начало нашей кампании, не так ли?

— Если мы позволим этому случиться, — сказал Дойл с улыбкой, — единственное хорошее, что я мог бы увидеть в этом, это то, что благополучная гибель всех троих, по крайней мере, избавила бы нас от анализа твоим отцом всех действительно глупых вещей, которые мы, должно быть, сделали для этого.

— И что именно в моем послужном списке на сегодняшний день убеждает вас в том, что я не вполне способен совершать по-настоящему глупые поступки, если приложу к этому все усилия? — спросил Гарвей.

.VIII

Штаб-квартира императора Кэйлеба, город Дейрос, баронство Дейруин, Лига Корисанды

— Хотел бы я, чтобы нам противостояла храмовая стража, — проворчал Кэйлеб Армак, стоя и глядя на карту Корисанды.

— Осмелюсь ли я спросить, почему вы предпочитаете это? — поинтересовался Мерлин.

— Потому что Аллейн Мейгвейр — идиот, а Корин Гарвей — нет, — лаконично ответил Кэйлеб с чем-то очень похожим на рычание.

— Верно, это так, — согласился Мерлин, подходя ближе к столу с картами. На данный момент они с Кэйлебом были одни в библиотеке особняка барона Дейруина. Это был роскошный временный дом для штаб-квартиры Кэйлеба, хотя его несогласный хозяин ухитрился забрать с собой по крайней мере некоторые из своих самых ценных безделушек. Однако Кэйлеб на самом деле не завидовал сэру Фараку за его личные сокровища. В конце концов, император получил в обмен весь город барона.

Барон Дейруин не смог отрицать ни одного из пунктов, изложенных Кэйлебом в его последней записке к нему. И, надо отдать ему должное, его беспокойство о том, что может случиться с жителями столицы его баронства, если дело дойдет до уличных боев, сыграло важную роль в его решении сдать Дейрос Кэйлебу. Сам он, однако, не был включен в пакет, который он передал мэру города, чтобы тот уладил дело с Кэйлебом, в то время как он и его личные оруженосцы поспешно сели на коней и поскакали в сторону гор Дарк-Хиллз, уклоняясь по пути от морских пехотинцев Кларика и Хеймина.

Большинство людей Кэйлеба и, по крайней мере, некоторые из его офицеров заочно насмехались над Дейруином за его «трусость». Кэйлеб не согласился. Дейрос мог пасть, но барон был ответственен за защиту остальной части своего баронства. Кроме того, он ясно осознавал, насколько ценным будет его сообщение из первых рук для князя Гектора. Или, по крайней мере, сэру Корину Гарвею. В этот конкретный момент барон присоединился к Гарвею, а его оруженосцы и подданные его баронства, которых призвали на службу в ополчение, были заняты тем, что служили Гарвею местными проводниками. Что, по признанию Кэйлеба, было, вероятно, самой полезной вещью, которую они могли бы сделать для другой стороны.

За последние шесть дней было высажено большинство морских пехотинцев Кэйлеба. Дейрос не смог бы вместить пятьдесят тысяч человек, даже если бы горожане были рады их видеть. Помимо строго ограниченного гарнизона, главной обязанностью которого было поддержание мира, войска чарисийцев хлынули через город, как вода через сеть, и расположились в обширных, аккуратных лагерях за пределами городской черты. До сих пор они также вели себя необычайно хорошо. Отчасти это, несомненно, было связано с тем фактом, что им еще не приходилось вести никаких реальных боевых действий, а это означало, что у них не было жертв, за которые можно было бы «отомстить» местному населению. Другой частью этого был орлиный взгляд, который капелланы не спускали с них, и строгие указания их офицеров о важности не предоставлять пропагандистским фабрикам «храмовой четверки» бесплатный подарок в виде злодеяний.

И, конечно, были кровожадные полевые уставы, составленные императором Кэйлебом, адмиралом Лок-Айлендом и генералом Чермином. Каждый солдат армии вторжения слышал, как эти правила зачитывались в строю по крайней мере раз в пятидневку. И никто из них ни на секунду не сомневался, что Кэйлеб и его командиры применят все строгие меры наказания к любым нарушителям.

Припасы для вторжения, в отличие от его войск, все еще поступали на берег непрерывным потоком. Дейрос мог бы многое порекомендовать, в том числе несколько довольно живописных пляжей, если бы у кого-то было время подумать о том, чтобы искупаться, но никто никогда не спутал бы его набережную с набережной Теллесберга. Длина причалов была ограниченной, его склады были намного меньше и их было мало, и, если не считать одной или двух главных магистралей, улицы города были намного уже и теснее. Все это привело к тому, что Дейрос превратился в узкое место в логистике. Кэйлеб и его планировщики понимали, что это произойдет, и они предусмотрели это в своем первоначальном графике. Его инженеры были заняты строительством новых причалов и расширением существующих, а некоторые общественные здания и дома сносились, чтобы расширить дороги и улучшить условия движения. Удивление домовладельцев, когда Кэйлеб настоял на том, чтобы фактически заплатить им за их дома, было ощутимым, но это не помешало им с готовностью принять компенсацию. И не удержало от громких жалоб своим соседям на то, насколько скудными были платежи.

В любом случае, в то же время лошадям и тягловым драконам сил вторжения требовалось достаточно времени, чтобы восстановить свои сухопутные навыки, прежде чем отправиться в поход, поэтому Кэйлеб и его советники всегда планировали потратить по крайней мере первую пару пятидневок на укрепление своих позиций у Дейроса, пока восстанавливались их животные и на берег поступали припасы. Они не совсем учли ограниченные складские площади в самом городе, и больше их припасов, чем кому-либо хотелось, было сложено под брезентом, вместо прочной крыши, что было не совсем приятной мыслью с приближением сезона штормов. Но, по крайней мере, они смогли отправить почти половину своих боевых кораблей обратно в Порт-Ройял под конвоем трети чисхолмских галер. Это в значительной степени избавило порт от заторов, а береговая охрана, которую Чермин организовал и тщательно обучил в качестве военной полиции, обеспечивала плавный и относительно мирный ход событий по мере наращивания их сил на берегу.

С другой стороны, Гарвей уже сосредоточил большую часть своих восьмидесятитысячных сил в окрестностях перевала Тэлбор, прежде чем двинуться дальше на восток со своим собственным авангардом. Еще двадцать пять тысяч человек были в пути, чтобы присоединиться к нему, и должны были прибыть в течение следующей пятидневки или около того. Когда они это сделают, он будет превосходить численностью всю армию вторжения Кэйлеба более чем в два раза, а у Гектора было по меньшей мере еще тридцать тысяч человек в радиусе ста миль или около того от основных позиций Гарвея. Эти цифры не располагали к приятному созерцанию.

— Мне не нравится, как тщательно Гарвей обдумывает все это, — сказал Кэйлеб более серьезно, сцепив руки за спиной и мягко покачиваясь вверх-вниз на носках ног. — Я был бы намного счастливее, если бы там командовал кто-то вроде Уиндшера!

— Это было бы здорово, — согласился Мерлин почти с тоской.

На самом деле, он даже лучше чувствовал раздражающую компетентность сэра Корина Гарвея, чем император, поскольку именно снарки Мерлина следили за полевым командиром Гектора в течение последних нескольких месяцев. Он еще больше сосредоточился на этом в течение последних нескольких пятидневок, хотя его способность отслеживать все датчики, которые он установил здесь, в Корисанде (и в других местах), даже с помощью Совы, была расширена до предела (и даже больше), Тот факт, что взломанное программное обеспечение его ПИКА отключило высокоскоростную передачу данных, становился все более значительным препятствием. На самом деле он не мог слишком сильно жаловаться, учитывая тот факт, что если бы доктор Илайэс Проктор не взломал программное обеспечение, оно автоматически отключило бы Мерлина и сбросило всю его память после десяти дней автономной работы, но это не препятствовало возникновению значительных проблем. Ему приходилось просматривать данные со скоростью, чуть превышающей «человеческую», и даже тот факт, что он мог так долго обходиться без «сна», не мог выделить достаточно часов даже в одни из долгих суток Сейфхолда, чтобы изучить все отчеты и записи, которые он должен был изучать.

— Ты уверен, что он собирается пересечь реку и напасть на Кларика и Хеймина? — спросил Кэйлеб.

— Настолько, насколько я могу быть уверен, прежде чем он действительно это сделает. В конце концов, он уже начал перебрасывать через него основную часть своих запланированных ударных сил.

— Черт возьми. — Кэйлеб произнес это слово на удивление мягко, учитывая выражение его лица, и его глаза вспыхнули. — Почему, черт возьми, он не мог просто отсидеться в обороне и сосредоточиться на том, чтобы окопаться?

— Потому что он компетентен.

— Что я хотел бы сделать, так это вернуть Кларика и Хеймина, — сказал Кэйлеб. — Знаю, что они потратили месяцы на подготовку именно к этому, но вместе у них едва ли четыре тысячи человек, и соотношение один к трем или четырем не кажется мне лучшим шансом для их первого серьезного сражения.

— И как бы вы оправдали их возвращение? — спросил Мерлин. Кэйлеб повернул голову, чтобы бросить на него острый взгляд, и человек, который когда-то был Нимуэ Албан, пожал плечами. — Одно дело, когда вы сами там, Кэйлеб. Когда вы можете использовать свой «инстинкт моряка», чтобы объяснить, почему вы «играете на интуиции» с флотом. Но все разведывательные донесения Чермина продолжают указывать на то, что по эту сторону Дарк-Хиллз находится всего несколько тысяч солдат Гектора. Мы с вами знаем, что эти отчеты неверны — или, по крайней мере, неполны. Но мы не можем никому рассказать об этом без того, чтобы они не задались вопросом, откуда нам это известно. И Кларик и Хеймин делают именно то, что требовали от них все ваши планы и обсуждения, пока мы не столкнемся с войсками Гектора в реальности.

— Я все еще мог бы приказать им стоять смирно, пока мы не подтянем к ним больше войск, — возразил Кэйлеб.

— Да, мог бы. Но посмотрите на местность, где они сейчас находятся. Это все вторичный лес, проволочная лоза, ежевика и лесные участки. Главное преимущество наших людей — это дальность, на которой они могут вести огонь, а такая местность сокращает видимость до десяти-пятнадцати ярдов, а местами и того меньше.

Мерлин подумал было упомянуть генерала Старой Земли по имени Грант и место под названием Уилдернисс, но решил не отвлекаться.

— На таком расстоянии гладкоствольное оружие так же эффективно, как и винтовка, — продолжил он, — и треть мушкетеров с другой стороны вооружены собственными кремневыми ружьями. Эти мушкетеры смогут стрелять почти так же быстро, как и наши, и, учитывая абсолютные численности с каждой стороны, эти пропорции означают, что у Гарвея столько же кремневых мушкетов, сколько и у нас, и в два раза больше фитильных ружей для их поддержки. Если мы хотим максимизировать наши преимущества, дать нашим людям наилучшие шансы на победу, тогда нам нужно больше открытой местности. Что, как оказалось, именно то, что ищет Гарвей. Не зная, что все наши мушкетеры на самом деле стрелки, он намеренно ищет поле боя, которое даст ему достаточно четкие линии огня, чтобы он мог наиболее эффективно использовать свое преимущество в артиллерии.

— Которое просто случайно сделает то же самое с нашими винтовками, — согласился Кэйлеб. — Я знаю это. Это просто цифры на каждой стороне, Мерлин. Если бы я мог, по крайней мере, предупредить их, сказать им, что грядет, сколько людей у Гарвея на другой стороне холма…

— Кэйлеб, — тихо сказал Мерлин, его сапфировые глаза были полны сочувствия, — давным-давно, на Старой Земле, жил государственный деятель по имени Уинстон Черчилль. На самом деле он был лидером нации, во многих отношениях очень похожей на вашу. Он представлял островное государство, которое сотни лет полагалось на свой собственный флот и военно-морские традиции для защиты своей свободы. Но когда Черчилль стал премьер-министром, эта нация — Великобритания — боролась за свою жизнь против чего-то, что было таким же злом, как и даже более порочным, чем Церковь Божья, которая сегодня находится здесь, на Сейфхолде.

Император перестал раскачиваться вверх-вниз. Теперь он стоял очень тихо, внимательно слушая, как голос ПИКА по имени Мерлин снова оживил прошлое, настолько пыльное, что ни один живой человек на Сейфхолде никогда даже не слышал о нем.

— Великобритания была, по крайней мере, так же одинока, как когда-либо был Чарис, но, как и у вас, у британцев были определенные преимущества. Одна из них заключалась в том, что они перехватывали сообщения своего врага. Эти сообщения передавались с помощью очень продвинутого и сложного кода, который их враги — нацисты — считали нерушимым. Но британцы взломали код. В результате они многое знали о том, что собирались сделать нацисты, еще до того, как это произошло. И одна из вещей, которые они обнаружили, заключалась в том, что некий город Ковентри подвергнется массированному нападению бомбардировщиков.

— «Бомбардировщики»? — повторил Кэйлеб, пробуя на вкус это странное слово.

— Машины, которые летали по воздуху со скоростью пары сотен миль в час, нагруженные бомбами, как очень большие, очень мощные версии «снарядов», с которыми экспериментирует Симаунт. Они сбрасывались с большой высоты, и в то время, о котором я говорю, они были не очень точны. Нацисты не могли надеяться поразить конкретные цели или военные объекты, но они собирались послать более сотни бомбардировщиков. То, что они планировали, было преднамеренным нападением на гражданский объект — это называлось «террористическая бомбардировка» — и все довоенные прогнозы указывали на то, что атака, подобная той, которую они планировали, убьет тысячи и тысячи людей, большинство из которых гражданские лица. — В библиотеке барона Дейруина было очень тихо.

— Бомбардировщики собирались атаковать ночью, под покровом темноты, чтобы обороняющиеся самолеты не смогли их обнаружить и сбить недалеко от цели. Навигация была бы проблемой, но они придумали способ справиться с ней для этой конкретной атаки. Так что британцы ничего не могли сделать, чтобы остановить это. Это должно было случиться.

— В этих обстоятельствах встал вопрос о том, следует ли предупреждать граждан Ковентри. Должен ли Черчилль отдать приказ об эвакуации города? Или он должен просто позаботиться о том, чтобы городские власти по крайней мере за несколько часов до нападения знали о его приближении, чтобы они могли разместить своих людей — этих гражданских лиц, включая женщин и детей — в самых прочных и хорошо защищенных бомбоубежищах, которые у них были?

— Что он сделал? — спросил Кэйлеб, когда Мерлин сделал паузу.

— Он вообще ничего им не сказал, — тихо сказал Мерлин. Глаза Кэйлеба расширились, и Мерлин покачал головой. — Он не мог им сказать. Если бы он предупредил их, если бы он попытался эвакуировать город или укрепить его оборону перед нападением, люди бы удивились, как он узнал. Были бы заданы вопросы, и там было несколько очень умных людей, работавших как на нацистов, так и на британцев. Скорее, как мы выясняем, это случай с Гарвеем, работающим на Гектора. Если бы нацисты поняли, что Черчилль должен был знать заранее, они, возможно, начали бы сомневаться в безопасности своих кодов. Неужели их так невозможно было перехватить и сломать, как они думали?

— Всегда было возможно, может, даже вероятно, что они решат, как британцы выяснили это каким-то другим способом, возможно, через какого-то шпиона. Но они могли этого и не сделать. Они могли бы удивиться. И все, что им нужно было бы сделать, чтобы свести на нет преимущество разведки, которое стало одним из самых важных видов оружия Британии, — это «на всякий случай» изменить свою систему шифрования. Черчилль решил, что не может рисковать, и поэтому он ничего не сказал Ковентри, и бомбардировщики пролетели над ним, и нанесли огромный ущерб. Не так плохо, как предсказывали довоенные эксперты, но достаточно ужасно.

— И ты говоришь, что если я предупрежу Кларика о том, что грядет, люди могут начать задаваться вопросом, откуда я знал?

— Я говорю, что если вы будете слишком часто предупреждать своих полевых командиров, люди начнут задаваться вопросом. — Мерлин покачал головой. — Никто из ваших врагов не может помешать моим снаркам шпионить за ними, даже если бы они знали о них все. В этом отношении ваша ситуация сильно отличается от ситуации Черчилля. Но если тот факт, что у меня есть «видения», которые определяют ваши решения, выйдет наружу, вы знаете, что скажет храмовая четверка. Вам не нужно — вы не можете себе этого позволить — давать им повод для обвинения вас в торговле с демонами. В любом случае, вполне возможно, что подобные обвинения будут выдвинуты против вас еще до того, как все это закончится. Но если они обвинят меня в том, что я демон, это создаст всевозможные проблемы. Не в последнюю очередь потому, что мы никак не можем доказать, что это не так. Если уж на то пошло, согласно доктрине Церкви Ожидания Господнего, я такой и есть.

Кэйлеб несколько секунд молча смотрел на него, затем глубоко вздохнул. — Хорошо, — сказал он. — Ты прав. Если уж на то пошло, я уже знал все, что ты только что сказал. Не ту часть, где говорится о «Черчилле» или «бомбардировщиках», а все остальное. Это так тяжело, Мерлин. Знать, что люди будут убиты, независимо от того, что я делаю или насколько хорошо я это делаю. Как бы мне это ни не нравилось, у меня нет другого выбора, кроме как принять это. Но если я могу уберечь кого-то из них от смерти или увечий, я должен это сделать.

— В долгосрочной перспективе это именно то, что вы делаете, Кэйлеб. Просто вам придется быть очень осторожным, очень избирательным в отношении того, когда и как вы это делаете. И то, что вы можете сделать с этим в стратегическом смысле, когда дело доходит до планирования и организации операций, или что вы можете сделать, предоставив «секретные разведывательные источники» кому-то вроде Нармана и позволив ему давать рекомендации, которые я не могу делать открыто сам, — это одно. Использовать ту же информацию для чего-то подобного — это совсем другое дело.

Кэйлеб с несчастным видом кивнул. Затем он снова опустил взгляд на стол, его глаза были отрешенными, в то время как он, очевидно, представлял себе людей, изображенных жетонами на карте. Он оставался в таком положении несколько секунд, затем расправил плечи и снова посмотрел на Мерлина.

— Как насчет следующего? — спросил он. — Предположим, я отправлю сообщение Кларику, который уже работал с тобой и со мной и, вероятно, знает гораздо больше о твоих «видениях», чем он когда-либо показывал? Я не скажу ему, что обсуждают Гарвей и его командиры, или что они ели на ужин. Я просто скажу ему, что у меня «такое чувство», что наши разведывательные донесения были неполными. Это не должно быть особенно удивительно, когда у нас так мало кавалерии, и все знают, что лошади, которые у нас есть, все еще пытаются восстановить свои сухопутные ноги. Я не буду тянуть его назад, поскольку нет никаких конкретных доказательств, подтверждающих мое «чувство». Вместо этого я просто проинструктирую его быть особенно бдительным в ближайшие пару дней и действовать исходя из предположения, что враг может быть намного ближе к нему и со значительно большими силами, чем до сих пор указывали на это сообщения наших разведчиков.

Мерлин на мгновение задумался, затем кивнул.

— Думаю, что это вряд ли создаст какие-либо проблемы, — сказал он. — Особенно, если вы не включаете какие-либо конкретные цифры. «В значительно большей силе» — это хорошая, предостерегающая фраза, которая не должна предполагать каких-либо определенных знаний, которых у нас не должно быть. И не думаю, что войскам будет слишком больно, если они решат, что ваш «инстинкт моряка» проявляется и в сухопутных сражениях.

— Я бы все же предпочел отвести их назад, — сказал Кэйлеб, снова глядя на карту. — Даже если Кларик и Хеймин примут все мои предупреждения близко к сердцу, это не изменит цифры против них. И даже если ты увидишь, что Гарвей делает что-то еще — например, бросает кавалерийский отряд, чтобы отрезать им путь к отступлению, — мы ничего не сможем с этим поделать. Вероятно, мы не смогли бы сообщить им достаточно быстро, чтобы это принесло какую-то пользу, даже если бы нам не пришлось беспокоиться о том, что люди будут удивляться, как мы «догадались», что будет дальше.

— Боюсь, это станет тем, с чем нам придется жить все чаще и чаще, — сказал Мерлин. — И, честно говоря, времена, когда мы можем использовать мои «видения», только сделают времена, когда мы не сможем их использовать, еще более болезненными. Но, как и у всего остального, у этого тоже есть свои пределы. Нам просто придется принять их.

— Знаю, — криво улыбнулся Кэйлеб. — Полагаю, что это просто человеческая природа — всегда хотеть большего. Ты уже являешься самым большим несправедливым преимуществом, которое когда-либо было у любого командира. Полагаю, что с моей стороны невежливо желать еще большего несправедливого преимущества, но так и есть. Наверное, я просто жадный от природы.

— На Старой Земле была поговорка, — сказал ему Мерлин. — Для многих вещей в жизни я бы ее не одобрил, но думаю, что к военным операциям это применимо.

— Что за высказывание?

— Если ты не жульничаешь, значит, недостаточно стараешься, — сказал Мерлин. Губы Кэйлеба дрогнули, и мрачность в его глазах осветилась искоркой веселья, и Мерлин покачал головой. — Ваш отец понимал, что цель войны не в том, чтобы увидеть, кто может «сражаться честнее». Имейте в виду, он был одним из самых благородных людей, которых я когда-либо знал, но он понимал, что самая большая ответственность командира — это его собственные войска. Чтобы сохранить как можно больше из них в живых и сделать все возможное, чтобы те, кто все равно умрет, умерли с определенной целью. Что их смерти не напрасны. И это означает, что не нужно просить их глупо рисковать во имя «чести». это означает выяснить, как лучше всего выстрелить их врагам в спину. Это означает использовать все преимущества, которые вы можете найти, купить, украсть или изобрести, и использовать их, чтобы сохранить жизнь своим людям и, как выразился другой участник войны Черчилля, заставить другого бедного тупого сукина сына умереть за свою страну.

— Это не очень рыцарская концепция войны, — заметил Кэйлеб.

— Я не очень рыцарский человек, по крайней мере, в этом отношении, — ответил Мерлин. — И ни один король — или император — не достоин верности своего народа.

— Тогда, полагаю, хорошо, что я от природы трусливый парень. Я имею в виду, мне бы не хотелось разочаровывать тебя или заставлять тебя искать кого-то другого, достаточно коварного, коварного, хитрого и беспринципного, чтобы соответствовать твоим гнусным целям.

— О, я бы не стал беспокоиться об этом, — сказал Мерлин с широкой улыбкой. — Учитывая ваше небольшое объяснение о том, что вы приготовили для великого герцога Зибедии, я действительно не думаю, что Зибедия смог бы найти кого-то более коварного, хитрого и беспринципного, чем вы.

— Боже, спасибо. — Кэйлеб ухмыльнулся, затем встряхнулся. — И теперь, когда мы с этим разобрались, давайте позовем сюда связиста, чтобы он передал Кларику мое сообщение «у меня плохое предчувствие».

.IX

Недалеко от Харил-Кроссинг, баронство Дейруин, Лига Корисанды

Бригадный генерал Кинт Кларик задумчиво посмотрел на депешу, которую держал в руке, затем перевел взгляд на карту, разложенную перед ним. Несмотря на всемирный атлас архангела Хастингса, карта перед Клариком была гораздо менее подробной, чем он мог бы пожелать. В основном это было просто вопросом масштаба, в котором он действовал, но не помогал тот факт, что первоначальные карты архангела устарели на восемьсот лет, и что простые смертные были ответственны за их обновление за это время. На самом деле, это совсем не помогало.

Его собственная небольшая горстка кавалеристов, его разведывательно-снайперские группы и приданный ему инженерный отряд добавили немало картографических деталей, но, к сожалению, в основном это были подробности о местах, где они уже побывали.

— Что ты об этом думаешь, Кинт? — тихо спросил Марис Хеймин.

— Думаю о чем? — повторил Кларик, взглянув на своего коллегу. Хеймин мгновение смотрел на него, затем слегка улыбнулся.

— Не смотри на меня так невинно, — сказал он. — Мы с тобой оба знаем, что ты провел большую часть года, работая непосредственно с его величеством и сейджином Мерлином. Неужели ты действительно думал, что я не пойму, как маленькая записка его величества говорит тебе больше, чем просто слова, которые он на самом деле написал?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — невинный тон Кларика звучал не очень убедительно. С другой стороны, он не хотел, чтобы это было так.

— Конечно, нет. Теперь повторю мой предыдущий вопрос. Что ты об этом думаешь?

— Думаю, — медленно произнес Кларик, выражение его лица было гораздо серьезнее, чем раньше, — что мы вот-вот попадем в дерьмовый шторм.

— Забавно. Я тоже подумал, что именно это и может означать записка.

— Да. Ну, почему-то я сомневаюсь, что император отправил бы нам личное сообщение, подобное этому, если бы он не был уверен, что его «догадка» верна.

— Ты имеешь в виду предчувствие сейджина Мерлина, не так ли? — тихо спросил Хеймин.

Взгляд, который Кларик бросил на него на этот раз, был гораздо острее, и другой генерал фыркнул.

— Забудь, что я спросил об этом. — Хеймин покачал головой. — На самом деле это не мое дело, полагаю, но, только между нами, ты, возможно, захочешь упомянуть императору, что я не единственный, кто заметил, как много нового начало происходить как раз в то время, когда сейджин появился в Чарисе.

— О?

— Я не жалуюсь! — заверил его Хеймин. — На самом деле, думаю, что это было чертовски хорошо, что он появился. Я просто подумал, что ты, возможно, захочешь сообщить об этом его величеству.

— Вопреки тому, во что ты можешь поверить, Марис, — мягко сказал Кларик, — я действительно не провожу все свое свободное время, общаясь с императором. Или с сейджином Мерлином, если уж на то пошло.

— Конечно, нет, — вежливо согласился Хеймин. Затем он мотнул головой в сторону депеши, все еще находящейся в руке Кларика. — А тем временем?

— Тем временем мы выясняем, что планируем делать, если нам случится столкнуться с какими-нибудь недружелюбными душами.

— Это меня полностью устраивает. И, честно говоря, я бы очень хотел найти место получше, чем это. — Хеймин махнул рукой в сторону окружавших их спутанных деревьев и густого подлеска. — Знаю, что это хорошая оборонительная местность, но с точки зрения стрелка, это отстой.

Кларик кисло усмехнулся краткому описанию младшего генерала. Что, по его признанию, вполне соответствовало его собственному мнению.

В данный момент они стояли на поляне, которая была немногим больше широкого пятна на том, что считалось главной «дорогой» между Дейросом и Мэнчиром. Справедливости ради, она, вероятно, была вполне адекватна для движения, которое обычно проходило по ней, но это движение не включало армию солидного размера. Рабочие группы были заняты расширением проезжей части, вырубая подступающий древесный покров и подлесок и заполняя самые глубокие рытвины и овраги, но они были далеко позади бригад Кларика и Хеймина. К счастью, вместе у двух бригадных генералов было всего четыре тысячи человек, так что далеко не идеальное состояние дороги не было для них такой большой проблемой, как могло бы быть для основных сил генерала Чермина. К сожалению, это было всего четыре тысячи человек, так что, если они столкнутся со значительным количеством корисандцев, им может просто не хватить огневой мощи.

И если нам придется отступать под огнем, тот факт, что у нас есть только одна главная дорога, не принесет ничего хорошего, — размышлял он.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Согласно этому, — он постучал по карте, — в нескольких часах марша по дороге есть большая деревня или маленький город. Похоже, к юго-западу от города также есть приличных размеров монастырь или что-то вроде монастыря. Я бы подумал, что если люди действительно живут здесь, они, должно быть, расчистили сельскохозяйственные угодья, не так ли?

— Возможно. — Хеймин сам посмотрел на карту. — Я хотел бы, чтобы у нас была лучшая информация о контурах, — продолжил он, проводя пальцем по листу карты. — Похоже, что земля, вероятно, выше на дальнем берегу этой реки. — Он поморщился. — Полагаю, это имеет смысл, поскольку мы движемся к горам. Если бы я командовал на другой стороне, и если бы я искал оборонительную позицию, это бы мне понравилось.

— Согласен. Но если бы ты командовал на другой стороне и если бы ты полагал, что у тебя значительное численное преимущество, ты бы вообще искал оборонительную позицию?

— Если предположить, что все, что у меня было, — это гладкоствольные ружья против винтовок, черт возьми, я бы так и сделал, — сказал Хеймин.

— Но согласно всем оценкам нашей разведки, — глаза Кларика на мгновение встретились с глазами Хеймина, и он очень легко повернул депешу, которую все еще держал в руках, — этот Гарвей ничего не знает о наших винтовках.

— Верно. — Хеймин потер подбородок. — Если произойдет так, что эти оценки действительно точны, тогда ты, вероятно, прав. Гарвей должен был бы подумать о том, чтобы прыгнуть на нас и разбить вдребезги.

— Вот именно. И в дополнение к этому, уверен, что он предпочел бы помешать нам закрепиться на дальнем берегу реки, особенно если ты прав — а я думаю, что ты, вероятно, прав — насчет возвышенности там.

— Ты думаешь, он переправится через реку? Чтобы сражаться, имея ее в тылу?

— Знаю, — резко кивнул Кларик. — Мы недостаточно знаем о мостах или о том, есть ли там подходящие броды, чтобы действительно оценить, насколько серьезным препятствием может быть река. И почти гарантирую тебе, что у него гораздо больше информации о том, где мы находимся и в каком количестве, чем у нас о нем. Во всяком случае, я чертовски уверен, что у него там гораздо больше кавалерии, чтобы рассказать ему о нас, и собираюсь предположить, что он достаточно умен, чтобы знать, что с этим делать.

— Меня это устраивает, — согласился Хеймин.

— Ну, в таком случае, он, вероятно, имеет довольно четкое представление о том, сколько у нас людей. На его месте я бы подумал о том, чтобы разместить на этой стороне реки достаточно своих людей, чтобы съесть на завтрак отряд нашего размера. Однако не думаю, что я бы направил сюда больше своих общих войск, чем, по моим расчетам, мне понадобится для этого дела. Таким образом, если бы оказалось, что я ошибался, и мне пришлось отступить, я не стоял бы глубиной в десять рядов, пытаясь перебраться через мосты. И у меня была бы основная часть моих войск на дальнем берегу реки, чтобы удерживать высоты и прикрывать передовые силы, если им придется отступать.

— Имеет смысл, — сказал Хеймин после краткого размышления.

— Ну, если предположить, что это небольшое упражнение в чтении мыслей имеет какие-то преимущества, думаю, также можно с уверенностью предположить, что он не хотел бы дарить нам какую-либо более защищенную местность, чем у него есть, когда он нападает на нас. Если бы я был на его месте, и если бы я чувствовал себя действительно умным, я бы решил сражаться где-нибудь здесь. — Палец Кларика обвел овал вокруг города и монастыря. — Ему понадобится открытая местность, чтобы он мог приблизиться к нам как можно быстрее, особенно если он думает о том, чтобы втоптать нас в землю кавалерией или пиками. И он захочет, чтобы мы как можно дальше ушли от этого жалкого леса, чтобы, сломавшись, мы не смогли отступить по дороге и прижаться к деревьям. — Хеймин снова кивнул, и Кларик тонко улыбнулся.

— Единственное, что хорошо в этом жалком клочке деревьев и шиповника, так это то, что, если через него проходит только одна дорога, по крайней мере, заблудиться трудно.

— В смысле?

— Это означает, что мы можем продолжать маршировать после наступления темноты, не теряя целые роты на боковых дорогах. Здесь нет никаких боковых «дорог». Самое большее, что есть, — это тропинки и пешеходные тропы, которые никто не спутает с главной полосой движения.

— У нас есть еще два или три часа дневного света, — заметил Хеймин.

— Да, мы знаем. — Кларик оглянулся через плечо на седого мужчину в форме главного сержанта. — Мак?

— Да, сэр? — ответил главный сержант бригады Макинти Дрэгонмастер.

— Найдите мне гонца. Затем выясните точно, где находится полковник Жэнстин, чтобы мы знали, куда его отправить.

Жоэл Жэнстин был командиром первого батальона третьей бригады. Он также был хладнокровным и уравновешенным человеком, и именно эти качества сделали его выбором Кларика для руководства наступлением.

— Есть, сэр! — Широкие плечи Дрэгонмастера расправились, когда он принял упрощенную стойку смирно. Затем он с целеустремленным видом отвернулся от двух генералов.

— Я собираюсь послать Жэнстина вперед, — продолжил Кларик, снова поворачиваясь к Хеймину. — Если он будет стараться, он должен быть в состоянии добраться до более открытой местности недалеко от города до захода солнца, и если мы правильно понимаем намерения Гарвея, он будет терпелив. Он не набросится на Жэнстина, как только его первый батальон выйдет из леса, потому что захочет, чтобы в его ловушку попало еще больше. Он может выставить несколько пикетов, чтобы вступить с нами в перестрелку, убедить нас остановиться на ночь или, по крайней мере, продвигаться медленнее, но он может даже не сделать этого. Скорее всего, он согласится выставить несколько разведчиков перед своими позициями, просто для его предупреждения, если мы продолжим наступление. Тогда он подождет, пока мы крепко засунем головы в петлю, прежде чем затянуть ее потуже.

— Очень хитро с его стороны, — сухо сказал Хеймин.

— Я бы предпочел предположить, что он более хитер, чем есть на самом деле, но не совершить ошибку, предположив, что он менее хитер, чем оказывается.

— О, я не жалуюсь, — заверил его Хеймин.

— Хорошо. Что я хочу от Жэнстина, так чтобы он как можно быстрее переместился к краю более открытой местности, которая, как мы думаем, находится там, дальше. Но потом я хочу, чтобы он продвинулся еще немного вперед и начал устраиваться на ночь. Однако, как только стемнеет, он вернет своих людей в движение и…

* * *

— Значит, они немного расслабились, не так ли? — Корин Гарвей пробормотал себе под нос спустя полтора часа после захода солнца, когда насекомые летали и жужжали вокруг фонарей, освещавших его командный пункт на веранде. Мышцы его бедер немного побаливали после того времени, которое он, Уиндшер и Дойл провели в седлах, но личная разведка того стоила. Теперь он прочно запомнил местность вокруг монастыря Харил и города Харил-Кроссинг. Он поймал себя на том, что задается вопросом, кем именно был «Харил», который так щедро разбросал имена по всему этому месту, но это праздное любопытство заняло четвертое или пятое место в его списке «вещей, о которых стоит задуматься». Теперь он сидел в удобном плетеном кресле с подушками, грыз жареную куриную грудку и старался не оставить жирных отпечатков пальцев на своей карте, пока просматривал последние донесения от Уиндшера. Эйлик гордился собой, — размышлял Гарвей. — Возможно, он не самая яркая звезда на небесах, но Лэнгхорн знает, что он усердно работает с тем умом, который дал ему Бог. Он добрался до последнего сообщения, прочитал его так же внимательно, как и первое, затем передал свою тарелку одному из своих сотрудников и задумчиво нахмурился. Я был бы счастливее, если бы они продвинулись дальше, — признался он себе, — если сухие донесения точны, это не более трети, может быть, даже четверти их общей численности. А учитывая дерьмовый характер местности, по которой они продвигались, мы можем значительно недооценивать их силу. — Он нахмурился еще сильнее, когда признал такую возможность. — С другой стороны, если бы чарисийцы присутствовали в большем количестве, то они были бы еще более стеснены, чем он надеялся, на участке шоссе через запутанную дикую местность перед выбранным им полем битвы. Должен ли я двигаться дальше вперед?

Он закрыл глаза, размышляя о земле, по которой проехал. Это было заманчиво во многих отношениях. На самом деле, если бы его целью было просто остановить чарисийцев, это было именно то, что он бы сделал. Но он не хотел останавливать их; он хотел разбить их, и для этого ему нужно было, чтобы они были на открытом месте, где он мог бы добраться до них.

Кроме того, как я уже говорил Чарлзу ранее, если я попытаюсь перемещать отряды в темноте, они только заблудятся. Или, что еще хуже, кто-нибудь наткнется на врага и покажет им, что мы здесь. Конечно, если они не идиоты, то должны понимать, что мы где-то здесь. Однако подтвердить свои позиции для них — не самая хорошая идея.

Он еще несколько секунд обдумывал свою мысленную карту, затем снова открыл глаза и подозвал своего клерка. — Да, сэр?

— Сообщение для графа Уиндшера.

— Да, сэр.

Клерк приготовил свой блокнот, и Гарвей откинулся на спинку стула.

— Милорд граф, — начал он, — судя по последним донесениям ваших разведчиков, враг, похоже, планирует удерживать свои нынешние позиции до утра, прежде чем возобновить наступление. Я предполагаю, что завтра он продолжит движение к Харил-Кроссинг с намерением взять под контроль тамошний мост. Он также может намереваться направить меньшую колонну к монастырю, чтобы взять под контроль деревянный мост, предполагая, что он знает — или узнает — о его существовании.

— В любом случае, полагаю, мы можем предположить, что он продолжит наступление вдоль шоссе на рассвете или вскоре после него. С его нынешней позиции ему потребуется продвинуться примерно на шесть миль, прежде чем он наткнется на наши передовые позиции. Если наша оценка общей численности его войск верна, то продвижение должно занять достаточно времени, чтобы все его силы преодолели подлесок позади него и вышли на более открытую местность между лесом и городом.

— Если это окажется так, я намерен отрезать и уничтожить все его силы. С этой целью приказываю вам подготовить достаточное количество кавалерии, чтобы зайти ему в тыл и перерезать шоссе позади него после того, как он выйдет из леса. Однако я не желаю, чтобы вы вступали в бой с его пехотой, если только он не попытается прорваться мимо вас, чтобы спастись от моих собственных сил.

— Учитывая важность держать его в неведении о наших собственных позициях, намерениях и силе, я не хочу, чтобы вы двигались до рассвета. Вы должны держать шоссе под наблюдением, если это вообще возможно, и заходить ему в тыл только после того, как он полностью выйдет из леса, если я не прикажу иначе. С этой целью я желаю, чтобы такие силы, которые вы сочтете достаточными для целей этого приказа, были готовы к передвижению за час до рассвета, но оставались на позициях до тех пор, пока не будут выполнены условия, предусмотренные в вышеуказанных пунктах.

Он сделал паузу, раздумывая, стоит ли добавить что-нибудь еще, затем мысленно пожал плечами.

— Перечитайте это, — приказал он и внимательно выслушал, когда клерк подчинился. Затем он кивнул. — Очень хорошо. Напишите точную копию для моей подписи. Я хочу, чтобы приказ доставили в течение часа, если это вообще возможно. И мне нужна квитанция от штаба графа, подтверждающая его доставку.

* * *

— Мы видели, как несколько кавалеристов бродили там, сэр, — сказал сержант полковнику Жоэлу Жэнстину. Он говорил тихо, как будто боялся, что враг может его подслушать, что делало его лохэйрский диалект еще более трудным для ушей Жэнстина, родившегося в Теллесберге. Предосторожность, вероятно, тоже была излишней, но в данных обстоятельствах Жэнстин не собирался критиковать это.

— Как думаете, они знают, что вы их видели? — спросил он.

— Трудно сказать, сэр, если честно, — признался сержант, — Мы скрывались, как могли, как вы и сказали. И я не выбирал никаких городских парней, прошу прощения. Мы не производили много шума, и человека на лошади не разглядеть, как и пешего, но, возможно, они нас заметили. И если бы они были умны и выставили перед собой кого-нибудь пешего, чтобы мы увидели конных и не заметили других, я не могу поклясться, что мы бы их не пропустили, и это факт, полковник.

— Понял, сержант, — кивнул Жэнстин. Как бы простовато ни звучал унтер-офицер, с его мозгами все было в порядке, и Жэнстин сделал мысленную пометку похвалить его в своем собственном отчете. Стремительно растущая в численности чарисийская морская пехота отчаянно нуждалась в компетентных офицерах, и сержант мог бы стать одним из них. С другой стороны, они нуждались в опытных, способных и умных сержантах так же остро, как и любой достойный офицер. И подразделения «разведчиков-снайперов», организованные бригадным генералом Клариком, нуждались в них больше, чем многие другие.

— Вы хорошо поработали, сержант Уистан, — сказал он затем. — Очень хорошо. Спасибо.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Жэнстин не мог хорошо видеть Уистана в темноте, но он мог угадать довольную улыбку сержанта от слов заслуженной похвалы. Полковник тоже слегка улыбнулся, затем нахмурился, обдумывая сообщение Уистана.

Это хорошо согласуется со всеми другими донесениями, которые он получил до сих пор. У корисандцев были кавалерийские пикеты, разбросанные по дуге с вогнутой стороной в направлении батальона Жэнстина, которая простиралась примерно на три тысячи или три тысячи пятьсот ярдов от того места, где шоссе пересекало лес. Это давало ему некоторое пространство для маневра, но недостаточно для выполнения его приказов.

Он обдумывал это еще несколько минут, затем пожал плечами. Он мог бы отправить гонца обратно к бригадному генералу с донесением, в котором кратко излагалась ситуация и запрашивались новые инструкции. Но морская традиция всегда заключалась в том, что, как только намерения старшего офицера были поняты, младший офицер должен был проявить определенную степень инициативы в реализации этих намерений. Он знал, чего хотел бригадный генерал Кларик; оставалось только проследить, чтобы это произошло.

И есть способ, — размышлял он, его задумчивый хмурый взгляд превратился в холодную, тонкую улыбку. — Боюсь, сержанту Уистану сегодня вечером не удастся как следует отдохнуть.

* * *

— Что это было?

— Что было что? — раздраженно спросил капрал, командовавший кавалерийским пикетом из трех человек.

— Я что-то слышал, — сказал рядовой, который заговорил.

— Например, что?

Капрал, отметил рядовой, не становился менее раздражительным.

— Я не знаю что, — сказал солдат, немного защищаясь, — Звук. Может быть, сломалась ветка.

Капрал закатил глаза. Учитывая сильный ветер, вздыхающий в высокой пшенице вокруг них, вероятность того, что другой человек действительно мог что-то услышать, была, мягко говоря, невелика. Он собрался оторвать полоску от задницы несчастного рядового, затем остановил себя: Может, этот человек и идиот, но лучше идиот, который сообщил о воображаемом звуке, который, как ему показалось, он слышал, чем идиот, который не сообщит о том, что он действительно слышал, из страха быть разоблаченным.

— Послушайте, — начал он так терпеливо, как только мог, — уже темно, мы все устали, мы знаем, что ублюдки где-то там, — он махнул рукой по дуге на юг, — и мы все слушаем изо всех сил. Но здесь достаточно ветра, который развевает эту чушь, чтобы заставить человека думать, что он слышит что угодно. Так что…

Терпеливый капрал так и не закончил свою последнюю фразу. Рука, которая обвилась вокруг него сзади, обхватила его подбородок и дернула его голову назад, чтобы нож в другой руке проследил за этим.

Кровь лидера пикета фонтаном хлынула из его перерезанного горла, забрызгав ближайшего из двух других солдат. Этот несчастный отскочил назад, открыв рот, чтобы что-то крикнуть, но инстинктивный прыжок от умирающего капрала привел его прямо в объятия второго чарисийского морского пехотинца, и второй боевой нож с бульканьем вошел в цель.

Бдительный солдат, которому показалось, что он что-то услышал, был сообразительным парнем. Он не стал тратить время на то, чтобы добраться до своей лошади; он просто повернулся и бросился в темноту. Это отвело его от двух морских пехотинцев, которым было поручено прикрывать лошадей. К несчастью для него, это привело его прямо к сержанту Эдварду Уистану. Тем не менее, он разобрался лучше, чем его товарищи, хотя его можно было бы простить за то, что он не понял этого сразу, когда приклад винтовки Уистана врезался ему в живот. Кавалерист согнулся пополам с мучительным, хриплым вздохом, и сержант ударил его снова — на этот раз заученным ударом по задней части шеи, который не раздробил ни одного позвонка.

— Хорошая работа, — тихо сказал Уистан другим членам своего отделения, когда они вышли из темноты вокруг него и потерявшего сознание единственного выжившего из кавалерийского пикета.

В отличие от большинства солдат третьей бригады генерала Кларика, Уистан и его люди носили цельную одежду зеленого и коричневого цвета в крапинку, а не традиционные светло-голубые бриджи и темно-синие туники королевских морских пехотинцев Чариса. Их винтовки также были короче стандартного оружия, с коричневыми стволами, а поля их традиционных широкополых черных шляп были резко сдвинуты на правую сторону.

Их отличительная одежда выдавала в них разведчиков-снайперов. Никто из них не знал, что вдохновением для их организации послужило случайное замечание сейджина Мерлина, оброненное в разговоре с бригадным генералом Клариком, когда он был всего лишь майором. Что они знали, так это то, что они были отобраны и обучены специально как малочисленные элитные силы, которые будут прикреплены к стандартным подразделениям морской пехоты. Они были предназначены для миссии, точно такой же, как только что выполненная, и их функция после вступления в бой заключалась в том, чтобы служить прикрытием стрелков на ранних стадиях и специально нацеливаться на любого офицера, которого они могли идентифицировать на другой стороне. Довольно многие из них в прошлом работали охотниками или, в некоторых случаях, браконьерами, и у них развилась характерная развязность, которая гарантированно… раздражала любого другого морского пехотинца, чей путь они случайно пересекли в таверне или борделе. Многие из них, как следствие, были довольно хорошо знакомы с береговой охраной.

Конечно, это был первый раз, когда они действительно использовались в полевых условиях. Сержант Уистан прекрасно понимал, что он, его люди и вся концепция разведчика-снайпера находятся на испытании. Хотя ему, возможно, и не пришло бы в голову описать это именно в таких терминах, он был полон решимости самим обеспечить свое будущее, и пока ему не за что было кого-то упрекать.

Пока что.

— Жак, возвращайся и скажи лейтенанту, где мы находимся. Скажи ему, что последний пикет в списке ликвидирован. Все остальные подождут здесь.

— Есть, сержант.

Указанный морской пехотинец кивнул и вприпрыжку скрылся в темноте.

— Все остальные занимают позиции, — продолжил Уистан, и они рассредоточились, образовав свободный периметр вокруг позиции бывшего пикета. Уистан критически осмотрел их, затем удовлетворенно хмыкнул и присел на корточки, чтобы проверить состояние выжившего корисандца.

X

Харил-Кроссинг, баронство Дейруин, Лига Корисанды

Сэр Корин Гарвей заставил себя выглядеть терпеливым, ожидая, когда в мир вернется свет раннего рассвета. Он чувствовал запах дождя, но тот не казался таким уж неизбежным, и его приближение наводило на мысль, что день может быть, по крайней мере, немного прохладнее, чем вчера. Это было бы неплохо, хотя, если все пойдет так, как он планировал, сегодняшний день будет достаточно жарким, чтобы удовлетворить любого.

Вот так, — подумал он, наблюдая, как по восточному горизонту ползут первые розовые и золотые проблески. — Теперь осталось недолго.

Он оставил свою штаб-квартиру в доме плантатора и поехал вперед, чтобы лично следить за развитием событий, но не выехал за пределы самого города, каким бы заманчивым это ни было, он знал, что ему нечего делать рядом со своими самыми передовыми формированиями. Ничто из того, что они могли бы получить от его присутствия с точки зрения улучшения морального духа или устойчивости, не стоило бы возможности того, что его могут вывести из строя… или гораздо большей вероятности того, что он окажется увязшим в какой-то чисто локальной ситуации, когда он должен контролировать общее сражение.

Тщательно все обдумав, он выбрал шпиль самой большой церкви Харил-Кроссинг в качестве своего передового командного пункта. Это дало ему лучший обзор на большей площади, это обеспечивало хорошую высоту для семафорной мачты, которую его инженеры установили за ночь, и это был достаточно заметный ориентир (особенно теперь, когда на нем была прикреплена мачта), чтобы курьеры, пытающиеся найти его с сообщениями от его подчиненных командиров, не должны были счесть свою задачу трудной. Теперь он зевал, держа в обеих руках чашку горячего какао, в то время как небо постепенно светлело и из темноты начали проступать детали.

Он был рад, что принял решение вывести войска на позиции вчера, потому что либо разведчики Уиндшера неверно сообщили о местоположении колонны чарисийцев ранее в тот же день, либо чарисийцы значительно ускорили темп вчера днем. Он был склонен полагать, что это, вероятно, комбинация того и другого. Точно оценить положение противника на такой сильно заросшей местности было бы трудно и в лучшие времена, и он хотел бы приписать неожиданное раннее прибытие чарисийцев исключительно совершенно естественной ошибке со стороны кавалерии. Но он не думал, что это так просто, и он задавался вопросом, могли ли чарисийцы каким-то образом пронюхать о его собственном присутствии у Харил-Кроссинг. Он не понимал, как они могли подвести кого-либо из своих разведчиков достаточно близко для этого, даже не будучи обнаруженными, но всегда было возможно, что кто-то из местных жителей предоставил информацию другой стороне, невольно или в обмен на плату.

Он потягивал какао, наслаждаясь насыщенным вкусом, и свежая энергия, казалось, струилась по его венам. Теперь это не должно быть намного дольше…

Там. Это были штандарты его самых дальних передовых батальонов. У него все еще не было столько мушкетов, кремневых или фитильных, как он предпочел бы. Хуже того, согласно донесениям его собственных кавалерийских разведчиков, каждый из чарисийцев, которых они видели до сих пор, был вооружен кремневым мушкетом, в то время как треть его собственных людей все еще была вооружена пиками. К счастью, у него было намного больше людей, чем у чарисийцев, и хотя он мог быть пропорционально слабее в огневой мощи, разница в общей численности означала, что на самом деле абсолютно у него их было больше. И каким бы ни было относительное количество огнестрельного оружия, эти пики будут неприятной чертой, если пехотным соединениям когда-нибудь удастся сомкнуться в ближнем бою.

Освещение было все еще слишком слабым, чтобы можно было использовать подзорную трубу, но он прищурился, вглядываясь на восток, где тени густого леса продолжали скрывать единственный батальон чарисийцев, который расположился лагерем по эту сторону от них. Они должны быть примерно…

Глаза Гарвея расширились от внезапного изумления. Конечно, это была всего лишь игра света!

Он отставил чашку с какао в сторону и подошел ближе к открытой стороне колокольни. Он ощущал прохладный ветерок, щебет пробуждающихся птиц и нежный свист виверн, а также скользкий от росы колокол размером с человека, висящий прямо за ним, как некое наблюдающее присутствие. И он также осознавал, что вместе с ним на колокольне находится горстка штабных офицеров и помощников. Именно по этой причине он заставил свое выражение лица оставаться спокойным, держа руки неподвижно, когда они лежали на перилах безопасности высотой по пояс. Свет продолжал улучшаться, и он пытался напоить его интенсивностью своего взгляда. — Сэр! — внезапно выпалил один из его помощников. — Я думал…

— Я вижу это, лейтенант, — сказал Гарвей, и он был доволен — и более чем немного удивлен — тем, как спокойно ему удалось говорить.

Накануне вечером один батальон чарисийской пехоты разбил лагерь в ограниченной дуге, широкая сторона которой была сосредоточена на шоссе, где оно выходило из запутанной дикой местности. Теперь, каким-то образом, этот батальон продвинулся по крайней мере на целую милю, и ни один из его кавалерийских пикетов ничего не заметил. Хуже того, батальон был существенно усилен. Его разведчики оценили колонну чарисийцев максимум в пять или шесть тысяч человек. Предполагая, что большее число было точным, это выглядело так, как будто по крайней мере две трети общей численности противника каким-то образом умудрились волшебным образом появиться перед его собственными людьми.

Его челюсти сжались, когда он попытался оценить ширину фронта и численность. В сомкнутом строю каждый пехотинец занимал расстояние примерно в один ярд. В открытом строю этот фронт удваивался. Таким образом, батальон из четырехсот человек в сомкнутом строю, с тремя ротами в двойной линии и четвертой в резерве, охватывал фронт примерно в сто пятьдесят ярдов. Выстроившись в линию в три ряда, их фронт сокращался всего до ста ярдов. Разведывательные донесения предполагали, что чарисийские батальоны были больше, чем его собственные, вероятно, около пятисот человек вместо четырехсот. Предполагая, что каждый из них оставил по одной роте в качестве резерва, это означало, что каждый из их батальонов должен преодолеть около двухсот ярдов в сомкнутом строю, сократившись всего до ста тридцати, если они пойдут в тройную линию. Который казался…

Свет был значительно ярче, чем раньше, и он поднял подзорную трубу, затем нахмурился. Детали все еще было трудно разглядеть на таком расстоянии, даже с помощью трубы, но одно было очевидно: они вообще не были в тесном строю. Вместо этого они стояли в своеобразном, почти шахматном открытом строю.

Что, черт возьми, они задумали? — волновался он. Если дело когда-нибудь дойдет до общей рукопашной схватки, мы пройдем сквозь них, как дерьмо сквозь виверну, даже без единой пики! Так почему же…?

Затем он понял, что это построение вообще не предназначалось для рукопашного боя. Его собственные кремневые мушкеты стреляли гораздо быстрее, чем фитильные замки старого образца. Он уже предположил, что чарисийцы должны были стрелять по крайней мере так же быстро, как его собственные кремневые ружья, и это построение, очевидно, было оптимизировано, чтобы позволить стрелять наибольшему количеству мушкетов в любой данный момент. Это было вовсе не построение для ближнего боя; оно было специально разработано с учетом скорострельности нового оружия.

Чего не было у нас, — мрачно подумал он. — Это будет… больно.

Тот факт, что чарисийцам удалось вывести так много мушкетов вперед и из ограниченного леса позади них, также вызывал беспокойство, хотя теперь, когда удивление начало ослабевать, это конкретное открытие беспокоило его меньше. В конце концов, цель состояла в том, чтобы выманить врага вперед. Тот факт, что чарисийцы оказали ему услугу, едва ли должен был вызывать беспокойство.

За исключением того, что они сделали это на своих собственных условиях, а не на моих. И если не считать того факта, что Эйлик специально выставил там кавалерийские пикеты, чтобы предупредить нас, если они попытаются сделать что-то подобное. Не только это, но и фронт этих ублюдков находится ближе тех мест, где были выставлены некоторые из этих пикетов. Так что они не просто помешали солдатам Эйлика обнаружить их; каким-то образом они уничтожили все до единого пикеты, и никто не сделал ни единого выстрела, ни один человек не убежал, чтобы предупредить нас. Вот это… обескураживает.

— Как им это удалось, сэр? — пробормотал тот же помощник позади него, и Гарвей пожал плечами.

— У меня нет ни малейшего представления, лейтенант, — признался он. — И только между нами, тот факт, что они справились с этим без того, чтобы мы уловили даже намек на то, что они задумали, беспокоит меня. С другой стороны, все, чего они на самом деле добились, — это поглубже засунули свои головы в петлю ради нас. И не только это, но они находятся в доброй тысяче или полутора тысячах ярдов по эту сторону леса. Если кавалерия графа Уиндшера сможет проникнуть в эту брешь, отрезать им путь к отступлению…

Лейтенант теперь кивал, его глаза были сосредоточены, и Гарвей обнаружил, что ответ юноше на самом деле заставил его тоже почувствовать себя немного лучше. Если лейтенант думал, что его слова имеют смысл, то, вероятно, так оно и было. Что еще лучше, другие люди могли бы думать о том же, вместо того, чтобы беспокоиться о том, как, черт возьми, чарисийцам удалось волшебным образом продвинуть так много людей так далеко вперед, и никто этого не заметил.

Эта мысль все еще просачивалась в его сознание, когда он услышал слабый, отдаленный звук горнов.

Это были не его горны, и пока он наблюдал, чарисийский строй задрожал, а затем пришел в движение.

* * *

— Вот это неприятное зрелище, не так ли? — пробормотал себе под нос бригадный генерал Кинт Кларик.

Он и его сотрудники присоединились к штабной группе полковника Жэнстина. Каждая из двух чарисийских бригад держала в строю по три своих батальона, четвертый батальон находился в резерве, а 1-й батальон Жэнстина сформировал центр линии третьей бригады на левом фланге чарисийцев. В данный момент Кларик остановился на небольшом холме, вглядываясь в свою подзорную трубу поверх голов своих наступающих стрелков на ожидающий их строй корисандцев.

Линии корисандцев были намного плотнее, чем его собственные — более глубокие, ощетинившиеся остриями копий. Более плотный фронт и большая глубина должны были обеспечить им гораздо большую ударную мощь, если дело дойдет до ближнего боя, но это возможное преимущество было получено за счет уменьшения максимальной огневой мощи каждого корисандского батальона. Или, скорее, уменьшения ее по сравнению с чарисийскими батальонами. Похоже, Кларику, возможно, вот-вот предстоит выяснить, окажутся ли в конце концов точными его теории об огневой мощи, превосходящей ударную мощь.

В этом есть что-то подходящее, — размышлял он, уверенно водя подзорной трубой, осматривая переднюю часть вражеской позиции. — Будет справедливо, если парень, который считал себя таким умным, когда все это придумал, должен будет проверить свои собственные концепции, так сказать, под огнем. Странно. Почему-то я не очень-то жду этой возможности.

— Думаю, это около восьми или девяти тысяч человек, сэр, — тихо произнес голос у локтя, и он повернул голову, изогнув бровь в сторону майора Брайана Лафтина, своего старшего офицера штаба. — Имею в виду, в их основном строю, — добавил Лафтин.

— Ах, да. В их основном строю, — сухо сказал Кларик.

— Ну, да, сэр. — Лафтин на мгновение почувствовал себя довольно неловко, затем увидел искорку юмора в глазах своего командира.

— Каким-то образом, — сказал Кларик, — до этого момента шансы казались не такими уж плохими. Он криво усмехнулся. — Я только что обнаружил, что вид всех этих парней, стоящих вон там, как бы выводит понятие «численного превосходства» из чисто интеллектуальной категории.

— Это действительно так, сэр, — согласился Лафтин. — И посмотрите вон туда, в центр их линии.

Кларик посмотрел в указанном направлении, и его губы слегка сжались.

Местность между пустошью, через которую они прошли, и рекой, примерно в шести или семи милях к западу, состояла в основном из полей хлопчатого шелка, пахотных земель и пастбищ, с поясами садов ближе к городу, расположенному вокруг каменного моста. Там также были разрозненные участки леса, хотя ни один из них не казался таким заросшим проволочной лозой, как дикая местность, через которую они пробирались, чтобы добраться сюда. По крайней мере, некоторые пастбища были разделены тщательно ухоженными изгородями из проволочной лозы, а также было несколько каменных стен. К счастью, стены, очевидно, предназначались для обозначения собственности, а не для серьезных препятствий, и очень немногие из них поднимались намного выше половины роста человека.

В целом, местность была настолько близка к идеальной, насколько он мог себе представить. Она действительно неуклонно поднималась в гору к подножию гор Дарк-Хиллз. Фактически, предгорья на дальнем берегу реки были на самом деле ближе к низким утесам, — подумал он, не сомневаясь, что они были надежно укомплектованы дополнительными войсками, которые корисандский командующий отказался втиснуть в это относительно ограниченное поле боя. Река была слишком широка, чтобы гладкоствольные мушкеты на вершинах этих утесов могли доминировать на нижнем, более плоском восточном берегу, хотя для полевой артиллерии, даже артиллерии типа «карронада», разработанной корисандцами, это было бы совсем другое дело. Помимо этого, однако, местность перед ним была почти идеально приспособлена для его собственных тактических нужд, в то время как более плотные и глубокие формирования корисандцев обнаружат, что относительно небольшие препятствия на местности будут гораздо более затруднительными для них, чем для его собственных людей.

К сожалению, причина, по которой это было идеально для его стрелков, заключалась в том, что корисандцы искали точно такие же четкие зоны огня для своей артиллерии, и они разместили не менее тридцати или сорока полевых орудий в центре своего фронта. Это было то, что заметил Лафтин, и рот Кларика сжался еще сильнее, когда он представил, что эти пушки сделают с его собственными батальонами, если им представится такая возможность.

Мы просто должны сделать так, чтобы у них не было такого шанса, не так ли, Кинт?

— Передайте сигнал майору Бриндину, — сказал он. — Я хочу, чтобы наши полевые орудия и лейтенант Хатим разместились в центре. Скажите ему, чтобы он не приближался со своими пушками к их орудиям ближе чем на пятьсот ярдов.

— Да, сэр.

Лафтин что-то деловито нацарапал в своем блокноте, затем перечитал краткое сообщение. Кларик выслушал, затем удовлетворенно кивнул, и молодой майор трусцой направился к гелиографу, который находился на вершине их холма. Связист, управлявший устройством, прочитал записку майора, навел прицел на конных офицеров, столпившихся вокруг двенадцатифунтовых полевых орудий и их тягловых драконов, и потянулся к рычагу сбоку гелиографа. Мгновение спустя затрещали ставни, когда он высветил инструкции в закодированных вспышках отраженного зеркалом солнечного света.

Лафтин подождал, пока не будет получено подтверждение майора Бриндина. Так получилось, что положение Бриндина было еще недостаточно освещено, чтобы он мог использовать свой собственный гелиограф, но его сигнальная группа вывела единственный зеленый флажок, который указывал на то, что сообщение было получено и понято. Это было не так хорошо, как повторение текста сообщения, чтобы убедиться, что оно не искажено, но если бы у Бриндина были какие-либо сомнения относительно того, что он должен был делать, его сигнальщики вывесили бы красный флаг, который просил повторить сообщение.

— Сообщение принято, сэр, — объявил Лафтин, присоединяясь к Кларику.

— Спасибо тебе, Брайан. Я тоже видел этот флаг.

Лафтин кивнул, а затем он и его командир встали бок о бок, наблюдая, как четыре тысячи чарисийцев неуклонно приближаются к более чем десяти тысячам корисандцев.

* * *

— Сэр, они идут прямо на нас!

Молодой лейтенант — ему не могло быть намного больше девятнадцати, — подумал Гарвей, — говорил обиженно, почти возмущенно. И в его голосе тоже звучало недоумение. Что, — решил Гарвей, — можно было бы сказать и о командире лейтенанта.

Они не могли знать, сколько наших людей поджидали их, — твердо сказал он себе. — По крайней мере, не тогда, когда они продвинулись на свои нынешние позиции прошлой ночью. С другой стороны, если только они не слепые, они наверняка могут сказать, что нас здесь больше, чем у них сейчас! Так почему же они идут на нас?

Корин Гарвей многое бы отдал, если бы мог быть уверен, что ответом было чарисийское высокомерие или глупость. К сожалению, он сомневался в справедливости этого выбора.

Тем не менее, если они не ожидали увидеть так много наших, это могло бы объяснить, почему они так далеко продвинулись вперед. И вполне возможно, что, поставив себя в положение, когда их единственный путь к отступлению лежит по единственной узкой дороге, они считают, что их лучший шанс — это ударить по нам и надеяться, что мы сломаемся, а не увидеть, как их организация отправится прямиком в ад, пытаясь улизнуть через эту жалкую крысиную нору дороги.

Цепочка его мыслей оборвалась, когда зазвучали новые звуки горна. На этот раз они принадлежали ему, и он наблюдал, как его собственная пехота начала продвигаться вперед, как и планировалось.

Он задумчиво почесал кончик носа, заставляя свое выражение лица оставаться спокойным, в то время как внезапное малодушное искушение отозвать свои войска назад охватило его.

Не будь идиотом, — строго сказал он себе. — Ты вот-вот впадешь в панику и решишь отступить еще до того, как прозвучит хоть один выстрел! Вы должны атаковать их, а не ждать, пока они нападут на вас! Кроме того, если ты не можешь победить их с такими большими шансами в свою пользу, какой смысл даже пытаться?

* * *

Бригадный генерал Кларик кивнул с чем-то очень похожим на удовлетворение, когда корисандцы начали продвигаться вперед. Неудивительно, что их мощная артиллерийская батарея осталась на месте. Они разместили свои орудия в почти идеальной позиции, на гребне длинного, резко поднимающегося склона. У артиллеристов было широкое открытое поле для огня, удобное для ведения огня поверх голов собственной наступающей пехоты. Конечно, у этого тоже были свои недостатки. Например, стрелять картечью или шрапнелью над головами своих собственных войск было не очень хорошей идеей. Летящие шарики быстро рассеивались — как по вертикали, так и в стороны, — что означало, что вы, как правило, убивали довольно много своих людей, если пытались сделать что-то подобное, а пехота, по какой-то странной причине, не очень приветствовала это.

Что, вероятно, объясняет, почему никто не наступает прямо перед их пушками, — сухо сказал себе Кларик. — Интересно, достаточно ли долго у них была приличная артиллерия, чтобы разобраться с прицельным огнем?

Его собственные эксперименты и эксперименты барона Симаунта быстро показали, что полевая артиллерия, стреляющая сплошными ядрами, наиболее эффективна, когда земля достаточно твердая, чтобы вызвать рикошет, и артиллеристы научились оценивать попадание своего снаряда, чтобы он отскочил к вражескому строю. Картечь и шрапнель могли бы извлечь выгоду из того же эффекта, хотя они и не могли надеяться сравниться с эффективной дальностью ядер.

В данном случае почва почти наверняка была слишком мягкой для хорошего отскока, — размышлял он. — И все же ему хотелось бы знать, пришли ли корисандцы к тем же выводам или нет. Рано или поздно они должны были встретиться друг с другом на достаточно твердой земле, и было бы неплохо, если бы это не стало неожиданностью, когда корисандцы будут готовы отразить свои выстрелы в его людей.

Посмотрим, — подумал он. — Я вижу перед собой много пехоты. Чего я не вижу, так это их кавалерии. Удивляюсь…

Он задумчиво посмотрел на север, в очередной раз пожалев, что у него нет собственного приличного конного подразделения. Если этот Гарвей был так хорош, как предполагалось, — а тот факт, что он продемонстрировал такую боевую мощь в том, что должно было казаться идеальной позицией на основе всего, что он знал об оружии морских пехотинцев, определенно указывал на то, что так оно и было, — тогда эта кавалерия должна была где-то быть. И наиболее вероятным местом ее нахождения было ожидание там, где она должна была отрезать Кларику путь к отступлению обратно в эту проклятую пустошь.

— Нам нужно еще одно сообщение, Брайан, — сказал он.

* * *

— Ладно, мне это не нравится, — пробормотал сэр Чарлз Дойл.

Чарисийская артиллерия, несмотря на то, что в ней была всего дюжина орудий, двигалась через поле боя прямо к его собственным тридцати пяти орудиям. Это указывало либо на крайнюю глупость (что, учитывая то, что Чарис недавно сделал с флотами своих различных противников, не казалось особенно вероятным), либо на то, что артиллеристы с другой стороны знали что-то, чего не знал он. Что казалось слишком вероятным.

Может быть, они просто рассчитывают на больший радиус действия, — подумал он. — Мы не знаем, насколько он больше, но если они останутся на расстоянии более пятисот или шестисот ярдов, мы не сможем эффективно достать их даже ядрами. Не на такой мягкой земле. И готов поспорить, что у них дальность стрельбы ближе к тысяче или даже тысяче четыремстам ярдам. Это будет неприятно.

Тем не менее, в конечном счете единственной функцией артиллерии с обеих сторон была поддержка пехоты. А пехотные батальоны с обеих сторон продолжали маршировать прямо навстречу друг другу. В конце концов, это должно было привести чарисийцев в зону досягаемости Дойла, что бы там ни затевала их собственная артиллерия. И если он и пехота сэра Корина смогут уничтожить достаточное количество их пехотинцев, то их орудий будет недостаточно, чтобы остановить волну катастрофы.

— Спокойно. Спокойно, парни, — пробормотал сержант Уистан, хотя весь его взвод, кроме двух человек, был вне пределов слышимости. Если бы он вообще подумал об этом, то признал бы, что на самом деле это была скорее мольба к тому из архангелов, который мог бы ее услышать, чем предостережение своим морским пехотинцам.

Остальная часть третьей бригады неуклонно продвигалась за ним, несмотря на то, что ему показалось совершенно неестественной тишиной. Пронзительно зазвучали трубы, но даже это казалось далеким и дальним. Он все еще слышал отдаленные птичьи крики и жужжание насекомых, мельтешащих в высокой, почти спелой пшенице, в которой прятались он и его люди.

Он осторожно поднял голову, выставив над пшеницей только тулью шляпы. В данный момент эта шляпа выглядела гораздо менее воинственно, чем на плацу, что ничуть не смутило Эдварда Уистана. Подавляющее большинство разведчиков-снайперов были парнями с ферм, как и сам Уистан, большинство из них охотились — некоторые, как старший капрал из собственного взвода Уистана, вероятно, на самом деле были браконьерами — и они понимали, как работает маскировка. Горстка городских парней, прошедших строгую программу подготовки разведчиков-снайперов, тоже должна была усвоить это, и большинство из них сочли чертовски забавным, когда им в первый раз приказали прикрепить к шляпам случайную зелень. Однако это развлечение, как правило, быстро исчезало, как только они обнаруживали, что простое нарушение контура человеческой головы может заставить ее исчезнуть на фоне растительности. Что только доказывало, что даже городские парни могут чему-то научиться, если их сержанты будут готовы достаточно сильно пнуть их под зад.

Он отбросил эту мысль в сторону, подняв глаза достаточно высоко, чтобы увидеть мягко колышущееся море пшеницы, а затем удовлетворенно хмыкнул. Подразделения корисандской пехоты тоже продвигались вперед, и он пытался убедить себя, что рад это видеть. Однако ему не совсем удалось убедить себя в этом. Удовлетворенность тем, что враг действует так, как надеялся, да; радость видеть, что несколько тысяч вооруженных людей движутся прямо на него, нет. О, придержи язык, Эдвард! — строго сказал он себе. — И пока ты это делаешь, проверь свой запал.

* * *

Капитан Антан Иллиэн был достаточно молод, чтобы волнение и предвкушение почти пересилили его тревогу.

Почти.

Его юношескому представлению о себе не нравилось признавать, что это определение применимо, но, учитывая потную хватку на рукояти меча и тошноту, шевелящуюся в животе, он не мог этого отрицать. Не то чтобы он собирался позволить кому-либо из своих людей увидеть это. Его командир батальона и старший сержант, по крайней мере, знали, что это будет его самый первый бой, и он надеялся, что они сохранили эту информацию при себе. Он был очень осторожен, чтобы не сказать никому другому, что это не так, но он также не пытался изо всех сил признаться, что никогда еще не чувствовал запаха порохового дыма в реальном бою, и он предпочел бы, чтобы никто из солдат его роты не догадался об этом в данный конкретный момент. Так или иначе, он сомневался, что это открытие способствовало бы их уверенности в его лидерстве.

Он поднял глаза, когда в утренней тишине послышались звуки чарисийской волынки. Они все еще казались далекими, слабыми, как фон за приближающимся шуршащим звуком тысяч ботинок позади него, движущихся по пшенице высотой по пояс, скользкой от росы. За приглушенным грохотом, звоном и скрежетом оружия, отдаленными выкриками команд его товарищей-офицеров и сержантов в кожаных доспехах и его собственным дыханием. Утренний солнечный свет согревал его лицо, хотя на западе позади него собирались дождевые тучи. Было уже не так жарко, как вчера, и он вдруг поймал себя на том, что отчаянно надеется, что окажется поблизости и увидит дождь, когда он, наконец, пойдет.

Он положил обнаженный меч плашмя на плечо, как это делали его более опытные товарищи, и сосредоточился на уверенной походке. Его бриджи уже промокли от утренней росы, а губы изогнулись в неожиданной усмешке.

По крайней мере, так никто не сможет заметить, если я обмочусь, когда начнется стрельба!

Они начали приближаться к врагу, и он оглянулся через плечо, чтобы проверить позицию майора. Он не беспокоился о том, чтобы видеть ряды своей собственной роты; его сержанты знали свое дело гораздо лучше, чем он, и их возмутило бы само предположение, что они нуждаются в его надзоре, чтобы выполнять свою работу должным образом. В данный момент его работа, как и у любого другого командира роты в передовых батальонах, заключалась в том, чтобы выглядеть уверенно, когда он шел прямо на врага с беспрекословной уверенностью, что его идеально сформированная рота следует за ним по пятам.

Гораздо труднее сделать это, когда меня ждут настоящие люди с настоящим оружием, — размышлял он. — И у них действительно много мушкетов. На самом деле, я не вижу там ни одной пики.

Его глаза сузились, когда он понял, что действительно не видел ни одной пики. Новые кремневые мушкеты Корисанды имели гораздо более высокую скорострельность, чем старомодные фитильные ружья, и он не сомневался, что оружие чарисийцев может стрелять по крайней мере так же быстро. Тем не менее, маловероятно, что один только мушкетный огонь удержит решительного врага от сближения, и если это произойдет, они будут скучать по этим пикам — очень сильно. Но чарисийцы должны были знать это по крайней мере так же хорошо, как и он, так почему же..?

Он заставил себя отложить этот вопрос в сторону, хотя подсознание подсказывало, что он только что увидел одну из причин, по которой на другой стороне поля не было пикинеров.

Он снова оглянулся на майора, ожидая сигнала. Расстояние между линиями фронта противников сократилось до немногим более пятисот ярдов. Согласно их приказу, они должны были приблизиться на семьдесят пять или восемьдесят ярдов, прежде чем стрелять. Если их огневая мощь окажется такой эффективной, как все ожидали — или, по крайней мере, надеялись, — они останутся на этом расстоянии и будут бить до тех пор, пока чарисийцы не сломаются. Если оказывалось, что по какой-то причине их огонь не был эффективным, как ожидалось, пикинеры должны атаковать, а мушкетеры следовали бы за ними в поддержку. Поскольку чарисийцы тоже приближались к ним, майор должен был точно указать, где и когда он хотел, чтобы его батальон остановился, и именно поэтому Иллиан наблюдал за ним. И, несомненно, поэтому майор наблюдал за полковником, который должен был решить, где остановится весь полк.

* * *

Глаза сержанта Уистана сузились, когда корисандцы продолжали пробираться к нему через высокую пшеницу. Это было странно. Он чувствовал себя более чем немного взволнованным, когда полковник Жэнстин отдал ему приказы и сообщил, что ему — сержанту Эдварду Уистану — решать, когда сделать самый первый выстрел в бою. Теперь, когда момент почти настал, эта особая нервозность исчезла. Он не мог сказать, что скучал по этому, но ему действительно хотелось, чтобы это забрало с собой всю остальную его нервозность.

Он должен был признать, что корисандцы поддерживали почти идеальный строй, продвигаясь вперед. Это было нелегко, особенно когда войскам приходилось прокладывать себе путь через пшеницу такой высоты, и это тоже мало что дало для рассматриваемых пшеничных полей. Местные фермеры будут в ярости, — подумал он. — Поле позади наступающего врага было вытоптано тысячами и тысячами ног, как мостовая. Ни одна из запряженных лошадьми жаток не смогла бы срезать короче неубранную пшеницу. Кролики, кустарниковые ящерицы, травяные ящерицы, перепела и полевые виверны с белыми кольцами шуршали и копошились в еще стоящей пшенице, убегая от приближающихся топочущих ног, и Уистан почувствовал к ним определенную симпатию. Он тоже хотел бы сбежать, если быть честным, и ему было интересно, что произойдет, когда дикая природа, убегающая от корисандцев, столкнется с дикой природой, убегающей от чарисийцев?

Большая травяная ящерица, по крайней мере, полтора фута длиной, врезалась прямо в грудь Уистана, когда сержант опустился на колени в пшеницу. Удара было достаточно, чтобы морпех хрюкнул, когда ящерица отскочила от него, а и без того перепуганное существо издало пронзительный панический писк. Она приземлилась, уже дрыгая всеми шестью лапами, и исчезла где-то за его спиной.

Что ж, это больно, — подумал сержант. — Не говоря уже о том, что у меня чуть сердце не остановилось. И я рад, что отлил перед тем, как устроиться.

Эта мысль заставила его фыркнуть, и он оглянулся на приближающегося врага. Ведущие корисандцы почти добрались до фермерского пугала, которое он передвинул прошлой ночью, чтобы оно служило ориентиром.

При общей длине в шестьдесят четыре дюйма оружие разведчиков-снайперов было на полфута короче стандартного нарезного мушкета линейных формирований, хотя их стволы были всего на два дюйма короче, благодаря тому, что кто-то со Старой Земли назвал бы винтовку конструкцией «буллпап». Нарезы более короткого ствола также имели более крутой поворот, и оружие было оснащено прицелом с разметкой, увеличенной до пятисот ярдов. Теоретически, человек должен быть в состоянии точно стрелять из него на тысячу ярдов, но из-за снижения пули, трудности оценки дальности в первую очередь и явной трудности выбора цели на таких больших расстояниях, для большинства людей это не было действительно практичным вариантом. Отдельный взвод элитных стрелков в каждой разведывательно-снайперской роте был оснащен винтовками, которые на самом деле были на шестнадцать дюймов длиннее стандартного пехотного оружия, с откидными апертурными прицелами, градуированными до тысячи двухсот ярдов. В умелых руках эта винтовка могла зафиксировать выстрел в голову с расстояния в пятьсот ярдов и надежно поражать цели размером с человека на вдвое большем расстоянии, при условии, конечно, что цель будет сотрудничать, оставаясь неподвижной. Однако в данный момент все эти стрелки были сосредоточены в другом месте, вероятно, там, где была размещена корисандская артиллерия.

Где бы они ни были, они тоже ждали его. Теперь, наблюдая, как один из младших офицеров, возглавлявший боевую линию корисандцев, прошел мимо пугала, он медленно и осторожно взвел курок своей винтовки. Передний ряд мушкетеров добрался до пугала и отбросил его плечом в сторону, а Эдвард Уистан поднял оружие, запечатлел цель в прицел и нажал на спусковой крючок.

* * *

Капитан Иллиэн услышал первый выстрел.

Он удивленно вскинул голову. Ближайший чарисиец все еще был по меньшей мере в трехстах ярдах от него!

Эта мысль промелькнула у него в голове, но потом он увидел пороховой дым на пшеничном поле. Это было слева от него и гораздо ближе, чем основные чарисийские формирования.

Но это все еще в ста пятидесяти ярдах от…

Антан Иллиэн внезапно перестал думать, когда другой чарисийский разведчик-снайпер нажал на спусковой крючок, и пуля пятидесятого калибра насквозь пробила его нагрудник.

Сэр Филип Миллир напрягся, когда «хлоп-хлоп-хлоп» мушкетного огня прокатилось по фронту его наступающего полка.

Как и капитан Иллиэн, он не мог поверить собственным ушам в течение первого удара сердца или около того. Враг был слишком далеко, чтобы одна из сторон могла стрелять в другую! Но потом он тоже увидел дым, поднимающийся среди высокой пшеницы. Появились десятки — десятки — внезапных белых облачков, и мышцы его челюсти напряглись, когда он понял, в кого они стреляли.

* * *

Уистан почувствовал волну смешанного удовлетворения и чего-то похожего на вину, наблюдая, как его цель рушится, как сломанная игрушка. Другие снайперы-разведчики стреляли, следуя его примеру, и по всему корисандскому фронту падали офицеры и знаменосцы.

Командиры рот, которые действовали как живые ориентиры для своих людей, были главными целями, и смертоносный точный винтовочный огонь прошел сквозь них, как жнец. Насколько мог судить Уистан, каждый из них был ранен по крайней мере один раз, а позади них опрокинулись штандарты подразделений, когда другие стрелки нацелились на их носителей.

Весь вражеский строй дрогнул в шоке, но Уистан больше не смотрел. Он был слишком близко к корисандцам, чтобы тратить время на восхищение собственной меткостью или даже меткостью своих людей. Даже с бумажными патронами вместо порохового рожка перезарядка дульнозарядной винтовки требовала времени. Особенно, если человек пытался сделать это, прячась в трехфутовой пшенице. Вот почему ни один из снайперов-разведчиков даже не пытался сделать что-то настолько глупое. Вместо этого они деловито пробирались в тыл — очень похоже на травяную ящерицу, — подумал уголок мозга Уистана, — делая все возможное, чтобы оставаться полностью скрытыми.

* * *

Миллир злобно выругался, когда понял, что чарисийцы только что перебили по меньшей мере половину командиров рот его полка.

Он знал каждого из этих офицеров лично, и большинство из них были достаточно молоды, чтобы годиться ему в сыновья. Несмотря на это, ярость, которую он испытал, увидев, что их намеренно убили, поразила бы его, если бы у него было время по-настоящему подумать об этом. В конце концов, офицеры всегда были приоритетными целями. Единственное отличие на этот раз заключалось в том, что чарисийцы устроили тщательно скоординированную, заранее спланированную засаду. Дальность стрельбы была настолько велика, а точность казней — а это было то, чем они были на самом деле: хладнокровные, тщательно спланированные казни — была настолько высока, что люди, которые их проводили, должно быть, были вооружены винтовками. И это означало, что чарисийцы выставляли специально обученных и экипированных стрелков специально для засад, подобных этой.

У них не могло быть их много, учитывая низкую скорострельность винтовок. Никакое оружие, чей плотно прилегающий патрон нужно было вбивать в ствол, чтобы протолкнуть его в нарезы, не могло стрелять так быстро, как гладкоствольное, и именно по этой причине ни один полевой командир не мог пожертвовать такой огневой мощью своих регулярных линейных подразделений, какими бы точными ни были винтовки. К сожалению, это не означало, что тактика не могла быть чертовски эффективной, и его челюсти сжались, когда его мгновенная вспышка ярости немного отступила, и он осознал, что потеря такого количества офицеров будет означать для сплоченности и морального духа подразделений. Устойчивость пехотной роты, ее способность выдерживать удары боя, не падая духом, в огромной степени зависела от ее офицеров. На их знании своего человеческого материала, их осознании того, кто будет опорой силы и за кем нужно будет внимательно следить, когда возникнет давление. И, возможно, даже больше, от уверенности людей в своих лидерах. Они знали своих собственных офицеров. Они прислушивались к их голосам в бою, читали свою собственную судьбу и ход сражения по тону, которым отдавались приказы.

Теперь то, что должно было быть источником силы, превратилось в источник слабости, и люди, которыми командовали эти умершие и раненые офицеры, так же, как и Миллир, поймут, что произошедшее было преднамеренной, хорошо спланированной, блестяще выполненной тактикой… разработанной, чтобы сделать именно то, что она проделала.

* * *

Рот полковника Жэнстина растянулся в жесткой, обнажающей зубы усмешке, когда снайперы-разведчики уничтожали младших офицеров другой стороны. Если бы он знал, какие мысли проносились в голове Филипа Миллира в тот момент, он не смог бы не согласиться ни с одной из них. Это было преднамеренное убийство, и хотя Жэнстин стремился убивать людей не больше, чем любой другой человек, он в одно мгновение повторил бы это снова.

Тщательно выстроенные ряды корисандцев уже не были такими аккуратными, как раньше. Кое-где — особенно там, где каким-то чудом не задело командира роты, — отдельные подразделения продолжали наступать в том же устойчивом темпе. Другие подразделения, спотыкаясь, остановились, когда их командиры упали. Третьи продолжали продвигаться вперед, но более медленно, почти нерешительно, поскольку солдаты в строю ждали, пока один из взводных командиров роты примет командование подразделением. К сожалению, немало из этих командиров взводов также стали жертвами.

Части линии, которые продолжали наступать, внезапно остановились, когда поняли, что так много их соотечественников отстали. Они стояли там, где были, ожидая, пока дезорганизованные подразделения полностью вернут себе контроль, что годилось, среди прочего, для того, чтобы снайперы-разведчики получили время, необходимое им для успешного отхода к позициям своих стрелков.

Одетые в камуфляж снайперы просачивались сквозь ряды линейных рот, ловко проскальзывая в проемы, не мешая неуклонному продвижению своих товарищей. То тут, то там кто-то отрывал руку от своей винтовки, чтобы похлопать возвращающихся снайперов по спине, а сам Жэнстин кивнул в знак приветствия, когда старший сержант Салмин подвел сержанта Уистана к командной группе.

— Хорошая работа, сержант. Рад видеть, что ты вернулся целым и невредимым. — Полковник в поздравлении сжал плечо Уистана. — И верю, что ты рассчитал это тоже почти идеально.

— Надеюсь на это, сэр. — Сержант-разведчик-снайпер покачал головой с мрачным выражением лица. — Прошу прощения, но я бы предпочел не делать этого снова в ближайшее время. Стрельба по кроликам и горным ящерицам — одно. Это, однако…

— Мы можем надеяться, сержант. — Жанстин снова сжал его плечо. — Мы можем надеяться.

Их взгляды на мгновение встретились, а затем Жэнстин оглянулся на неуклонно сокращающийся разрыв между двумя силами и покачал головой.

— Теперь, когда вы так хорошо выполнили свою работу, сержант, полагаю, что все мы должны выполнить нашу часть.

* * *

Гарвей был слишком далеко позади своих наступающих полков, чтобы увидеть, что произошло. Он видел, как внезапно из пшеничных полей, словно отвратительные поганки, выросли белые воздушные шары, и инстинктивно понял, что его войска только что столкнулись с заслоном рассеянных стрелков. Чего он не понимал, так это того, что их было более четырехсот, и что они только что нанесли сокрушительный ущерб командной структуре слишком многих его передовых батальонов.

Он немного медленнее, чем Миллир, понял, что стрелявшие, о которых идет речь, должно быть, тоже были вооружены винтовками. Главным образом потому, что его позиция так далеко в тылу затрудняла оценку расстояния, с которого были произведены выстрелы… и еще больше потому, что он понятия не имел, насколько убийственно точными они были.

Его рот сжался, когда все его формирование остановилось, пусть и ненадолго, чтобы привести в порядок свои ряды и попытаться реорганизоваться в связи с потерей стольких ключевых кадров. Не имея ни малейшего представления о том, сколько офицеров и сержантов только что было уничтожено, он не понимал паузы. Конечно, россыпь мушкетных пуль не должна была привести к тому, что линия фронта шириной более двух миль остановилась на своем пути!

Это была короткая пауза, но даже мелочи могли накапливаться лавиной на поле битвы. Он почувствовал, что наклоняется вперед, желая, чтобы сплошные линии и блоки пехоты возобновили свое движение. Бесценные секунды растянулись в еще более невосполнимые минуты, а линии все еще стояли на месте. Это выглядело так, как будто его левое крыло ждало его правого, и он стиснул зубы.

Левым крылом командовал сэр Жер Сумирс, барон Баркор. Он также был самым старшим из командиров Гарвея. Он был солдатом почти тридцать лет, хотя за эти три десятилетия видел очень мало серьезных действий. За исключением пары набегов на мятежных зибедийцев, его опыт был в основном приобретен против разбойников, а не против обученных солдат, и у него была ярко выраженная склонность действовать по правилам. Хуже того, он все еще был привязан к старой книге правил. У него было больше проблем, чем у остальных, с тем, чтобы разобраться в новых концепциях, которые внедряли Гарвей и его отец, но его прочно укоренившееся положение в структуре армейского командования (и в политической структуре Корисанды) помешало Гарвею оставить его в резерве.

В данный момент Гарвей с радостью пристрелил бы его на месте и повесил бы на себя политические последствия. Во всех его собственных приказах перед боем подчеркивалась необходимость как можно быстрее разобраться с чарисийцами. Координация была хорошей, и путаницы следовало избегать любой ценой, но скорость выполнения была важнее всего, и правый фланг Баркора был надежно прикрыт мощной артиллерийской батареей Дойла. Ему не нужно было поддерживать идеальную связь с графом Мэнкора, справа от Гарвея. И кто-то со всем тем опытом, о котором так любил упоминать Баркор, чертовски хорошо должен знать о потенциальных последствиях того, что боевая линия может потерять импульс. Гектор Банир, граф Мэнкора, был вдвое моложе Баркора, с военной карьерой короче почти в два раза, но Мэнкора никогда бы не совершил ошибку, которой был занят Баркор.

Но это все еще только пауза, Корин, — напомнил он себе, — и в каждом крыле по пять тысяч человек. Это должно быть больше, чем общая сила чарисийцев, так что даже если Баркор облажается, Мэнкора все равно сможет выполнить свою работу.

Он сказал себе это со всей уверенностью, на какую был способен. Затем его голова резко повернулась вправо, когда загремела артиллерия.

* * *

Лэнгхорн! Я не рассчитывал, что они остановятся так далеко!

Сэр Чарлз Дойл в смятении вздрогнул, когда чарисийские артиллеристы резко остановились и начали разворачивать свои орудия.

Он довольно удобно устроился в ветвях псевдодубового дерева и наблюдал за их приближением в подзорную трубу. Он также испытывал глубокое чувство зависти, наблюдая за происходящим. Их орудийные лафеты значительно отличались от его собственных — пропорционально более легкой конструкцией и с большими колесами. И никому в Корисанде не пришло в голову включить в оснащение каждого отдельного орудия что-то похожее на отдельный фургончик с боеприпасами. Каждое орудие, по-видимому, также было приписано к гораздо большему фургону с боеприпасами, но эти более крупные фургоны были оставлены далеко позади, от греха подальше, в то время как орудия продолжали наступать.

Тягловые драконы на самом деле вообще не были запряжены в сами пушки. Вместо этого они были запряжены в меньшую двухколесную тележку с боеприпасами, а пушка, в свою очередь, была прицеплена к тележке. Вместе сцепка была немного больше и громоздче, чем одно из собственных орудий Дойла, но это уменьшило количество тягловых животных, необходимых чарисийцам для фактического перемещения орудия в действие или из строя почти на пятьдесят процентов. Не говоря уже о том факте, что куда бы ни направлялась пушка, ее собственная тележка с боеприпасами, очевидно, сопровождала ее.

Если бы только Эйлик и его проклятые кавалеристы поняли, что они видят, это не стало бы таким чертовым сюрпризом!

Дойл делал заметки для себя карандашом с того момента, как впервые увидел чарисийское оборудование собственными глазами. Между заметками он сосредоточился на напоминании себе, что ни Уиндшер, ни его солдаты не имели никакого опыта обращения с настоящей полевой артиллерией. Конечно, они не понимали, что видят, — с чего бы им это знать?

И в любом случае это не имело бы большого значения. Ты бы ничего не смог с этим поделать за последние пятьдесят два часа, даже если бы они описали тебе все до последней детали!

Эта мысль преследовала себя по задним коридорам его мозга, пока чарисийцы подготавливали свои орудия. Они справились с этой задачей с безупречной эффективностью, а своеобразное расположение тележки и повозки явно ускорило эволюцию. Несмотря на то, что шестифутовые стволы их орудий были почти в два раза длиннее, чем у его собственного оружия, они полностью развернули орудия чуть более чем за две трети времени, которое потребовалось бы его собственным расчетам.

Его челюсть сжалась, когда он созерцал дальность, на которой они делали это развертывание. Без подзорной трубы ему было бы трудно различить отдельные конечности, но ремни и ранцы все еще были видны, и разделение между верхней и нижней частями тела чарисийцев оставалось относительно четким. Таким образом, дальность стрельбы составляла более пятисот ярдов, но меньше семисот. На самом деле, это выглядело как минимум шестьсот, хотя он, возможно, был по крайней мере немного пессимистичен. Во всяком случае, он надеялся, что это так, потому что шестьсот ярдов были как раз на самом пределе эффективной дальности стрельбы его коротких двадцатишестифунтовых пушек. На самом деле, это было даже немного за пределами этой дальности. Его артиллеристы могли бы дотянуться до них при максимальном возвышении, особенно учитывая их преимущество в высоте, но он не стал бы ставить какие-либо существенные суммы на такую вероятность. И даже если бы они могли добраться до чарисийцев, «неточно» было бы крайне скромным описанием их способности на самом деле поразить их.

Вопрос, конечно, заключался в том, будет ли это справедливо и для чарисийцев.

* * *

Далеко в пшеничном поле, невидимые Дойлу среди трехфутовых стеблей, затаились тридцать человек из специализированного снайперского взвода лейтенанта Эйлина Хатима. Стрелки этого взвода были элитной частью элитного подразделения, и они это знали. Большинство взводов состояло всего из двадцати человек, но снайперский взвод был разделен на пятнадцать команд по два человека. Каждый мужчина был опытным и смертоносным стрелком, но обычно только одному из них отводилась роль стрелка, в то время как его напарник использовал подзорную трубу, чтобы идентифицировать и выбирать цели.

Что было именно тем, чем они занимались последние четверть часа или около того.

* * *

Дойл так и не услышал выстрелов. Он также не смотрел в нужное место, чтобы заметить дым от винтовок. Снайперы на самом деле находились по ту и другую сторону от развертывающейся чарисийской артиллерии, что — по определению — означало, что они были далеко от любой дистанции, на которой огонь из стрелкового оружия мог угрожать орудиям Дойла. Его артиллеристы знали это так же хорошо, как и он, и многие из них вылезли из своих орудийных ям, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть, что происходит по обе стороны от них. Что означало, что они были полностью беззащитны, когда пятнадцать винтовок с пятидесятивосьмидюймовыми стволами, заряженных тем, что житель Старой Земли назвал бы остроконечными пулями, специально изготовленными в штамповочных прессах, выстрелили практически одновременно.

Глаза Дойла вспыхнули от изумления, когда одиннадцать его людей упали практически одновременно. Двое из них, очевидно, были ранены по меньшей мере дважды, и его мозг, казалось, на мгновение застыл, когда он зарегистрировал тот факт, что оба они были офицерами, с отличительными кушаками и шляпами, которые указывали на их звание. Фактически, все жертвы, кроме двух, были офицерами, что означало, что каким-то образом мушкетеры, которых он даже не мог видеть, выбирали отдельные цели со смертельной точностью.

Уцелевшим артиллеристам потребовалось мгновение или два, чтобы осознать, что через них только что прошла смерть. Затем, как будто чья-то рука протянулась и схватила их за лодыжки, они исчезли под защитой своих орудийных ям, оставив позади себя восемь убитых и трех раненых, гротескно распростертых на земле.

* * *

— Открыть огонь! — крикнул майор Дарин Бриндин вслед за залпом снайперов лейтенанта Хатима. Единственным реальным недостатком специализированного оружия снайперов было то, что оно было длинным и неуклюжим. Это делало маловероятным, что у них будет время перезарядиться до того, как их цели уйдут в укрытие, так что теперь все зависело от его людей, и сплошная стена дыма поднялась, когда взревели двенадцать полевых орудий его двух батарей.

На расстоянии пятисот пятидесяти ярдов они были на добрую сотню ярдов ближе предела досягаемости его двенадцатифунтовых пушек. При пяти градусах возвышения они могли метко стрелять сплошным ядром почти на тысячу семьсот ярдов, но максимальная дальность стрельбы шрапнелью составляла не более четверти этой дальности.

Однако, картечь… была совсем другим делом. Вместо тридцати шариков диаметром в один дюйм, как у шрапнельного заряда, заряд картечи состоял всего из девяти миниатюрных ядер. Но каждое из этих ядер было два дюйма в диаметре и массой почти в восемь раз больше, чем шарик шрапнели. И они вполне могли стрелять на пятьсот пятьдесят ярдов из одного из двенадцатифунтовых орудий барона Симаунта.

* * *

Дойл все еще пытался смириться с нелепой точностью и дальностью стрельбы чарисийских мушкетов, когда линия вражеских орудий исчезла за собственным дульным дымом, и первые очереди картечи с визгом обрушились на его позицию.

Некоторые из его подчиненных подумали, что он проявляет осторожность на грани робости, когда настоял на том, чтобы они вырыли надлежащие оружейные ямы. В конце концов, они знали, что чарисийские орудия уступают им численностью почти в три раза. Но, несмотря на некоторое ворчание, они выполнили его приказ, поместив каждое орудие в отдельную яму, так что их стволы просто расчистили неглубокую стену из грунта, выброшенного лопатами в сторону врага.

Жестоко неожиданный урожай чарисийских снайперов загнал его невредимый персонал обратно в ямы за мгновение до того, как выстрелили двенадцатифунтовые пушки, что означало, что «робость» Дойла только что спасла немало жизней его подчиненных.

По крайней мере, сейчас.

Звук, с которым влетела картечь, был похож на шум ветра в листьях. Что-то вроде свистящего, многоголосого шипения, которое заканчивалось тяжелыми глухими ударами, похожими на удары огромного кулака по земле, когда картечины попадали в цель.

Некоторые из этих целей не были низкими земляными насыпями, защищающими орудийные ямы, и раздались новые крики.

На самом деле точность чарисийских артиллеристов была значительно ниже, чем прицельная. В отличие от специализированной снайперской винтовки, картечь была изначально неточным снарядом, и даже для длинноствольных чарисийских пушек пятьсот пятьдесят ярдов были большой натяжкой. Но картечь также имела преимущество перед крупными ядрами; тому, кто стрелял ею, на самом деле не требовалась высокая точность для достижения смертельных результатов.

Большинство отдельных картечин безвредно зарылись в грязь. Из тех, которые этого не сделали, только две действительно попали в людей. Голова одного человека просто исчезла; другой рывком вскочил на ноги, крича, глядя на раздробленную, истекающую кровью часть своей левой руки. Но лошади и тягловые драконы были гораздо более крупными целями, чем люди, и Дойл мгновенно понял, что не отодвинул их достаточно далеко в тыл, когда развернул свои собственные орудия.

По меньшей мере полдюжины лошадей пали при первом залпе, большинство из них визжали, как замученные женщины, от внезапной неожиданной агонии, которую они совершенно не могли понять. Этот звук скручивал нервы человека, как клещи, но драконы были еще хуже. Пронзительный, мучительный вой раненого дракона был неописуем. Свистящие, завывающие крики, казалось, заполнили вселенную, и раненые звери отчаянно бросились на ограды своих загонов.

Дойл сунул блокнот в карман и соскользнул с дерева в ливне щепок коры. Он упал на землю уже на бегу, бросившись в центральную орудийную яму батареи.

— Снять заряды! Извлеките заряды! — взревел он. — Заряжай ядрами! Заряжай ядрами, будь прокляты ваши глаза!

Некоторые из оставшихся в живых офицеров его дивизиона и командиров орудий уже предвосхитили его инструкции. Он приказал зарядить свои орудия картечью, потому что мушкетеры должны были оказаться на расстоянии его эффективного выстрела, если они собирались представлять какую-либо угрозу для его батареи. Несмотря на то, что он сам настаивал на правильном размещении орудий, он на самом деле не ожидал, что чарисийцы вступят в артиллерийскую дуэль без поддержки пехоты, когда у них было едва ли треть от его орудий. Картечь и шрапнель были самыми эффективными противопехотными боеприпасами, которые были у любого артиллерийского орудия, и он никогда не представлял, что какая-либо пехота в мире может эффективно вести огонь дальше пределов досягаемости картечи. Теперь, даже когда он наблюдал за своими людьми и подталкивал их к перезарядке, он сделал мысленную пометку для руководства артиллеристам, которое он все еще составлял. Правило номер один: Никогда не заряжайте свое оружие, пока не будете знать — определенно знать, — какой тип боеприпасов потребуется.

О, черт! — внезапно подумал он, — какого черта я трачу время на перезарядку? Почему я просто не приказал им стрелять проклятой картечью, чтобы очистить оружие?!

Потому что, как он понял, он испытывал свою собственную версию паники, когда осознал, насколько сильно чарисийцы превосходили его собственное оружие. Это никому не помогло бы, и поэтому он заставил себя остановиться и сделать глубокий, успокаивающий вдох, даже когда второй и третий залпы картечи с шипением, свистом и глухим стуком обрушились на его позицию.

Притормози, Чарлз! По крайней мере, у тебя есть правильная идея, но притормози. Хорошие идеи совершенствуются, но ты также должен думать достаточно долго, чтобы принять правильные решения!

В артиллерийском шторме пряталось еще больше снайперских пуль, и они продолжали пожинать свою собственную мрачную жатву с любого человека, который неосторожно выставлял себя напоказ. Дойл не мог выделить жертв снайперов из общего хаоса.

Но он прекрасно понимал, что постоянно теряет людей по двое и по трое, несмотря на защиту их оружейных ям. Несколько невидимых пуль задели кончик кожаной офицерской кокарды на его собственной шляпе, и он начал пригибаться за козырьком своей орудийной ямы. Он едва успел остановиться, но не потому, что чувствовал себя особенно героически, а из-за осознания пошатнувшегося морального духа своих людей. Поэтому вместо того, чтобы спрятаться в укрытие, как нормальный человек, он сыграл роль сумасшедшего, которую требовали от него командирские обязанности. Он снял шляпу, чтобы рассмотреть обрезанную кокарду, затем посмотрел на окружавших его людей и помахал ею над головой.

— Ладно, ребята! — крикнул он. — Они пошли и испортили мою шляпу, и это меня по-настоящему разозлило! Я не знаю, сможем ли мы пометить ублюдков отсюда или нет, но я, черт возьми, намерен это выяснить! Как насчет вас?

К этому времени более тридцати его артиллеристов были поражены, по крайней мере половина из них мертва, но остальные ответили эхом его собственной свирепой ухмылки, и руки командиров орудий поднялись, когда их расчеты закончили извлекать заряды картечи и перезаряжать ядра.

— Огонь!

* * *

Дарин Бриндин наблюдал за внезапным извержением дыма из корисандских орудий. Их громкость была пугающей, и он затаил дыхание, когда двадцатишестифунтовое ядро рассекло воздух в его сторону.

К несчастью для артиллеристов Чарльза Дойла, у них просто не хватало дальности стрельбы, чтобы дотянуться до орудий Бриндина. Ядро с глухим стуком вонзилось в землю недалеко от батареи чарисийского офицера, и он был прав насчет того, насколько мягкой была земля. Корисандские ядра были почти шесть дюймов в диаметре, но богатый, мягкий, хорошо увлажненный верхний слой почвы был почти четыре фута глубиной, и он просто поглотил их. Некоторые из них пропахали каналы через пшеничные поля, прежде чем, наконец, остановились, и комья грязи разлетелись во все стороны, но ни один человек или тягловое животное даже не были ранены, и Бриндин мрачно улыбнулся.

— Хорошо! Давайте покончим с ублюдками! — крикнул он.

* * *

Дойл вскочил на край орудийной ямы, безрассудно выставляя себя напоказ, пытаясь что-то разглядеть сквозь дым собственного огня. Какой-то маленький, очень быстро движущийся предмет с шипящим звуком пролетел мимо его правого уха, и он понял, что его новая позиция выходит за рамки всего, что может быть оправдано примером для его людей. Но он оставался на месте достаточно долго, чтобы ветерок развеял дым от батареи, и его челюсть болезненно сжалась.

Насколько он мог судить, ни одно его ядро не достигло цели. Он мог видеть разрывы и выбоины в глубокой, ровной зелени пшеничных полей, которые, должно быть, были оставлены его огнем, но ни один из них даже близко не подходил к чарисийцам.

Он спрыгнул обратно в оружейную яму, Его сердце налилось свинцом. Его люди теперь лучше справлялись с тем, чтобы оставаться в укрытии, пока они обслуживали свое оружие — медлительные ученики, вероятно, все уже были мертвы или ранены, — но им приходилось выставлять себя напоказ, чтобы работать с оружием. И потому, что они это делали, они продолжали падать, в кровавой, жестокой эрозии его сил, и они даже не могли добраться до людей, убивающих их.

Пора отступать, — подумал он, удивленный тем, что смог так быстро смириться с поражением, но не в состоянии придумать никакой другой альтернативы. — Я должен убрать отсюда эти пушки, пока у меня еще есть животные, чтобы их перевозить, и люди, чтобы ими управлять. Корину просто придется подчиниться…

Его размышления внезапно прервал оглушительный, гораздо более громкий взрыв мушкетной стрельбы.

* * *

Возвышение Гарвея на шпиле позволяло ему видеть всю панораму выбранного им поля битвы, но только до тех пор, пока облака дыма, пронизывающие небеса, не начали закрывать его часть. Критические части, — понял он, — когда батареи противника окутались пороховым дымом, сквозь который не могла проникнуть его подзорная труба.

Не подозревая о смертоносном снайперском огне, испепеляющем позиции Дойла, или о том факте, что его собственные орудия не могли даже достать открытые позиции чарисийской артиллерии, он понятия не имел, насколько односторонним оказалось это противостояние. Вместо этого он почувствовал осторожный прилив оптимизма, что враг не все делает по-своему. И это чувство оптимизма усилилось, когда Баркор и Мэнкора наконец возобновили свое прерванное наступление.

* * *

Однако чарисийцы никогда не останавливали своего наступления. Или, скорее, они просто продолжали сближаться, пока расстояние не сократилось примерно до двухсот ярдов. Затем они остановились, тщательно выровняв свой собственный строй, давая морским пехотинцам время успокоить дыхание, пока корисандцы приходили в себя после дезорганизации, вызванной снайперами-разведчиками. Когда враг возобновил свое наступление, они были готовы.

* * *

Зарождающийся оптимизм Гарвея сменился ледяным ужасом, когда вся боевая линия чарисийцев исчезла за внезапным, новым извержением дыма. Возможно, он был слишком далеко в тылу, чтобы понять, с какой дистанции стреляли снайперы-разведчики, но он был достаточно близко, чтобы сказать, что линейные батальоны Чариса открыли огонь, по крайней мере, в два раза превышающий максимальную эффективную дистанцию его собственных войск.

С высоты шпиля он видел, как линия фронта его собственных батальонов колыхнулась, как деревья на сильном ветру, когда смертоносный залп прорвал их плотный строй, и слишком многие из них рухнули под ужасной силой этого ветра. Они были расположены так близко друг к другу, что любой морской пехотинец, промахнувшийся мимо своей цели, мог быть практически уверен, что попадет в другую, а большие пули из мягкого свинца били, как молотки, дробя конечности и тела в гротескных брызгах крови. Гарвей не мог слышать криков раненых, но он почти чувствовал панику своих людей, когда они поняли, насколько сильно их обошли.

Боже мой, они собираются устроить нам резню!

Эта мысль пронеслась у него в голове, когда со стороны чарисийцев обрушился второй, столь же мощный залп ружейного огня. Он был не таким смертоносным, как первый, но это было только потому, что дым предыдущего залпа мешал морским пехотинцам так же четко видеть свои цели. И это было достаточно смертоносно. Полегло еще больше корисандцев, и фронт Гарвея начал колебаться.

* * *

Гектор Банир, граф Мэнкора, с недоверием наблюдал, как ружейный огонь обрушился на батальоны его передовых полков. Реорганизация в связи с потерей стольких младших офицеров была достаточно плохой. Теперь это!

Он стиснул челюсти, его разум яростно работал, пока он искал какой-нибудь ответ на катастрофу, которую он уже видел, с грохотом надвигающуюся на его крыло армии Гарвея. Он понял, что это было сделано намеренно. Точечное устранение стольких командиров рот, стольких знаменосцев было направлено на то, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, а также разрушить его командную структуру. Чарисийцы говорили ему — говорили всем его людям, — что их стрелки могут выбирать — и поражать — отдельные цели с невероятных дистанций. Теперь они подчеркивали еще более разрушительный факт, что даже их линейные подразделения могли вести огонь на тех же безумных дистанциях.

И как бы они это ни делали, это было не из тех винтовок, о которых когда-либо слышал Мэнкора или любой другой корисандец. Это не могли быть винтовки — не с той смертоносной скоростью, с которой залп следовал за залпом. Эти ублюдки на самом деле стреляли быстрее, чем мог бы любой из его собственных мушкетеров, вооруженных кремневыми ружьями! Но в то же время это должны были быть винтовки, потому что ни один гладкоствольный мушкет не мог иметь такой большой дальности стрельбы!

Он почувствовал, как его собственные нервы дрогнули, когда до него дошел смысл. В этот момент ему вспомнилась вся пламенная риторика священников, их осуждение «еретиков-отступников-чарисийцев». Честно говоря, он никогда по-настоящему не верил в дикие истории о чарисийской ереси, о том, как они открыли двери для Шан-вей и ее темных искушений. Но теперь, когда эта невероятная тяжесть огня косила его людей, он задавался вопросом.

Нет! В новой чарисийской артиллерии не было ничего демонического, никакого нарушения Запретов. Он не знал, как им удалось то, что они делали с ним сейчас, но он сказал себе, что это должно быть что-то другое, вроде новых артиллерийских установок. Какой-то новый хитрый трюк, да, но такой, который мог бы придумать любой смертный.

Что вообще ничем не помогало спасению его людей.

Он впился взглядом в поднимающуюся стену дыма над линией огня чарисийцев, затем глубоко вздохнул.

— Объявляйте атаку — сейчас же, — рявкнул он.

* * *

Бригадный генерал Кларик услышал звуки корисандских горнов. Они были слабыми и далекими из-за воя его собственной волынки, грохота и шума артиллерии и мощных ружейных залпов, но он узнал их и кивнул с неохотным пониманием.

Кто бы там ни командовал, он быстр, — подумал генерал. — Недостаточно быстр… наверное. Но быстр.

Две стороны находились на расстоянии чуть более двухсот ярдов друг от друга. При наступлении с удвоенной скоростью пехоте потребовалось бы не менее двух минут, чтобы преодолеть этот разрыв, и было крайне маловероятно, что корисандцы смогут продержаться вместе две минуты под быстрым массированным огнем его бригады. Каждый стрелок стрелял примерно раз в пятнадцать секунд, и у него было полторы тысячи таких на его огневой линии глубиной в два метра. За две минуты, которые понадобятся врагу, чтобы добраться до них, эти полторы тысячи человек выпустят двенадцать тысяч пуль не более чем по пяти тысячам целей.

Однако командир противника не мог этого знать. Если бы у него было время — время подумать об этом, время проанализировать силу огня, разрывающего его людей, по-настоящему оценить скорость этого огня, а также его точность и дальность — он почти наверняка не стал бы этого делать. Но он не знал, у него не было на это времени. Что означало, при данных обстоятельствах, что он упустил единственный слабый шанс, который у него был — или должен был быть — на победу. Перестрелка в упор между его мушкетерами и стрелками Кларика могла иметь только один конец, но если бы он смог атаковать, справиться с большим количеством своих людей, он все еще мог бы удержать поле боя.

Только этого не произойдет, — мрачно подумал Кларик.

* * *

Гарвей уловил ход мыслей Мэнкоры так же быстро, как и бригадный генерал Кларик. Однако, в отличие от Мэнкоры, он не оказался в ловушке на самом переднем крае катастрофы, захлестнувшей его армию подобно набегающей приливной волне. Ему не нужно было принимать решение посреди кровопролития, резни, криков раненых, ослепляющих волн оружейного дыма, запаха пролитой крови, разорванных и разорванных тел. Он ни на секунду не винил Мэнкору, зная, что, вероятно, сделал бы тот же выбор на месте графа.

И он знал, что это был не тот выбор.

Баркор, с другой стороны, не проявлял никаких признаков того, что каким-то образом собирается продвигаться вперед. По тем причинам, которые, как Гарвей был втайне уверен, были все неправильными, Баркор поступал правильно, в то время как Мэнкора по всем правильным причинам собирался совершить катастрофическую ошибку.

— Подайте сигнал барону Баркору! — бросил он через плечо, не отрывая глаз от поля перед ним. — Прикажите ему немедленно начать отступление!

— Да, сэр! — выпалил один из его помощников, и Гарвей услышал грохот сапог по настилу, когда молодой человек бросился к сигнальной станции.

Конечно, со всем этим дымом шансы ничуть не выше, чем даже на то, что Баркор вообще увидит семафор, — с горечью подумал Гарвей. — С другой стороны, он… достаточно осторожен, он сам может поджать хвост и убежать в любую минуту.

Было уже слишком поздно останавливать Мэнкору, но, возможно, он все еще мог бы спасти, по крайней мере, большинство людей Баркора, если бы только смог увести их с идеального места для убийства, которое он предоставил для чарисийских винтовок. Осознание того, что он был тем, кто выбрал совершенно правильную местность для новой тактики чарисийцев, наполнило его, как яд, и тот факт, что он действительно хотел, чтобы один из его подчиненных командиров был достаточно труслив, чтобы убежать от врага, был горьким, как желчь. И все же это было правдой, и его лицо застыло, как ледяной камень, когда пехота Мэнкоры двинулась в ужасный водоворот огня чарисийцев.

Почему? — Эта мысль пронеслась у него в голове. — Зачем Ты это делаешь, Боже? Мы не раскольники, пытающиеся разорвать Твою Церковь на части — это они! Так почему же Ты позволяешь хорошему человеку, хорошему командиру вести свои войска в мясорубку, подобную этой, в то время как такой кретин, как Баркор, даже не продвигается вперед?

Ответа не последовало. Он знал, что его не будет, и его взгляд стал жестким, когда он понял, что на самом деле ему придется похвалить Баркора после этой битвы — при условии, что Бог и архангелы не были достаточно милосердны, чтобы убить барона, — вместо того, чтобы лишить его командования, как справедливо заслужила его робость.

* * *

Пехота графа Мэнкоры бросилась вперед.

То, как горстке выживших из развалин его передовых рядов удалось продвинуться вперед, вместо того чтобы в ужасе разбежаться или просто броситься на землю, было больше, чем граф был готов сказать. Но каким-то образом они сделали это, и его сердце заплакало от той галантности, с которой они ответили на звуки горна.

Они двинулись вперед, спотыкаясь о тела убитых и раненых товарищей. Они пробирались сквозь дым, продвигаясь вперед в штормовой фронт ружейного огня, как люди, защищающиеся от сильного ветра, и глухие удары и шлепающие звуки пуль крупного калибра, разрывающих человеческую плоть, были похожи на град.

Чарисийцы смотрели, как они приближаются, и даже те, кто их убивал, понимали, какое мужество требуется, чтобы продолжать наступление. И все же мужества было недостаточно перед лицом такого совершенно непредвиденного тактического недостатка. Это была не вина Гарвея, не вина Мэнкоры. В этом не было ничьей вины, и это ничего не меняло. Почти восемьсот полудюймовых пуль попадали в них каждые пятнадцать секунд, а они были всего лишь плотью, только кровью.

Наступающие корисандские батальоны были похожи на детский замок из песка во время прилива. Они таяли, разорванные в клочья, сломанные, теряя мертвых и раненых с каждым шагом. Они шли прямо в огненную пустошь, похожую на преддверие самого Ада, покрытую дымом и яростью, наполненную вонью крови, громом чарисийских винтовок и криками их собственных раненых, и это было больше, чем могли вынести смертные.

Бойцы передовых батальонов не сломались. Не совсем. Их осталось недостаточно, чтобы «сломаться». Вместо этого они просто умерли.

Батальонам, стоявшим позади них, повезло немного больше. Они поняли, что все мужество во вселенной не сможет перенести их через эту выжженную зону огня. Это просто невозможно было сделать, и они действительно сломались.

* * *

— Да! — крикнул Кларик, когда строй корисандцев распался.

Пикинеры побросали свое громоздкое оружие, мушкетеры отбросили свои мушкеты, солдаты отбросили все, что могло их замедлить, когда они повернулись и побежали. Резкий, торжествующий крик вырвался у стрелков морской пехоты, и все же, по-своему, этот волчий вой был почти приветствием мужеству корисандцев, которые прошли маршем в это пекло.

— Объявите наступление! — скомандовал Кларик.

— Есть, сэр! — полковник Жэнстин подтвердил приказ, и третья бригада снова пришла в движение.

* * *

Чарлз Дойл яростно выругался, когда крыло Мэнкоры развалилось на части. Он точно понимал, что произошло, но это понимание ничего не меняло. Он только что потерял пехоту, прикрывавшую правый фланг его осажденной большой батареи, и вскоре левый фланг чарисийцев ударит по его собственному незащищенному правому флангу. Расстояние, с которого они уничтожили пехоту Мэнкоры, подсказало ему, что произойдет, когда их массированные залпы присоединятся к разрывам картечи и точечному снайперскому огню, уже уничтожающему его людей. Но если бы он отступил, если бы он попытался вытащить свои орудия, тогда позиция Баркора тоже стала бы неприкрытой. И если бы чарисийский левый фланг смог продвигаться достаточно быстро, он действительно мог бы добраться до шоссейного моста раньше Баркора. Если бы им это удалось, они бы зажали Баркора между собой и своими наступающими товарищами…

Челюсти Дойла сжались так сильно, что заболели зубы, когда он наблюдал, как крыло Баркора с готовностью отходит назад. У него было не больше сомнений, чем у Гарвея, в том, почему Баркор делал то, что делал, и все же, каковы бы ни были рассуждения этого человека, это было правильно. Он все еще собирался понести серьезные потери от огня чарисийцев, но его отступление было единственным, что могло вывести из этой катастрофы достаточно невредимой половину авангарда Гарвея. И если бы это означало пожертвовать тридцатью пятью пушками Дойла и шестьюстами людьми, чтобы спасти пять тысяч, это все равно было бы выгодной ценой.

Кроме того, — подумал он с каким-то омерзительным юмором, — я уже потерял столько драконов и лошадей, что все равно не смог бы вывезти отсюда больше половины батареи.

Его сердце болело от того, что он собирался потребовать от людей, которых обучал и которыми руководил, но все же он глубоко вздохнул и повернулся к командиру своей батареи на правом фланге. Майор, который полчаса назад командовал этой батареей, был мертв. Капитан, который еще десять минут назад был его старшим помощником, был ранен. Командование всей батареей перешло на плечи лейтенанта, которому было не больше двадцати лет. Лицо молодого человека было белым и осунувшимся под слоем порохового дыма, но он твердо встретил взгляд Дойла.

— Разверните свою батарею, чтобы прикрыть наш фланг, лейтенант, — сказал Дойл и заставил себя улыбнуться. — Похоже, нам будет несколько одиноко.

АПРЕЛЬ, Год Божий 893

.1

Храм и Дом мадам Анжилик, город Зион, земли Храма

Разговоры в зале большого совета в этом году были более тихими, чем обычно. Само помещение было тщательно подготовлено к дневной церемонии. Древнее предание гласило, что сам архангел Лэнгхорн заседал на совете со своими собратьями в этом самом зале, и его великолепные настенные мозаики и огромная, прекрасно детализированная карта мира — в четыре раза выше человеческого роста — инкрустированная в одну стену, безусловно, подтверждали эту традицию. На другой стене висели портреты великих викариев прошлого, а пол, вымощенный нетленным, мистически запечатанным лазуритом, как и пол самого святилища Храма, был покрыт бесценными коврами из Харчонга, Деснейра и Содара. Целая армия слуг провела последние пять дней, вытирая пыль, протирая, полируя, доводя обычное великолепие зала до самого пика.

Сверкающая толпа викариев, сидевших в роскошных удобных креслах палаты, идеально сочеталась с огромным залом, в котором они собрались. Драгоценные камни сверкали и переливались, блестело золотое шитье, а священнические шапки сверкали драгоценностями. Воздух в помещении циркулировал плавно, беззвучно, нагретый до нужной температуры мистическими чудесами Храма, несмотря на снег, падающий за пределами пристройки к Храму, в которой размещалась эта сокровищница конференц-зала. Идеальное, мягко светящееся освещение лилось с высокого потолка зала, освещая каждую деталь бесценных произведений искусства и роскошной одежды. Длинный буфетный стол с деликатесами тянулся через короткий конец зала (хотя «короткий» был чисто относительным термином в таком огромном помещении), а слуги ходили с бутылками вина, следя за тем, чтобы бокалы викариев внезапно не пересохли.

Несмотря на комфорт, несмотря на великолепие, которое подчеркивало величие и силу Божьей Церкви, в атмосфере зала витало удивительно хрупкое напряжение. Голоса были понижены, в некоторых случаях почти до уровня шепота, а некоторые бокалы требовали более частого пополнения, чем обычно.

Замсин Тринейр сидел в своем собственном кресле, предназначенном для канцлера совета викариев, расположенном справа от пустого возвышенного трона великого викария. Кресло Жэспара Клинтана стояло сбоку от трона с другой стороны. Каждый из них непринужденно болтал с членами своего персонала, время от времени отпускал небольшие шутки, демонстрируя свою спокойную уверенность, но после обмена единственным приветственным кивком с улыбкой они не разговаривали друг с другом с тех пор, как заняли свои места.

Слухи об их недавних… разногласиях распространились по всей иерархии Храма. Никто точно не знал, о чем шла речь, хотя очень многие подозревали, что это как-то связано с взрывоопасными новостями из Фирейда. Совершенно беспрецедентные выводы трибунала Фирейда, безусловно, наводили на мысль, что, во всяком случае, так оно и было. Даже самые пресыщенные инсайдеры Храма были поражены выводами трибунала, и епитимья, назначенная Клинтану канцлером, выступавшим от имени великого викария, была столь же неслыханной. Клинтан принял епитимью со всеми внешними признаками смирения, склоняясь перед высоким алтарем, возглавляя поминальные мессы по невинным, которые были убиты вместе с очевидными еретиками в Фирейде. Он даже отслужил свое пятидневное служение, трудясь на храмовой кухне, чтобы кормить своих гораздо более скромных братьев, подавая тарелки своими собственными ухоженными руками.

Каким бы скромным он ни хотел казаться, никто ни на мгновение не поверил, что ему понравился этот опыт, и ходили упорные слухи, что он считал Тринейра лично ответственным за свое унижение. Излишне говорить, что ни Тринейр, ни Клинтан ничего подобного не подтвердили. Действительно, они оба приложили немало усилий, чтобы установить, что, чем бы ни была их конфронтация, она представляла собой — в худшем случае — временный разрыв между ними. Конечно, некоторые из инсайдеров Храма заподозрили бы, что их очевидное сближение было всего лишь маской, маскировкой, чтобы помешать их многочисленным врагам в совете викариев почуять кровь. Продемонстрировать должную степень дружелюбия и сотрудничества, чтобы предупредить любых потенциальных врагов о том, что попытка использовать любое разделение в рядах храмовой четверки была бы… неразумной, было деликатной задачей, и никогда более, чем сегодня. Слишком бурное или слишком экспансивное проявление дружбы передаст неверный сигнал так же верно, как и слишком холодное и формальное отношение. Особенно сегодня. В конце концов, ни одному из них никогда бы не пришло в голову, что у него может быть какой-то нервный припадок в последнюю минуту.

Театр, — подумал Тринейр. — Это все театр. Интересно, есть ли в этом зале хоть один человек, который не смог бы зарабатывать себе на жизнь на сцене, если бы не был рожден для того, чтобы стать оранжевым?

Были и другие различия между обращением с трона в этом году и обращением прошлых лет. Обычно за сидящими викариями стояла бы толпа младших архиепископов и старших епископов. Теоретически, члены этой толпы были бы выбраны случайным образом, что отражает всеобщее равенство членов священства. На самом деле, конечно, приглашения на обращение с трона были тщательно продуманными знаками власти для викариев, а также престижа и влияния среди получателей. Однако в этом году на нем не присутствовал ни один епископ, ни кто-либо из мирян. Были исключены даже некоторые из более младших архиепископов, а старшие архиепископы практически молчали в присутствии своих начальников.

Может быть, в конце концов, это не только театр, — мрачно подумал Тринейр. — Во всяком случае, не в этом году.

Внезапно раздался одинокий музыкальный перезвон, и приглушенные разговоры резко смолкли. Это тоже было необычно. Обычно, по крайней мере, некоторые из этих посторонних разговоров продолжались бы даже во время самого обращения. К этому времени каждый викарий уже получил бы свой экземпляр текста. Некоторые из них, возможно, еще не удосужились прочитать его, но он уже ждал бы их в их офисах, когда они доберутся туда. Кроме того, все бы уже знали, что в нем было, даже если бы не получили копии.

Однако сегодня все было совсем по-другому. Никто еще не видел текст обращения этого года — по крайней мере, никто, кроме великого викария, Тринейра, трех других членов храмовой четверки и самых доверенных помощников канцлера. И слухи о его вероятном содержании распространились по рядам викариата подобно весеннему приливу, поскольку одно сообщение за другим подчеркивало вызов, брошенный королевством Чарис самой Церкви.

Весть о браке между Кэйлебом из Чариса и Шарлиэн из Чисхолма достигла Храма всего три пятидневки назад, сразу после известия о том, что произошло в Фирейде, и эта новость потрясла викариат до глубины души. Тот факт, что новости о браке и создании этой новой «Империи Чарис» так долго доходили до Зиона, даже учитывая зимнюю погоду, был лишь еще одним признаком угрозы власти Церкви. Цепи храмовых курьеров, которые обычно переносили это слово через Колдрэн к семафорным станциям, несмотря на зимние штормы или их отсутствие, были разорваны впервые в истории Сейфхолда. И послания от епископов и верховных священников, в переписке которых было бы объявлено и проанализировано это событие, никогда не были написаны, поскольку люди, которые теперь занимали эти должности, были верны не Зиону и Храму, а Кэйлебу и Шарлиэн.

Это было достаточно отрезвляюще. Осознание того, что Чисхолм добровольно присоединился к Чарису в его неповиновении Матери-Церкви, не только отрезвляло, но и пугало, а казнь шестнадцати помазанных священников во многих отношениях ударила еще сильнее. Даже те, кто спокойно придерживался мнения, что жестокое бесхозяйственное руководство «храмовой четверки» привело к кризису в Чарисе, оказались лицом к лицу с появлением совершенно новой империи, которая со временем неизбежно займет свое место среди великих королевств и княжеств Сейфхолда. Империя, скрепленная не простым завоеванием или простым династическим браком, а общим фундаментом ее неповиновения церковной власти — неповиновения, которое она с жестокой решимостью подчеркнула в Фирейде. И та, что уже присоединила к своим территориям княжество Эмерэлд и, несомненно, двинется на Лигу Корисанды в течение пятидневок или месяцев, если уже не сделала этого.

Два года назад ни один член совета викариев не мог даже представить себе мир, в котором мог бы существовать такой политический и религиозный гротеск. Теперь все они оказались лицом к лицу с отвратительным призраком раскола, который не только не был подавлен, но и активно рос, неуклонно распространяясь от первоначального источника коррупции в Теллесберге.

В мире, уверенность в котором во многом рухнула, ежегодное обращение великого викария приобрело огромное значение, и все глаза и головы быстро повернулись к трону великого викария, когда этот единственный звон колокола возвестил о его прибытии.

Как того требовали древнейшие традиции Церкви, великий викарий Эрик XVII, светский и мирской глава Церкви Ожидания Господнего, управляющий от имени Бога и архангела Лэнгхорна в Сейфхолде, вошел в зал большого совета один и без сопровождения. В этот день в этом помещении он официально был всего лишь еще одним викарием, пришедшим доложить своим братьям-викариям о состоянии Церкви Божьей по всему Сейфхолду. Однако, если характер его вступления провозглашал его равенство, сверкающая корона на его голове, великолепные государственные одежды (которые, с их массой жемчуга, драгоценных камней и тонкой вышивки, были тяжелее, чем большинство доспехов), провозглашали совсем другое послание. Они подчеркивали абсолютную власть, которая находилась в руках владыки Церкви, владычицы всего мира.

Эрик определенно выглядит как подобает великому викарию, — сардонически подумал Тринейр. Это был высокий мужчина с широкими плечами, волосами, посеребрившимися с годами (и разумной помощью камердинера и парикмахера великого викария), проницательными глазами, мощным, изогнутым носом и высоким и благородным лбом. К счастью для целей Тринейра, человек с впечатляюще царственной внешностью достаточно хорошо понимал реалии храмовой политики, по крайней мере, чтобы правильно ориентироваться.

Теперь великий викарий проследовал к своему трону в наступившей тишине. Он уселся на него, глядя поверх рядов викариев и архиепископов, и выражение его лица было спокойным. Несмотря на то, что каждый член его аудитории знал, что выражение его лица было частью тщательно продуманного театра, который они все здесь наблюдали, многие из них на самом деле почувствовали, что, по крайней мере, немного расслабляются, наблюдая за этим. Тринейр с удовлетворением наблюдал за их реакцией. Способность Эрика излучать рассудительную, спокойную уверенность была, в конце концов, одной из главных причин, по которым Тринейр выбрал его для возведения в сан великого викария.

— Дорогие братья в Боге, — сказал великий викарий через мгновение, — мы приветствуем вас и благодарим за благочестивое братство, в котором мы все собрались, чтобы сообщить вам о состоянии Церкви Божьей и работы среди миллионов и миллионов душ, вверенных нашему пастырскому попечению всемогущими руками Бога и Его слуги Лэнгхорна.

Его голос был еще одной причиной, по которой Тринейр выбрал его. Это был глубокий, великолепный, бархатистый бас, который доносился до своих слушателей с уверенностью, что перед ними был человек, который знал, что он делает, был так же уверен внутренне, как и внешне. Это впечатление еще больше усиливалось его способностью запоминать длинные речи, такие как обращение, и произносить их искренне, страстно, даже не заглядывая в заметки или сценарий. Если бы Эрик обладал силой интеллекта, соответствующей его другим качествам для великого викария, он был бы человеком, которого следовало бояться… и Замсин Тринейр искал бы другую марионетку.

— Многое произошло за прошедший год, — серьезно продолжил великий викарий, с размеренной, серьезной трезвостью произнося строки, которые для него сочинил Тринейр. — Многое из этого было добрым, служащим во славу Божью и спасению Его верных. Тем не менее, как всем нам известно, мы также столкнулись, как ни один предыдущий великий викарий или викариат со времен самого Лэнгхорна, с открытым вызовом Шан-вей в этом мире. Темная Мать Зла опять ткнула пальцем в совершенство Божьего дела, снова стремясь испортить и ниспровергнуть все, что есть хорошего, на службу злу.

Один или два викария, казалось, напряглись, а Тринейр спрятал язвительную улыбку за своим тщательно отшлифованным выражением лица. Очевидно, по крайней мере, некоторые из членов викариата продолжали надеяться, что все это можно просто заставить исчезнуть. Именно то, что могло бы побудить их цепляться за такую тщетную надежду, было больше, чем канцлер осмелился бы сказать. Без сомнения, некоторые из них — на ум пришло имя Сэмила Уилсина — цеплялись за веру в то, что между Церковью Чариса и законной Церковью Ожидания Господнего все еще мог быть достигнут какой-то компромисс. Что ж, пришло время раз и навсегда выбить эту идею из головы, если предположить, что трибунал Фирейда еще не сделал этого.

— Все мы, — продолжил Эрик, — слишком хорошо осведомлены о событиях, которые произошли в Чарисе, а теперь и в Чисхолме. Мы слышали предлоги, на которых раскольники основывали свое отступничество, свое пренебрежение законной, данной Богом властью Матери-Церкви над душами и духовным благополучием всех Божьих детей. Мы слышали их ложь, распознали их искажения. А совсем недавно мы увидели свидетельства их готовности прибегнуть даже к кровавому убийству собственных Божьих священников. Чтобы взять в свои собственные мирские, неосвященные руки освященный суд Божьего священства, который Священное Писание зарезервировало исключительно для инквизиции и совета викариев, действуя со всей должной осмотрительностью и под руководством Самого Бога и архангелов.

Он сделал паузу, торжественно оглядывая аудиторию, затем продолжил тем же ровным голосом.

— Все эти преступления, эти извращения достаточно ужасны, чтобы наполнить любую благочестивую душу ужасом и отвращением. И все же я должен сказать вам, братья мои, что управление инквизиции собрало новые доказательства, новые знания, которые ясно показывают, что этот раскол, это неповиновение — часть долгого и тщательно вынашиваемого заговора. Что необоснованные обвинения, выдвинутые раскольниками против Матери-Церкви, являются первым клином не для простого неповиновения авторитету Матери-Церкви, а для еретического неприятия самых основных и фундаментальных доктрин, переданных нам от самих архангелов.

По всему огромному залу большого совета лица напряглись, а глаза сузились. Жэспар Клинтан позаботился о том, чтобы тщательно обработанные, отрывочные слухи о признаниях чарисийцев, находящихся под стражей инквизиции, достигли нужных ушей. Но это были всего лишь фрагменты, намеренно составленные, чтобы подготовить почву для выступления великого викария, не выдавая содержания этого обращения.

— Многое из того, что мы недавно узнали, подтверждает то, что мы считали правдой. Эта вера была в первую очередь в нашем сознании, когда мы предприняли смелый шаг, отлучив от церкви раскольничье руководство и возложив на все королевство Чарис тяжелое бремя интердикта. Тем не менее, мы не обнародовали их и не поделились ими даже с нашими братьями из наместничества Бога, потому что они показались нам настолько тревожными, настолько трудными для понимания, что мы потребовали доказательств. Мы даже сейчас не будем делиться с вами всем, что узнали. Честно говоря, мы по-прежнему считаем, что необходимо предоставить дополнительные доказательства, прежде чем такие серьезные обвинения могут быть публично выдвинуты против любого дитя Божьего. В свое время, когда это доказательство будет в руках и наступит время полностью разобраться с врагами Бога, мы поделимся с вами — и со всей Церковью Божьей — всей природой врагов, которые восстали, чтобы оспорить господство Бога над Его собственным миром.

— И не обманывайтесь, братья. Что бы они ни заявляли в Теллесберге и Черейте, их амбиции — не что иное, как навсегда свергнуть законную власть Матери-Церкви как избранного Богом и архангелами пастыря. Насилие, охватившее мирный город Фирейд в августе, было намного превзойдено жестоким нападением, опустошением и разграблением, которые так называемый чарисийский флот совершил с такой жестокостью чуть более месяца назад, и убийство — ибо так оно и было — шестнадцати наших посвященных братьев, шестнадцати служителей Матери-Церкви и инквизиции, было лишь верхушкой айсберга убийств и грабежей в этом несчастном городе. Две трети этого города — две трети, братья — лежат в разрушенных и сожженных руинах, усеянных телами его защитников и слишком многих их жен, дочерей и детей.

Он серьезно покачал головой.

— Кто может смотреть на такие действия, на такую жестокость и разрушения, не узнав руку самой Шан-вей? И кто, кроме слуги Шан-вей, стал бы использовать рассказы о «вине» инквизиторов Фирейда в попытке подкрепить всю их другую ложь и ложные, богохульные обвинения против Матери-Церкви? Шан-вей хитра, братья мои, и ее сети хитры. Посмотрите, как они цепляются за неудачи горстки Божьих священников и провозглашают, что все Божьи священники испорчены и падшие! Как они пытаются убедить глупых, легковерных, что Божья Церковь — рука Самого Бога в этом мире — несет ответственность за зверства, за необоснованные преследования, за коррупцию.

— С тяжелым сердцем мы рассмотрели выводы трибунала Фирейда, и мы не будем вас обманывать; у нас было серьезное искушение приказать запечатать эти выводы. Отвернуться от столкновения с такими болезненными вещами, ибо мы уже знали, как раскольники использовали эти печальные и трагические события как оружие против Бога. И все же, какими бы искушенными мы ни были, мы признали само это искушение делом рук Шан-вей. Мы поняли, что не осмеливаемся потерпеть неудачу ни в малейшем аспекте наших обязанностей перед Богом — и, конечно же, не в таком серьезном и душераздирающем долге, как этот, — чтобы не проявить слабость перед Божьими врагами. И поэтому мы приняли решение трибунала, и таким образом мы продемонстрировали, кто такие истинные хранители Церкви. Мы продемонстрировали, что будем серьезно относиться даже к обвинениям раскольников, когда будут доказательства неправомерных действий со стороны священства, и что мы не позволим нечестивому восстанию против власти Матери-Церкви помешать нам выполнять наш долг в качестве управляющего Лэнгхорна на Сейфхолде.

— И все же все это не более чем начало. Не что иное, как попытка ввести в действие ложь и обман, которые раскольники будут использовать в свое время, чтобы оправдать свое тотальное нападение на Мать-Церковь, на авторитет архангелов и на собственный Божий план по сохранению человеческих душ. Поверьте мне, братья мои, то, что произошло в Делфираке, — всего лишь тень, лишь предвестие того, что они намереваются сделать с Зионом и землями Храма в полноте времени.

Обычно неслышное движение циркулирующего в камере воздуха действительно можно было услышать, когда великий викарий сделал паузу. Люди, сидевшие в своих оранжевых сутанах, чтобы послушать его, могли быть высечены из камня, и он снова покачал головой, медленно, с сожалением.

— Братья, есть причина, по которой мы решили обратиться с нашим ежегодным обращением только к самым старшим из служителей Матери-Церкви. Мы заклинаем вас помнить в ваших собственных высказываниях, в вашем собственном обсуждении того, что мы говорим здесь сегодня, что у врагов Бога есть уши во всех местах. Еще не пришло время для того, чтобы мы еще больше встревожили членов нашей паствы. И все же пришло время нам поделиться с вами, нашими братьями и хранителями Матери-Церкви, нашей верой в то, что перед нами полномасштабная священная война.

Некоторые из сидящих викариев заметно вздрогнули, и Тринейр надеялся, что члены его персонала, которым было приказано следить именно за такой реакцией, получили все их имена.

— Как мы говорим, время еще не пришло. Точно так же, как необходимо подготовиться, разработать планы, создать и выковать оружие, на нас, как на истинных слуг Божьих, также возложена тяжелая ответственность установить раз и навсегда, вне всяких сомнений или противоречий, истинную глубину и порочность планов и намерений наших врагов, прежде чем прибегать к таким суровым и ужасным мерам. Независимо от того, насколько справедлива война, насколько необходимы действия, невинные пострадают так же, как и виновные, что, к сожалению, столь трагически уже продемонстрировали события в Фирейде. Ни один истинный сын или дочь Божья не могли бы созерцать все ужасные последствия такого конфликта без страха и трепета. Без необходимости знать, что у них не было другого выбора, никакого другого курса действий. И мы не исключаем полностью возможности какого-то менее радикального решения. Мы надеемся, мы искренне молимся о том, чтобы подданные правителей, которые сделали себя врагами Бога, осознали свою ответственность за то, чтобы восстать в праведном гневе и прогнать слуг Шан-вей, которые привели их к этому отступничеству и греху. Именно по этой причине мы издали наши приказы об отлучении от церкви и объявили интердикт на Чарис, а затем распространили его на Чисхолм и Эмерэлд. Однако, как бы усердно мы ни молились об этом событии, мы не можем полагаться на него. Наша обязанность, как Божьего управителя, — своевременно подготовиться к более решительным мерам, которые, как мы очень опасаемся, стали неизбежными.

— В полноте времени Бог, несомненно, дарует победу тем, кто подвизается ради Его пресвятого имени. Мы не сомневаемся в этом, и мы знаем, что ваша вера, как и наша собственная, является непоколебимой скалой, на которой покоится Божья Церковь. Эта вера не будет разочарована, и Бог не допустит, чтобы она была смущена. И все же темные дни ждут нас впереди, братья мои. Пусть никто из вас не будет введен в заблуждение, полагая иначе. Мы были призваны к самому суровому испытанию, с которым когда-либо сталкивались простые смертные. Мы стоим на месте самих архангелов, лицом к лицу с угрозой Шан-вей, и мы не можем командовать ракураи, как это делал Лэнгхорн. Мы не можем протянуть руку и поразить развращение Чариса и Чисхолма очищающим огнем очистительного гнева Божьего. Но то, что мы должны сделать, мы можем сделать. Мы сталкиваемся не с самой Шан-вей, как Лэнгхорн столкнулся с ней во всей полноте ее собственной извращенной божественной силы. Мы сталкиваемся только с ее слугами, только с теми, кто отдал свои души на ее темное служение, доверяя ей нести их. И все же этим заблуждающимся, потерянным и проклятым душам не мешало бы вспомнить, что Шан-вей — Мать Лжи и Повелительница Предательства. Мы, те, кто верит в верность и авторитет избранных Богом архангелов, имеем уверенность и крепость, которые Шан-вей никогда не сможет обеспечить. И поскольку это так, поскольку мы сражаемся в доспехах Самого Бога, наша победа несомненна, ибо это будет Его победа, а Бог не терпит поражения.

Великий викарий сделал паузу, оглядывая лица собравшихся викариев, и в зале большого совета воцарилась тишина и покой.

— Еще не пришло время открыто обнажать меч Лэнгхорна, — сказал он тогда, — но этот день приближается. И когда это произойдет, братья мои, когда меч Лэнгхорна будет обнажен в чистом служении Богу, он не будет возвращен в ножны, пока дышит хотя бы один из Его врагов.

* * *

Несмотря на теплый камин в гостиной, Анжилик Фонда внутренне содрогнулась, перечитывая письмо, лежавшее на ее столе.

В отличие от многих писем, проходивших через ее руки, это было незашифрованным, хотя в нем были разбросаны кодовые слова и кодовые имена, которые не имели бы смысла для большинства читателей. Оно было напечатано аккуратными печатными буквами, а не написано от руки, но она узнала характерную фразировку Сэмила Уилсина. Она предположила, что не было смысла шифровать его, когда к нему прилагался полный текст ежегодного обращения великого викария с трона. В конце концов, было не так уж много людей, от которых это могло исходить.

Она положила единственный листок обратно на промокашку и посмотрела сквозь заиндевевшее оконное стекло на заснеженные улицы города.

Она не могла видеть это с того места, где сидела, но знала о струйке дыма, поднимающейся от крыши сарая, который ее садовник обычно использовал для летнего хранения. По своему обыкновению, она предоставила сарай в распоряжение некоторых бедняков Зиона на зиму. Это было достаточно жалкое жилище для климата Зиона, но, по крайней мере, она убедилась, что стены сарая защищены от ветра и непогоды, и незаметно устроила так, чтобы ящик для угля рядом с дверью сарая был заполнен. Она не знала, сколько временных жильцов она приобрела этой зимой, но знала, что, когда наконец сойдет снег в городе, найдутся, по крайней мере, несколько тел. Они всегда были там, и наибольшее их количество всегда скапливалось возле вентиляционных отверстий Храма, где в леденящий холод выдыхалось отработанное тепло.

Ее прелестный рот сжался при этой мысли, и гнев вспыхнул в глубине ее выразительных глаз, когда она подумала о выступлении великого викария Эрика и обо всех осуждениях, которыми мужчины, жившие в роскошном комфорте Храма, осыпали «еретиков-отступников» из Чариса и Чисхолма. Люди, невосприимчивые к голоду и холоду, которые никогда не думали о жалких бедняках, отчаянно пытающихся сохранить жизнь себе и своим семьям, прячась за вентиляционными отверстиями своего собственного великолепного жилища. Она точно знала, что на самом деле спровоцировало ее решение присоединиться к реформистам, таким как Сэмил Уилсин, и на самом деле это не было каким-то одним событием, каким-то единственным осознанием.

Ее собственная жизнь, заученное неприятие и отрицание собственного отца и должностной власти, которая позволила ему это сделать, сделали ее готовой к бунту — она многое знала, открыто признавая это, — но было так много способов, которыми она могла бы восстать. Конечно, она также могла просто исчезнуть, раствориться в невидимости как еще одна отвергнутая незаконнорожденная дочь, ищущая убежища в призвании монахини. Даже ее приемные родители, несомненно, хотели, чтобы она смогла смириться с такой судьбой, хотя ее любимая старшая сестра всегда знала лучше.

И все же точная форма, которую принял этот бунт, росла постепенно, взращиваясь в спокойной тишине ее собственного разума и души, когда она была свидетелем невероятной роскоши великих церковных династий в городе, предположительно посвященном исключительно служению Богу. В городе, где голод и беззащитность каждую зиму собирали свои мрачные дани на виду у самого Храма, именно это открыло ей глаза на правду о внутренней коррупции Церкви, заставило ее осознать обычную черствость Церкви в целом, а не просто ее собственное гнусное оправдание отца. Как бы он ни злоупотреблял полномочиями и привилегиями своего собственного рождения и должности, он смог сделать это только потому, что другие люди, которые правили и извращали Церковь вместе с ним, позволили ему это. Потому что многие из них совершали точно такие же поступки, и последствия для стольких других были намного ужаснее, чем для нее. Это было то, что вызвало ее возмущение… и именно ее любовь к тому, чем должна была быть Церковь, подпитывала ее бунт против того, чем она была.

А теперь это.

Она еще раз просмотрела расшифровку обращения с трона и, как и человек, написавший сопроводительное письмо, увидела в нем только одно. Мужчины — и женщины, — подумала она, — и лед в ее глазах потеплел, когда она вспомнила об Эйдорей Диннис и Шарлиэн из Чисхолма, — которые осмелились открыто поднять руки против коррупции, с которой она так долго тайно боролась, должны быть сокрушены. Она знала так же хорошо, как и любой член совета викариев, кто на самом деле написал это обращение, и она признала официальное изложение политики храмовой четверки.

Не понимаю, почему я все еще могу чувствовать себя такой… удивленной этим, — подумала она. — Было очевидно, что к этому должно было прийти. Полагаю, просто в глубине души мне так сильно хотелось верить, что, в конце концов, это может быть и не так.

Ее мысли обратились к Эйдорей. С тех пор, как та благополучно добралась до Чариса, она получила только одно тщательно и аккуратно доставленное письмо от вдовы Эрейка Динниса. Ее описание архиепископа Мейкела и короля — нет, императора — Кэйлеба и императрицы Шарлиэн согрело сердце Анжилик. Безопасность, которую нашли Эйдорей и ее сыновья, защита, которую она получила, и ее описание «еретиков» Чариса рассказали Анжилик Фонда, кто действительно был на стороне Бога в титаническом, надвигающемся борении, грозовые тучи которого неуклонно распространялись по небу Сейфхолда.

Она посидела в раздумье еще мгновение, затем резко вдохнула, расправила свои тонкие плечи и снова собрала листы бумаги на своем столе. Она аккуратно сложила их вместе, затем убрала в потайное отделение, хитро встроенное в стол, и ее мысли были заняты тем, что она обдумывала инструкции к неподписанному письму. Ей было интересно, что собираются решить по поводу так называемой «Церкви Чариса» Уилсин и другие викарии и старшие священнослужители его круга реформаторов. Судя по его указанию проследить за тем, чтобы расшифровка обращения великого викария дошла до Чариса, у них тоже было мало иллюзий относительно того, кто действительно служит Богу, а кто следует коррупции. Но зашли ли они достаточно далеко, чтобы сознательно принять то, что, очевидно, уже признали их сердца?

Она не знала. Так же, как она не знала, окажется ли эта новая империя Чарис достаточно сильной, чтобы противостоять буре, собирающейся пронестись по ней. Но она знала, где находится, и медленно кивнула, размышляя над этим вопросом.

Она встала, подошла к окну, глядя на унылую зимнюю красоту снега, и ее мозг был занят, сортируя всю другую информацию, которую она получила о совете викариев и намерениях храмовой четверки. Она передала все это Уилсину и его окружению, но также сохранила копии всего этого. Она не знала, насколько это может быть полезно для Чариса, но ей не нужно было принимать такое решение. Эйдорей могла принять решение после того, как Анжилик получила все это в свои руки.

Неужели это действительно так просто? — Ее глаза следили за прохожим, который брел, пригнув голову от ветра и кутаясь поглубже в плащ. — Легко ли превратиться из агента реформ в раскольнического шпиона?

У нее не было ответа… но она была уверена, что Бог поймет.

.II

Пролив Уайт-Хорс и княжеский дворец, город Мэнчир, Лига Корисанды

Белые паруса шхуны рассекали голубые воды пролива Уайт-Хорс, словно спинные плавники кракенов, приближающихся к своей добыче. Они несли новый флаг имперского флота Чариса, но на единственной легкой галере, отчаянно бежавшей перед ними, развевалось зелено-золотое знамя Церкви. Три шхуны отреагировали на вид этого флага так же, как настоящие кракены отреагировали бы на кровь в воде, и ведущая преследовательница уже приготовила свое баковое погонное орудие. Облако серо-белого дыма вырвалось c передней части ее палубы, и тонкий столб брызг поднялся прямо перед галерой.

Убегающее судно проигнорировало требование остановиться, и шхуна снова выстрелила. На этот раз это был не предупредительный выстрел. Четырнадцатифунтовое ядро ударило в корму галеры, и полетели щепки. Один из спутников шхуны тоже начал стрелять, и вокруг хрупкого корпуса «беглеца» поднялось еще больше брызг. Еще через пятнадцать минут — и, по крайней мере, еще три прямых попадания — галера, наконец, сдалась неизбежному. Ее парус опустился, и вместе с ним опустился гордый золотой скипетр Церкви Ожидания Господнего.

Это была сцена, которая стала необычной в водах у острова Корисанда только потому, что там оставалось так мало добычи, которую мог бы преследовать флот Чариса. За последний месяц ни один корабль под корисандским флагом не был в безопасности. Крейсера флота, подобные шхунам, и несколько каперов с метлами, привязанными к верхушкам мачт, очистили море от кораблей Гектора из Корисанды. Несколько торговых судов, все еще ходивших под флагом Корисанды, заняли оборонительные позиции в гаванях — предпочтительно нейтральных, когда они могли их найти, где чарисийский флот не мог послать за ними экспедиции с высадкой, — в то время как корабли корисандского флота ждали, чтобы защитить свои якорные стоянки от неизбежного нападения.

Даже когда шхуны приблизились к своей добыче, кто-то, стоявший на их палубах, мог бы увидеть полдюжины столбов дыма, поднимающихся от берега Корисанды, где морские десантные группы, прикрываемые морскими пехотинцами, деловито сжигали военно-морские склады, лесопилки, склады припасов, мосты на шоссе и все, что имело хоть какое-то военное значение по всему побережью герцогства Мэнчир. В нескольких местах десантные группы столкнулись с гарнизонами или батареями. Когда это происходило, они просто отступали, уверенные, что вскоре найдут более легкую добычу, или же обходили любые неподдерживаемые батареи, чтобы атаковать их с незащищенной стороны, обращенной к суше. С корисандским флотом, блокированным в порту, даже легкие подразделения могли действовать безнаказанно, и ни один армейский отряд не мог прийти достаточно быстро и достаточно далеко, чтобы поспеть за военным кораблем или перехватить десантный отряд, прежде чем он снова высадится. Войска князя Гектора никак не могли предотвратить или даже причинить серьезные неудобства чарисийскому натиску, и его побережье каждый день кровоточило от сотен крошечных ран.

* * *

— …положим конец этому… этому пиратству!

Говоривший впился взглядом в адмирала Тартариэна, и граф напомнил себе не смотреть в ответ. Не то чтобы у него были какие-то конституционные возражения против того, чтобы выпустить немного воздуха из этого напыщенного болтуна. Именно из-за неудобств, испытываемых им и другими владельцами недвижимости… от своих чарисийских посетителей, от него ускользала мысль о том, что Тартариэн не в состоянии что-то сделать с их проблемами. С другой стороны, сам он предполагал, что неизбежно должен был стать объектом их гнева как командующий корисандским флотом.

Что я должен сделать, так это сказать им, чтобы они обсудили это с Кэйлебом, — с горечью подумал он. — К сожалению, это не очень практичный ответ.

— Понимаю, что ситуация плохая, — сказал он вместо этого, обращаясь ко всей делегации, собравшейся в его кабинете. — К сожалению, все, что я могу вам сказать на данный момент, это то, что, скорее всего, станет еще хуже, прежде чем станет лучше.

— Но… — начал жалобщик, размахивая обеими руками в воздухе.

— Уверен, что все вы хорошо осведомлены об опасности, с которой сталкивается вся Лига, — продолжил Тартариэн, безжалостно прерывая другого человека. — В настоящее время все наши доступные военные корабли привязаны к защите крупных портов. Боюсь, что просто невозможно освободить что-либо из них, чтобы защитить наше судоходство. — Предположив хотя бы на мгновение, что они смогут каким-то образом пробиться из гавани против чарисийского флота, — добавил он про себя. — Как я уже говорил вам, граф Энвил-Рок согласился выделить всех свободных людей для береговой обороны. То, что можно сделать, делается, и я заверяю вас всех, что мы продолжим поиск дополнительных мер, которые мы можем реализовать. Но, честно говоря, наши ресурсы так сильно направлены на сопротивление вторжению, что я очень сомневаюсь, что мы сможем что-то изменить в борьбе с этими морскими и прибрежными рейдами. Мне жаль, но так оно и есть, и я не собираюсь сидеть здесь и лгать вам, давая обещания, которые я не могу сдержать.

Крикун с размахивающими руками снова открыл рот, пока Тартариэн говорил. Теперь он со щелчком закрыл его и оглядел своих коллег-«делегатов». Большинство из них выглядели такими же сердитыми и несчастными, как и он, но некоторые из них тоже качали головами, глядя на него, и Тартариэн почувствовал легкое облегчение. То, что он только что сказал им, очевидно, было не тем, что они хотели услышать, но ни один разумный человек не смог бы оспорить ни единого его слова.

К счастью, в делегации нашлось достаточно разумных людей, чтобы они все вышли обратно из кабинета Тартариэна без отдания приказа о том, чтобы этого крикуна вывели и расстреляли.

Нет, — размышлял граф, стоя, пока его «гости» гуськом выходили за дверь, — было бы намного приятнее просто пойти дальше и приказать его застрелить. Конечно, князь не пожалел бы мне одной маленькой казни после всего того дерьма, которое я натворил во дворце!

Эта мысль восстановила необходимый баланс в его жизни, и он фыркнул в резком веселье. Может быть, он все-таки должен был поблагодарить этого болтливого идиота. Было маловероятно, что сегодня он найдет что-нибудь еще, что могло бы его развлечь.

Он взглянул на часы, тикающие на стене, и поморщился. Если он уйдет сейчас, то как раз успеет на сегодняшнюю дневную встречу старших советников князя Гектора.

Что, — подумал он, — вероятно, будет еще менее забавным, чем эта встреча.

* * *

— Мой князь, не хочу, чтобы это прозвучало так, будто я слишком сочувствую занозам в заднице, которые осаждают офис Тарила, но в их словах есть смысл, — сказал сэр Линдар Рейминд почти извиняющимся тоном.

Князь Гектор бросил на него довольно уродливый взгляд, но казначей и глазом не моргнул. Во-первых, потому что то, что он сказал, было правдой, а во-вторых, потому что он знал, что гнев Гектора на самом деле был направлен не на него.

— Не говорю, что планирую проливать слезы по поводу их личных потерь, мой князь, — сказал он. — Я только пытаюсь указать на две вещи. Во-первых, мы страдаем не только от имущественных и финансовых потерь, но и от потери возможностей, которые нам могут очень понадобиться позже. И, во-вторых, восприятие того, что чарисийцы могут безнаказанно действовать вдоль побережья самого столичного герцогства, начинает оказывать серьезное влияние на моральный дух ваших подданных. Я вижу определенные признаки этого среди членов торговых и мануфактурных ассоциаций, и уверен, что это затрагивает всех наших людей, по крайней мере, в какой-то степени.

— Не могу не согласиться ни с чем из того, что только что сказал Линдар, мой князь, — сказал Тартариэн, прежде чем Гектор смог заговорить. — Проблема в том, что я не вижу, что мы можем с этим поделать. Разведчики Кэйлеба обнаружили каждый наш военный корабль. Его чертовы шхуны патрулируют каждый порт, где они обнаружили хоть один из моих галеонов, и у каждой из этих шхун есть эскадра или около того чарисийских галеонов, ожидающих вне поля зрения с берега, чтобы их вызвали, если кто-нибудь из моих капитанов попытается выйти в море.

— Не могли бы мы, возможно, перебросить дополнительные силы с Дарк-Хиллз? — с тревогой спросил Рейминд, переводя взгляд с Гектора на графа Энвил-Рока и обратно.

— Не понимаю, как… — начал Энвил-Рок, но Гектор прервал его:

— Нет, — сказал он твердо, почти резко. Затем он покачал головой, как лошадь, напуганная мухой, и немного криво улыбнулся Рейминду. — Я не пытаюсь откусить тебе голову, Линдар. Честно говоря, я бы хотел откусить кому-нибудь голову, хотя бы для того, чтобы облегчить свое разочарование. Но я не собираюсь начинать с человека, который управляет моими финансами и который всего лишь пытается сказать мне правду.

Рейминд вернул улыбку своему князю и кивнул головой в знак признания полу-извинения, и Гектор продолжил.

— На данный момент позиция Корина на перевале Тэлбор — единственное, что удерживает всю армию Кэйлеба от Мэнчира. Я скорее подозреваю, что то, что он мог бы сделать с сорока или пятьюдесятью тысячами морских пехотинцев, особенно учитывая, что у всех у них, похоже, есть эти проклятые винтовки Шан-вей, затмит то, что мы видим сейчас. Не говоря уже о том, что это будет стоить мне богатства, что также несколько негативно скажется на моральном духе.

— Понимаю это, мой князь, — сказал Рейминд. — В то же время, однако, я беспокоюсь о возможности, о которой Тарил говорил в самом начале. Что, если Кэйлеб решит использовать свои транспорты, чтобы развернуть всю свою армию позади сэра Корина, даже не атакуя его позиции в Тэлборе?

— Он все еще может это сделать, — сказал Энвил-Рок.

Граф выглядел старше, чем месяц или два назад. Шокирующее поражение его сына при Харил-Кроссинг и известие о том, что сэр Чарлз Дойл был серьезно ранен и захвачен в плен чарисийцами, сильно потрясло его. Когда они с Гектором внимательно изучали сообщения Гарвея, они поняли, что в случившемся, безусловно, не было его вины. Или, если уж на то пошло, чьей-либо еще. Тот факт, что он даже вывел четыре тысячи своих пехотинцев и почти всю свою кавалерию из чарисийской ловушки, был замечательным, учитывая обстоятельства… а также объяснял, что случилось с Дойлом и практически всеми его артиллеристами. Но то, что произошло у Харил-Кроссинг, было мрачным предупреждением о том, что любое будущее сражение на чем-либо, отдаленно напоминающем открытую местность, будет дорогостоящим предприятием.

И это тоже не пошло на пользу уверенности и моральному духу его войск.

— Он все еще может это сделать, — повторил Энвил-Рок. — На самом деле, я наполовину ожидаю, что он это сделает. На данный момент, по словам наших собственных разведчиков, ему не хватает войск, которые ему понадобились бы для высадки всей его армии. Похоже, у него было слишком много грузов для Дейроса, и он отправил остальные свои транспорты обратно в Чисхолм или Зибедию, чтобы переждать сезон штормов. Вероятно, это то, что сейчас его останавливает. Он не хочет посылать половину своей армии на край ветки, которую Корин мог бы отпилить у него за спиной. И к тому же ему все еще очень не хватает кавалерии. Не похоже, что у него в общей сложности больше четырех или пяти тысяч лошадей, а это значит, что как только он заберется вглубь страны, у нас будет преимущество в мобильности.

— Как думаешь, сдвинется ли он вправо? Вместо этого использует один из более северных проходов? — спросил Тартариэн, и Энвил-Рок покачал головой.

— Сомневаюсь в этом по нескольким причинам. Во-первых, как я только что сказал, ему очень не хватает кавалерии. Если он начнет отводить войска от Тэлбора и посылать их на север, у Корина есть кавалерийские разведчики Уиндшера, которые следят за флангами Кэйлеба, ожидая чего-то подобного. Если он направится вглубь страны с пехотной армией, Уиндшер определенно сможет вывести войска на позицию, чтобы заблокировать любой из других проходов, прежде чем он достигнет их. Конечно, одна кавалерия не остановит чарисийских морских пехотинцев с винтовками. Но конники Уиндшера, по крайней мере, замедлят их, а пехота Корина может маршировать так же быстро, как и чарисийцы. И не только это, но в большинстве этих проходов есть оборонительные позиции, которые почти так же хороши, как место в Тэлборе. Не совсем, но почти. Таким образом, он не получит какого-либо значительного тактического преимущества, двигаясь на север, и это также уведет его дальше от его собственной базы операций и от побережья, где он может наилучшим образом эффективно использовать свое преимущество в морской силе.

— Чего он не захочет делать, — сказал Тартариэн, кивая в знак понимания и согласия.

— Вот именно, — поморщился Энвил-Рок. — Я не высказываю сейчас никакого безграничного оптимизма, но начинаю думать, что Кэйлеб, возможно, планирует оставаться в Дейруине, пока не решит, что может рискнуть погодой и вернуть свои транспорты обратно в Дейрос. В этот момент, конечно, боюсь, что он будет искать способы разбить свою армию в тылу Корина, ударив по нам здесь, ближе к столице.

— Он не справится с батареям Мэнчира, — уверенно сказал Гектор. — И к тому времени, когда он сможет добраться сюда, земляные укрепления, которые возводите вы и ваши люди, чтобы прикрыть сухопутную часть города, будут почти такими же сложными.

— Согласен. — Энвил-Рок кивнул, но выражение его лица оставалось несчастным. — На самом деле я не беспокоюсь о непосредственной безопасности столицы, мой князь. У него может быть сколько угодно винтовок, но пока наши люди прячут головы за хорошим, прочным земляным валом, он не сможет добраться до них, не оказавшись на расстоянии мушкетного выстрела. И какой бы отвратительной ни была его полевая артиллерия, у нее недостаточно дальнобойности или массы, чтобы противостоять тяжелым орудиям, которые мы устанавливаем в укреплениях. Для этого ему понадобится осадная артиллерия, а мы пока не видели никаких признаков таких тяжелых орудий. Конечно, он всегда может выгрузить десятки тяжелых орудий со своего флота, но прежде чем он это сделает, он захочет иметь безопасную якорную стоянку где-нибудь поблизости от Мэнчира. Он, конечно, не захочет тащить морские орудия и экипажи дальше по суше, чем это абсолютно необходимо!

— Но если ему удастся собрать значительную часть наших войск в качестве гарнизона здесь, в столице, это освободит его собственные силы для маневра против других городов или нанесет ущерб нашим фабрикам и фермам, что сделает все, что мы видели от его десантных отрядов до сих пор, похожим на не более чем незначительное раздражение. Если он возьмет столицу в осаду, наше положение будет настолько мрачным, насколько это возможно.

— Если ему это удастся, тогда мне, возможно, придется обсудить условия сдачи. — Гектор был похож на человека, сосущего кислую инжирную хурму.

— Мой князь… — начал граф Корис с озабоченным выражением лица, но Гектор покачал головой.

— Не говори этого, Филип. И не думай, что ты беспокоишься о чем-то, о чем я не беспокоился. Тем не менее, этот жирный маленький засранец Нарман, кажется, замечательно справился, не так ли?

Выражение лица Гектора стало еще более кислым, чем когда-либо. Трудно было бы представить себе что-то менее похожее на ящерокошку, чем пухлый князь Эмерэлда, но маленький ублюдок определенно приземлился на ноги. Гектор не знал, что раздражало его больше. Тот факт, что Нарман так быстро и без усилий перешел на другую сторону — и чертовски хорошо из этого вышел — или тот факт, что он сам, очевидно, недооценивал эмерэлдца в течение многих лет.

— При всем уважении, мой князь… — начал Корис.

— О, я знаю, как сильно Кэйлеб ненавидит меня. Честно говоря, не могу сказать, что виню его; на его месте я бы, наверное, чувствовал то же самое. Нет, давайте будем честны. Если бы я был на его месте, я бы возненавидел себя до глубины души. В конце концов, я уже много лет пытаюсь сломить Чарис, и именно моему флоту удалось убить его отца в проливе Даркос. С другой стороны, Хааралд погиб в открытом бою, и не я пытался убить самого Кэйлеба и вступил в сговор со своим двоюродным братом, чтобы узурпировать трон своего отца. О, и давайте не будем забывать, что успешная узурпация также потребовала бы убийства его отца. И, вероятно, его младшего брата тоже.

— Нет, — признал Корис голосом человека, осторожно ступающего в опасные воды. — И все же, мой князь, не забывайте, что Кэйлеб теперь женатый человек. И как бы он ни относился к вам, не думаю, что есть много вопросов о том, что чувствует Шарлиэн.

— Поверь мне, это не тот момент, который я, вероятно, забуду. — Гектор обнажил зубы в том, что определенно не было улыбкой. — Если бы не этот досадный маленький факт, я, возможно, уже попытался бы начать с ним переговоры. Тем не менее, если у него будет выбор между хотя бы минимальными уступками мне или гибелью еще нескольких тысяч человек — и на этот раз многие из них будут его людьми, а не только нашими, — он может решить проявить благоразумие. Кем бы он ни был, и если оставить в стороне нашу собственную пропаганду на этот счет, на самом деле он не кровожадный монстр, знаете ли. Чрезвычайно опасный и взбешенный молодой человек, согласен с вами, но не монстр.

На лице Кориса отразилось сомнение, но он не стал спорить, и Гектор снова обратил свое внимание на Энвил-Рока и Тартариэна.

— Не знаю, полностью ли меня убедила твоя логика, Райсел. Замечу, она звучит вполне разумно, и у меня нет лучшего анализа, который я мог бы предложить. Я просто не хочу, чтобы мы слишком полагались на убеждение, что он будет просто сидеть там, пока не призовет больше своих транспортов. На данный момент, однако, я не вижу другого выхода, кроме как действовать в том же духе, продолжая изо всех сил укреплять столицу.

— Тем временем, однако, есть одна мера предосторожности, которую я хочу предпринять. — Он сделал паузу, и его советники переглянулись, пока длилось молчание. Наконец, Корис прочистил горло.

— Да, мой князь?

— Я хочу, чтобы Айрис и Дейвин благополучно покинули Корисанду.

Гектор произнес эти слова так, словно они стоили ему физической боли, и брови Кориса удивленно приподнялись.

— Я знаю, что Айрис будет драться со мной за это, — продолжил Гектор. — И знаю, что это сопряжено с риском, и не только с нормальным риском обычного путешествия, достаточно долгого, чтобы доставить их в более или менее безопасное место. Вне моей защиты они оба становятся потенциальными заложниками. Но если они будут находиться вне досягаемости Кэйлеба, они представляют собой потенциальный козырь, спрятанный в кармане моей туники. Он не может просто произвольно отклонить приглашение к переговорам в пользу моей головы, когда он знает, что Дейвин все еще будет жив, чтобы его можно было использовать против него, даже если мы с Гектором будем убиты. И, честно говоря, я не так уверен, как хотелось бы, в том, что он не решит, что пришло время избавиться от Дома Дейкин раз и навсегда. Или, во всяком случае, от его членов мужского пола, — добавил он чуть более резко, и его лицо на мгновение стало твердым, как мрамор.

— Но куда бы вы их отправили, мой князь? И как бы вы провели их мимо флота Кэйлеба?

— Я проведу их мимо Кэйлеба, продав половину своей души и левое яичко сиддармаркскому послу, — сухо сказал Гектор. — Он почти чарисиец в своем вкусе к красивым, высоким стопкам марок. Думаю, он согласится предоставить им убежище, если я предложу правильный стимул, и любой корабль, летающий под его личным флагом, будет таким же, как его собственное посольство. Думаю, Сиддармарк слишком важен для Чариса, чтобы Кэйлеб нарушил его флаг, даже если он знает, что на борту находятся Айрис и Дейвин.

— Мой князь, — очень серьезно сказал Тартариэн, — не советую полагаться на это. — Гектор поднял бровь, и Тартариэн пожал плечами. — Во-первых, Сиддармарк достаточно дружен с Кэйлебом, и я не совсем уверен, что мы можем доверять послу Стонара в чем-то настолько важном. Во-вторых, я бы ни капельки не удивился, учитывая эту дружбу, если Кэйлеб уже не получает регулярные шпионские донесения от кого-то из его сотрудников, И если Кэйлеб узнает, что Айрис и Дейвин находятся на борту этого корабля, он, безусловно, перехватит их. Без сомнения, он будет должным образом шокирован тем, как один из его капитанов превысил свои приказы и нарушил нейтралитет Сиддармарка. Уверен, что он быстро освободит судно и, вероятно, извинится и выплатит солидную компенсацию в придачу. Но если он это сделает, могу заверить вас, что вашего сына и дочери не будет на борту этого корабля, когда он пришвартуется в Сиддармарке.

— Возможно, ты прав, — сказал Гектор после долгой молчаливой паузы. — Но я все равно хочу, чтобы они были в безопасности. И не только по политическим причинам, Тарил.

— Мой князь, мы все это знаем, — мягко сказал Тартариэн. — Но если это то, чего вы хотите, пожалуйста, позвольте нам попытаться найти способ, который с меньшей вероятностью доставит их прямо в руки ваших врагов.

— Например?

— Даже флот Кэйлеба не может быть везде в любой момент, мой князь. Очень сомневаюсь, что мне удалось бы вывести в море какой-либо из наших военных галеонов без того, чтобы их не перехватили. Думаю, что было бы возможно вывести одно небольшое быстроходное судно из одного из второстепенных портов, который, однако, охраняется не так сильно. Особенно, если мы тщательно подберем время и погоду. И как только маленькое, неважное на вид судно, летящее, скажем, в цветах Сиддармарка или Харчонга, окажется далеко, маловероятно, что какой-нибудь чарисийский крейсер или капер побеспокоит его, даже если им сначала удастся увидеть его. — Гектор внезапно стал более задумчивым.

— Ты действительно думаешь, что это возможно? — Он посмотрел на Тартариэна глазами встревоженного отца, а также князя, и его флотоводец кивнул.

— Мой князь, я знаю, как сильно вы любите всех своих детей, — сказал он, очень осторожно не произнося слово «дочь», затем поднял одну руку ладонью вверх. — Не могу сказать, что в моем предложении нет никакого риска. Я этого не скажу. Но скажу вам, как один отец, говорящий с другим, что если бы они были моими собственными детьми, я бы все равно рекомендовал это. Конечно, это сопряжено с риском. Я просто считаю, что это самый низкий риск, доступный для нас.

— Дай мне подумать об этом, — сказал Гектор. — Ты затронул несколько очень важных моментов, и я буду честен. Мысль о том, чтобы подвергать их такому риску, даже на борту одного из наших собственных кораблей, пугает меня.

— Если вы отправите их из княжества, мой князь, куда бы вы их отправили? — спросил Корис.

— У меня выбор не из очень длинного списка, — сухо сказал Гектор. — Как бы то ни было, думаю, что в данный момент они, вероятно, будут в большей безопасности с Жэймсом в Делфираке.

Остальные нахмурились, явно обдумывая то, что он только что сказал. Делфирак едва ли был самым могущественным из материковых королевств, но королева-консорт Хейлин приходилась Гектору четвероюродной сестрой. Это дало бы Айрис и Дейвину хотя бы какие-то кровные права на защиту короля Жэймса. И тот факт, что Делфирак не был игроком в традиционной борьбе за власть в крупных королевствах материка, должен свести к минимуму соблазн использовать детей Гектора в качестве пешек. Кроме того, до Мэнчира дошли сообщения о том, что случилось с Фирейдом. Казалось маловероятным, что Жэймс в ближайшее время захочет оказать Кэйлебу какую-либо услугу, так что вряд ли он просто передаст Айрис и Дейвина Чарису.

Который оставил…

— Мой князь, — тихо сказал Корис, — как вы думаете, Храм позволит им остаться в Делфираке?

— Не знаю, — признался Гектор, его лицо напряглось. — Если Клинтан решит, что любая капитуляция, которую я устрою, покажет, что я предаю Храм — или, по крайней мере, его драгоценную храмовую четверку, — неизвестно, как он отреагирует. И если мы ошибаемся, если Кэйлеб действительно решит, что ему нужна моя голова, и если что-нибудь случится с Гектором, Айрис и Дейвин внезапно станут еще более ценными, чем сейчас. Это не очень хорошее решение; это единственное лучшее, что я могу придумать.

Корис кивнул, но выражение его лица все еще было обеспокоенным, и Гектор слабо улыбнулся.

— Я придумал один способ дать им хотя бы немного дополнительной защиты, Филип.

— Придумал, мой князь? — тон Кориса внезапно стал немного настороженным, и улыбка Гектора стала шире:

— Действительно, так и есть. В дополнение к освобождению Айрис и Дейвина, Тарил собирается вытащить тебя. Я предоставлю тебе полномочия опекуна Айрис, пока она не достигнет совершеннолетия, и регентства от имени Дейвина, в случае, ну…

Он пожал плечами, и Корис нахмурился.

— Мой князь, польщен вашим доверием, но…

— Не говори больше. Знаю, что многие люди будут предполагать худшее о том, как ты «получил» эти предписания. В конце концов, ты мой шпион, не так ли? Однако это будет засвидетельствовано всем советом, и думаю, ты сможешь подтвердить его законность. Более того, мне понадобится кто-то вроде тебя, чтобы присматривать за ними. Кто-то, кто привык переигрывать других игроков. Я знаю, что ты не хочешь уезжать, и полностью осознаю, что если Кэйлеб жаждет мести здесь, в Корисанде, твои шансы сохранить свой графский титул будут не очень велики. Но из всех, кого я могу вспомнить здесь, в Мэнчире, ты лучше всего подходишь для того, чтобы давать советы Айрис и держать ее подальше от Церкви так долго, как сможешь.

У Кориса был такой вид, словно он испытывал искушение поспорить. Но затем, вместо этого, он закрыл рот и кивнул.

— Конечно, я сделаю это, мой князь, — тихо сказал он.

Гектор на мгновение встретился с ним взглядом, затем быстро кивнул.

— Очень хорошо, — решительно сказал он. — В таком случае, думаю, на сегодня мы закончили.

.III

Остров Хелен, королевство Чарис

Пересекая травянистое поле горной долины, императрица Шарлиэн осторожно наклонила свой зонтик в сторону графа Грей-Харбора. Первый советник хотел предоставить ей экипаж, но после одного взгляда на узкую, извилистую дорогу — назвать ее «дорогой» означало бы физическое насилие над вполне респектабельным существительным — капитан Гейрат и сержант Сихэмпер категорически отвергли эту возможность. К счастью, Шарлиэн всегда была превосходной наездницей, хотя она подозревала, что ее стиль верховой езды стал чем-то вроде шока для ее новых чарисийских подданных. Что ж, это было очень плохо, и она надеялась, что их чувства не пострадали, но она не собиралась так поздно начинать учиться ездить в дамском седле.

По крайней мере, у нее было время, чтобы дворцовые швеи сшили для нее новую одежду для верховой езды с разрезной юбкой из хлопчатого шелка, а не из более плотной и потной ткани, которую она носила бы в Чисхолме в это время года. Она обнаружила, что ее северный цвет лица был глубоко благодарен чарисийскому нововведению в виде зонтика, но и также решила, какие пять месяцев в году она хотела бы провести в Чарисе, а какие в Чисхолме. Снег был на своем месте, и, без сомнения, она в конечном итоге пропустит чисхолмский февраль. Вероятно, к тому времени, когда ей станет, самое позднее, шестьдесят или около того.

Она слегка улыбнулась при этой мысли, но улыбка исчезла, когда она рассмотрела свободное кольцо телохранителей, настороженно окружающих ее даже здесь.

Гейрат и Сихэмпер зорко следили за всем, что ее окружало. Она подумывала о том, чтобы предложить им немного расслабиться, но знала, что это не так. Она провела с этим много лет, чтобы привыкнуть к такому вездесущему покровительству. Кроме того, это задело бы их чувства, и, по крайней мере, им удалось интегрировать более дюжины чарисийских стражников Кэйлеба в свой собственный отряд, и еще больше таких присоединится к нему в течение следующих нескольких месяцев. Она подозревала, что Гейрат испытывал искушение возразить, по крайней мере, поначалу, но если и протестовал, то был слишком умен, чтобы поддаться искушению. Шарлиэн не собиралась окружать себя «кучкой иностранцев», как будто она не доверяла чарисийцам, чтобы защитить ее. И ее довольно позабавила реакция «ее» чарисийцев на их новое назначение. Во всяком случае, они были еще более фанатичны в защите своей новой императрицы, чем ее первоначальные чисхолмцы в защите своей старой королевы.

И тот факт, что Церковь наконец-то решилась наложить запрет на все королевство — и я уверена, что они распространят его на остальную часть империи (и на меня), как только узнают, что Империя существует, — только ухудшает ситуацию.

Ей удалось не поморщиться, когда она поняла, что ее, вероятно, уже отлучили от церкви. Конечно, Храм уже узнал о ее замужестве, и в этом случае довольно скоро должен был прийти ответ храмовой четверки.

Наиболее фанатичные приверженцы Храма, вероятно, не беспокоились бы об этом в любом случае, но теперь даже самые колеблющиеся из них могут утешать себя знанием того, что Церковь официально освободила их от любой сохраняющейся лояльности к Кэйлебу и архиепископу. Одному богу известно, к чему это может привести! Неудивительно, что Уиллис и Эдуирд — и все остальные — так нервничают. И мне не нравится думать о том, как, вероятно, отреагирует Чисхолм, когда известие дойдет до Черейта. Дядя Биртрим может быть большим паникером, чем должен быть, но это также не значит, что он полностью неправ.

Она поморщилась — по крайней мере, мысленно — от этой мысли, но потом заставила себя отбросить ее. В любом случае, она ничего не могла с этим поделать, кроме как довериться своим телохранителям здесь, в Чарисе, и Мараку Сандирсу со своей матерью в Чисхолме. И поэтому она намеренно попыталась отвлечься от того, что привело их сюда.

— Я действительно с нетерпением жду этого, милорд, — тихо сказала она Грей-Харбору, когда один из помощников Симаунта похлопал того по плечу, и он обернулся, чтобы увидеть ее приближение. Однако они были все еще в добрых двухстах ярдах от них, и Грей-Харбор смотрел на нее, пока они продолжали идти к морскому офицеру и его помощникам.

— Честно говоря, ваше величество, я не совсем уверен в своих ожиданиях, — признался граф. Она удивленно выгнула бровь, и он поморщился. — Я был морским офицером слишком много лет, ваше величество, и Кэйлеб, Симаунт и Хаусмин уже внедрили достаточно инноваций, чтобы вызвать кошмары у такого старого морского волка, как я. Металлическое ядро и так достаточно твердое для деревянного корпуса, даже если не добавлять ничего. И если Симаунт и Хаусмин могут понять, как заставить это работать, то и кто-то другой сможет. Так что, в конце концов, мы обнаружим, что военно-морские силы других стран стреляют в нас такими же штуками, и я не ожидаю, что нам это очень понравится. Например, мне не нравится думать, что могло бы случиться с атакой на Фирейд, если бы их батареи были оснащены некоторыми из этих орудий, стреляющих «снарядами», о которых говорит Симаунт.

— Понимаю вашу точку зрения, — задумчиво сказала она, хотя упоминание о Фирейде напомнило ей о других заботах.

Никто в Чарисе не знал — пока — как храмовая четверка отреагирует на казни инквизиторов. Не то чтобы у кого-то было какое-то намерение сидеть сложа руки, парализованными нерешительностью, пока они ждали, чтобы выяснить это. Копии документов, захваченных адмиралом Рок-Пойнтом, были переданы в типографии, и печатные машины выпустили тысячи дополнительных копий для распространения по всей империи… и в каждом морском порту материка. У нее не было намерения пересматривать это решение, но она должна была признать, что чувствовала себя более чем настороженно, когда размышляла о возможных ответах храмовой четверки.

Она написала своему мужу длинное письмо, в котором в основном говорилось о политических вопросах и решениях, и приложила к нему копию официального отчета Рок-Пойнта, а также распечатанные копии захваченных документов. Она знала, что он будет так же мрачно удовлетворен результатом, как и она, и уже предположила, что, возможно, было бы неплохо раздать дополнительные рыцарские звания. Но, еще раз мысленно просмотрев тот же отчет, она поняла, что Грей-Харбор имел полное право беспокоиться о том, что разрывные снаряды могли сделать с адмиральскими галеонами.

Или что может случиться с кораблями какого-нибудь другого адмирала в будущем, — подумала она более мрачно.

— Понимаю вашу точку зрения, — повторила она вслух. — С другой стороны, Кэйлеб сказал мне кое-что на ту же тему. — Настала очередь Грей-Харбора приподнять бровь, и она пожала плечами. — Он сказал, что как только ящер-резак вылупится из яйца, ваш единственный выбор — оседлать его или быть съеденным. Так что в данном случае наш единственный реальный выбор — будем ли мы вносить изменения или на собственном горьком опыте узнаем, что это уже сделал кто-то другой.

— Он сказал мне почти то же самое, и он тоже… Симаунт. — На мгновение у Шарлиэн возникло странное ощущение, что он собирался назвать другое имя, но в последний момент изменил его на коммодора. — И я полагаю, что они оба правы в этом, — продолжил он, прежде чем она смогла продолжить эту мысль. — Даже если это не так, мы не можем позволить себе упускать из виду какие-либо преимущества, когда так велики шансы против нас. Поэтому я говорю своим плохим снам оставить меня в покое и пытаюсь сосредоточиться на том, каким неприятным сюрпризом это будет для кого-то другого, по крайней мере, в первый раз, когда мы его используем.

— Надеюсь, что некоторые из других «сюрпризов» барона также послужат Кэйлебу в Корисанде. — Голос Шарлиан внезапно стал тише, мрачнее, и Грей-Харбор взглянул на нее. — Я знаю, что, вероятно, не должна, но беспокоюсь о нем, — тихо призналась она.

— Хорошо, — сказал он так же тихо и улыбнулся, увидев выражение ее лица. — Ваше величество, я думаю, что то, как вы и Кэйлеб, очевидно, относитесь друг к другу, может быть одной из лучших вещей, которые когда-либо случались с Чарисом. Вы продолжаете беспокоиться о нем. Не советуйтесь со своими страхами и не позволяйте им управлять вами, но и не притворяйтесь — особенно перед самой собой, — что вы не беспокоитесь.

— Постараюсь иметь это в виду, милорд. — Она потянулась и нежно сжала его руку. — Я просто хотела бы, чтобы письмам не требовалось так много времени, чтобы добраться отсюда до Корисанды!

— Я тоже так думаю. Но до сих пор, если вы простите меня за эти слова, вы отлично справлялись с управлением в отсутствие Кэйлеба.

— Как много я могу ошибиться с вашими советами и советами архиепископа Мейкела, чтобы держать меня в курсе? — ответила она с улыбкой.

— Ваше величество, — ответная улыбка Грей-Харбора на самом деле больше походила на ухмылку, — простите меня, но вы удивительно упрямая молодая женщина. Вы понимаете, во многих отношениях это хорошо для правителя, так что не думайте, что я жалуюсь. Но сильно подозреваю, что если бы Мейкел и я оба посоветовали вам поступать не так, как вы считаете правильным, вы бы выслушали очень внимательно и вежливо, а затем были бы изысканно вежливы, когда сообщили нам, что мы все сделаем по-вашему.

Она начала качать головой, затем остановилась. Через мгновение вместо этого она издала булькающий смех.

— Я рада что у вас была возможность познакомиться с Мараком Сандирсом до того, как вам пришлось уехать со мной домой. Однако у меня есть странное чувство, что чем лучше вы узнаете меня, тем больше будете сочувствовать Мараку. И наоборот, я совершенно уверена. Он не раз говорил мне, что я могу превзойти ящера с зубной болью.

Грей-Харбор усмехнулся.

— Почему я подозреваю, что когда вы были моложе, ваше величество, вы знали, как вызвать истинно королевскую вспышку гнева?

— Что вы имеете в виду, говоря «когда я была моложе», милорд? — провокационно пробормотала она, и его смешок превратился в смех.

— Я жду такого момента с трепетом и страхом, — заверил он ее.

Она начала говорить что-то еще, но остановилась, когда они достигли Симаунта. Она одарила Грей-Харбора еще одной улыбкой, затем повернулась, чтобы поприветствовать коммодора.

— Ваше величество, — сказал Симаунт, низко кланяясь.

— Барон, — ответила она, и он снова выпрямился. — Я с нетерпением ждала вашей демонстрации с тех пор, как получила ваш последний отчет, — продолжила она.

— Что ж, ваше величество, я только надеюсь, что все пройдет так, как было обещано. До сих пор так и было, но я обнаружил, что первый закон демонстраций для членов королевской семьи — это тот же самый закон, который граф Грей-Харбор любит цитировать о битвах.

— В самом деле? — Шарлиэн взглянула на первого советника, и Грей-Харбор пожал плечами.

— Что может пойти не так, то пойдет не так, ваше величество, — сказал он ей. — Хотя Алфрид, вероятно, не совсем справедлив по отношению к себе. Большинство его демонстраций проходят, как и было обещано. С другой стороны, должен признаться, что когда один из его маленьких показов идет наперекосяк, он, как правило, делает это довольно… эффектно. Ах, вы, возможно, заметили, например, что он держит вас по крайней мере в сотне ярдов от своего нового адского устройства. Конечно, я уверен, что это окажется ненужной предосторожностью.

— О, конечно, милорд. — Шарлиэн усмехнулась и вернула свое внимание к Симаунту. — Что ж, теперь, когда вы оба сговорились понизить мои ожидания, надеюсь, что вместо этого вы готовы ослепить меня своим успехом.

— Я, конечно, надеюсь на это, ваше величество, — сказал Симаунт более серьезно. — И хотя граф Грей-Харбор прав, когда говорит, что я бы действительно предпочел, чтобы вы не находились физически ближе к оружию, чем это необходимо во время тестовых стрельб, для меня было бы честью позволить вам осмотреть его перед испытанием.

— «Испытание», милорд? — повторила Шарлиэн. — Я думала, вы только что назвали это «демонстрацией».»

— До того момента, как мы действительно применим оружие, ваше величество, все демонстрации также являются испытаниями, — быстро ответил Симаунт и фыркнул.

— Великолепная находчивость, милорд! — поздравила она его. — А теперь я действительно хотела бы увидеть это ваше новое чудо.

— Конечно, ваше величество. Пожалуйста, не могли бы вы составить мне компанию?

Симаунт направился к оружию, о котором шла речь, и глаза Шарлиэн сузились, когда она осмотрела его. Это выглядело как нечто среднее между стандартным полевым орудием и карронадой, — подумала она. — Ствол был короче и толще, чем у одного из двенадцатифунтовых орудий, которые она видела на демонстрации, но пропорционально своему диаметру он был длиннее, чем у карронады. Было также что-то немного странное в том, как он был установлен на лафете. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что это было, но потом она поняла. Эта пушка была спроектирована так, чтобы возвышение ее ствола было по крайней мере в два раза больше чем у обычного орудия. Не только это, но и вместо деревянного клина, который все другие пушки Чариса, которые она видела, использовали в качестве распорки в просвете, чтобы удерживать ствол на нужной высоте, сквозь каскабель этого орудия проходил винт толщиной в запястье с рукояткой на верхнем конце. Очевидно, предполагалось, что угол возвышения ствола можно регулировать, вращая винт вверх и вниз, и там была металлическая стрелка и шкала, градуированная в градусах, чтобы точно измерить этот угол возвышения.

— Это гениальная идея, — прокомментировала она Симаунту, постукивая по рукоятке. — Вы собираетесь вернуться и применить это также и к нашей морской пушке, милорд?

— Вероятно, нет, ваше величество. — Симаунт, казалось, был доволен тем фактом, что она, очевидно, поняла, как работает новое устройство. — Во-первых, это увеличивает расходы и время, необходимое для изготовления каждого орудия. Более того, возможно, корабельные орудия не требуют такой же тонкой степени контроля. Или, возможно, я должен сказать, что практические ограничения корабельной артиллерии означают, что такая степень контроля не будет чрезвычайно полезной, дальности невелики, и стреляющий корабль, и его цель обычно движутся — в более чем одном направлении одновременно, учитывая нормальное действие ветра и волн — и прочность конструкции и возможность быстрой и грубой регулировки высоты являются гораздо более важными характеристиками, чем возможность знать точную высоту оружия.

— Неужели точная высота действительно так важна, милорд?

— Так и будет, ваше величество, — сказал он очень серьезно. — Доктор Маклин сейчас работает для меня над математикой, но в конечном итоге, используя эту базовую концепцию дизайна — полагаю, что сначала это потребует большой доработки, вы понимаете — мы действительно сможем точно стрелять по целям, которые мы даже не можем видеть из оружейной ямы.

— В самом деле? — брови Шарлиэн поползли вверх. — В вашем сообщении не упоминалась такая возможность, милорд.

— В основном потому, что это все еще теоретически, ваше величество. Однако, как я уверен, вы заметили, это орудие может быть поднято на гораздо больший угол, чем наши стандартные полевые орудия. На самом деле, чтобы отличить его от наших обычных полевых орудий, я назвал это «высокоугловой пушкой». Полагаю, что моряки есть моряки, а морские пехотинцы есть морские пехотинцы, это, несомненно, будет сокращено до «угловой пушки» или даже просто «угловой». — Он вздохнул. — У них действительно есть способ довольно грубо упростить точную терминологию.

— Понимаю. — Губы Шарлиэн дрогнули, но ее голос был похвально ровным, когда она продолжила. — Предполагаю, однако, что есть особая причина для большей высоты этой «высокоугловой пушки»?

— Действительно, ваше величество. Что я сделал, так это попытался вернуть часть способности катапульты стрелять по дугообразной траектории, чтобы сбросить выпущенный снаряд на цель под относительно большим углом. Это должно как увеличить дальность при заданной скорости снаряда, так и позволить нам использовать «непрямой огонь» для поражения целей по другую сторону стен или холмов, как это мог бы сделать опытный экипаж катапульты.

Глаза Шарлиэн расширились, когда до нее дошел смысл объяснения Симаунта.

— Это, милорд, — сказала она через мгновение, — было бы огромным преимуществом.

— По крайней мере, до тех пор, пока наши враги не придумают, как его воспроизвести, ваше величество, — отметил Грей-Харбор, и она одарила его улыбкой при напоминании об их предыдущем разговоре.

— Это, к сожалению, неизбежно, ваше величество, — сказал Симаунт более сурово. — Мы никак не могли бы…

— Барон Симаунт, — прервала его Шарлиэн, — вам нет необходимости извиняться или объяснять неизбежность наблюдения графа Грей-Харбора. Уверяю вас, мы с императором оба прекрасно это понимаем. И, как он указал мне, если наши враги примут наши инновации, то, в конечном счете, они будут вынуждены становиться все более похожими на нас, а это означает, что контроль храмовой четверки над ситуацией начнет довольно сильно ослабевать. А если они не примут наши инновации, то они систематически подрывают свои собственные шансы когда-либо победить нас в военном отношении.

Симаунт уважительно кивнул, и Шарлиэн обратила свое внимание на тележку с боеприпасами, расположившуюся рядом с его «высокоугловой пушкой». Упакованные в мешки заряды пороха были достаточно знакомы, но снаряды орудия были не похожи ни на что, когда-либо виденное ею раньше. Один из них был выложен для ее осмотра, и она задумчиво изучала его. Вместо сферического сплошного ядра это был удлиненный цилиндр с закругленными концами, как будто кто-то растянул стандартное ядро примерно в пять или шесть раз по сравнению с его обычной длиной, не увеличивая его диаметр. А его гладкая оболочка прерывалась рядом шипов, расположенных в три ряда, которые выступали наружу и окружали снаряд в виде закрученных спиралей.

— Я так понимаю, — сказала она, осторожно дотрагиваясь до одного из шипов кончиком пальца, — это то, что входит в нарезные канавки, описанные в вашем отчете?

— Совершенно верно, ваше величество.

Симаунт выглядел еще более довольным, чем раньше, доказательствами того, что Шарлиэн изучила его отчет с должным вниманием, и она улыбнулась ему.

— А это, — продолжил он, взяв деревянную пробку, — наш взрыватель. Во всяком случае, на данный момент. Есть несколько проблем, над которыми я все еще работаю.

Шарлиэн кивнула. Симаунт, подумала она, всегда будет работать над «какой-нибудь проблемой». Он был из тех людей, которые по своей природе не способны признать, что что-то достигло совершенства.

— Вы упомянули, что была проблема с ударом «снаряда», — сказала она.

— Вот именно. Это, — он помахал деревянной пробкой в руке, — работает… адекватно для детонации по времени. Мы все еще работаем над усовершенствованием состава пороха, который мы используем, чтобы улучшить консистенцию, с которой он горит, но основные принципы относительно просты. Пробка высверливается и заполняется пороховой смесью. Стенки центральной полости достаточно тонкие, чтобы их можно было легко проколоть шилом. Если проколоть ее в нужном месте по длине взрывателя перед вставкой его в гильзу, вспышка от порохового заряда при выстреле снаряда попадает в пороховую начинку взрывателя, которая затем сгорает до пороховой начинки снаряда, вызывая его детонацию.

— Проблема в том, что этот тип взрывателя на самом деле будет лучше работать со сферическим снарядом, который, например, может быть выпущен из гладкоствольного орудия, такого как наши нынешние двенадцатифунтовые пушки. На самом деле, мастер Хаусмин уже начинает производить снаряды для нашей полевой артиллерии, а также более крупные снаряды для тридцатифунтовых орудий флота, на случай, если они понадобятся для осадных работ. Мы должны быть готовы отправить первые из них в Корисанду самое позднее в течение следующего месяца.

— И почему это? О, я понимаю! Эти, — Шарлиэн снова постучала по удлиненной оболочке, — всегда приземляются острием вперед, не так ли?

— Да, это так, — согласился Симаунт, энергично кивая. — Мы уже обнаружили, что установка взрывателя сбоку снаряда по направлению к метательному заряду работает не очень хорошо. Это означает, что мы должны поместить его спереди — или, на одном из них, на носу — и, выпущенный из нарезного оружия, снаряд всегда будет приземляться носом вперед, что довольно часто приводит к разрушению или деструкции взрывателя, прежде чем он сможет взорваться. С другой стороны, в случае со сферической оболочкой невозможно определить, какой частью оболочка приземлится. Это означает, что на самом деле довольно велика вероятность того, что она не попадет взрывателем, и в этом случае взрыватель, который еще не сгорел полностью, в конце концов все равно будет иметь отличные шансы на детонацию снаряда.

— Понимаю. — Шарлиан нахмурилась. — Но, конечно, должно быть решение этой проблемы, милорд. Мне кажется, что то, что нам действительно нужно, — это взрыватель, который взорвет снаряд только после того, как он попадет в цель. Очевидно, что это значительно упростило бы ситуацию, если бы не имело значения, сгорел ли порох в запале полностью последовательно или дальность стрельбы была оценена абсолютно правильно. Если уж на то пошло, должно быть любое количество случаев, когда было бы гораздо более желательно, чтобы снаряд попал в цель до того, как он взорвется.

Императрица, — понял Грей-Харбор, — только что превратила Симаунта в своего обожающего раба. Быстрая хватка ее проворного ума, очевидно, привела в восторг пухлого артиллериста, и он просиял, глядя на нее так, словно они были сообщниками.

— Совершенно верно, ваше величество! — согласился он, энергично кивая. — На самом деле, это именно то, над чем я сейчас работаю.

— И как вы подходите к решению этой проблемы?

Выражение лица Шарлиэн было напряженным, и Грей-Харбор понял кое-что еще. Если она только что покорила Симаунта, то только потому, что была искренне очарована тем, чего добился барон, она была соучастницей Симаунта, и первый советник внезапно вообразил ее мысленное изображение в мастерской коммодора с закатанными рукавами, грязными руками, пятнами, размазанными по носу, и такой же счастливой, как маленькая девочка в кондитерской.

— На самом деле, думаю, что нам нужен какой-то зажигательный состав, — сказал ей Симаунт. — Что-то, что не нуждается в искре для воспламенения. Например, что-то, что воспламеняется от трения. Порох может это сделать. Это одна из опасностей, которую мы избегаем в погребах для его хранения. Но порох для этого не годится. Нам нужно что-то еще. В данный момент я пробую несколько разных составов, и доктор Маклин и королевский колледж также работают над этой проблемой. В конце концов, думаю, решение будет заключаться в создании взрывателя, который представляет собой закрытый сосуд, стенки которого покрыты составом, который нам удастся разработать, и что-то вроде тяжелого шара, покрытого большим количеством состава, который летит вперед, когда снаряд приземляется и…

— И ударяется о стенки сосуда, воспламеняя любой состав, который вы в конце концов придумаете, и детонирует снаряд при ударе! — Шарлиэн закончила за него с широкой улыбкой.

— Да! — Симаунт улыбнулся ей в ответ. Несколько секунд они просто стояли там, ухмыляясь друг другу. Затем барон встряхнулся.

— Ваше величество, надеюсь, вы простите меня за то, что я говорю, но вы даже быстрее схватываете возможности, чем император. И это действительно говорит о многом.

— Благодарю вас, милорд. Это комплимент, которым я буду дорожить, — сказала ему Шарлиэн. Затем она глубоко вдохнула.

— А теперь, барон Симаунт, полагаю, вы собирались продемонстрировать мне, как стрелять разрывным снарядом по другую сторону стены?

.IV

Таверна «Смеющаяся невеста», город Теллесберг, королевство Чарис

— Извините меня, милорд, но это только что прибыло.

— Алвин, Алвин! — мужчина, сидевший за столом, поднял глаза, предостерегающе помахал пальцем молодому человеку, стоящему в дверях, и покачал головой. — Сколько раз я должен напоминать тебе, что я простой торговец? — с упреком спросил епископ Милз Хэлком.

— Извините меня, мил… сэр. — Молодой человек слегка покраснел от знакомого выговора. — Боюсь, я в большей степени человек привычки, чем думал.

— Мы все такие, и в некотором смысле это хорошо. Но это также то, о чем любой, даже священник, должен знать и остерегаться. Особенно сейчас.

— Конечно, сэр. — Молодой человек склонил голову в коротком поклоне в знак признательности, затем протянул запечатанный конверт. — Как я уже говорил, это только что прибыло.

— Понимаю.

Мужчина, сидевший за столом, взял конверт и медленно повертел его в руках. Оно было адресовано «Эдварду Дариусу из «Смеющейся невесты», и ему показалось, что он узнал почерк.

— Спасибо, Алвин, — сказал он.

Молодой человек отвесил ему еще один короткий поклон и вышел из комнаты. «Дариус» посмотрел ему вслед, затем потянулся к узкой книжной полке рядом со своим рабочим столом и достал экземпляр «Жития святого Эвирахарда», который был напечатан прямо здесь, в Теллесберге. Он положил книгу на стол, распечатал конверт и извлек из него несколько листов тонкой дорогой бумаги с позолоченными краями. Они были покрыты столбцами цифр — новых цифр, которые появились здесь, в Чарисе, — и он тонко улыбнулся. Шифр, которым было написано письмо, был основан на технике, разработанной Церковью столетия назад, но его мрачно позабавило, что собственные новые цифры чарисийцев сделали его настолько простым и эффективным даже для использования против них самих.

Он разложил еще один блокнот, обмакнул ручку в чернила и открыл книгу. Цифры были расположены группами по четыре, и он начал переворачивать страницы. Шифр был одновременно простым и невозможным для взлома без ключа, хотя и ценой определенной громоздкости. Первое число в каждой группе относилось к определенной странице биографии святого Эвирахарда. Второе число относится к абзацу на этой странице, третье относится к предложению в этом абзаце, а четвертое к конкретному слову в этом предложении. Не зная, на какой книге основан шифр, никто не смог бы взломать код.

Что, несомненно, хорошо в данный момент, — размышлял он, начиная усердно считать. — Однако думаю, что было бы неплохо предложить нашему другу в будущем использовать менее дорогую бумагу. Уэйв-Тандер, возможно, и не сможет взломать шифр, но готов поспорить, что его агенты, вероятно, смогут найти всех, кто продает эту конкретную бумагу… и выяснить, кому они ее продали.

Он медленно, но неуклонно пробирался по всему письму, переписывая указанные слова, на самом деле не пытаясь их прочитать. Он знал свое собственное нетерпение и хорошо осознавал свою способность поддаваться рассеянности, когда сталкивался с подобными задачами. Будучи молодым монахом, он всегда находил традиционную дисциплину скриптория невыносимо скучной, не говоря уже о ее бессмысленности, учитывая существование печатных станков и подвижного шрифта. На самом деле, его не раз наказывали за то, что он находил способы развлечься, когда должен был выполнять свои обязанности переписчика. Но хотя требования к точности и трудоемкости его нынешней задачи были столь же велики, ее цель была смертельно важна, и поэтому он заставил себя выполнить всю задачу целиком, прежде чем вернуться к самому началу и начать методичное чтение.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы закончить расшифрованный текст, и его глаза сузились, когда он пробирался через него. Затем он откинулся на спинку стула, уставившись в потолок и обдумывая прочитанное. Он оставался в таком положении почти полчаса, затем резко выпрямился.

— Алвин!

— Да, сэр?

Алвин Шумей снова появился в дверях, как по волшебству, и, несмотря на напряжение, вызванное письмом из дворца, Хэлком слегка улыбнулся. Молодой священник, конечно, никогда бы в этом не признался, но Хэлком знал, что он торчал за дверью, снедаемый любопытством. Затем епископ подумал о том, что на самом деле говорилось в этом письме, и искушение улыбнуться исчезло.

— Нам нужно письмо. На самом деле, два письма. Одно для нашего друга во дворце, и одно для нашего друга в горах.

— Да, сэр. — Шумей сел на противоположной стороне стола, взял ручку, отложенную Хэлкомом, и приготовился делать заметки. — Как только вы будете готовы, сэр.

— По словам нашего друга здесь, в Теллесберге, — начал Хэлком, постукивая пальцем по расшифрованному письму, — герцог упомянул святую Агту императрице, и, как и ожидалось, она выразила заинтересованность в посещении конвента. К сожалению, королевская стража — извините меня, — он тонко улыбнулся, — я имею в виду «имперскую стражу», конечно, — заботится о ее безопасности гораздо больше, чем мы надеялись. Наш друг пока не знает, насколько сильно они намерены усилить ее обычных телохранителей для любых экскурсий за пределы дворца, но он говорит, что они определенно будут усилены. Итак, к нашим двум письмам.

— Во-первых, нашему другу во дворце. Сообщите ему, что мы не можем рисковать, раскрывая наше присутствие и наши возможности, пока не будем настолько уверены в успехе, насколько это возможно для человека. Если мы предпримем подобную попытку и потерпим неудачу, маловероятно, что у нас выживет достаточно людей, чтобы повторить еще раз. И даже если бы это было не так, неудачная попытка, безусловно, заставит их усилить охрану и все другие меры безопасности. Из-за этого я не санкционирую операцию, даже если Шарлиэн действительно осуществит свои планы по посещению святой Агты, пока у нас не будет точной информации о численности ее телохранителей по крайней мере за несколько дней до того, как она покинет дворец. Я не хочу, чтобы он подвергался какому-либо экстраординарному риску при получении этой информации. Подчеркните ему, что в будущем он будет более ценен там, где находится, даже если эта операция никогда не будет предпринята, чем если его разоблачат и казнят. Не говоря уже о том факте, что если он будет разоблачен и казнен, это будет означать, что эта конкретная операция в любом случае провалится. Тем не менее, он должен знать, что мы просто не можем действовать без этого знания.

— Да, сэр, — сказал Шумей, перо летало, когда он записывал пункты епископа.

— Теперь о нашем друге в горах. — Хэлком нахмурился, затем глубоко вздохнул. — Я очень боюсь, что нам придется рискнуть расширить наши контакты, — сказал он. — Нам просто понадобится больше людей, чем у нас уже есть, а это означает активный набор людей, которые могут их предоставить. Скажите ему, что я предполагаю на основе имеющейся информации, что нам придется увеличить численность наших сил по крайней мере еще на треть, а возможно, и наполовину. Понимаю, что мы обсуждали возможность возникновения чего-то подобного, и что он уже подготовил некоторые предварительные планы, но скажите ему, чтобы он был крайне осторожен в отношении того, кого он посвящает в свои планы и насколько глубоко он позволяет им быть вовлеченными — и информированными — до момента самого фактического удара.

— При всем моем уважении, сэр, — сказал Шумей, — но было бы разумно привлекать кого-либо, кто не знает, по крайней мере, в общем смысле, о том, что от них потребуют?

— Справедливое замечание, — признал Хэлком. — Вы обеспокоены тем, что, если они не знают о том, что мы собираемся делать до начала операции, некоторые из них могут отказаться, когда узнают?

— Это моя главная тактическая проблема, сэр, — согласился Шумей. — Конечно, есть еще и моральный вопрос.

— Действительно, есть. — Хэлком ласково улыбнулся своему помощнику. — И вы совершенно правы в том, что мы не можем забыть о нашем священническом призвании и обязанностях просто потому, что мы оказались призванными к такому служению, о котором мы никогда не думали, когда впервые принимали наши обеты. Тем не менее, боюсь, что наша большая ответственность за защиту Матери-Церкви от ее врагов перевешивает многие из наших чисто пастырских забот. В данный момент, и особенно для этой конкретной операции, мы должны думать прежде всего с прагматической точки зрения о тактике и мерах предосторожности, необходимых для успеха.

— Каждый человек, которого мы нанимаем, увеличивает число людей, которые могут непреднамеренно предать нас, наши планы и Бога, даже если этот человек полностью и безоговорочно заслуживает доверия. Если кто-то не заслуживает доверия, не полностью привержен тому, о чем мы просим его во имя Бога, тогда опасность предательства возрастает во много раз. И если мы наймем кого-то, кто может — как вы совершенно справедливо беспокоитесь — отказаться в последнюю минуту, тогда этот человек с гораздо большей вероятностью проинформирует одного из агентов Уэйв-Тандера, если он заранее узнает, каковы именно наши цели. Наконец, если кто-то почувствует склонность отказаться в самый последний момент, после того, как наши силы уже соберутся для нанесения удара, будет, прямо скажем, слишком поздно. Сам факт, что он уже присоединился к нам с оружием в руках в том, что император и императрица, несмотря на их отлучение и интердикт, вполне правильно истолкуют как акт «измены» против них, будет означать, что он будет осужден императорским судом за преступление, караемое смертной казнью, что бы ни случилось. И не только это, но если он попытается отступить или даже активно сопротивляться нашим планам, у нас будут дополнительные люди, чтобы помешать ему сделать это.

Он сделал паузу, наблюдая за обеспокоенным выражением лица своего помощника через стол, и грустно улыбнулся.

— В некотором смысле, полагаю, я виновен в том, что позволил целесообразности взять верх над совестью. И я определенно принимаю меры предосторожности, которые сделают практически невозможным для всех, кто участвует в Божьей работе, принять полностью обоснованное решение о выполнении этой задачи. Но я епископ Матери-Церкви, Алвин, точно так же, как мы оба священники. Мы несем ответственность не только перед людьми, которые могут быть вовлечены в эту конкретную борьбу с раскольниками, но и перед всеми другими душами, которые могут быть навсегда потеряны для Шан-вей, если наши усилия окажутся безуспешными. Как бы сильно мы ни сожалели об этом, мы должны принимать наши решения на основе этой большей ответственности.

Выражение лица епископа потемнело, и он покачал головой.

— Я знаю, что многого прошу от верных сынов Матери-Церкви, Алвин. И мне очень жаль делать это, не будучи до конца честным с ними заранее. Тем не менее, в свою защиту скажу, что я просил от тебя столько же или даже больше. И от себя, конечно, у нас обоих есть обеты послушания и верности Богу и Матери-Церкви, и от любого священника требуется больше, чем от душ, находящихся на его попечении, но я никогда не ожидал, когда давал эти обеты, что эти обязанности потребуют от меня приложить руку к чему-то подобному. Знаю, что Шарлиэн сделала себя врагом Бога. Знаю, кому она на самом деле служит. И я искренне верю, что то, что мы намерены сделать, — это самый эффективный удар, который мы могли бы нанести по нечестивому альянсу, собирающемуся напасть на Мать-Церковь. Все это правда. И все же, когда я каждую ночь обращаюсь к Богу и архангелам в своих вечерних молитвах, я ловлю себя на том, что прошу у них прощения.

— Просите, сэр? — тихо спросил Шумей. Хэлком приподнял бровь, и младший священник пожал плечами. — Я нахожусь в такой же ситуации, — объяснил он.

— Конечно, находишься, — печально сказал Хэлком. — Ты священник. Священникам поручено заботиться о своей пастве, а не планировать акты насилия и восстания против светской власти. Это то, как мы думаем, а также то, кто мы есть. И именно поэтому мы оба ловим себя на том, что просим прощения за то, что сделали то самое, к чему, как мы знаем, сейчас призывает нас Лэнгхорн. Иногда я думаю, что самое мрачное в Шан-вей — это ее способность создавать ситуации, в которых добрые и благочестивые люди оказываются вынужденными выбирать между злом и служением Богу. Является ли большим злом для нас, как для отдельных людей, действовать так, как мы есть, или для нас было бы большим злом отказаться действовать и позволить этому чудовищному вызову Божьему плану для всего человечества остаться безнаказанным?

В скромно обставленной маленькой комнате на несколько секунд воцарилась тишина, а затем Хэлком встряхнулся.

— Знаю, как ты уже ответил на этот вопрос, Алвин. Если мы продолжаем сомневаться, продолжаем подвергать сомнению некоторые действия, к которым мы призваны, это совершенно по-человечески с вашей стороны. На самом деле, думаю, что меня больше бы беспокоило, если бы у нас не было никаких сомнений. Даже когда необходимо пролить кровь, это никогда не должно быть легким, никогда не должно быть тривиальным решением, принимаемым без вопросов, не будучи настолько уверенным, насколько это возможно, в том, что это необходимо. Это должно быть справедливо для любого человека, и особенно для любого священника. Но я верю, что ты так же хорошо, как и я, знаешь, что в данном случае это необходимо, и что мы должны сделать все возможное, чтобы добиться успеха в выполнении Божьей работы.

Он пристально посмотрел в глаза Шумею, и молодой человек кивнул.

— Конечно, вы правы, сэр. — Он постучал по листу с заметками, лежащему перед ним. — Если вы дадите мне несколько минут, я подготовлю черновики писем для вашего одобрения, прежде чем мы их зашифруем.

МАЙ, Год Божий 893

.I

Перевал Тэлбор, горы Дарк-Хиллз, Лига Корисанды

Сэр Корин Гарвей, пригибаясь, осторожно пробирался к переднему редуту.

Продвигаться так далеко вперед при дневном свете было рискованно, хотя это не было тем соображением, которое занимало бы его мысли всего два месяца назад. Теперь, однако, он и люди его армии на собственном горьком опыте убедились, что выставление себя на расстоянии тысячи ярдов от чарисийского стрелка, скорее всего, приведет к летальному исходу. Даже сейчас он мог слышать время от времени отдаленный, отчетливо похожий на щелчок хлыста треск их проклятых дальнобойных винтовок, и он задавался вопросом, действительно ли у того, кто стрелял, была цель.

Возможно. Но не обязательно.

Он поморщился.

Им удалось вселить в нас страх перед своими стрелками на Харил-Кроссинг; просто напомнить нам, сделав случайный выстрел, даже наугад, — это один из способов убедиться, что мы не забыли.

Не то, чтобы кто-то, кто пережил Харил-Кроссинг, когда-либо мог забыть. Конечно, — кисло подумал он, — не так уж много тех, кто выжил и все еще был в его армии. Большинство из тех, кто действительно столкнулся с винтовочным огнем чарисийских морских пехотинцев — и выжил — были пленными.

Несмотря на это, верность его людей оставалась непоколебимой. И так же, к его собственному немалому удивлению, росла их уверенность в своем лидерстве. В нем.

Я многим обязан Чарлзу, — мрачно подумал он. — Возможно, мы облажались, но без Чарлза и его артиллеристов мы бы никого не вытащили. Мужчины знают это, так же как они знают, что он — и я — никогда даже не думали о том, чтобы самим отступить, пока мы не вытащили всех, кого могли.

Гарвей только пожалел, что Дойл оставил свои позиции так поздно. Горстка артиллеристов, которым удалось избежать смерти или плена, рассказали ему, как Чарлз постоянно переходил от орудийной ямы к орудийной яме, безрассудно подставляя себя под смертоносный огонь чарисийских винтовок, собирая своих людей. Он был везде, подбадривал, угрожал, сам наводил орудие, даже собственноручно шуровал банником на одном из последних все еще действовавших орудий, в то время как две трети его расчета лежали мертвыми или ранеными вокруг него. Без его примера люди в этой батарее сломались бы и побежали гораздо раньше… и доверие, которое войска Гарвея все еще были готовы оказывать своим командирам, вероятно, было бы гораздо более ненадежным.

Гарвей знал это, но с каждым днем он все больше скучал по Дойлу.

Он рассчитывал на острый ум и воображение коллеги даже больше, чем предполагал до того, как потерял их, и теперь с болью осознавал их отсутствие. Кроме того, Чарлз был его другом.

По крайней мере, ты знаешь, что он все еще жив, Корин, — сказал он себе. — И, судя по письму Кэйлеба, он, вероятно, таким и останется. Это уже кое-что. На самом деле, это довольно много. И у тебя тоже все еще есть Эйлик. На это тоже нечего чихать, учитывая, что с ним чуть не случилось!

Уиндшер осознал надвигающуюся катастрофу и попытался что-то предпринять, направив свою кавалерию в тыл чарисийцев, в промежуток, который они любезно оставили между своими собственными формированиями и лесом, через который они продвигались. К сожалению, чарисийцы специально выделили целый батальон своих адских стрелков, чтобы помешать ему сделать именно это. Они спрятали его в зарослях второсортных деревьев, которые простирались между окружающими Харил-Кроссинг сельхозугодьями, с достаточным количеством деревьев и подлеска, чтобы сделать их позицию эффективной защитой от кавалерии, и их смертоносный ружейный огонь более чем уничтожил передовые эскадроны Уиндшера, когда они попытались проскакать мимо них на помощь пехоте. К счастью, лошади были более опасной мишенью, чем люди, и человеческие потери Уиндшера оказались не такими серьезными, как поначалу опасался граф. Тем не менее, они были достаточно плохими, и потеря стольких лошадей была решающей. У самого Уиндшера лошадь была выбита из-под него, и он вывихнул плечо, когда его лошадь упала. Но один из его штабных офицеров помог ему снова сесть на коня и благополучно выбраться из котла, и, к огромному облегчению Гарвея (и немалому удивлению), граф отменил свое наступление, вместо того, чтобы понести еще большие потери, пытаясь прорваться.

Я действительно должен перестать удивляться, когда Эйлик делает что-то правильно, — ругал он себя. — Он не дурак, что бы там ни было, и он, вероятно, лучший командир кавалерийской бригады в Корисанде. Это просто…

Внезапный «свист» одной из адских чарисийских пуль, пролетевшей неприятно близко от его головы, убедительно напомнил ему, что он почти на линии фронта и что было бы неразумно позволять своему разуму блуждать.

И, — подумал он с горькой усмешкой, быстро ныряя обратно за бруствер, — это также причина, по которой я приказал всем моим офицерам снять проклятые кокарды со своих шляп!

Он пробрался последние пятьдесят или шестьдесят ярдов по коммуникационной траншее к редуту, который он пришел навестить. Майор, командовавший им, резко отдал честь, когда Гарвей приступил к работе, и сэр Корин ответил на любезность с такой же резкостью. Как он подозревал, некоторые из его подчиненных думали, будто с его стороны было глупо настаивать на соблюдении надлежащего военного этикета в такое время, но Гарвей был убежден, что знакомые требования помогали людям сосредоточиться, не говоря уже о том, что они чувствовали себя солдатами, а не испуганной толпой, забившейся в свои укрепления.

И я тоже не позволю им превратиться в сброд, — мрачно пообещал он себе — и им.

— Добрый день, майор, — сказал он затем.

— Доброе утро, сэр.

— Как дела сегодня?

— Примерно то же самое, сэр. — Майор пожал плечами. — Думаю, что часть их легкой пехоты пробралась туда рано утром, еще до рассвета. Однако мы не видели никаких признаков их присутствия с самого восхода солнца.

— А их стрелки?

— Заноза в заднице, сэр, — откровенно сказал майор. Затем он криво усмехнулся: — Как обычно, — добавил он.

— Насколько серьезны ваши потери?

— На самом деле, сэр, думаю, что они сегодня немного не в своей тарелке. У меня двое раненых, только один из них серьезно. Вот примерно и все.

— Хорошо! — Гарвей хлопнул молодого человека по плечу, задаваясь вопросом, прозвучало ли для майора так же странно, как для его собственных ушей, назвать двух раненых в обмен на отсутствие потерь среди противника «хорошими».

С другой стороны, так оно и есть, так что нет смысла притворяться, что это не так. Кроме того, я бы никого не обманул, если бы сделал это.

Гарвей взобрался на огневую ступеньку редута и очень осторожно поднял голову над бруствером. Вокруг его ушей не засвистели чарисийские пули, но он сделал мысленную заметку не предполагать, что все так и останется, пока быстро осматривал подходы к своей нынешней позиции.

Перевал Тэлбор был самым коротким и прямым путем через горы Дарк-Хиллз, хотя при расстоянии чуть менее двадцати семи миль «короткий» было чисто относительным термином. Кроме того, это было крайне неприятное место для ведения боя. «Кратчайший» и «самый прямой» никак не говорили о «наиболее спрямленном», и ни один генерал в здравом уме не начал бы наступательное сражение в таком месте, как это. Именно поэтому армия сэра Корина Гарвея была здесь.

Западная половина или около того перевала была довольно широкой и действительно имела обширные участки с хорошей проходимостью, но по мере продвижения дальше на восток она становилась все более узкой, извилистой и с крутыми склонами… помимо всего прочего. Горстка мест, которые не были голыми камнями или тонким слоем грунта на таких камнях, который мог бы поддерживать скудный участок альпийской травы, были покрыты спутанными зарослями проволочной лозы и кинжального шипа. Что не удалось бы опутать проволочной лозе, шестидюймовые, острые как нож, острия кинжального шипа должны были легко разрезать это на ленты. Лучше всего, с точки зрения Гарвея, было то, что было практически невозможно найти места, где огневые рубежи были длиной более ста пятидесяти ярдов. Во многих местах самое большое доступное поле для стрельбы составляло менее пятидесяти ярдов, что подходило для его гладкоствольных ружей так же хорошо, как и для винтовок чарисийцев. И это также означало, что корисандские батареи с меньшей дальностью действия могли рассчитывать на то, что смогут выстоять против чарисийских орудий.

Он не мог помешать чарисийцам посылать своих стрелков вверх по крутым склонам в поисках подходящих позиций, но быстро стало очевидно, что количество чарисийцев, способных на эти поистине поразительные дальние выстрелы, ограничено. Им удалось наносить постоянный, болезненный поток потерь, горстку здесь и горстку там, но их было недостаточно, чтобы представлять серьезную угрозу его способности удерживать свои позиции. Особенно с редутами и соединяющими их земляными укреплениями, которые он приказал построить. Большинство из них были заброшены до того, как остатки его отступающего авангарда достигли перевала, и с тех пор рабочие группы каждую ночь неуклонно улучшали их. К этому времени Гарвей был полностью уверен в своей способности выдержать любую лобовую атаку… предполагая, что кто-то такой умный, как Кэйлеб, будет страдать достаточно тяжелым случаем временного помешательства, чтобы начать любое подобное нападение.

Часть Гарвея испытывала сильное искушение отступить за Тэлбор. Он мог бы оставить, возможно, четверть всей своей пехоты для удержания укреплений, и это, вероятно, облегчило бы его проблемы со снабжением. Он отступил к западу от худшего узкого места еще до того, как окопался, так что доставка припасов на его передовые позиции в достаточном количестве не была совершенно невозможной. Основная часть его армии была рассредоточена по более широким участкам перевала позади него — достаточно близко, чтобы быстро продвинуться вперед, если представится такая возможность; достаточно далеко в тылу, чтобы обеспечить его относительно легким снабжением. Однако это не заставило эти проблемы волшебным образом исчезнуть, при любом напряжении воображения, и перемещение сорока или пятидесяти тысяч человек с перевала очень помогло бы.

Я должен сделать именно это, — сказал он себе, наверное, в тысячный раз. — Но если я это сделаю, то потеряю возможность угрожать тылу Кэйлеба, если он вдруг решит отправиться куда-нибудь еще. Кроме того, мы готовим для него маленький сюрприз.

Он поморщился, глядя на восток, затем пригнулся, когда высоко на склоне перевала поднялся клуб дыма, и пуля ударила в бруствер достаточно близко, чтобы бросить грязь ему в лицо.

— Понимаете, что я имею в виду, говоря о сегодняшней плохой их игре, сэр? — Гарвей повернул голову и увидел майора, присевшего на корточки рядом с ним и ухмыляющегося. — В большинстве случаев этот ублюдок прибил бы вас.

Вопреки себе, Гарвей поймал себя на том, что улыбается в ответ. Он предположил, что некоторые генералы могли бы сделать выговор юноше за его фамильярность, но Гарвей дорожил этим. Ухмылка майора «какого черта-мы-все-в-этом-вместе» была самым ясным указанием на то, что, несмотря на осознание того, насколько оружие его врагов превосходит его собственное, его армия все еще далека от поражения.

— Что ж, майор, полагаю, я все равно увидел то, что хотел увидеть. Нет смысла давать ему возможность улучшить свой результат, не так ли?

— Я бы действительно предпочел, чтобы вас застрелили в чье-то другое время, сэр. Если, конечно, вы настаиваете на том, чтобы вас застрелили.

— Постараюсь иметь это в виду, — усмехнулся Гарвей и похлопал молодого человека по плечу. Затем он оглянулся назад, туда, откуда пришел, расправил плечи и глубоко вздохнул.

— Что ж, возвращаемся в штаб, — сказал он и осторожно двинулся в тыл.

Во-первых, на самом деле этим утром ему не было никакой необходимости совершать вылазку вперед. Он уже точно знал, что он собирается увидеть, это было не так, как если бы его личная разведка собиралась что-то изменить, и, конечно, можно было бы утверждать, что подвергать командующего армией смертельному ранению (или смерти) без какой-либо чертовски веской причины не было особенно блестящим ходом. Но он взял за правило проводить хотя бы часть каждого дня на одной из позиций защищающихся, прежде всего потому, что чувствовал, что у него есть веская причина. Он любил свист пуль не больше, чем кто-либо другой, и его личное мнение заключалось в том, что офицер, который намеренно подставлял себя под огонь, когда в этом не было необходимости, доказывал не свою храбрость, а только свою глупость. К сожалению, бывали моменты, когда у командира не было выбора. Ничто не может разрушить моральный дух быстрее, чем ощущение того, что армейские офицеры надежно защищают себя от опасности, оставляя своих подчиненных беззащитными перед врагом. Именно по этой причине реакция майора на его собственное спасение показалась ему такой желанной.

И полагаю, если быть честным, у меня действительно была потребность увидеть линию фронта своими собственными глазами. Просто чтобы убедиться, что проклятая штука была там, где я ее оставил прошлой ночью.

Он фыркнул при этой мысли, затем взглянул на небо. Один из тропических штормов сезона бурь надвигался на Корисанду с востока, через Великий Западный океан. Опытному глазу Гарвея было очевидно, что на Дейруин и графство Корис снова обрушатся обильные дожди и сильные ветры. Это будет второй шторм с тех пор, как он окопался здесь, а это означало, что у него было довольно четкое представление о том, что произойдет, когда он обрушится. Здесь, на перевале, будет очень неприятно, когда вода начнет заливать его земляные укрепления и траншеи, но и для чарисийцев это тоже не будет пикником. И это должно, по крайней мере, удержать проклятых стрелков подальше от склонов на день или два.

И чем дольше Кэйлеб позволит нам сидеть здесь, тем лучше. Может, и нелегко кормить людей, но это лучшая, черт возьми, оборонительная позиция по эту сторону Мэнчира. И Кэйлеба вот-вот ждет сюрприз, если верно последнее семафорное сообщение отца.

Винтовки чарисийцев стали неприятным — с таким же успехом можно было бы сказать «ужасающим» — сюрпризом для Гарвея и его армии. Они стали столь же неприятным сюрпризом, хотя и из вторых рук, для графа Энвил-Рока. Никто не мог себе представить, как чарисийцам удалось снабдить каждого из своих морских пехотинцев винтовкой, которая на самом деле стреляла быстрее, чем большинство гладкоствольных мушкетов.

До тех пор, пока один из хирургов Гарвея не извлек полдюжины пуль из тел его раненых людей.

Пули были сильно деформированы после того, как они прошли сквозь человеческую плоть и кости, но они были достаточно неповрежденными, чтобы Гарвей понял, на что он смотрит. Это было еще одно из тех чертовски простых «нововведений», которые, казалось, так нравились чарисийцам. Он был уверен, что в нем были аспекты, которые требовали экспериментов со стороны чарисийцев, но понять основной принцип было до абсурда просто. Вместо того, чтобы забивать слишком большую пулю в канал ствола, как это делали все остальные, заставляя ее проходить нарезы, чарисийцы просто разработали коническую пулю с полым основанием. Когда порох детонировал, сила взрыва раздвигала основание пули, загоняя ее в нарезы и герметизируя канал позади нее, а вытянутая форма пули означала, что она была тяжелее, чем сфера того же диаметра. Вероятно, это была также лучшая форма для движения по воздуху, хотя Гарвей не был уверен в этом. А тот факт, что до того, как основание расширилось на пути к цели, оно на самом деле проходило в ствол более свободно, чем круглая пуля обычного мушкета, позволял быстрее заряжать одну из новых винтовок, чем даже один из гладкоствольных мушкетов его людей.

Критическим моментом было то, что как только хирург понял, на что он смотрит, и обратил на это внимание Гарвея, граф Энвил-Рок и его ремесленники придали наивысший возможный приоритет выяснению того, как именно чарисийцы создали дизайн… и как его воспроизвести. Согласно последнему сообщению его отца, они, похоже, именно это и сделали. У них не было времени изготовить что-либо подобное количеству нарезных мушкетов, которыми располагали чарисийцы, но его отец собирал все до единого спортивные винтовки, которые мог найти, и изготавливал для них новые формы пуль. Гарвей был бы удивлен, если бы во всем герцогстве Мэнчир было больше пары сотен винтовок. Это были дорогие игрушки, которые могли позволить себе только богатые охотники, и тот факт, что они выпускались в таком широком разнообразии калибров, означал, что для каждой из них требовалась своя специально разработанная форма пули. Но даже пятьдесят из них в руках его собственных обученных стрелков стали бы неприятным сюрпризом для чарисийцев, которые неуклонно уничтожали его людей.

И если Кэйлеб просто даст мне еще месяц, скажем, — например, до конца сезона штормов, — тогда отец сможет начать выпускать достаточное количество нарезных мушкетов. У нас все равно не будет ничего похожего на то же общее количество, но у нас будет достаточно, чтобы… убедить Кэйлеба подходить к нам более осторожно, чем он это сделал в Харил-Кроссинг. И если случится так, что в следующий раз, когда мы будем сражаться в открытом поле, у меня будет несколько сотен или пара тысяч собственных нарезных мушкетов, а он об этом не знает…

Сэр Корин Гарвей знал, что выдает желаемое за действительное. Тем не менее, это может сработать именно так. И на данный момент, по крайней мере, у него была пробка в бутылке перевала Тэлбор, и он не собирался снова вытаскивать ее.

* * *

— …все еще говорят, что мы должны пойти дальше и ударить по нему, ваше величество. — Трудно было представить себе уважительное рычание отвращения, но Хоуил Чермин сумел его сдержать. Командир морской пехоты Кэйлеба стоял на дальней стороне стола с картами, сердито глядя на змею перевала Тэлбор со сломанной спиной, и, судя по выражению его лица, хотел бы лично придушить сэра Корина Гарвея своими большими жилистыми руками.

— Это только потому, что вы органически против того, чтобы ничего не делать, Хоуил, — мягко сказал император. Генерал поднял на него глаза и покраснел, а Кэйлеб усмехнулся. Этот смешок не был звуком искреннего веселья.

— Доверьтесь мне, — сказал он. — Мне тоже не очень нравится идея сидеть сложа руки. Но в моменты здравомыслия вы не хуже меня знаете, что прямой удар по позициям, которые Гарвей сумел построить для своих войск, не приведет ни к чему, кроме кровавой бойни, с винтовками или без винтовок. И, к сожалению, не чисто корисандской кровавой бойне.

Чермин выглядел так, как будто ему очень хотелось не согласиться, но он не мог, и поэтому вместо этого с несчастным видом кивнул.

— Вы, конечно, правы, ваше величество. Мне просто ненавистна мысль о том, чтобы сидеть здесь. У нас здесь разбит лагерь практически всей морской пехоты, и мы ничего не предприняли с тех пор, как переправились через реку Тэлбор у Харил-Кроссинг. Мы даем им время, ваше величество, и тратим свое время впустую.

— Согласен. — Кэйлеб даже не взглянул на высокого стражника с сапфировыми глазами, стоявшего позади него. — Проблема в том, что у нас недостаточно мобильности на суше, чтобы проскользнуть вокруг Гарвея. Если бы у нас было больше войск, чем у него, мы могли бы попытаться растянуть наш правый фланг, заставив его разместить гарнизон на другом фланге, пока он не проредит перевал настолько, чтобы мы могли пробить его. К сожалению, у него больше людей, чем у нас. И у него также гораздо больше — и намного лучше — кавалерии, чем у нас. Чарисийцы — моряки, а не всадники. Возможно, вам захочется узнать мнение адмирала Лок-Айленда о надлежащей степени близости между моряцкими задницами и седлами. Поверьте мне, он не считает, что им следует проводить в контакте друг с другом больше времени, чем они могут избежать. И это, к сожалению, в данном случае, довольно хорошо отражает отношение военно-морского флота в целом.

— Все это правда, ваше величество, но…

— Мы знали, что так и будет, — отметил Кэйлеб. — О, я не думаю, что кто-то из нас считал, что все будет так плохо, но мы с самого начала понимали, что столкнемся с проблемой, похожей на эту. Так что, хотя я полностью понимаю, почему вы чувствуете такое нетерпение, думаю, мы будем придерживаться нашей первоначальной стратегии.

Если бы он разговаривал с кем-нибудь другим, Чермин подергал бы себя за усы, глядя на Кэйлеба. Поскольку он разговаривал не просто со своим старшим офицером, а со своим императором и главнокомандующим, он этого не сделал. И, отдавая должное морскому пехотинцу, Кэйлеб знал, что Чермин точно понимает, что он говорит. В конце концов, генерал в первую очередь помог разработать их первоначальную стратегию.

— Вы, конечно, правы, ваше величество, — сказал Чермин через мгновение. — Это просто противоречит здравому смыслу — сидеть здесь и ничего не делать.

— Так уж получилось, генерал, что «ничего» — это именно то, чего мы не делаем, — сказал Кэйлеб с неприятной улыбкой. Глаза Чермина сузились, и император снова усмехнулся. На этот раз это был гораздо более приятный звук.

— Чем дольше он готов сидеть там, тем больше мне это нравится, Хоуил, — сказал ему Кэйлеб. — Я все еще прокручиваю эту мысль в голове, но поверьте мне, если мы сможем убедить его дать мне еще месяц или около того для работы, он очень, очень пожалеет об этом.

— Поверю вам на слово, ваше величество, — сказал Чермин с простой искренностью, затем поклонился и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась, и Кэйлеб повернулся к Мерлину.

— Это, — заметил он, — нетерпеливый человек.

— Думаю, не столько нетерпеливый, сколько настойчивый, — ответил Мерлин. — Он напоминает мне многих морских пехотинцев, которых знала Нимуэ. Их инстинкт всегда заключался в том, чтобы атаковать, ускорять темп и по возможности выводить другую сторону из равновесия. Когда Гбаба полностью отбросили нас в оборону, они возненавидели это… и не только потому, что это означало, что мы проигрывали.

— Вижу это, — кивнул Кэйлеб. — Если уж на то пошло, я сам склонен быть таким, меня никогда по-настоящему не привлекала идея дать другой стороне время подготовиться. Или, по крайней мере, не обычно.

Они с Мерлином злобно улыбнулись друг другу, затем снова посмотрели на лежащую перед ними на столе карту Корисанды.

Настоящая проблема, — размышлял Кэйлеб, — заключалась в том, что никто, участвовавший в разработке общей стратегии вторжения Чариса, до самого конца процесса планирования не рассматривал возможность высадки в Дейруине. Возможность того, что великий герцог Зибедия сможет убедить своего шурина перейти на сторону чарисийцев, никому из них не приходила в голову, пока они не узнали о переписке князя Нармана с великим герцогом. Их прежние планы предусматривали высадку либо в баронстве Брандарк, либо в графстве Корис, если бы они высадились к востоку от Дарк-Хиллз, либо гораздо дальше на запад, в графстве Рошер, если они высадились на побережье пролива Марго. В любом случае, идея заключалась в том, что они должны были закрепиться, а затем использовать свои десантные возможности, чтобы компенсировать большую мобильность корисандцев на суше, совершив серию десантных «зацепов» вдоль побережья.

К несчастью, сочетание скорости, с которой пал Дейрос, и быстроты, с которой Гарвей выступил им навстречу, застало планировщиков Кэйлеба врасплох. Когда они с самого начала не планировали высадку в Дейруине, они ожидали, что основным частям противостоящих армий потребуется гораздо больше времени, чтобы вступить в контакт друг с другом. И поскольку это было правдой, они не осмеливались рассчитывать на то, что решающая битва произойдет так быстро. И, справедливости ради, если судить исключительно по потерям, нанесенным в процентах от общей численности Гарвея, было бы неправильно назвать сражение у Харил-Кроссинг «решающим». Но, судя по потерям в процентах от силы, которую он фактически имел на поле боя — и, особенно, как демонстрация относительных возможностей двух армий — однако, это было именно то, что случилось, и Гарвей сделал соответствующие выводы гораздо быстрее, чем мог бы пожелать Кэйлеб.

Решение корисандского полевого командира как можно быстрее отступить к перевалу Тэлбор исключило возможность другого, более масштабного Харил-Кроссинг. Он знал теперь, на что способны чарисийские винтовки и артиллерия, и даже несмотря на то, что пульты Мерлина подтвердили, что его отец работает над предоставлением ему собственных импровизированных стрелков, он не собирался без крайней необходимости предлагать бой на условиях Кэйлеба. Итак, Кэйлеб оказался бесспорным владельцем всего баронства Дейруин, южной части графства Корис и значительным куском восточной части графства Марак, намного раньше, чем кто-либо ожидал от него. И с корисандской армией, которая была гораздо ближе к целости, чем кто-либо хотел.

Тот факт, что сезон штормов обещал быть таким же активным, как Мерлин предупреждал Кэйлеба, основываясь на его «метеорологических спутниках» (какими бы они ни были), также совсем не помогал.

С востока тихо прогрохотал гром, словно напоминая Кэйлебу об этом самом факте, и он поморщился. Сезон штормов в Чарисе был достаточно суровым, но Чарис очень редко видел мощные ураганы, которые могли пронестись по Корисанде. Защищающая громада острова Силверлоуд, которая действительно получала свою долю ураганных штормов, во многом объясняла это, хотя, по словам Мерлина, характер океанских течений имел к этому не меньшее отношение. Во всяком случае, штормы, которые с ревом обрушивались на Корисанду со стороны Великого Западного океана, были даже более жестокими, чем те, с которыми чарисийцы привыкли иметь дело ближе к дому.

Прислушиваясь к отдаленному раскату грома, Кэйлеб по нескольким причинам был рад, что отправил так много своих грузов обратно в укрытия в Зибедии и Чисхолме. Одна из причин, конечно, заключалась в том, что это уменьшило заторы в Дейросе и позволило его жизненно важным транспортным средствам максимально безопасно убраться с пути непогоды — и достаточно далеко на север, чтобы в случае Чисхолма полностью выйти за пределы обычной зоны ураганов, — насколько это было возможно. И если Зибедия все еще находилась прямо в центре зоны угрозы, присутствие значительного количества транспортов Чариса и их эскорта галер и галеонов в бухте Ханна было четким напоминанием великому герцогу Зибедии о том, что любые… приключения, которые могли бы соблазнить его, были бы плохой идеей.

Однако, как бы это ни было полезно, корабли, укрывшиеся в Чисхолме, почти наверняка были еще более ценными. Постоянное присутствие такого количества чарисийских кораблей и моряков-чарисийцев (у которых просто случайно оказались чарисийские марки, прожигающие дыры в кошельках) продолжало укреплять представление чисхолмцев о себе как о части новой, более крупной империи Чарис. Еще больше чисхолмцев, которые питали сомнения по поводу всей этой идеи, почувствовали себя гораздо более комфортно, поскольку глубокое и искреннее уважение, с которым чарисийцы уже привыкли относиться к императрице Шарлиэн, полностью проникло в суть. И когда они слушали рассказы чарисийцев о богатствах, которые получит любой, кто сможет стать капером.

Все это было правдой, но какими бы полезными ни были эти другие достижения, чего Кэйлеб действительно хотел, так это чтобы вместо этого у него была эта доставка прямо здесь, под рукой. Без этого у него просто не было бы сил для десантной тактики, которая с самого начала была основой их стратегии. Он испытывал сильное искушение попробовать использовать суда, которые он сохранил в Дейросе, для выполнения тех же операций, несмотря на сезон, хотя и в меньших масштабах. Однако решение Гарвея обосноваться на перевале Тэлбор со всей своей армией отговорило его. Должность корисандского командира предлагала ему награду, от которой было слишком заманчиво отказаться. Но для получения этого приза потребовалась бы высадка гораздо большего десанта, чем у него в настоящее время было для поддержки переброски войск, в то время как серия небольших высадок, вероятно, спровоцировала бы Гарвея, по крайней мере, на изменение его нынешней диспозиции.

— Он действительно собирается продолжать там сидеть? — теперь спросил Кэйлеб, и Мерлин пожал плечами.

— Вот на что это похоже, — сказал он, и глаза Кэйлеба слегка сузились. Что-то было в голосе Мерлина…

— Мерлин, — медленно спросил император, — ты устал? — Брови Мерлина поползли вверх, а Кэйлеб пожал плечами.

— Прости, но мне только что пришло в голову, что я не верю, что когда-либо видел тебя усталым. Как только вы с Мейкелом рассказали мне правду, я, конечно, понял, почему это было так. Но теперь… Я не знаю, просто есть что-то…

— Я на самом деле не устал, Кэйлеб. — Мерлин слегка поморщился. — ПИКА не подвержены физической усталости. С другой стороны, пока я не появился, никто никогда не управлял ПИКА в автономном режиме более десяти дней подряд, поэтому ни у кого не было реального опыта долгосрочного воздействия на личность, живущую внутри него. Исходя из моего собственного опыта, я на самом деле не нуждаюсь во сне так, как это сделал бы человек из плоти и крови, но, оказывается, мне действительно нужно… время простоя. По крайней мере, на несколько часов каждые несколько дней, когда я могу просто отключиться. Полагаю, это мой эквивалент засыпания, и мне это действительно нужно, если я хочу оставаться мысленно свежим и бодрым.

— И ты этого не понимаешь, не так ли? — проницательно спросил Кэйлеб.

— Слишком многое нужно сделать, — уклончиво ответил Мерлин. — У меня повсюду есть снарки и дистанционные датчики, Кэйлеб, и мы с Совой единственные, кто может их контролировать.

— Ты можешь следить за ними всеми, что бы ты ни делал?

— Нет, это часть проблемы. Я трачу слишком много своего времени, пытаясь выяснить, какие из них мне абсолютно необходимо отслеживать, что сокращает время, в течение которого я должен проводить мониторинг. И практически наверняка я не слежу по крайней мере за одним из тех, за кем мне следовало бы следить. Тогда есть…

— Прекрати, — сказал Кэйлеб, и рот Мерлина закрылся.

— Так-то лучше. А теперь послушай меня минутку, Мерлин Этроуз. Твоя способность рассказать мне, что происходит во всем мире, — это огромное преимущество. Честно говоря, это даже важнее, чем новая артиллерия. На самом деле, думаю, что это единственный самый важный фактор, дающий нам шанс выжить. Я знаю это. Мейкел, и доктор Маклин, и отец Жон — все это знают. Но, как ты сам заметил, на самом деле ты не архангел. Ты не можешь быть везде и делать все. Ты даже не можешь наблюдать за всем, что происходит во всем мире. Может быть, тебе не нужен сон так же, как мне, но я не могу поверить, что ты настолько отличаешься от всех нас, что тебе не нужно отдыхать хотя бы иногда. Честно говоря, думаю, что ты с такой же вероятностью что-то пропустишь, потому что ты не… как ты это сформулировал? Потому что ты не «умственно свеж и бдителен», как сейчас, потому что тебе не приходило в голову, что за чем-то нужно следить в первую очередь. Люди — включая тебя, капитан Этроуз — следят за тем, чтобы я высыпался, потому что я император, и потому что мне нужно быть отдохнувшим и с ясной головой, когда придет время принимать решения. Что ж, тебе нужно быть отдохнувшим и с ясной головой по тем же причинам. А в твоем случае, также из-за того, насколько я полагаюсь на тебя, когда приходит время принимать решения. Если отдых — это то, что тебе нужно сделать, чтобы оставаться таким, тогда я хочу, чтобы ты сделал именно это. Кроме того, ты мой друг. Я не хочу, чтобы ты доводил себя до крайности просто потому, что можешь.

Мерлин несколько секунд смотрел на него, затем вздохнул.

— Не знаю, смогу ли я это сделать, Кэйлеб, — признался он.

— Попробуй, — посоветовал ему Кэйлеб. — Старайся изо всех сил. Потому что, если ты этого не сделаешь, я прикажу тебе вернуться в Дейрос. — Мерлин напрягся, а Кэйлеб покачал головой. — Я не собираюсь спорить об этом с тобой, Мерлин. Либо ты получишь… Что? Два часа за ночь? «простоя», о котором ты только что говорил, или я отправлю тебя обратно в Дейрос, чтобы ты мог отдохнуть днем вместо того, чтобы прикрывать мою спину. Это не подлежит обсуждению.

На мгновение карие глаза встретились с голубыми, а затем Мерлин снова вздохнул.

— Это было достаточно плохо, когда ты был всего лишь наследным принцем, — пожаловался он. — Теперь эта чушь с «императором», очевидно, ударила тебе в голову.

— Это было «да», которое я услышал?

— Хорошо, Кэйлеб. — Мерлин покачал головой, его лицо исказилось. — Я буду вести себя хорошо.

.II

Апартаменты викария Замсина и апартаменты викария Жэспара, Храм, город Зион

— Отклики на обращение все еще поступают, особенно из более отдаленных епископатов, — сказал Замсин Тринейр за бокалом вина. — Честно говоря, я не совсем удовлетворен тем, что слышу.

— Нет? — Жэспар Клинтан намазал свежую булочку маслом и откусил огромный кусок. — Почему нет? — спросил он немного невнятно, продолжая жевать.

— Не уверен, что все они полностью понимают серьезность ситуации, даже после того, что произошло в Фирейде, — ответил Тринейр. — Конечно, у них есть только сокращенная версия обращения, без конкретных ссылок на священную войну, и, вероятно, потребуется время, чтобы сообщения о повешениях распространились, учитывая погоду этой зимы. Полагаю, это могло бы объяснить тот факт, что, как мне кажется, они не во всех случаях проявляют должную степень срочности.

Лицо Клинтана на мгновение напряглось при упоминании о казнях в Фирейде. Несмотря на то, что он перенес свою собственную публичную епитимью со всеми проявлениями смирения и принятия, не было смысла притворяться, что унижение от «признания собственной вины» не наполнило его раскаленной добела яростью. Или что он все еще не обвинял Тринейра как человека, ответственного за это унижение. Тот факт, что его интеллект был способен однозначно понять, почему канцлер настоял на этом — и даже тот факт, что он был совершенно прав, поступив так, — не сильно повлиял на его угрюмое негодование. В результате в их отношениях возникло новое, неоспоримое напряжение, но в то же время они оба еще больше, чем когда-либо, осознали, насколько сильно они нужны друг другу. И, несмотря на весь свой гнев, Клинтан знал, что это никогда не было личным. Или, во всяком случае, не очень личным. Когда дело доходило до выживания Матери-Церкви (и храмовой четверки), бизнес был бизнесом, насколько это касалось великого инквизитора.

Даже если это все еще выводило его из себя.

Теперь он запил кусок булочки большим глотком вина и пожал плечами.

— Если они не поймут сейчас, то поймут достаточно скоро, — сказал он немного более четко и снова потянулся за вилкой.

Несмотря на то, как мало они с Тринейром могли нравиться друг другу, особенно в эти дни, оба знали, что они были двумя истинными полюсами силы в храмовой четверке. Таким образом, с тех пор как чарисийцы решили устроить столько хаоса, они стали ужинать вместе наедине по крайней мере дважды в пятидневку в дополнение к большим ужинам, на которых неизменно присутствовали Робейр Дючерн и Аллейн Мейгвейр. Как обычно, когда предстояло обсудить серьезные церковные дела, два викария отпустили своих слуг, и великий инквизитор снова наполнил свой бокал, прежде чем опять взглянуть через стол на Тринейра.

— Я уже ясно выразил свое неудовольствие этому идиоту Джинкинсу в Делфираке. — Он нахмурился. — Если бы он должным образом контролировал ситуацию, у нас никогда не было бы всех этих неприятностей в Фирейде.

Тринейр сумел кивнуть, не поморщившись, несмотря на то, что произошедшее в Фирейде оставалось больным вопросом между ними. Однако, если быть откровенным с самим собой, еще больше его беспокоило то, что Клинтан, казалось, честно убеждал себя в том, что его собственная версия событий там была точной, несмотря на официальное заключение трибунала Фирейда и его собственное публичное признание и покаяние. Было достаточно плохо справляться с последствиями всей этой катастрофы и без того, чтобы великий инквизитор активно обманывал себя по этому поводу!

Интересно, всегда ли ему это удавалось на самом деле? — задумался Тринейр. — Возможно ли, что то, что я всегда приписывал цинизму и прагматизму, на самом деле было полной — хотя и бредовой — искренностью? Способностью превращать свою версию реальности в «правду», когда настоящая правда была бы… неудобной? Или это что-то, что только проявилось в нем — или, по крайней мере, стало сильнее — с тех пор, как чарисийцы не сделали ему такого одолжения, как всем умереть по расписанию?

Канцлер понятия не имел, как ответить на свои собственные вопросы, но, по крайней мере, теперь он знал, что внутри Клинтана есть течения, которые даже он раньше не осознавал. Потенциально опасные течения, и не просто опасные для противников «храмовой четверки».

Тем не менее, даже если это было правдой, или, возможно, особенно если это было правдой, просто стало более важным, чем когда-либо, держать Клинтана сосредоточенным и под контролем.

Как будто у меня и так было мало поводов для беспокойства! Я действительно не знаю, что хуже: дракон Жэспара в стекольном заводе, отдаленно напоминающем что-то чарисийское, вновь обретенное благочестие Робейра или глупость Аллейна! Я действительно начинаю чувствовать себя мастером Трейниром!

Его поднятый бокал с вином скрыл улыбку, а губы непроизвольно изогнулись. Он был хорошо осведомлен о шепчущихся каламбурах в гардеробе Храма, связывающих его собственную фамилию с фамилией режиссера традиционного кукольного театра. Конечно, никто не собирался повторять подобные шутки там, где он мог их услышать, но они никогда особенно его не расстраивали. В конце концов, именно таким он видел себя во многих отношениях.

Но раньше ставить пьесы было намного проще, — напомнил он себе, и его улыбка исчезла.

— Кажется, я не так убежден, как ты, в том, что епископ Эрнист мог изначально предотвратить то, что произошло, Жэспар, — мягко сказал он, опустив свой бокал через мгновение. — И, честно говоря, не понимаю, как его можно считать ответственным за исход нападения чарисийцев на порт.

— Нет? Ну, я, черт возьми, вполне могу, — прорычал Клинтан. — Если бы он с самого начала настоял на том, чтобы инквизиция полностью контролировала захват кораблей, не позволяя этим неуклюжим, так называемым «солдатам» сначала все испортить, тогда ни один из проклятых чарисийцев не выбрался бы. Вероятно, многие из них также не были бы убиты, но даже если бы они были убиты, Кэйлеб и его кучка извращенцев не получили бы дико преувеличенных сообщений о том, что произошло, из-за чего у них волосы встали дыбом из-за Фирейда!

Несмотря на его решимость не возобновлять ссору с Клинтаном, и несмотря на все веские причины, которые у него были для этого решения, губы Тринейра сжались. Одно дело — избегать конфликтов в рядах «храмовой четверки»; совсем другое — позволить одному из двух самых могущественных ее членов заниматься таким опасным самообманом. Особенно когда версия чарисийцев о том, что произошло в Фирейде, получила такое широкое распространение.

Письма и печатные листовки, которые они оставили после ухода из Фирейда, включали в себя воззвание «императора Кэйлеба и императрицы Шарлиэн», в котором были предельно ясно изложены причины нападения на город и сожжения дотла большей его части. И, как и обещал этот ублюдок Рок-Пойнт, было также обнародовано содержимое файлов Грейвира. Трудно было точно сказать, где они были впервые распространены, но откуда-то таинственным образом появились печатные копии каждого самоосуждающего слова в отчетах казненных инквизиторов. И, несмотря на все усилия Клинтана, по крайней мере некоторые из них распространялись по всем материковым королевствам, особенно в Сиддармарке и самом Делфираке. Тринейр обнаружил, что чарисийцы понимают ценность пропаганды по крайней мере так же хорошо, как и Церковь, и казалось невозможным помешать распространению их печатных листовок и брошюр.

Все только к лучшему, что я настоял на том, чтобы мы сами разобрались с ситуацией, как бы Жэспар к этому ни относился, — мрачно подумал канцлер. — Полагаю, он прав, когда утверждает, что выводы трибунала помогают подтвердить заявления чарисийцев о том, что произошло, но, похоже, очень многие люди находят нашу собственную «открытость» и «честность» глубоко обнадеживающими. И это дает им выход. Они могут признать, что по крайней мере некоторые утверждения чарисийцев верны, но они могут пойти дальше и отвергнуть пункты, в которых их обвинения не совпадают с нашими собственными признаниями. Например, вопрос о том, какая часть города была сожжена и сколько мирных жителей было убито.

Насколько Тринейр знал, в результате нападения чарисийцев не был убит ни один мирный житель Делфирака, но у Чариса не было возможности доказать это. Никаких удобных, заснятых репортажей, которые в любом случае должны были выйти наружу и оставить на лице Церкви всевозможную позорную грязь.

Ничто из этого не означало, что чарисийцы не продемонстрировали дьявольскую способность распространять свою пропаганду — как их версия событий в Фирейде — когда и где они захотят.

Клинтан казался особенно разгневанным по этому поводу. Без сомнения, потому, что он верил, что способность инквизиции перехватывать такие подстрекательские документы соответствует потребностям Церкви. К сожалению, он обнаружил, что во многом предыдущий успех инквизиции был обусловлен тем фактом, что ни одно государство или королевство никогда прежде не осмеливалось открыто заявлять о своей оппозиции Церкви. Это не были грязные, некачественные листы, отпечатанные на скрытом прессе в подвале какого-нибудь недовольного сумасшедшего. Они были изготовлены так же профессионально, как и все, что когда-либо распространяла инквизиция или управление по обучению, и буквально тысячи из них таинственным образом появлялись в каждом портовом городе.

И в отличие от наших усилий, у них есть несправедливое преимущество в том, что они действительно говорят правду, не так ли, Жэспар? — мрачно размышлял канцлер.

Тринейр подумывал задать тот же вопрос вслух, но только кратко, во-первых, потому что постфактум это в любом случае не имело большого значения, а во-вторых, потому что ничто из того, что он мог сказать, не изменило бы точку зрения Клинтана, и он это знал. Так же, как он знал, что попытка оспорить версию великого инквизитора на самом деле может быть… опасной.

— В любом случае, — продолжил Клинтан через мгновение, — я разослал инструкции каждому интенданту и каждому старшему инквизитору. Мы по-прежнему будем использовать подход «шелковых перчаток» с мирянами — по крайней мере, какое-то время, — но им пора начать разъяснять духовенству, что возможность какого-то подлатанного компромисса давно в прошлом… если он вообще когда-либо существовал! Поверь мне, они скоро поймут, что пораженчество или отсутствие энтузиазма недопустимы.

— Я бы хотел, Жэспар, — сказал Тринейр после короткой паузы, — чтобы ты, по крайней мере, сообщал мне о своих намерениях, прежде чем посылать эти инструкции. Ты знаешь, я канцлер. Архиепископы и епископы должны были получить от меня письмо с инструкциями по крайней мере одновременно.

— Действия ордена Шулера, интендантов Матери-Церкви и управления инквизиции находятся под моей ответственностью, Замсин, — холодно сказал Клинтан. — Ты можешь посылать любые инструкции архиепископам и епископам, какие тебе заблагорассудится, но задача инквизиции — следить за тем, чтобы все священники Матери-Церкви точно знали, чего от них ожидают — и что от них потребуют — в вопросах духовной и доктринальной чистоты.

Ноздри Тринейра раздулись, но он справился с собственной мгновенной волной гнева. То, что только что сказал Клинтан — в своей собственной, к счастью, неподражаемой манере — было правдой. Тринейр никогда не сомневался, что то, как Клинтан справился с этим, как и его нынешний полупоклон, во многом было связано с тем, как канцлер… обсуждал с ним Фирейд, но это не делало то, что он только что сказал, неточным. Это также не изменило важности осторожного обращения с ним. Тем не менее, здесь был один момент, который необходимо было подчеркнуть.

— Я никогда не говорил, что инквизиция не несет ответственности за обеспечение надежности и чистоты доктрины, Жэспар, — сказал он спокойным, но твердым голосом. — Я просто указал, что существуют давние традиции и процедуры, в соответствии с которыми предполагается распространять такие сообщения и инструкции. Ты знаешь это так же хорошо, как и я… и епископы тоже. Если мы начнем рассылать директивы, которые, очевидно, не были согласованы друг с другом, это только вызовет чувство замешательства и заставит их задуматься, действительно ли мы контролируем ситуацию. Не думаю, что кто-то из нас хочет, чтобы это произошло, не так ли?

Он спокойно встретил взгляд Клинтана, заставив себя не вздрогнуть, несмотря на все внутренние сомнения. Это было нелегко, и он чувствовал себя скорее дрессировщиком животных, столкнувшимся лицом к лицу с опасным зверем в клетке. Но через мгновение Клинтан кивнул, как будто против своей воли.

— Замечание принято, — коротко сказал он. — Я постараюсь, по крайней мере, информировать тебя — заранее — о любых дополнительных директивах, которые, по моему мнению, должны быть распространены от имени инквизиции.

— Спасибо. — Тринейр налил свежее вино в свой бокал рукой, которая, как он с удовольствием отметил, совсем не дрожала.

Он поднес бокал к носу, смакуя букет и глядя в окно. Весна пришла в Зион поздно, суровая и холодная, но, по крайней мере, снега больше не было. Не то чтобы он был убежден, что ледяной дождь и грязь были таким уж большим улучшением, даже когда все, что ему нужно было сделать, это посмотреть на погоду, не выходя из своего собственного номера. Этот номер был таким же роскошным, как и у Клинтана, хотя он предпочел номер с окнами поменьше, и не только потому, что ему не нравилось смотреть на снег или дождь. Он знал, что мистическое стекло Храма позволяло человеческому глазу видеть сквозь его окна только в одном направлении, но что-то глубоко внутри него всегда чувствовало себя каким-то образом обнаженным, когда они обедали в покоях Клинтана.

Возможно, это потому, что я знаю, что у Жэспара есть привычка садиться на своих любовниц перед этими окнами, — сардонически подумал он. — Интересно, что это говорит о том, как работает его разум, что он хочет иметь возможность смотреть на весь город Зион в такой момент?

— Полагаю, что это почти все на этот вечер, — сказал он вслух через мгновение.

— Почти, — согласился Клинтан. — Однако я только что получил депешу от отца Эйдрина из Мэнчира.

— Ты получил? — Тринейр резко поднял голову.

— Да, но она прибыла с курьером менее чем за час до того, как мы должны были поужинать, и пришла зашифрованной. У меня не было времени расшифровать его до того, как мне пришлось уехать. Я позабочусь о том, чтобы завтра утром ты получил чистую копию.

— Спасибо. — Тринейр откинулся на спинку стула, задаваясь вопросом, будет ли его «чистая копия» также полной копией.

— Я не в восторге от того, что мы до сих пор слышали о кампании Кэйлеба, — признался он через мгновение. — И должен признаться, что был крайне неприятно удивлен, когда мы узнали, что ему удалось начать и вторжение в Корисанду, и экспедицию против Фирейда практически одновременно.

— Здесь я должен согласиться с тобой, — сказал Клинтан, и его голос сильно отличался от тона, которым он обсуждал Фирейд. На самом деле, весь язык его тела был другим. Он выпрямился в кресле, его глаза сузились, и он поставил свой бокал перед собой, сложил руки на краю стола и слегка наклонился к канцлеру.

— На самом деле, одна из вещей, которая больше всего беспокоит меня в способности Кэйлеба действовать с такой безнаказанностью, заключается в том, что я пришел к выводу, что новый флот Аллейна будет примерно так же полезен, как сиськи на самце-драконе.

— Что? — обе брови Тринейра приподнялись. — Я слышу это от тебя в первый раз!

— Мне потребовалось некоторое время, чтобы собрать воедино определенные доказательства, — признался Клинтан. — Я не моряк и не солдат. И, честно говоря, у меня были свои собственные обязанности, и я был вынужден предположить, что Аллейн адекватно выполнял свои обязанности. К сожалению, я быстро начинаю понимать, что это не так.

— Это очень серьезное обвинение, Жэспар.

— О, к черту «обвинения», Замсин. — Клинтан развел руки в стороны достаточно далеко, чтобы пренебрежительно махнуть одной рукой. — Я не обвиняю его в том, что он играет в какие-то игры или уклоняется от своих обязанностей. Проблема в том, что его воображение размером с сушеную горошину. Маленькую сушеную горошину. И это, по крайней мере, частично — может быть, даже в основном — наша вина в том, что мы не следили за ним более внимательно. В конце концов, мы с тобой оба знаем, что он слабое звено в нашей группе.

Тринейр был втайне удивлен откровенностью Клинтана. В то же время он не мог не согласиться ни с чем из того, что инквизитор до сих пор говорил.

— Он может быть слабым звеном, но мы действительно не можем позволить себе обойтись без него, особенно сейчас, — отметил канцлер, и Клинтан пожал своими широкими мускулистыми плечами.

— Нет, если только мы не будем готовы лишить его должности и назначить нового генерал-капитана Матери-Церкви, — согласился он. — И, как и ты, я не верю, что мы можем позволить себе рисковать какой-либо видимостью внутренних разногласий. Но это действительно немного не соответствует моей точке зрения, когда речь идет о новом флоте.

— Тогда к чему ты клонишь?

— Мы строим не те корабли, — категорично заявил Клинтан. — Я перечитал отчеты моих интендантов и инквизиторов. Очевидно, что многие из них были глубоко обеспокоены характером и масштабами нововведений чарисийцев и их нарушениями Запретов Джво-дженг. В рамках этой озабоченности они сообщали о каждом случае использования этих инноваций, который привлек их внимание. И теперь, когда у меня было время подумать об этом, мне стало тревожно ясно, что их новые галеоны гораздо эффективнее, чем любая галера.

— Даже новые, большие галеры?

— Лучше, чем любая галера, — повторил Клинтан тем же ровным голосом. — Это достаточно просто понять, Замсин. Корабль, который не полагается на гребцов, может быть больше, тяжелее и прочнее. Мы можем сделать наши галеры больше и более мореходными — что мы и делаем, — но ценой того, что они станут медленнее и потребуют больше гребцов на веслах. Это то, что уже проделали чарисийцы до того, как начали переходить к галеонам. Но галеон в конечном итоге можно сделать больше и тяжелее, чем что-либо, что сможет двигаться с помощью весел. И корабль, у которого нет весел по всему борту, также может установить гораздо больше орудий в том же пространстве. Таким образом, когда вы объединяете большие и тяжелые корабли — что означает корабли, которые могут нести большую массу — с конструкцией корпуса, которая позволяет им втиснуть больше орудий в бортовой залп, вы получаете корабль, который может делать то, что корабли Кэйлеба делали с нами последние полтора года. Уверен, что новые корабли, которые строит Аллейн, будут более эффективными, чем галеры старого образца. К сожалению, я начинаю подозревать, что «более эффективный» в данном случае просто означает, что одному из галеонов Кэйлеба потребуется три залпа, чтобы потопить их, а не всего один.

— Милый Лэнгхорн, — пробормотал Тринейр, размышляя о том, сколько Робейр Дючерн уже потратил на новые масштабные военно-морские программы Храма. Как отметил генеральный казначей несколькими днями ранее, это была крупнейшая единовременная трата средств в истории Матери-Церкви, и вся огромная первая волна галер, которые они заказали, приближалась к завершению. Фактически, десятки из них уже были спущены на воду в Доларе и южных портах Харчонга. Но если шокирующий анализ Клинтана был точен, то эти корабли представляли собой колоссальную трату древесины, денег и времени. Особенно времени.

— Как давно ты пришел к такому выводу? — спросил он через мгновение, и Клинтан снова пожал плечами.

— На самом деле я начал подозревать это несколько пятидневок назад, — признался он. — Учитывая, как много мы уже вложили в программу строительства, и в какой степени с этим связан престиж Аллейна, я решил потратить время, чтобы поразмышлять об этом и быть уверенным в своих выводах, прежде чем делиться ими с кем-либо.

— Это, я полагаю, можно понять.

Тринейр снова уставился в окно, его взгляд был отрешенным, и Клинтан кисло усмехнулся.

— Я тоже был не слишком рад этому, когда это впервые пришло мне в голову, — сказал он. — На самом деле, я все еще не нахожу это особенно забавным. В обращении мы предупредили весь викариат, что планируем объявить священную войну, а теперь оказывается, что у нас все еще нет флота, который мы могли бы использовать для начала джихада! С другой стороны, гораздо лучше разобраться в этом сейчас, чем после того, как мы пошлем галерный флот — еще один галерный флот — на то, чтобы Кэйлеб превратил его в плавник своими галеонами.

— Это верно, — медленно согласился Тринейр.

— Ну, после того, как я понял это, я также понял, что нынешняя программа не была пустой тратой времени. Во всяком случае, мы собрали команды судостроителей, создали верфи и в целом отладили процесс строительства. Робейру это не понравится, — злобно улыбнулся Клинтан, — и я ожидаю услышать, как он будет жаловаться и стонать по поводу дополнительных расходов. Полагаю, у него есть на то причины, как бы раздражающе это ни звучало. Но, по крайней мере, у нас есть люди и инструменты на месте, если мы собираемся вместо этого начать строить галеоны.

— Но осмелимся ли мы принять все эти чарисийские инновации?

— Мы осмелимся сделать все, что в наших силах, чтобы сокрушить этих раскольников. Как великий инквизитор, я могу предоставить особые разрешения кому угодно, если мне нужно.

— На самом деле я имел в виду не это, — сказал Тринейр, качая головой. — Я имел в виду, что мы подчеркнули готовность чарисийцев нарушать Запреты. Если мы собираемся обвинить их в том, что они это сделали, а затем развернемся и сделаем то же самое, что и они…

Он позволил своему голосу затихнуть, и Клинтан понимающе хмыкнул. Но инквизитор, казалось, гораздо меньше беспокоился о такой возможности, чем Тринейр.

— Мы можем дублировать их новые галеоны и почти наверняка их новую артиллерию, не нарушая Запретов. А артиллерия и новые конструкции кораблей — это лишь фрагмент всех «инноваций», которые они внедряли. Сам факт того, что мы очень осторожно переносим крошечную часть того, что они сделали, волшебным образом не заставит исчезнуть все их другие, гораздо более серьезные нарушения. Кроме того, меняется весь характер конкуренции. Сейчас речь идет о законном первенстве Матери-Церкви и всех доктринальных последствиях, которые связаны с этим спором. Если мы будем подчеркивать это твердо и неуклонно, не думаю, что у нас возникнут какие-либо проблемы с введением нескольких новых орудий и нескольких наших собственных новых кораблей.

— Надеюсь, что ты прав, — сказал Тринейр. — Но независимо от того, прав ты в этом или нет, если нам придется строить еще один совершенно новый флот, это внесет серьезный перелом в наши планы.

— Полагаю, могу с уверенностью сказать, что это существенное преуменьшение, — сухо сказал Клинтан.

— И если мы действительно не хотим избавиться от Аллейна и попытаться найти другого капитан-генерала, которому, по нашему мнению, мы можем доверять, нам придется быть осторожными в том, как мы меняем наши планы строительства, — продолжил Тринейр с задумчивым выражением лица, поскольку его мозг преодолел шок от заявления Клинтана и начал разбираться с его последствиями. — Если мы не справимся с этим должным образом, это создаст кризис доверия среди остальной части викариата в том, что касается Аллейна.

— Честно говоря, это, возможно, не самое худшее, что может случиться, — отметил Клинтан. — За исключением того, что, как ты сказал, будет непросто найти другого генерал-капитана, которому мы могли бы доверять, особенно если мы окажемся вынуждены отказаться от всего этого под давлением других викариев. Я злюсь на него из-за этого, но, полагаю, будет справедливо указать в его защиту, что у всех нас была одна и та же информация, и я только сейчас понял это сам. Учитывая тот факт, что Аллейн, возможно, на треть так же умен, как ты или я — я здесь великодушен, заметь, — вероятно, несправедливо с моей стороны быть слишком злым на него.

— Думаю, было бы лучше, если бы Аллейн пришел к тем же выводам, что и ты, на основе отчетов Фирейда, — сказал Тринейр через мгновение. — Если мы подчеркнем, что никто другой не осознал всего этого, и укажем, что атака на Фирейд — первая, о которой мы действительно получили адекватные отчеты, тогда, возможно, мы сможем убедить всех, что Аллейн признал недостатки, присущие вынужденным сражаться с галеонами галерам, как только у него появилась возможность просмотреть достаточно подробный отчет.

— Полагаю, это может сработать, — немного кисло согласился Клинтан. — Хотя должен признать, что я немного устал от «признания» вещей только для того, чтобы предотвратить ущерб, когда о них начинает кричать кто-то другой. Тем не менее, думаю, что мы в лучшем положении, чтобы контролировать ход этого дела… при условии, конечно, что никто больше не узнает об отчетах, которые адмирал Тирск и адмирал Уайт-Форд отправили Аллейну после Рок-Пойнта и Крэг-Рич.

Тринейр поморщился и пожалел, что Клинтан не мог воздержаться от этого последнего замечания. Тем не менее, эти сообщения едва ли получили широкое распространение. Было бы не так уж трудно незаметно «исчезнуть» их.

— Это сделает ситуацию еще хуже, когда дело касается Корисанды, — сказал он через мгновение. — Я предполагал, что если Гектор сможет продержаться хотя бы до тех пор, пока здесь не растает весенний лед, мы могли бы послать флот ему на поддержку. Способный, по крайней мере, пробиться с дополнительными войсками.

— Думаю, мы можем предположить, что этого не произойдет, — согласился Клинтан.

— Ну, это, вероятно, в значительной степени гарантирует, что Корисанда будет потеряна для нас вместе с Чисхолмом и Эмерэлдом. Что, в свою очередь, означает, что эта «Чарисийская империя» Кэйлеба действительно может состояться.

— На некоторое время, — мрачно сказал Клинтан. — На некоторое время.

— Может быть, только на некоторое время, но если Корисанда падет, особенно после того, как Чисхолм и Эмерэлд добровольно присоединились к Чарису, и после того, как Кэйлеб сжег Фирейд дотла и повесил шестнадцать инквизиторов, по-видимому, совершенно безнаказанно, и после того, как мы объявили, что должны начать строить еще один новый флот с нуля, это не очень хорошо повлияет на моральный дух, и если Гектор сделает то же самое, что сделал Нарман, это будет еще хуже.

— Да, это будет нехорошо, — сказал Клинтан гораздо спокойнее, чем ожидал Тринейр. — С другой стороны, если это должно произойти, то это произойдет. Мы ничего не добьемся, паникуя по этому поводу раньше времени. Кроме того, ты можешь быть удивлен. — Он неприятно улыбнулся. — Я работаю над небольшим страховым планом. Тем, который, я думаю, превратит Гектора в актив, даже если Корисанда добровольно сдастся Чарису.

— Страховой план? Какой страховой план?

— А! — Клинтан укоризненно погрозил указательным пальцем. — Я же сказал, что все еще работаю над этим. Это еще не то, что я бы назвал по-настоящему законченным, и даже если бы это было так, всем понравятся его маленькие сюрпризы. Думаю, ты будешь впечатлен, но я еще не совсем готов поделиться этим.

Тринейр нахмурился, глядя на него, но Клинтан только усмехнулся и снова потянулся за бутылкой вина.

* * *

Было значительно позже тем вечером, когда Клинтан вошел в свой номер в приятном состоянии.

Во всей храмовой четверке только винный погреб Тринейра действительно соответствовал собственному винному погребу Клинтана, и пить чужие вина и виски великому инквизитору всегда нравилось больше, чем делиться своими. Кроме того, попытки Тринейра заставить его поделиться своими планами по смягчению последствий возможного поражения Гектора чрезвычайно позабавили его, особенно после того, как он был вынужден унизиться из-за Фирейда. И поэтому, возвращаясь домой, он был в приподнятом настроении.

— Добрый вечер, ваша светлость, — сказал его камердинер, кланяясь ему.

— Добрый вечер, — ответил Клинтан.

— Извините, ваша светлость, но к вам посетитель, — продолжил камердинер.

— Посетитель? В такой час? — Клинтан нахмурился, а камердинер поморщился.

— Я указал на поздний час, ваша светлость, и спросил, может ли он вернуться в более удобное время. Однако он сообщил мне, что ему важно поговорить с вами. На самом деле он казался довольно настойчивым.

— И кем же может быть этот посетитель?

— Это архиепископ Никлас, ваша светлость.

Глаза Клинтана сузились. Никлас Стэнтин был архиепископом Хэнки в Деснейрской империи, но вряд ли его можно было назвать одним из приближенных к Клинтану. На самом деле, великий инквизитор никогда не был слишком высокого мнения о базовом интеллекте этого человека. Кроме того, Стэнтин был одним из тех, кто отдал предпочтение Сэмилу Уилсину в борьбе между Уилсином и Клинтаном за пост великого инквизитора. Конечно, голосовать разрешалось только викариям, но кампания была энергичной, и Стэнтин проделал немалую работу за Уилсина. Это было одной из причин, по которой он все еще оставался простым архиепископом, а не был возведен в сан викария, несмотря на его старшинство и происхождение из семьи с хорошими связями.

— Он сказал, что это настолько важно?

— Боюсь, что нет, ваша светлость. Его высокопреосвященство сообщил мне, что это дело только для ваших ушей.

— В самом деле? — Клинтан на мгновение нахмурился, затем пожал плечами. — Наверное, он ждет в библиотеке?

— Да, ваша светлость.

— Очень хорошо. Если то, что он хочет сказать, так важно, полагаю, мне лучше его выслушать. И если это только для моих ушей, тогда тебе лучше оставить нас наедине. Если ты мне понадобишься, я позвоню.

— Конечно, ваша светлость.

Камердинер исчез с хорошо натренированной быстротой, а Клинтан продолжил путь в библиотеку. Стэнтин сидел в кресле, глядя в снежную ночь, и лицо Клинтана разгладилось, превратившись в ничего не выражающую маску, когда он увидел напряженные плечи архиепископа и заметил, как тот нервно барабанит пальцами по столу.

Стэнтин отдернулся от окна, затем резко встал, увидев Клинтана.

— Ваше преосвященство, — сказал Клинтан, полностью войдя в библиотеку и протягивая свое кольцо. — Что привело вас сюда в такой час?

— Прошу прощения, что беспокою вас так поздно вечером, ваша светлость, — сказал Стэнтин, выпрямляясь после поцелуя предложенного кольца. — Понимаю, что это крайне невежливо, но я почувствовал острую необходимость поговорить с вами. Наедине.

Голос деснейрца мог бы звучать спокойно для ушей другого человека, но у Клинтана были уши великого инквизитора. Люди часто старались казаться спокойными, когда разговаривали с ним, особенно когда на самом деле они чувствовали что-то совсем другое. И это, — решил он, — был один из таких случаев.

— Моя дверь всегда открыта для любого дитя Божьего, которое чувствует необходимость поговорить со мной, ваше высокопреосвященство. И если это верно для всех детей Божьих, то насколько более верно это должно быть для моих собственных братьев в епископате? Пожалуйста, скажите мне, чем я могу вам помочь.

— На самом деле, ваша светлость… — Голос Стэнтина затих, и он выглядел как человек, который внезапно задался вопросом, что он вообще тут делает. Но Клинтан и к этому привык.

— Ну же, ваше преосвященство, — сказал он с упреком. — Мы оба знаем, что вы не были бы здесь в такой поздний час, если бы не чувствовали, что нам необходимо поговорить. И боюсь, что должность, которую я занимаю, сделала меня несколько… чувствительным к колебаниям, когда я их вижу. Вам уже слишком поздно притворяться, что вы не чувствовали себя обязанным прийти сюда.

Стэнтин посмотрел на него, и его лицо, казалось, сморщилось. Что-то произошло внутри него — то, что Клинтан видел столько раз, что не мог сосчитать.

— Вы правы, ваша светлость, — полушепотом произнес архиепископ. — Я действительно чувствовал себя обязанным. Я… я боюсь. Слишком много всего происходит. Выступление великого викария, то, что произошло в Фирейде, неповиновение чарисийцев… Все это меняет почву у нас под ногами, и то, что раньше казалось таким ясным, теперь не ясно.

— Например, что… Никлас? — мягко спросил Клинтан, и Стэнтин глубоко вздохнул.

— В течение последних нескольких лет, ваша светлость, я… был связан с некоторыми другими здесь, в Храме. Сначала и в течение долгого времени я был уверен, что поступаю правильно. Все остальные — это люди, которых я знаю и уважаю уже много-много лет, и то, что они сказали, казалось, имело для меня такой большой смысл. Но теперь, когда этот раскол изменил все, я больше не уверен. Я боюсь, что то, что казалось разумным, — это нечто совершенно другое.

Он умоляюще посмотрел в глаза Клинтана, и потребовался весь многолетний опыт великого инквизитора, чтобы сохранить в своих глазах мягкое сочувствие вместо того, чтобы сузить их во внезапном, напряженном размышлении. Он слишком хорошо знал па этого танца. Чего хотел Стэнтин, так это обещания неприкосновенности от инквизиции, прежде чем он продолжит то, что привело его сюда. И тот факт, что архиепископ его ранга считал, что ему нужна неприкосновенность, наводил на мысль, что то, что привело его сюда, имело огромное значение, по крайней мере, потенциально.

— Сядьте удобнее, Никлас, — успокаивающе сказал Клинтан. — Я знаю, что такие моменты, как этот, всегда трудны. И знаю, что может быть страшно допустить возможность того, что кто-то мог впасть в ошибку. Но Мать-Церковь — любящая Божья служанка. Даже те, кто впал в заблуждение, всегда могут быть приняты обратно в ее гостеприимные объятия, если они осознают свою ошибку и обратятся к ней в истинном духе раскаяния.

— Спасибо, ваша светлость. — Голос Стэнтина был едва слышен, и на мгновение Клинтану показалось, что мужчина действительно собирается разрыдаться. — Спасибо.

— А теперь, — продолжил Клинтан, устраиваясь на своем стуле, когда Стэнтин сел обратно, — почему бы вам не начать с самого начала?

— Это было несколько лет назад, — начал Стэнтин. — Вскоре после вашего собственного возведения в ранг великого инквизитора ко мне обратился архиепископ Жэйсин. Я не знал его так хорошо, как знал многих других в епископате, но уважал его и восхищался им. Когда он пригласил меня обсудить наши общие обязанности архиепископов Матери-Церкви, я был одновременно удивлен и, полагаю, польщен. Однако в ходе этих бесед он начал мягко уводить разговор в сторону церковной политики, а не обсуждения пастырских задач, с которых мы начали.

Деснейрец сделал паузу, крепко сжав руки на коленях, затем снова встретился с сочувствующим взглядом Клинтана.

— В конце концов, ваша светлость, я узнал, что архиепископ Жэйсин был членом более крупной группы, круга, здесь, в Храме. И этот круг был обеспокоен тем, что он считал церковной коррупцией. Его участники… не желая доводить свои опасения до сведения инквизиции, собирали собственные доказательства. Мне не сразу стало ясно, что именно они намеревались сделать с этими доказательствами, но архиепископ Жэйсин ясно дал понять, что они хотят завербовать меня в качестве еще одного реформатора, и он попросил меня начать обращать внимание на любые доказательства коррупции, которые я могу увидеть. В то время…

Выражение лица Клинтана даже не дрогнуло, и он откинулся назад, прислушиваясь.

ИЮНЬ, Год Божий 893

.I

Элварт, графство Сторм-Кип, Лига Корисанды

— Мы уже на месте? — жалобно спросил княжич Дейвин, и по сравнению со своим старшим братом, подумал Филип Азгуд, вопрос был всего лишь жалобным. Наследный княжич Гектор задал бы этот вопрос каким-нибудь неприятным тоном, больше похожим на скулеж, и не было бы никаких сомнений в том, что это была не жалоба.

— Еще не совсем, Дейвин, — успокаивающе сказала княжна Айрис. Она наклонилась и поплотнее запахнула плащ мальчика. — Давай спи дальше. Я почти уверена, что мы будем там к тому времени, как ты проснешься.

Дейвин посмотрел на нее, его глаза сузились от беспокойства в тусклом свете единственного убавленного фонаря, свисающего с крыши кареты. Затем он кивнул, очевидно, успокоенный ее поведением так же, как и ее словами, и откинулся на удобное мягкое сиденье. Оно было более чем достаточно большим, чтобы служить кроватью для мальчика его возраста, и он послушно закрыл глаза.

Айрис несколько минут сидела, глядя на него сверху вниз, ее глаза были полны нежности, но затем она глубоко вздохнула, откинулась на спинку своего сиденья и посмотрела на графа Кориса.

— Ненавижу это, — сказала она очень тихо, говоря почти неслышно, чтобы не потревожить мальчика, который, очевидно, уже засыпал снова, несмотря на раскачивающуюся, часто подпрыгивающую карету и звуки копыт их кавалерийского эскорта.

— Знаю, что вы это чувствуете, ваше высочество, — так же тихо ответил граф, — и не виню вас. У меня тоже ощущение, что я сбегаю.

— Вам не следует. — Она покачала головой. — Я прекрасно знаю, что единственная причина, по которой вы здесь, — это то, что отец приказал вам быть здесь.

— Ваше высочество, это моя честь, а также мой долг… — начал он, но она снова покачала головой, прервав его.

— Можем мы просто пойти дальше и пропустить все уже сказанные и принятые обязательные комментарии? — спросила она и устало улыбнулась, увидев выражение его лица. — Мне жаль, Филип. Я ни на секунду не хотела предположить, что то, что вы говорили, было чем-то иным, кроме искренности. Знаю вас слишком долго, чтобы думать о чем-то другом, Но я так устала говорить то, что мы все должны произносить, играть роли, которые мы все должны разыгрывать.

— Могу это понять, — сказал он через мгновение. — Тем не менее, вы княжна Корисанды, и ваш отец назначил меня вашим законным опекуном и первым советником вашего младшего брата, если до этого дойдет. Боюсь, это те роли, которые мы не можем перестать играть, ваше высочество.

— Учитывая, как долго мы знаем друг друга, и тот факт, что я уверена, что вы были там по крайней мере один раз, когда мне меняли подгузник, как вы думаете, вы могли бы называть меня «Айрис», а не «ваше высочество», по крайней мере, когда мы одни, Филип?

Он начал быстро отвечать, затем сделал паузу.

— Не уверен, что это хорошая идея, — сказал он наконец. — В сложившихся обстоятельствах особенно важно, чтобы ваше достоинство и достоинство Дейвина были защищены максимально эффективно. Если я обращусь к вам слишком фамильярно, это подорвет ваш авторитет как дочери вашего отца. И, с более эгоистичной точки зрения, я бы не хотел, чтобы кто-нибудь подумал, что ради личной выгоды я претендую на должность, на которую ваш отец назначил меня.

— Ни с чем этим я не согласна. Вот почему я сказала: «по крайней мере, когда мы одни». Но в Делфираке будет достаточно сложно, что бы ни случилось. Мне хотелось бы иметь хотя бы одного человека, которому, как я знаю, я могу доверять, который готов хотя бы иногда называть меня по имени. И если мой «законный опекун» не может этого сделать, тогда кто может?

— Очень хорошо… Айрис. — Его собственная улыбка была горько-сладкой. — И вы правы, я присутствовал, когда вам меняли подгузники.

— Хорошо!

Проблеск неподдельного веселья промелькнул на ее лице. Это длилось недолго, но ему показалось, что в ее глазах стало немного меньше теней, когда это прошло. Конечно, при нынешнем освещении это было трудно определить.

— Лучше бы он этого не делал, — сказала она.

— Отослав тебя с Дейвином?

— Вообще отослав меня, — поправила она, и если в ее глазах было меньше теней, свет фонаря коснулся алмазного блеска слез на концах ее длинных ресниц. — Знаю, что у него не было выбора — если он вообще собирался посылать Дейвина. Но я должна быть с ним, Филип!

— Не думайте ни на мгновение, что для него это было легким решением, — мягко сказал Корис. — На самом деле, я не видел других таких, которые были бы сложнее.

— Знаю. Я знаю! — Она покачала головой. — И обещаю, что также не хочу выглядеть капризной, избалованной княжной.

Он начал было отвечать на это, потом остановился и просто покачал головой с легкой улыбкой.

Айрис еще несколько минут сидела молча, наклонившись, чтобы пригладить волосы брата, упавшие ему на лоб. Наконец, она снова посмотрела на Кориса.

— Полагаю, поскольку нет никакого смысла плакать из-за основного решения, я должна вместо этого потратить свое жалкое время на организацию поездки, — сказала она с более решительным видом.

— Она действительно оставляет желать лучшего, не так ли? — криво усмехнулся Корис, когда карета наехала на особенно солидную кочку. — Назовите это еще одним неудобством, в котором можно обвинить Кэйлеба и его чарисийцев.

— О, поверь мне, у меня есть целый список «неудобств», которые в один прекрасный день нужно… обсудить с императором Кэйлебом. — Ее тон был капризным; гнева в ее глазах не было.

— Однако, учитывая обстоятельства, думаю, что адмирал Тартариэн был совершенно прав, — продолжил Корис, и она кивнула.

В данный момент их экипаж, даже при его высокой скорости, все еще находился в нескольких часах езды от небольшого города — немногим больше, чем хваленый рыбацкий порт, если честно — Элварта. Путешествие по суше из Мэнчира было изнурительным и долгим испытанием, особенно для Дейвина (который все еще толком не понимал всего происходящего), поскольку Элварт находился в графстве Сторм-Кип, на северной оконечности острова Корисанда. Но у города было три существенных преимущества. Во-первых, он был настолько мал и незначителен, что даже Кэйлебу из Чариса не пришло в голову, что его нужно блокировать. Во-вторых, это было примерно так далеко от Мэнчира, как только можно было добраться. И, в-третьих, там уже стоял на якоре небольшой галеон, спасавшийся от имперского флота Чариса.

— Уверена, что адмирал был прав, — согласилась Айрис. — И я рада, что он смог дать нам капитана Хариса.

Корис снова кивнул. Он предположил, что во многих отношениях командование галеоном «Уинг» было чем-то вроде шага вниз для Жоэла Хариса. Бывший командир галеры «Ланс» получил повышение и стал командовать одним из первых вооруженных галеонов Тартариэна «Катлэс». «Уинг», в отличие от «Катлэса», нес только горстку соколов и волков, и был не больше половины размера «Катлэса». Конечно, существовала явная вероятность того, что «Катлэс» в скором времени превратится в кровавую развалину от рук имперского чарисийского флота, но назначение Хариса его командиром представляло собой огромный профессиональный шаг вверх.

Несмотря на это, он отреагировал с неподдельной гордостью, когда узнал, что князь выбрал его для перевозки своей дочери и младшего сына в безопасное место, и Корис никогда не сомневался, что капитан сделает все возможное для успешного выполнения своей миссии.

План Тартариэна сделать именно это еще раз прокрутился в голове Кориса. По мнению Кориса, идея плыть на восток, а не на запад, имела для этого много оснований. Чарисийский флот был в подавляющем большинстве сосредоточен в водах вокруг Корисанды и Зибедии, и его внимание было сосредоточено на районе между Лигой Корисанды и собственно Чарисом. У одинокого небольшого судна, плывущего на восток, а не на запад в этот интересующий район, было гораздо больше шансов пройти незамеченным.

Конечно, все еще существовал риск. На ум пришли пираты Треллхейма, а также стаи чарисийских каперов, орудующих в доларских водах. С другой стороны, «Уинг» не будет носить цвета Корисанды или Долара. У Хариса был большой выбор национальных цветов, а также великолепно подделанный набор харчонгских документов, и «Уинг» был выбран почти столько же из-за груза, который он вез, когда чарисийская угроза заставила его остановиться в Элварте, сколько из-за его расположения в стороне. До сих пор, по крайней мере, вся доступная Корису информация указывала на то, что новая Чарисийская империя оставляла ограниченный торговый флот Харчонга строго в покое. Если сообщения об участии Харчонга в создании нового военно-морского флота храмовой четверки были точными, то этот иммунитет от нападения чарисийцев вряд ли продержится долго. На данный момент, однако, он, похоже, держится, и они должны быть в состоянии добраться без перехвата до залива Швей. Оттуда, несомненно, было бы безопаснее добраться по суше до Делфирака.

Особенно путешествуя инкогнито, — мрачно подумал Корис. — Ты слишком ценный приз, Айрис. Гораздо лучше для тебя быть просто моей племянницей, леди Марглей, путешествующей со мной в Делфирак.

Это тоже было предложено Тартариэном. Для Гектора имело хоть какой-то смысл отправить своего самого доверенного советника в Долар и Делфирак в поисках помощи. И если кто-то из врагов Корисанды решил бы истолковать его миссию как попытку с его стороны выбраться из Корисанды до окончательного кораблекрушения, это тоже было совершенно нормально для Кориса. Дополнительная легенда о том, что его невестка попросила его отвезти ее дочь и сына в безопасное место в Делфираке, также имела смысл. Марглей Азгуд была на несколько лет старше Айрис, а Калвин Азгуд был на несколько лет моложе Дейвина, но возраст был достаточно близок, и у Азгудов были родственники в Делфираке, от которых можно было ожидать, что они предоставят своим дальним родичам безопасное убежище в эти неспокойные времена.

Все еще оставалось слишком много возможностей для того, чтобы что-то пошло не так, даже если полностью игнорировать возможность стихийного бедствия, настигающего галеон в море. Тем не менее, в данных обстоятельствах это был, вероятно, лучший из доступных планов.

— Ты действительно думаешь, что все это сработает? — тихо спросила Айрис, как будто прочитала его мысли.

— Честно? — Он посмотрел на нее, затем слегка пожал плечами. — Я действительно думаю, что это сработает. Не буду притворяться, что мало что еще может пойти не так, но думаю, что это лучший план с наилучшими шансами на успех, который кто-либо мог придумать в данных обстоятельствах.

— Тогда этого должно быть достаточно, не так ли? — просто сказала она, затем поправила свой собственный плащ, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

* * *

Мерлин Этроуз нахмурился, недовольно соглашаясь с оценкой графа Кориса. Хотя Мерлин с опозданием узнал о решении Гектора безопасно вывезти свою дочь и младшего сына из Корисанды, он понял, что происходит, почти целую пятидневку назад. К сожалению, инструкции Гектора кучеру его дочери и сопровождающему его кавалерийскому эскорту включали приказ двигаться как можно быстрее. К тому времени, когда Мерлин осознал, что происходит, было недостаточно времени, чтобы передать сообщение горстке легких крейсеров, патрулирующих воды между мысом Суорд и островом Ист, прежде чем Айрис и Дейвин смогли добраться до Элварта.

Он даже подумывал использовать свой разведывательный скиммер, чтобы перехватить их самому, но только очень недолго. Скиммер мог бы добраться туда вовремя, но что он должен был делать после своего прибытия? Вряд ли он мог уничтожить пришвартованный к городской пристани галеон, не подняв, по крайней мере, несколько бровей. И как только галеон выйдет в море, он также не был готов просто потопить корабль со всем экипажем, включая девочку-подростка и ее младшего брата. Они с Кэйлебом также не могли послать весточку каперам, действующим в водах Долара, — во всяком случае, не вовремя, чтобы это не принесло никакой пользы, — не вызвав всевозможных неприятных вопросов о том, как они получили информацию о том, что княжна Айрис и князь Дейвин отправляются в круиз.

Конечно, он рассказал об этом Кэйлебу, и император поделился своими собственными печальными выводами. Если им повезет, одна из их патрульных шхун случайно наткнется на «Уинг», захватит его и обнаружит невероятно ценный приз. Если им не повезет (что, честно говоря, учитывая общий уровень компетентности капитана Жоэла Хариса, было гораздо более вероятно), то Айрис и Дейвин собирались незамеченными прибыть ко двору короля Жэймса.

Ни ему, ни Кэйлебу не нравилась идея позволить им ускользнуть от них, но было маловероятно, что их успешный побег в Делфирак сильно повлияет на события здесь, в Корисанде. По крайней мере, в краткосрочной перспективе. Конечно, в долгосрочной перспективе это, вероятно, окажется… неудобным. На самом деле, почти наверняка окажется гораздо хуже, чем просто неудобным. Вот почему капитан Этроуз тратил свое время в надежде, что одной из их шхун повезет.

.II

Герцогство Мэнчир, Лига Корисанды

Десантная лодка могла бы быть чуть более солидной частью безлунной ночи, когда она приближалась с юго-востока. Она была тщательно выкрашена в матово-черный цвет, и матросы, сидевшие на веслах, гребли ровно, но осторожно. Последнее, что кому-либо было нужно, — это чтобы лодка причалила к прибою и намочила порох своих пассажиров. Среди прочего.

Сержант Эдвард Уистан сидел на носовой палубе, поставив винтовку вертикально между колен, и вглядывался в невыразительное черное пятно побережья. Кроме бледной пены там, где мягкий прибой накатывал на пляж с буро-коричневым песком, он не мог разглядеть никаких деталей. Ему показалось, что он просто видит очертания холмов за пляжем, выделяющихся на фоне звездного неба, но он был совершенно уверен, что это было его воображение.

Я слишком долго изучал эти чертовы карты, — с иронией подумал он. — Последнюю пятидневку они мне даже снились!

На самом деле, это было не так уж плохо. Одним из основных принципов снайперов-разведчиков было то, что гораздо разумнее изматывать себя заранее, планируя и готовясь к операции, чем нести потери, которых можно было бы избежать при небольшой предусмотрительности.

— Полегче! — прошипел старшина, командовавший спасательной лодкой. — Суши весла. Стив, Жак — за борт!

Лодка преодолела последние волны, удерживаемая носом к берегу плавучим якорем, перекинутым через ее корму, и указанные моряки перемахнули через планшир и погрузились по грудь в воду. Они наполовину плыли к берегу, опираясь всем телом на лодку, чтобы направлять ее. Их ноги нашли опору, когда вода быстро обмелела, а затем нос скользнул по песку с тихим «хрустом». Звук был едва слышен сквозь шум ветра и волн, и старшина кивнул Уистану.

— Здесь вам выходить, сержант, — тихо позвал он, и Уистан увидел слабый блеск белых зубов в широкой улыбке. — Удачной охоты.

Уистан кивнул в ответ, затем повернулся к другим членам своего двойного отделения.

— Хорошо, ребята, — сказал он им. — Давайте пойдем.

Он перешагнул через борт и пошел вброд через поток воды, волны вздымались до колен, когда они из последних сил набегали на пологий пляж. Песок вихрем вылетал из-под подошв его ботинок, уносимый отступающей водой обратно в море, и течение игриво щипало его за икры. Твердая почва, казалось, прогнулась под ногами, когда он, наконец, вышел из полосы прибоя, но он проигнорировал это — и хлюпанье воды в ботинках — пока оглядывался вокруг, затем поднял глаза к звездам, пытаясь сориентироваться.

— Похоже, что эти увальни поставили нас в нужное место… для разнообразия, — сказал он, и несколько его людей тихо засмеялись. — Кругом чернее, чем изнанка грязного ботинка, — продолжил он, — но думаю, что вон там наш холм.

Он указал, затем еще раз взглянул на звезды, сориентировался и кивнул Эйласу Мантину, старшему из двух своих капралов.

— Иди, Эйлас. Постарайся не споткнуться о собственное плоскостопие!

Мантин фыркнул и двинулся в темноту. Уистан и остальные снайперы-разведчики позволили капралу выбрать подходящую тропу, затем последовали за ним вверх по пляжу в высокую жесткую траву, которая шелестела и шептала в ответ на шум моря на устойчивом ветру.

* * *

— Надеюсь, что эта моя блестящая идея оправдает свои ожидания, — заметил император Кэйлеб, стоя на корме «Эмприс оф Чарис» и глядя на те же звезды, с которыми только что консультировался сержант Уистан. С того места, где стоял Кэйлеб, не было видно холмов, но он мог видеть звездный свет, мерцающий на парусах по меньшей мере полудюжины галеонов, и покачал головой. — Не думаю, что Брайан особенно доволен такой высадкой на землю посреди ночи, — добавил он.

— Чепуха, — сказал Мерлин с того места, где он стоял, «охраняя» Кэйлеба даже здесь. — Почему любой адмирал должен беспокоиться о том, чтобы плыть прямо к берегу, которого он даже не видит, с двенадцатью военными кораблями и шестьюдесятью транспортными галеонами, загруженными пятнадцатью или двадцатью тысячами морских пехотинцев?

— О, спасибо. — Кэйлеб повернулся, чтобы прислониться спиной к поручню на корме, и посмотрел на него. — Ты ведь знаешь, как укрепить чью-то уверенность, не так ли?

— Кое-кто пытается, — сказал ему Мерлин, поглаживая один из своих навощенных усов. Кэйлеб усмехнулся, и Мерлин улыбнулся, но его улыбка быстро исчезла, когда он вспомнил другую ночь на корме другого корабля и свой последний разговор с королем Хааралдом.

О, дай ему отдохнуть! — сказал он себе. — И перестань также искать дурные предзнаменования. Кэйлеб вряд ли сойдет на берег в первой волне!

— Как у них дела? — спросил Кэйлеб значительно более серьезным тоном, и Мерлин пожал плечами.

— Пока все идет хорошо. — Он мысленно пробежал по схеме, которую Сова передавал ему от пультов снарка, наблюдавших за небольшими группами чарисийских морских пехотинцев, просачивающихся вглубь острова. — Большинство из них высадились в пределах тысячи ярдов или около того от нужного места, — продолжил он. — У нас есть одна группа, которой удалось высадиться на берег более чем в миле к югу от того места, где она должна была быть, но это одна из пустышек. На данный момент, похоже, что все остальные идут почти по графику.

— Хорошо.

Кэйлеб повернулся и еще несколько мгновений стоял, вглядываясь в ночь. Затем он резко вдохнул и встряхнулся.

— Хорошо, — повторил он. — А теперь, как рекомендовал мне Доминик перед Рок-Пойнтом, думаю, мне пора немного поспать.

— Считаю, что это отличная идея, — согласился Мерлин.

— Ну, до рассвета я больше не смогу сделать ничего полезного, — заметил Кэйлеб. Он говорил обо всем этом гораздо спокойнее, чем Мерлин предполагал на самом деле, но он также махнул пальцем в сторону Мерлина. — Что касается тебя, сейджин Мерлин, в сложившихся обстоятельствах, я дарую тебе разрешение на твой «простой». Но только на сегодня, имей в виду!

Мерлин фыркнул и иронично поклонился ему.

— Да, ваше императорское величество. Как скажете, ваше императорское величество, — елейно произнес он.

* * *

Уистан вздохнул с облегчением, когда Эйлас Мантин бесшумно поднялся из травы на крутом склоне холма. Поднятая рука сержанта остановила людей, следовавших за ним по пятам, и Мантин указал дальше вверх по склону.

— Именно там, где нам сказали, что они должны быть, сержант, — пробормотал капрал сквозь ровный вздох ветра. — Их четверо. У них сигнальная мачта и несколько флагов. Также похоже на сигнальный огонь. Двое из них спят. Есть один человек, который сидит на большом старом камне — думаю, у него задание наблюдать. Последний готовит чай или что-то в этом роде. Дозорный примерно в пятидесяти ярдах в ту сторону. — Он указал вверх по склону и направо. — Огонь для приготовления пищи и сигнальное устройство в той стороне. — Он указал налево. — Их палатки и другое снаряжение на обратной стороне склона.

— Хорошая работа, — тихо ответил Уистан.

У Эйласа Мантина было еще меньше формального образования, чем у Уистана, но он вырос в горах хребта Лизард, и его умение двигаться бесшумно — не говоря уже о его способности видеть в полной темноте — было феноменальным. У него было чутье лесника на местность и способность охотника проникать в мысли своей добычи, а его собственный мозг был острым, как кинжал, несмотря на отсутствие образования. Уистан работал с ним над обучением письму, поскольку грамотность была одним из требований к сержанту разведчиков-снайперов. В частном порядке, хотя он был осторожен, чтобы не говорить об этом Мантину, он ни капли не удивился бы, если бы капрал стал офицером, если предположить, что он когда-нибудь научится читать и писать. Что, к сожалению, не было чем-то определенным. Мантин старался больше, чем хотел бы кому-либо признаться, но, насколько он мог судить, письмо было более неуловимым, чем любой рогатый ящер.

Сержант отбросил эту мысль в сторону, затем повернулся и сделал знак остальному двойному отделению приблизиться к нему и Мантину.

— Повтори это для них, — сказал он капралу и сам прислушался, во второй раз так же внимательно, как и в первый. Когда капрал закончил, Уистан начал раздавать задания.

— и на тебе дозорный, — закончил он две минуты спустя, похлопав Мантина по груди.

— Да, — лаконично ответил капрал и кивнул трем другим бойцам своего отделения.

Они были такими же молчаливыми, как и он, и почти такими же тихими. Уистан, возможно, слышал, как один ботинок тихо скребет по камню… но он мог и не слышать. В любом случае, он не беспокоился о том, что может случиться с дозорным. Он поручил это задание Мантину отчасти потому, что в общем смысле капрал был лучшим человеком для этой работы, но также и потому, что Мантин уже заметил корисандца. Он точно знал, где находится наблюдатель, и Уистан был уверен, что он уже придумал лучший способ приблизиться к нему. Человек, готовящий чай или что бы он ни делал, был бы освещен огнем, на котором он готовил, и его ночное зрение было бы отсутствующим, если бы он сидел там, глядя в огонь, пока работал. Двое других спали в своих палатках, что означало, что никто из них троих, скорее всего, не заметит, как кто-то подкрадывается к ним. Дозорный, с другой стороны, сидел там в темноте с полностью адаптированными глазами, и характер его обязанностей означал, что он, по крайней мере, должен был быть начеку. Солдаты есть солдаты, и, учитывая тот факт, что даже один из архангелов не мог видеть ничего дальше, чем в нескольких сотнях ярдов от берега при доступном освещении, он, вероятно, был не так бдителен, как следовало бы, но Эдвард Уистан не собирался этого предполагать. И если корисандец уделял внимание своим обязанностям, подкрасться к нему будет значительно сложнее.

— Хорошо, — сказал сержант людям, которых он не отправил с Мантином, — давайте разбудим этих парней.

* * *

Император Кэйлеб ступил на ют «Эмприс оф Чарис» и посмотрел в небо. С востока медленно надвигались легкие облака, но они, очевидно, было высокими и тонкими, а не грозовыми облаками, которые были слишком частыми в предыдущие пару месяцев. Звезды продолжали сиять над головой, но эти тонкие полосы облаков были светло-серыми, как будто солнце начинало выглядывать из-за края мира, и у ночи было то чувство, которое рассвет посылает впереди себя. Капитан Жирар и его офицеры держались на почтительном расстоянии от императора, когда он подошел к поручню и посмотрел за корму. КЕВ «Донтлис» следовал в кильватере флагмана, и увидеть его было определенно легче, чем раньше.

Капитан Этроуз тихо разговаривал с капитаном Жираром, пока не прибыл император. Теперь сейджин кивнул Жирару и прошел через палубу, чтобы встать позади Кэйлеба, заложив руки за спину в позе почтительного ожидания.

Император закончил осмотр неба, моря и ветра, затем повернулся к своему личному оруженосцу.

— Ну? — тихо спросил он.

— Хорошо, — согласился Мерлин так же тихо, с очень легким поклоном.

Никто с менее острым слухом, чем у Мерлина, не смог бы расслышать этот обмен репликами сквозь неизбежные фоновые шумы парусного корабля, идущего в море. Однако никому больше не нужно было это слышать, и каким-то образом, на самом деле ничуть не изменившись, выражение лица Кэйлеба, казалось, посветлело.

Выражение лица Мерлина не изменилось, но, с другой стороны, он уже знал ответ на вопрос Кэйлеба. Группы разведчиков-снайперов на лодках были тщательно проинструктированы о том, куда именно они должны были отправиться, как только окажутся на берегу. Насколько знали генерал Чермин и его офицеры, их отправили к возможным наблюдательным постам — местам, где император Кэйлеб решил, что поставил бы часовых для наблюдения за своим обращенным к морю флангом, если бы он был сэром Корином Гарвеем и чувствовал себя особенно параноиком.

Некоторые из морских пехотинцев сочли меры предосторожности императора чрезмерными. Другие в частном порядке задавались вопросом, достаточно ли у их императора, при всей его адмиральской доблести, глазомера сухопутного жителя, чтобы выбрать на карте реальные наблюдательные пункты. Однако любая из этих сомневающихся душ была достаточно мудра, чтобы держать свое мнение при себе. И Кэйлеб немного прикрыл себя, проведя два дня на борту одной из шхун флота, взгромоздившись на ее носовую часть — к немалому беспокойству ее шкипера — и лично обозревая береговую линию через подзорную трубу. Очевидно, шхуна находилась в «обычном патрулировании» без личного штандарта с короной, который официально указывал бы на присутствие императора на борту, и Кэйлеб добросовестно исписал целый блокнот заметками. Никто другой не должен был знать, что содержание этих записок на самом деле было продиктовано ему сидящим рядом сейджином (якобы для того, чтобы император не наделал глупостей, например, не споткнулся о собственные ноги и не оставил большого грязного пятна на палубе шхуны).

Как оказалось, Корин Гарвей действительно был достаточно «параноиком», чтобы организовать наблюдательные посты. Он слишком хорошо понимал, на какой риск пошел, приняв решение о передовом развертывании на перевале Тэлбор, и знал, что может произойти, если в его тылу противнику удастся высадить достаточно крупные силы. Однако он не собирался позволять Кэйлебу делать что-либо подобное и установил целую серию взаимосвязанных наблюдательных постов, которые тянулись почти на пятьдесят миль к западу от вершин гор Дарк-Хиллз вдоль побережья Мэнчирского залива. Каждый из этих постов был оснащен сигнальными флажками, а в центральных точках были расположены семафорные мачты. Он выбрал самые высокие возвышенности, какие только мог найти, чтобы дать своим наблюдателям наилучший визуальный обзор вод пролива Уайт-Хорс, и, учитывая относительно низкую скорость даже чарисийских галеонов, эти наблюдатели предупредили бы его минимум за шесть часов до того, как могла начаться высадка противника.

Они, конечно, зависели от дневного света. Если бы чарисийцы были достаточно уверены в себе, чтобы рискнуть приблизиться к побережью под покровом темноты и начать высадку на рассвете, они могли бы лишить часовых Гарвея этой полудюжины часов времени подхода. Но дозорные все равно смогли бы предупредить его задолго до того, как какие-либо чарисийские морские пехотинцы смогли бы достичь южной оконечности перевала Тэлбор, особенно без кавалерии. Вывести свою пехоту из перевала до того, как чарисийцы смогут закрыть его выход, в этих условиях было бы более рискованным делом, но он отправил кавалерию графа Уиндшера прикрывать его спину.

В целом, у него были все основания быть уверенным, что любые чарисийцы в его окрестностях будут находиться к востоку от него, и он планировал держать их там. Если им все равно удастся обойти его с фланга от Тэлбора, он намеревался как можно быстрее отступить к Мэнчиру и обширным полевым укреплениям, строительство которых вокруг столицы контролировал его отец. В конечном счете, любая выжидательная игра была в пользу Корисанды, особенно теперь, когда Энвил-Рок знал о винтовках чарисийцев и начал их тиражировать. Единственное, чего Корисанда не могла себе позволить, — это уничтожение или нейтрализацию полевых сил Гарвея, а Гарвея совершенно не волновала вполне реальная возможность того, что кто-то может усомниться в его мужестве отступать с одной сильно укрепленной позиции на другую перед лицом армии, численностью немногим более половины его собственной.

К несчастью для сэра Корина, он понятия не имел о разведывательных возможностях, которые Мерлин Этроуз предоставил в распоряжение Кэйлеба Армака. Мерлин присутствовал на собраниях его штаба и офицеров, наблюдал и анализировал каждого из их командиров, изучая их сильные и слабые стороны. Он — и основывавшийся на его сообщениях Кэйлеб — точно знали, почему Гарвей принял те командные меры, которые были у него, и, в целом, Кэйлеб, вероятно, принял бы те же меры, учитывая те же условия. Но император также знал из отчетов Мерлина, что в командной структуре Гарвея был потенциально фатальный недостаток, и это было причиной, по которой он приказал Мерлину точно определить каждый из наблюдательных постов корисандцев. Мерлин также нанес на карту их линии связи и определил местоположение семафоров, которые образовывали центральные узлы этих линий. Располагая этой информацией, Кэйлеб спланировал ночную высадку, в результате которой сержант Уистан и его товарищи оказались на берегу.

Он был очень осторожен, выбирая некоторые «подозрительные наблюдательные посты», где, на самом деле, никто никогда не был размещен. И он был столь же осторожен, чтобы не выбрать несколько, которые действительно существовали, но которые сообщались через один из центральных узлов, не имея прямой связи с армией Гарвея. Ему бы никогда не удалось безошибочно нанести удар по каждому наблюдательному пункту, так же как и не выйти сухим из воды хотя бы раз или два. Надеюсь, никто не заметит, что единственные, кого он пропустил, «просто случайно» не смогли никому рассказать о том, что они видели. Гонцы были чем-то, с чем он ничего не мог поделать, но кому-либо с уцелевших позиций потребовалось бы минимум несколько часов, чтобы сообщить об этом Гарвею — и это при условии, что гонцы, о которых идет речь, поняли, что происходит, и направились прямо к перевалу Тэлбор, вместо того, чтобы сначала подбежать и проверить, почему прервалась эстафета, когда пост, которому они сообщили, не подтвердил бы их сигналы.

Это не было идеальным решением проблемы. Это было просто решение, которое даже самый мудрый и хитрый из вражеских командиров, возможно, не мог предвидеть.

Гарвей достаточно хорош, чтобы заслуживать лучшего, чем это, — подумал Кэйлеб. — Это похоже на обман. Но, как говорит Мерлин, если я не жульничаю, значит, я недостаточно стараюсь.

Император повернул голову, чтобы еще раз окинуть взглядом восточный горизонт. Небо определенно начало светлеть, и за пределами «Донтлисс» стали видны дополнительные галеоны. К тому времени, как штурмовые катера достигнут пляжей, света будет достаточно для его нужд, — решил он и направился через широкий ют к капитану Жирару. Стук его каблуков по скользкому от росы настилу был единственным звуком, который не был порожден ветром или морем, и флаг-капитан вытянулся по стойке смирно, когда Кэйлеб остановился перед ним.

— Очень хорошо, капитан Жирар, — официально сказал император. — Подайте сигнал.

— Да, да, ваше величество. — Жирар коснулся своего плеча, отдавая честь, и кивнул лейтенанту Ласалу.

Мгновение спустя зажженные сигнальные фонари взмыли к верхушке бизань-мачты «Эмприс оф Чарис».

* * *

— Ну разве это не прелестное зрелище? — пробормотал Эдвард Уистан.

Он стоял на холме, где прошлой ночью находился наблюдательный пункт корисандцев, и должен был признать, что с него открывался захватывающий дух вид на сверкающие воды пролива Уайт-Хорс. Однако на данный момент этим видом владел Уистан, и он подозревал, что его бывший владелец был бы гораздо несчастнее, чем он, из-за того, что виднелось так далеко внизу..

Транспортные галеоны стояли на якоре или в дрейфе, в то время как их собственные лодки мощно двигались к берегу. Плоскодонные штурмовые катера уже высадили людей, которых они привезли с собой из Дейроса, и, должно быть, были рады, что попали на песок, — с усмешкой подумал Уистан. Эти штурмовые катера в полной мере доказали свою состоятельность, но в любом морском походе они были настоящим подспорьем для Шан-вей, и было совершенно очевидно, что по крайней мере один или два морских пехотинца, находившиеся на борту любого из них, станут жертвами морской болезни.

И как только первый бедный несчастный говнюк блеванет, блевать начинают все. Бьюсь об заклад, каждый из них был зеленым, как трава, и испытывал тошноту к тому времени, как они выбрались на берег!

Если так, то они не подавали виду, когда первая волна пехоты построилась в колонны и направилась вглубь побережья. Сначала катера высадили третью бригаду бригадного генерала Кларика и пятую бригаду бригадного генерала Хеймина, а затем первую бригаду бригадного генерала Жоша Мэйкейвира. Теперь эти шесть тысяч человек рассредоточились, чтобы прикрыть внутреннюю часть зоны высадки, в то время как их штурмовые катера направились к ожидающим галеонам, чтобы помочь забрать остальные девять тысяч человек, готовых высадиться на берег позади них.

Лично Уистан полагал, что вероятность, что им удастся полностью осуществить планы императора, была меньше половины. Было слишком много шансов, что они пропустили наблюдательный пункт, или что на них наткнется какой-нибудь случайный кавалерист, или что какой-нибудь внутренний сигнальный пост заметит их прежде, чем они смогут полностью обойти корисандцев с тыла. Но Эдварда Уистана это вполне устраивало. Если бы это сработало, то сработало, и война, вероятно, была бы уже на пути к завершению. И даже если бы это не сработало, это вынудило бы корисандцев покинуть эту проклятую позицию на перевале, а Уистан и его товарищи, морские пехотинцы не были бы вынуждены штурмовать эти грозные земляные укрепления в лоб. Что означало, что у Анейны Уистан в графстве Лохэйр было гораздо меньше шансов оказаться вдовой.

* * *

— Что?!

Корин Гарвей уставился на своего помощника. Лейтенант молча оглянулся, его глаза были огромными, затем протянул лист бумаги. — Вот сообщение, сэр, — сказал он.

Гарвею каким-то образом удалось не совсем вырвать бумагу из рук молодого человека. Он подошел ближе к открытой застежке командной палатки, чтобы было лучше видно, и его глаза пробежали по размазанным карандашным линиям. Затем он перечитал его еще раз. И в третий раз.

Лучше от этого не стало.

Он поднял голову, невидящим взглядом глядя из палатки на повседневную жизнь лагеря вокруг него в течение, казалось, короткой вечности. Затем вернулся к совещанию старших офицеров, которое только что было так внезапно прервано.

— Каким-то образом Кэйлеб обошел нас сзади, — резко сказал он.

Головы недоверчиво вскинулись, и офицеры, стоявшие вокруг стола с картами, оглянулись на него с выражениями, которые были почти такими же ошеломленными, как и он сам.

Однако выражение лица барона Баркора пошло немного дальше этого. Его лицо застыло на мгновение, а затем Гарвей действительно увидел, как от него оттекает кровь, придавая коже цвет холодной застывшей подливки. Что было едва ли обнадеживающим, учитывая тот факт, что Баркора повысили до командующего арьергардом всей армии после его выступления на Харил-Кроссинг. Гарвей выбрал его на эту должность, потому что она была достаточно престижной, чтобы служить мнимой наградой для этого человека, в то время как на самом деле он, по сути, был простым администратором резервов передовых позиций. Гарвей никогда не собирался отправлять кого-либо из людей Баркора в бой под командованием самого барона; вместо этого он планировал разделить батальоны и полки по мере необходимости и «временно» передать их под командование таких людей, как граф Мэнкора.

Мэнкора, который был легко ранен при Харил-Кроссинг, но каким-то образом вернулся в тыл с жалкой горсткой своего крыла, выглядел таким же изумленным, но в его глазах не было выражения «ошеломленного тяглового дракона». К сожалению, Мэнкора был назначен командовать самой дальней передовой позицией на перевале Тэлбор.

А это значит, что у меня совершенно неправильные люди в совершенно неправильных местах… Снова, — с горечью подумал Гарвей. — Мэнкора отправит своих людей в путь в течение часа. Только Лэнгхорн знает, сколько времени потребуется Баркору, чтобы привести свою задницу в движение!

— Насколько все плохо, сэр? — тихо спросил Мэнкора.

— Я не уверен, — признался Гарвей. — Однако, согласно этому, — он помахал депешей, — они каким-то образом высадились на берег в ближайшем к перевалу секторе, и ни один из наших наблюдательных постов не предупредил нас.

— Но это невозможно, — выпалил Баркор, затем поспешно добавил, — сэр.

— Это именно то, что я бы подумал, — мрачно согласился Гарвей. — К сожалению, мы оба были бы неправы, милорд. Должно быть, они высадились прямо на рассвете. Как им удалось уничтожить наших дозорных до того, как мы получили хоть одно сообщение, я не могу сказать, но, судя по этому, они уже в пределах пятнадцати или двадцати миль от западной оконечности перевала.

Ошеломленный взгляд Баркора начал превращаться во что-то слишком похожее на панику, чтобы устраивать Гарвея.

— Есть ли у нас какие-либо оценки численности, сэр?

Вопрос исходил от полковника Акиллиса Палзара, человека, который был заместителем Чарлза Дойла. Палзар принял командование артиллерией Гарвея после пленения Дойла чарисийцами, и его действительно должны были официально повысить в должности, когда он это сделал. Это была временная оплошность, которую Гарвей намеревался исправить как можно скорее, и в данный момент спокойный голос Палзара был приятным контрастом с Баркором.

— Нет, полковник. Думаю, однако, что мы можем предположить, что он присутствует с достаточными силами. Мы уже определили, что он не из тех командиров, которые бросают на растерзание слабые и неподдерживаемые силы.

Баркор заметно поморщился, услышав напоминание Гарвея о том, что произошло на Харил-Кроссинг. Некоторые из других присутствующих офицеров казались такими же несчастными, но другие — как Мэнкора и Палзар — только кивнули.

— Хорошо. — Гарвей встряхнулся, затем быстро подошел к столу с картой и посмотрел на расположение, указанное на нем. Он бы все отдал, чтобы волшебным образом изменить свои командные порядки. К сожалению, чудеса были ему не по силам, и поэтому он посмотрел на Баркора и заставил себя излучать уверенность в своем подчиненном.

— Я хочу, чтобы вы как можно быстрее вернулись к своему командованию, сэр Жер. Мы не можем позволить им прижать нас к проходу. Здесь есть хорошая позиция. — Он постучал по карте в точке примерно в четырех милях к западу от собственно перевала, где главная дорога проходила между двумя холмами. Небольшой фермерский городок, названный (совершенно точно, если даже изначально было не так) Грин-Вэлли, располагался в седловине между ними, по обе стороны шоссе. — Если вы сможете добраться туда достаточно быстро, ваши люди смогут окопаться в городе и вокруг него и заставить их подойти к вам. Если они откажутся атаковать вас или попытаются обойти вас, это даст нам время усилить вас и вывести больше наших людей с перевала. Если они не сделают ни того, ни другого, мы сможем продолжать движение от перевала и вокруг северо-восточного края ваших людей, пока вы удерживаете свою позицию. [Расхваливаемый автором генерал Гарвей мог бы из своей сотни тысяч войск выделить пять или даже десять тысяч и заранее укрепить эту уязвимую позицию, а не полагаться на одни наблюдательные посты.].

Баркор уставился на него, затем почти судорожно кивнул. Гарвей колебался на грани того, чтобы сменить его и передать командование арьергардом кому-то другому, например Мэнкоре. Но и на это не было времени. Если бы он потратил драгоценные часы на то, чтобы поставить кого-то другого на место Баркора — и донести информацию о смене командования до всех подчиненных Баркора, — неуклонно наступающие морские пехотинцы Кэйлеба постучались бы в заднюю дверь его армии еще до того, как первый человек вышел из своего лагеря.

Конечно, это в любом случае слишком вероятно, если я оставлю Баркора командовать. Но я просто собираюсь рискнуть этим.

— Тем временем, — продолжил он вслух, — я немедленно отдам приказ графу Уиндшеру преследовать и задерживать врага. Не похоже, чтобы у них была с собой собственная кавалерия. Если повезет, он сможет замедлить их настолько, чтобы вы смогли занять позицию.

— Да, сэр. — Ответ Баркора прозвучал сдавленно, и он резко откашлялся. — С вашего разрешения, сэр, — сказал он более нормальным голосом, — мне лучше вернуться к своим людям.

— Конечно, милорд. — И снова Гарвей продемонстрировал всю свою уверенность, на которую был способен, крепко сжав предплечья Баркора и поблагодарив Бога за то, что барон не мог знать, о чем он на самом деле думает. — Остальная часть армии будет прямо за вами.

— Спасибо, сэр.

Баркор отпустил предплечье Гарвея и направился к выходу из палатки, выглядя почти как решительный командир, который знает, что делает. Гарвей позволил себе на мгновение понадеяться, что в этом впечатлении было больше правды, чем обычно, затем повернулся к остальным своим офицерам.

— Милорды, — сказал он, — пожалуйста, подумайте о том, что мы должны сделать, пока я составляю приказы графу Уиндшеру. Граф Мэнкора.

— Да, сэр?

— Отдаленно возможно, что это всего лишь отвлекающий маневр, направленный на то, чтобы вызвать у нас панику и заставить отступить с нашей нынешней позиции. Чтобы избежать такой возможности, я хочу, чтобы вы и ваши люди оставались там, где вы есть. В то же время, однако, я хочу, чтобы вы уже сейчас начали планировать быстрый вывод войск, если окажется, что Кэйлеб действительно уступает нам в численности. Убедитесь, что вы и полковник Палзар тщательно координируете отвод его артиллерии.

— Конечно, сэр.

— Что касается всех остальных, — Гарвей обвел взглядом других офицеров за столом, — я хочу, чтобы все подразделения, стоящие за графом Мэнкора, были готовы двинуться на запад в течение следующих двух часов. — Одно или два выражения лица исчезли, и он тонко улыбнулся. — Джентльмены, мы здесь, в этом проходе, как бусины на нитке. Никто из нас не может сдвинуться с места, пока человек, находящийся непосредственно к западу от него, уже не придет в движение. Не думаю, что Кэйлеб тоже не учел этого. Так что, да. Два часа, я сказал, и два часа я имел в виду. Это ясно понято?

Головы закивали, и его улыбка стала немного теплее.

— Я бы рекомендовал каждому из вас немедленно отправить одного из своих помощников обратно к вашим войскам с инструкциями начать подготовку к передвижению. Постараюсь, чтобы вы все лично вернулись к своим людям как можно быстрее. А теперь, если вы меня извините?

* * *

Кэйлеб и его конный телохранитель быстрым галопом проскакали по флангу марширующей колонны морских пехотинцев. Их сопровождала кавалерийская рота из ста человек, одна из немногих, имевшихся у морской пехоты. Этого было бы недостаточно, чтобы отразить какую-либо серьезную атаку, но все компактное подразделение было быстрым и проворным. Кроме того, колонна всегда была доступна для отступления к ней, и если целая бригада морских пехотинцев не могла предотвратить попытку убить или захватить императора, то вся эта операция была уже фактически обречена.

Во всяком случае, таков был взгляд Кэйлеба на ситуацию, и он придерживался его. Мерлин сделал все возможное, чтобы убедить молодого императора изменить свое мнение, но Кэйлеб был непреклонен. И Мерлин должен был согласиться, что на стороне императора было немало логики, нравилось ему это или нет. Хорошо это или плохо, но Кэйлеб был единственным узлом, через который Мерлин мог напрямую влиять на развертывание чарисийских полевых сил. Мерлин, конечно, не мог появиться в командном пункте бригадного генерала Кларика и начать указывать ему, куда двигать свои войска, чтобы встретить угрозы, которые не обнаружили его собственные разведчики, Кэйлеб мог отдавать любые приказы, которые он хотел, и войска быстро приходили к выводу, что его способность читать тактическую ситуацию на суше была просто так же хороша, как и в море. Учитывая такое стечение обстоятельств, Мерлин был вынужден признать, что присутствие Кэйлеба на острие чарисийского копья имело хоть какой-то смысл.

Кроме того, Кэйлеб был императором — замечание, которое он не особенно любил подчеркивать, когда это соответствовало его целям.

Хорошо, что он действительно умен, как парламентский «кнут», — размышлял Мерлин, ехавший чуть позади и справа от императора. — Каким бы упрямым он ни был, мы попали бы в невероятную переделку, если бы он решил таким образом сесть на своего «императорского коня», а не был умным парнем. Полагаю, нам повезло, что у него также есть привычка командовать, учитывая все обстоятельства. Видит Бог, это намного лучше, чем нерешительность! Но надеюсь, что мы с Шарлиэн сможем удержать его от излишней самоуверенности. Человеку с его авторитетом будет очень трудно избежать ловушки, когда он всегда настаивает на том, чтобы идти своим путем, особенно когда он становится старше.

В поле зрения показалась голова колонны, и Кэйлеб и его эскорт замедлили аллюр, заметив конную командную группу бригадного генерала Кларика под штандартом бригады с кракеном и огромной цифрой «3», вышитыми алым и золотым. Бригадному генералу, очевидно, сообщили, что они уже в пути, и он со своим штабом поспешил навстречу императору.

— Ваше величество, — сказал Кларик, кланяясь с седла.

— Генерал, — подтвердил Кэйлеб. — Надеюсь, вы не подумаете, что я пытаюсь подтолкнуть вас под локоть, — продолжил император, — но я обнаружил, что не так уж много раз могу спокойно сидеть на борту корабля, в то время как отправляю своих морских пехотинцев на неприятности без своего присутствия.

Он слегка повысил голос, и Мерлин увидел, как несколько ближайших морских пехотинцев ухмылялись, проходя мимо. Он был совершенно уверен, что замечания императора распространятся по всей бригаде в течение часа. К ночи они, вероятно, распространились бы по всему экспедиционному корпусу к западу от Дарк-Хиллз.

— Конечно, ваше величество, — с улыбкой согласился Кларик, хотя Мерлин был совершенно уверен, что в этот конкретный момент бригадный генерал хотел бы, чтобы Кэйлеб был где угодно на Сейфхолде, только не с третьей бригадой. Но затем Кларик довольно странно взглянул в сторону Мерлина, и человек, который был Нимуэ Албан, внезапно задался вопросом, как много Кларик распознал о нем на самом деле.

— Ваши разведчики сообщили о каких-либо признаках кавалерии Гарвея? — спросил Кэйлеб более серьезно, и Кларик поморщился.

— К сожалению, моих конных разведчиков на местах мало, ваше величество, и я не хотел позволять пешим патрулям слишком далеко заходить от флангов колонны, учитывая обстоятельства. До сих пор у нас было несколько стычек с кавалерией другой стороны, но только по одному и по двое.

— Их разведчики натыкаются на наших разведчиков, — согласился Кэйлеб, тоже нахмурившись. — Была ли какая-нибудь серьезная стычка?

— Я получил пару сообщений, — кивнул Кларик. — До сих пор в каждом случае все складывалось в нашу пользу. С другой стороны, ожидаю, что услышу ответ только о тех случаях, когда это сработало в нашу пользу, — добавил он с ледяной улыбкой.

Настала очередь Кэйлеба кивнуть, и он задумчиво почесал жесткие бакенбарды короткой, аккуратно подстриженной бороды, которую отрастил с тех пор, как покинул Чарис. Он посмотрел на северо-восток, очевидно, напряженно размышляя, затем снова посмотрел на Кларика.

— Думаю, мы можем ожидать, что граф Уиндшер нанесет визит, — сказал он. — На самом деле, я немного удивлен, что он еще не прибыл. Знаю, что мы обсуждали эту возможность на наших совещаниях по планированию, генерал, но у меня такое чувство, что он прибудет с большими силами, чем мы ожидали.

— Понимаю, ваше величество, — спокойно сказал Кларик, затем позволил своему взгляду скользнуть в сторону капитана Этроуза, прежде чем он серьезно посмотрел на своего императора. — У вас есть какие-нибудь предложения?

— На самом деле, — сказал Кэйлеб, его собственные глаза слегка сузились, — есть. Мне пришло в голову, что тот факт, что Уиндшер еще не прибыл, вероятно, указывает на то, что мы действительно застали их врасплох. Это также может указывать на то, — он посмотрел прямо в глаза Кларику, — что их пехота двигалась медленнее, чем они надеялись. На самом деле, полагаю, даже возможно, что пехота Гарвея на самом деле еще вообще не начала двигаться.

— Если верны донесения наших шпионов о том, что барона Баркора назначили командовать его арьергардом, я бы сказал, что это, по крайней мере, возможно, ваше величество, — согласился Кларик.

— Ну, если это так, то я бы ожидал, что кто-то вроде Уиндшера будет особенно настроен замедлить нас, особенно если с ним больше его людей, чем мы ожидали. На самом деле, полагаю, что он, вероятно, искал бы возможность сделать именно это, начав решительную атаку на нашу передовую колонну. Вашу колонну, генерал.

— Да, ваше величество.

— Если у него возникнет искушение сделать это, тогда у нас появится возможность вместо этого решительно победить его. Насколько вы были бы уверены в своей способности справиться, скажем, с тремя или четырьмя тысячами кавалеристов?

Глаза Кларика сузились, когда Кэйлеб назвал число. Он склонил голову набок, очевидно, рассматривая цифры, затем повернулся в седле, чтобы осмотреть местность, по которой он в данный момент продвигался.

— Предполагая, конечно, что ваши цифры близки к верным, ваше величество, — сказал он, бросив еще один из своих молниеносных взглядов в сторону Мерлина, — и учитывая открытость большей части местности между этим местом и Грин-Вэлли, думаю, мы могли бы справиться с таким количеством кавалерии без особых трудностей. Мы более рассредоточены, чем я мог бы пожелать, но они не смогут подкрасться на расстояние атаки так, чтобы мы не заметили их за достаточное время, чтобы выстроиться в каре.

— Понимаю это, — сказал Кэйлеб немного медленнее. — Но если вы сформируете каре, и если Уиндшер достаточно умен — и достаточно терпелив — чтобы просто сидеть там, он выигрывает. Все, что ему действительно нужно сделать, это задержать нас достаточно долго, чтобы Гарвей вывел свою пехоту из Тэлбора. Если он согласится держать вас под угрозой, держать вас в одном месте в каре, вместо того, чтобы продолжать наступать, он выиграет Гарвею время, которое тому нужно.

— И вы хотите, чтобы я убедил его в том, что он недостаточно умен и терпелив, ваше величество?

— Вот именно, — кивнул Кэйлеб. — В каждом сообщении, которые я видел об Уиндшере, говорится, что он агрессивен. Кто-то даже описал его как «думающего своими шпорами». Считаю, что это, вероятно, несправедливо — если он не самый сообразительный человек, когда-либо рождавшийся, он также не совсем глуп, — но его инстинкт определенно заключается в том, чтобы бить сильно и быстро. Учитывая угрозу, которую мы представляем для остальных войск Гарвея, и тот факт, что у него, вероятно, нет самой живой веры в мире в быстроту Баркора, у него будет еще больший соблазн использовать такую возможность, если он думает, что она есть. Поэтому я хотел бы убедить его, что у него есть эта возможность.

— Рискованно, если вы позволите мне так выразиться, ваше величество, — заметил Кларик.

— Согласен. Но если вы справитесь с этим, отдача может оказаться решающей.

— Вижу это. В то же время, ваше величество, надеюсь, вы простите меня за то, что я говорю, но если я собираюсь попробовать что-то рискованное, то действительно предпочел бы, чтобы вы были где-нибудь в другом месте, пока я это делаю.

— Кажется, все продолжают говорить мне это, — ответил Кэйлеб с натянутой усмешкой. — И, как правило, я могу уговорить себя согласиться с ними. Но на этот раз, я думаю, нет, генерал. Я прошу вас и ваших людей подвергнуться большему риску, чем мы обсуждали ранее. Я не собираюсь этого делать, пока сижу где-нибудь в тылу.

— Ваше величество, вся моя бригада стоит для Чариса гораздо меньше, чем вы, — прямо сказал Кларик. — При всем моем уважении, я должен почтительно отказаться подвергать вашу персону ненужной опасности в ситуации, подобной той, которую мы обсуждаем.

— Генерал… — резко начал Кэйлеб, затем заставил себя оборвать фразу. Его челюсти на мгновение сжались, а затем он резко вдохнул.

— Вы действительно собираетесь быть упрямым в этом, не так ли?

— Ваше величество, мне жаль, но это так. — Кларик прямо посмотрел в лицо своему монарху. — Это ваша прерогатива — отстранить меня от командования, если вы так решите. Но империя буквально не может потерять вас в это время. Вы знаете это так же хорошо, как и я. Если вы хотите, чтобы я устроил ловушку для графа Уиндшера, я это сделаю. Но я не стану рисковать вашей жизнью из-за того, что Уиндшеру может повезти.

Кэйлеб впился взглядом в Кларика, но бригадный генерал не дрогнул. Затем его глаза в третий раз метнулись в сторону Мерлина.

— Очень хорошо, генерал, — сказал император после долгого, напряженного молчания. — Вы победили. И вы ошибаетесь насчет моей прерогативы сменять вас. — Он оскалил зубы. — Мне бы это сошло с рук только до того момента, когда императрица узнала бы, что вы сделали, чтобы вывести меня из себя.

— Признаю, что эта мысль действительно приходила мне в голову, ваше величество.

— Уверен, что так и было. Однако, если я позволю вам отвести меня в тыл, я бы, по крайней мере, хотел оставить… назовем это личным представителем позади. Кого-то, кто сможет доложить мне лично, как только что-то случится.

— Могу я предположить, что у вас есть кто-то на примете для этой обязанности, ваше величество?

— Я думал, что оставлю капитана Этроуза. — Кэйлеб пристально посмотрел Кларику в глаза. — Я всегда находил отчеты Мерлина чрезвычайно точными и доверяю его суждениям.

— Как и я, ваше величество. — Кларик едва заметно улыбнулся. — Если вы чувствуете, что можете обойтись без услуг сейджина, для меня было бы честью, если бы он остался с бригадой.

* * *

Сэр Эйлик Артир стоял, нетерпеливо хлопая перчатками для верховой езды по бедру, когда к нему галопом подскакал курьер. У него не было прямого контакта с семафорными мачтами, которые Гарвей приказал построить по всему своему тылу. Он мог общаться только с помощью старомодных курьеров, и это заставило его чувствовать себя еще более взвинченным и раздраженным, чем когда он получил первоначальное, ошеломляющее сообщение Гарвея. Не то чтобы он нуждался в дополнительном раздражении.

— Ну? — зарычал он, когда курьер подъехал к нему.

— Прошу прощения, милорд, — ответил покрытый пылью молодой лейтенант. — Барон еще не выступил.

— Тогда чего, во имя Шан-вей, ждет этот идиот?! — заорал Уиндшер. Дипломатия никогда не была его сильной стороной, и, в отличие от Гарвея, он не видел причин тратить то немногое, что у него было, на кого-то вроде Баркора.

Может, я и не самый умный человек в мире, — свирепо подумал он, — но, по крайней мере, есть один, кто намного глупее меня, клянусь Богом!

— Милорд, я… — начал курьер, но Уиндшер жестом велел ему замолчать.

— Конечно, у вас нет ответа, лейтенант. Это было то, что генерал Гарвей назвал бы «риторическим вопросом». — Командующий кавалерией удивил самого себя резким лающим смехом. — Признаю, это не совсем то, чего люди ожидают от меня.

Лейтенант, проявив мудрость, на этот раз просто кивнул. Тем не менее, было удивительно, насколько обмен словами заставил Уиндшера чувствовать себя лучше… по крайней мере, на данный момент.

Он повернулся и заковылял обратно к псевдодубу на вершине холма, в тени широких ветвей которого он устроил свой временный командный пункт. Сухие семенные шишки хрустели под его ботинками, и он поймал себя на том, что жалеет, что эти хрустящие звуки исходят не от барона Баркора. Его сотрудники посмотрели на него, и он с отвращением поморщился.

— Этот толстозадый идиот еще даже не начал маршировать, — прорычал он. Очень немногие из его сотрудников видели больше причин, чем он, скрывать свое мнение о Баркоре, и один или двое из них даже плюнули на землю.

— Милорд, если он не начнет действовать в ближайшее время, тогда этой армии полный каюк, — резко сказал сэр Нейтин Гэлван.

Майор Гэлван был старшим помощником Уиндшера, фактически его начальником штаба, хотя корисандская армия не использовала этот конкретный термин. Как и практически все другие офицеры Уиндшера, Гэлван был чрезвычайно знатного происхождения. Это было неизбежно, учитывая тот факт, что кавалерия, как правило, привлекала благороднорожденных, как особенно мощный магнит. Однако с мозгом Гэлвана все было в порядке, и Уиндшер знал, что он склонен полагаться на майора.

— Знаю, Нейтин, знаю, — сказал он и посмотрел с небольшого холма на облака пыли, поднимающиеся над местной дорогой, которая соединялась с главным шоссе менее чем в трех милях от того места, где он стоял в этот самый момент.

Гэлван был прав насчет того, что произойдет, если чарисийцам удастся перекрыть западный конец Тэлборского перевала, в то время как армия Гарвея все еще будет заперта внутри. К сожалению, все, казалось, понимали это, кроме одного человека, ответственного за то, чтобы к чертовой матери вывести арьергард армии на открытое место и предотвратить этот исход!

Уиндшер не хотел признаваться, в каком отчаянии он начинал себя чувствовать. Решение Кэйлеба обойти Тэлбор с фланга, высадив войска к западу от него, вряд ли было неожиданным, но его способность каким-то образом уничтожить наблюдательные посты, специально размещенные для обнаружения любой такой высадки, определенно была неожиданной. Он безжалостно использовал преимущество внезапности, которое получил, и в этот момент Уиндшер даже не смог составить четкого, твердого представления о том, сколько людей было на берегу. Это было не из-за недостатка стараний, но против армии, каждый солдат которой был вооружен винтовкой, его кавалерийские патрули не смогли подобраться так близко к колоннам чарисийцев, как ему хотелось бы.

Это была не вина его солдат, у его людей не было недостатка в храбрости или мастерстве верховой езды, но способность кавалерии, вооруженной копьями, саблями и конными луками или арбалетами, противостоять массированному ружейному огню в лучшем случае была… ограниченной. Единственными реальными преимуществами, которые сохранили всадники, были мобильность и скорость, и ни то, ни другое не было достаточно велико, чтобы компенсировать их новообретенные недостатки. Хуже всего было то, что кавалерии требовалась открытая местность, если она собиралась действовать эффективно, но открытая местность только позволяла стрелкам начать убивать их раньше, на больших дистанциях. И большая часть местности между местом высадки Кэйлеба и Грин-Вэлли состояла из холмистых открытых лугов, которые неуклонно поднимались к востоку, сливаясь с западными предгорьями Дарк-Хиллз.

В свете неспособности его разведчиков поддерживать тесный контакт с врагом, его представление о силе чарисийцев было в лучшем случае проблематичным. Самое большее, что кто-либо мог сказать на основании донесений, которые он получил до сих пор, это то, что Кэйлеб высадил где-то от десяти тысяч до восемнадцати тысяч человек. Уиндшер лично склонялся к более низкой цифре, но он с разочарованием осознавал, что у него нет ничего конкретного, на чем можно было бы основать свое чувство. И даже если с Кэйлебом было «всего» десять тысяч человек, у Уиндшера на самом деле было менее четырех тысяч его кавалерии. Еще восемь тысяч из них были рассеяны вдоль линии Дарк-Хиллз, наблюдая за перевалами дальше к северу от Тэлбора, но не было никакой возможности вовремя отозвать хотя бы один из этих отрядов, чтобы принести какую-либо пользу. И вот он сидит здесь, с неполными четырьмя тысячами человек и приказом преследовать численно превосходящие силы, оснащенные оружием с гораздо большей дальностью, чтобы задержать их продвижение, пока барон Баркор не вытащит палец из задницы.

Что при таких темпах не произойдет до того, как Лэнгхорн вернется, чтобы собрать мир, — с отвращением подумал он.

— Хорошо, Нейтин, — сказал он наконец, отворачиваясь от надвигающихся облаков пыли. — Мы должны что-то сделать, и вы правы, мы должны сделать это быстро. Я хочу, чтобы все, кто у нас есть, переехали на те плантации хлопчатого шелка к западу от Грин-Вэлли. Их колоннам придется подтянуться там, где шоссе проходит через эту полосу леса. Я знаю, что она не очень глубока, но она должна, по крайней мере, стеснить их, а земля по эту сторону леса — лучшее место, которое мы найдем для кавалерии.

— Сэр, эти леса не такие уж густые и заросшие. Конечно, ничего похожего на подходы к Харил-Кроссинг. Пехота в разрозненном порядке, вероятно, сможет пройти через них без особых трудностей, и если они пошлют стрелков вперед, в деревья, они смогут использовать их для прикрытия и…

— Не волнуйтесь, я не планирую выставлять для них красивую сочную мишень на стрельбище. Имейте в виду, я не собираюсь возражать, если они действительно потратят время, посылая своих стрелков в эти леса. Однако я думаю о том, что по эту сторону леса есть склон с хорошим подъемом. Если мы займем позицию прямо под его гребнем, и они будут знать, что мы там, они не смогут стрелять в нас, но им придется учитывать возможность нападения. По крайней мере, это должно побудить их остановиться на месте, пока они не смогут подтянуть дополнительную пехоту. И учитывая тот факт, что у них, похоже, нет собственной кавалерии по эту сторону гор, они могут вообще не осознавать, что нас там много. Если они продвинутся вверх по склону, подальше от защиты леса, и подойдут к нам достаточно близко…

Он позволил своему голосу затихнуть, и Гэлван начал кивать. Сначала медленно, а затем с возрастающим энтузиазмом. Как бы майор ни уважал Уиндшера как бойца, он не стал бы доверять графу как стратегу. Во многих отношениях он был идеальным командиром полка или дивизии, но, вероятно, он потерпел бы неудачу как командующий армией. Однако одним из его достоинств было отличное восприятие местности, и он был прав. Поля плантаций, покрытые хлопковым шелком высотой примерно по колено, представляли собой участок довольно ровной земли шириной почти в четыре мили. Это был веерообразный участок, самый широкий в западной части и сужающийся по мере подъема к востоку. И, как только что указал Уиндшер, земля вдоль его восточного края превратилась в неглубокую впадину, прежде чем снова начала подниматься. Образовавшаяся впадина была достаточно большой — вероятно, — чтобы позволить Уиндшеру скрыть основную часть своей кавалерии от приближающихся чарисийцев, пока они не оказались бы прямо над ним. Ничто не могло волшебным образом стереть преимущество, которое давали чарисийцам их винтовки, но выбранное Уиндшером место было ближе всего к идеальной местности, которую они, вероятно, могли найти.

Не считая, конечно, того факта, что это было всего в полутора милях к западу от Грин-Вэлли. Если они не смогут убедить чарисийцев остановиться там, было практически очевидно, что морские пехотинцы Кэйлеба возьмут Грин-Вэлли без боя. И если бы они удержали Грин-Вэлли, шансы любого пехотного подразделения вырваться из Тэлборского перевала были бы невелики.

— Да, милорд, — затем сказал он. — Я займусь этим немедленно.

* * *

— Прошу прощения, бригадный генерал.

Бригадный генерал Кинт Кларик оторвался от своего разговора с полковником Артту Рейзинджиром, командиром 23-го полка морской пехоты.

— Да, капитан Этроуз?

— Я хотел бы знать, могу ли переговорить с вами на пару слов? — неуверенно спросил Мерлин.

Кларик задумчиво посмотрел на него, затем кивнул.

— Мне все равно нужно догнать батальон полковника Жэнстина, сейджин Мерлин, — сказал он. — Почему бы вам не поехать со мной?

— Спасибо, сэр, — ответил Мерлин и подождал, пока Кларик снова сядет на лошадь.

Капитуляция Кэйлеба перед настояниями Кларика о том, что ему не место на острие копья, более чем немного удивила Мерлина. И, по правде говоря, это оставило его в раздумьях. С одной стороны, он был рад вернуть Кэйлеба туда, где ему самое место. С другой стороны, решение Кэйлеба оставить его позади заставило его чувствовать себя, несомненно, неловко. Остальные телохранители Кэйлеба, не говоря уже о роте кавалерии, окружавшей его, должны быть способны справиться со всем, с чем может столкнуться император, но Мерлин уже потерял отца Кэйлеба. Была ли это его вина или нет, он все еще испытывал горькое сожаление каждый раз, когда думал о смерти короля Хааралда, и он не собирался испытывать такие чувства из-за смерти Кэйлеба.

Тогда есть еще одно незначительное соображение, — сухо подумал он, когда Кларик закончил свой короткий разговор с Рейзинджиром и направился к своей лошади. — Я бы хотел, чтобы у меня было немного больше времени, чтобы подумать о том, как справиться с этой ситуацией. Я даже не уверен, означали ли все эти взгляды в мою сторону то, что я думал, или нет. — Он вдруг весело фыркнул. — Теперь, если бы я все еще была Нимуэ, я могла бы придумать другую причину, по которой он это делал. И, по правде говоря, он достаточно симпатичный, я не думаю, что была бы против этого вообще…

Он сумел сдержать улыбку, наблюдая, как бригадный генерал ловко вскочил в седло. В отличие от слишком многих офицеров морской пехоты, Кларик, очевидно, чувствовал себя как дома на спине лошади, поскольку он легко занял место рядом с лошадью Мерлина.

А еще у него очень вкусные задние булочки, — подумал Мерлин.

— Итак, сейджин Мерлин, — сказал Кларик, к счастью, не подозревая о благодарных мыслях сейджина, когда они вдвоем двинулись вперед, сопровождаемые на почтительном расстоянии майором Лафтином и другими членами командной группы Кларика. — Полагаю, у вас было что-то сказать мне, что вы предпочли бы не дать услышать другим?

Что ж, это ответ на твой вопрос, не так ли, «сейджин Мерлин»? — сардонически подумал Мерлин.

— Прошу прощения, бригадный генерал? — вежливо произнес он вслух.

— Понимаю, что на самом деле я не должен этого знать, сейджин, — сказал Кларик с кривой улыбкой, — но я не провел бы так много времени, работая с вами, императором и бароном Симаунтом, не поняв, что вы значительно больше, чем просто один из телохранителей императора. Или даже «просто» сейджин, который, оказывается, знает много интересного и у которого есть еще более интересные идеи. Я до сих пор помню, как ловко вы заставили меня предложить, например, создать разведчиков-снайперов. И кто именно предложил им название. И полагаю, мне следует пойти дальше и признать, что я слышал несколько слухов о ваших «видениях». На самом деле, я иногда задавался вопросом, насколько сверхъестественная способность императора предсказывать вероятные действия врага проистекает из тех видений, которые у вас могут быть, а могут и не быть.

Мерлину удалось не поморщиться, но только потому, что он уже подозревал, по крайней мере, часть того, что должно было произойти. Однако он не ожидал всего этого в полной мере и поймал себя на мысли, что задается вопросом, не скрывает ли Кларик еще больше подозрений.

Что ж, ты знал, что он умный человек, когда вы с Кэйлебом выбрали его для разработки новой тактики пехоты. Однако, похоже, он даже острее, чем ты думал, а острые лезвия, как правило, режут пальцы, если обращаться с ними небрежно. Так что, думаю, самое время тебе начать правильно обращаться с этим делом.

— Бригадный генерал, — сказал он, — очевидно, я не могу вдаваться во все это без разрешения императора. С другой стороны, нет особого смысла притворяться, что вы в целом не правы. У меня действительно бывают видения, по крайней мере, своего рода. И они были весьма полезны императору — и его отцу — в нескольких случаях. Что, по очевидным причинам, объясняет, почему все мы приложили немало усилий, чтобы слухи, о которых вы упомянули, не получили широкого распространения.

— Да, понимаю, почему это было бы так, — согласился Кларик.

— Поскольку вы поняли, по крайней мере, часть этого, полагаю, следует пойти дальше и сказать вам, что, хотя я могу «видеть» многие вещи, я не вижу ни будущего, ни прошлого — только настоящее. Очевидно, что даже это иногда может дать большое преимущество, но это означает, например, что я не мог просто усилить свой хрустальный шар — и, нет, на самом деле я им не пользуюсь — и заранее сказать Кэйлебу, что сделают Гарвей и Уиндшер, когда узнают, что мы высадились позади них.

Кларик задумчиво поджал губы, затем кивнул, и Мерлин продолжил.

— Хотя я не могу предвидеть будущее, я могу сказать вам, что граф Уиндшер собирает почти четыре тысяч солдат примерно в двух милях отсюда вниз по дороге. На самом деле это довольно хорошая позиция с его точки зрения, и полагаю, он рассчитывает на то, что местность не позволит вам понять, насколько он близок, пока вы не наткнетесь на него.

— Что дает неплохую возможность осуществить намерения его величества, — задумчиво произнес Кларик.

— Да, это так. Но место, которое он нашел, на самом деле дает ему гораздо больше шансов атаковать, чем, думаю, предполагал император.

— Может быть, и так. Но если его позиция настолько хороша, то, если мы не сможем склонить его к атаке, мы будем вынуждены остановиться, по крайней мере, до тех пор, пока не сможет подойти бригадный генерал Хеймин, чтобы поддержать нас. Так что либо мы найдем способ убедить его сражаться, либо позволим ему прижать нас, возможно, достаточно надолго, чтобы Гарвей выбрался из ловушки.

Мерлин кивнул, и Кларик задумчиво нахмурился.

— Расскажите мне больше об этой местности, которую выбрал Уиндшер, сейджин, — сказал он.

* * *

Граф Уиндшер нахмурился, внимательно прислушиваясь к отдаленным выстрелам с другой стороны гребня. Они неуклонно приближались, и он надеялся, что его передовые пикеты не понесли слишком много потерь.

Проклятые винтовки, — с негодованием подумал он.

Он вспомнил свое собственное недоверие на Харил-Кроссинг, когда по нему открыли огонь из спрятанных в лесу винтовок. Сначала он буквально не мог поверить, что это происходит на самом деле. Никто не мог стрелять так далеко или так быстро — сама идея была немыслима!

К сожалению, чарисийцы могли. Уиндшер не мог полностью согласиться с мнением Гарвея о том, что новые винтовки перевернут всю принятую тактику боя, точно так же, как их галеоны уже перевернули всю принятую тактику на море, но даже он должен был признать, что последствия будут серьезными. Он не был готов предположить, что они просто сделали кавалерию устаревшим, а не решающим видом войск, но он был достаточно честен, чтобы признать, что, по крайней мере, частично это нежелание могло быть чистым упрямством с его стороны.

Война, в которой кавалерия была сведена исключительно к разведывательным силам, способным время от времени наносить удары и убегать, но беспомощным против любой непоколебимой позиции пехоты? Ерунда. Смешно! Немыслимо! И все же, как бы яростно Уиндшер ни отвергал эту идею, он не мог избавиться от гложущего подозрения, что Гарвей был прав.

Даже на продолжительном галопе типичный кавалерист мог преодолеть менее пятисот ярдов за минуту. Против медленно стреляющих гладкоствольных фитильных ружей, максимальная эффективная дальность стрельбы которых составляла не более ста ярдов, это означало, что у мушкетеров будет время только на один выстрел, прежде чем всадники окажутся над ними. Но эти проклятые чарисийские винтовки стреляли в четыре или пять раз быстрее, чем фитильные замки, и в четыре или пять раз превышали эффективную дальность стрельбы. Именно по этой причине стрелкам, развернутым для прикрытия приближающихся колонн пехоты, удавалось держать разведчиков Уиндшера на расстоянии. По той же причине стрелкам приходилось держаться достаточно близко к своим колоннам, чтобы отступить, если им угрожала кавалерийская атака, но способность пехоты двигаться практически по своему усмотрению, даже в присутствии превосходящего количества кавалерии, казалась извращением для солдата старой школы, как Уиндшер.

Что ж, Корин, возможно, и прав, — неохотно согласился Уиндшер. — Я все еще думаю, что он слишком остро реагирует на то, что произошло в Харил-Кроссинг, но готов признать, что могу ошибаться на этот счет. Но даже если это так, у этих ублюдков нет ни одного копейщика. Если они просто подойдут достаточно близко…

— Милорд.

Уиндшер очнулся от своего самоанализа, когда к нему подбежал Гэлван.

— Да, Нейтин?

— У них два батальона по эту сторону границы леса. Еще один только начинает появляться, но они позволили увеличить расстояние между ним и двумя другими до более чем трехсот ярдов.

— Они сделали? — глаза Уиндшера заблестели, и Гэлван улыбнулся.

— Да, милорд, и их передовой батальон направляется прямо к нам. Наши пикеты отступают перед ним, как вы и приказали. Это стрельба, которую вы можете услышать. — Он мотнул головой в направлении щелкающих винтовочных выстрелов.

— Они также выдерживали дистанцию, как и предполагалось, и мы потеряли не так уж много людей. Мы потеряли больше дюжины лошадей, но думаю, что у нас было ранено только два или три человека.

— Хорошо! — Уиндшер хлопнул себя перчатками по бедру: — Хорошо, Нейтин!

Граф снова забрался в седло и оглядел свой штаб. — Джентльмены, считаю, что пришло время обескуражить этих людей, — сказал он.

* * *

Мерлин Этроуз поймал себя на надежде, что бригадный генерал Кларик не слишком самоуверен.

Два его передовых батальона — первый батальон полковника Жэнстина и второй батальон полковника Рейзинджира, которые вместе составляли первый полк третьей бригады, — маршировали прямо по главной дороге в сторону Грин-Вэлли в такт батальонным волынщикам и с винтовками наизготовку. Хотя их боевые потери были смехотворно малы, болезни и ранения сократили численность обоих батальонов с номинальной численности в пятьсот человек в каждом до общей численности чуть более восьмисот. Что для любой работающей с тягловыми животными армии, которую когда-либо изучала Нимуэ Албан, было невероятно низким показателем заболеваемости. Традиционно на Старой Земле, особенно в доиндустриальных армиях, потери от болезней значительно превышали боевые потери. Только во время Первой мировой войны число смертей от действий противника фактически превысило число смертей от болезней, но учения «архангела Паскуале» привели к такому уровню гигиены и профилактических мер, которые создали совершенно иную ситуацию здесь, на Сейфхолде.

Ничто из этого не меняло того факта, что Жэнстин и Рейзинджир уступали численностью примерно в пять раз кавалерии, ожидавшей на дальней стороне холма.

Мерлин взглянул на Кларика, пока бригадный генерал ехал вперед, казалось, ни о чем не заботясь. Он остался с командной группой Жэнстина, и если он был особенно обеспокоен Уиндшером, выражение его лица не показывало абсолютно никаких признаков этого.

* * *

Граф Уиндшер сидел в седле, наблюдая, как его отступающие кавалерийские пикеты поднимаются по склону холма к нему, точно так, как описал майор Гэлван. Длинный, пологий склон позади них был усеян телами мертвых и раненых лошадей, которые, очевидно, были сбиты стрелками, двигавшимися в пятидесяти или шестидесяти ярдах впереди основной колонны пехоты, но он увидел среди них лишь несколько человеческих тел.

В подзорную трубу он увидел чарисийцев, марширующих с винтовками наизготовку. К его немалому удивлению, они также маршировали с примкнутыми штыками, что было более чем просто странно. Штыки были последней защитой мушкетеров и в лучшем случае неуклюжей заменой настоящих пик. Хуже того, люди с круглыми рукоятками штыков, засунутыми в дула их мушкетов, не могли ни стрелять, ни перезаряжать, так о чем же, черт возьми, могли думать чарисийцы?

Глубоко внутри тихий голос подсказал ему, что кто-то вроде Гарвея, возможно, смог бы придумать ответ, не предполагая, что его противники поддались безумию. Возможно, ему должно было прийти в голову, что ни в одном из его предыдущих отчетов ничего не говорилось о штыках. С другой стороны, это была не та деталь, которую кавалерийские разведчики обычно включали в свои донесения, и в данный момент на уме у Уиндшера были другие мысли. Например, тот факт, что, со штыками или нет, они наступали уверенно, концентрируясь на том, чтобы как можно быстрее преодолеть местность, но не утомляя себя, и то, как они позволили себе рассредоточиться, указывало на то, что они не тратили много энергии на беспокойство.

Нет причин, по которым они должны быть такими, — мрачно подумал он. — Мы следили за ними — а они убивали и ранили моих людей — уже несколько часов, и я сомневаюсь, что их карты так же хороши, как наши. Что касается их, то здесь все примерно так же, и они, вероятно, даже не знают, как выглядит земля между этим местом и Грин-Вэлли. У них нет причин думать, что у меня может быть спрятано более четырех тысяч кавалеристов.

Он жадно улыбнулся, наблюдая за приближением врага.

Поднимать его людей вверх и переваливать через гребень будет непросто. Нужно было учитывать не только склон, но и местность, которая будет сужаться до тех пор, пока они не пересекут гребень, где снова начнет открываться веерообразное поле боя. Ни один солдат не любил начинать атаку в гору по многим причинам, и в этом случае их собирались уложить, как яблоки в корзину, заставив принять более глубокий строй, чем он предпочел бы, пока они не очистят вершину склона. С другой стороны, там были эти штыки. Даже если бы мушкеты чарисийцев были заряжены, им все равно пришлось бы вынимать штыки, прежде чем они смогли бы выстрелить, и у его солдат был бы спуск на дальней стороне, чтобы помочь им набрать и поддерживать скорость, как только они начнут разгоняться. Фокус должен был заключаться в выборе времени. Ему нужно было начать атаку достаточно скоро, чтобы дать своим людям время перевалить через холм и набрать скорость, но в то же время он хотел дать чарисийцам как можно меньше времени на реакцию.

И все же, — подумал он, изучая эти висящие на ремнях мушкеты, — неожиданность обязательно удержит их от мгновенной реакции.

* * *

Мерлин намеренно отвел взгляд от Кларика. На самом деле, он повернулся в седле, чтобы оглянуться назад вдоль колонны позади них, когда первая батарея двенадцатифунтовых орудий только что прошла через пояс деревьев в колонне на дороге. Вероятно, в этом не было строгой необходимости, но он хотел дать понять любому потенциальному наблюдателю, что в данный конкретный момент он даже не думал о бригадном генерале.

Конечно, на самом деле он совсем не смотрел на колонну, когда ждал, наблюдая и слушая через свой снарк.

* * *

— Сейчас! — выпалил Уиндшер, и майор Гэлван привстал в стременах, энергично размахивая красным сигнальным флажком.

* * *

Мерлин, возможно, и не наблюдал за Клариком, но бригадный генерал очень внимательно — хотя и ненавязчиво — наблюдал за ним. Именно поэтому морской пехотинец увидел, как телохранитель протянул руку и снял шлем, чтобы вытереть пот со лба.

— Думаю, теперь, Брайан, — сказал он решительно.

Майор Лафтин мгновение смотрел на него, затем перевел взгляд на склон перед ними. Очевидно, он не мог себе представить, что побудило Кларика отдать приказ именно в этот момент, но это был приказ, которого он ожидал. Он колебался не более одного удара сердца, затем кивнул горнисту, стоявшему рядом с ним.

— Дайте сигнал «построиться в каре», капрал, — сказал он.

* * *

Многочисленные всадники Уиндшера двинулись вверх по склону. Сначала шагом, но затем быстро перешли на рысь, с плавностью, выработанной многолетним опытом и суровыми тренировками, которым Уиндшер подвергал их с тех пор, как принял командование кавалерией Гарвея.

Передовые эскадроны достигли гребня в восемь рядов, двигаясь жесткой рысью, покрывая чуть более двухсот ярдов в минуту, а две передние шеренги быстро ускорились. К тому времени, как они преодолели еще сорок ярдов, они двигались полным, растянутым галопом, с копыт осыпались комья влажной земли, копья и сабли сверкали на солнце, в то время как следующие две шеренги грохотали в тридцати ярдах позади них. Вокруг них и позади них раздавалась музыка горнов, барабанный грохот шестнадцати тысяч копыт и низкий, радостный вой, когда они наконец повернулись к своим врагам.

Сам Уиндшер преодолел гребень с третьей двойной линией, отставая от первой на шестьдесят ярдов. Он ехал точно в центре шеренги, его штандарт хлопал и трещал на ветру, и его глаза блестели от яростного удовлетворения.

Но затем эти глаза расширились от удивления.

* * *

Солдаты первых двух батальонов Кларика ждали сигнала горна и отреагировали мгновенно. Оба батальона рассыпались, двигаясь со скоростью и точностью, которые могли привить только бесконечные, жестокие тренировки. Они рассредоточились, Первый батальон двинулся вправо, а второй батальон — влево, образуя не колонну, не линию, а единый полый строй. Это не был буквально «квадрат»; земля была слишком неровной для этого, и в любом случае это был скорее прямоугольник, чем квадрат. Но это компактное, устойчивое, непоколебимое, изготовленное формирование ощетинилось штыками, направленными наружу во все стороны, и, в прямом противоречии со всеми стандартными правилами безопасности, винтовки, на которых были установлены эти штыки, были тщательно заряжены и взведены, прежде чем их взяли на изготовку.

* * *

Уиндшер не мог в это поверить.

Он никогда не видел, чтобы пехота двигалась так быстро, так точно, даже на учебном поле. Конечно, они никак не могли отреагировать так мгновенно! Это было невозможно!

И все же чарисийцы сделали это, и для него было слишком поздно менять свое мнение. Половина его отряда, включая самого Уиндшера, уже мчалась полным галопом вниз по склону навстречу врагу со скоростью более семи ярдов в секунду рядами, в каждом из которых было по сто двадцать пять человек. Его передовым частям оставалось пройти немногим более ста пятидесяти ярдов, а передняя шеренга второй половины его отряда уже продвигалась вверх и пересекала линию гребня позади него, готовая использовать успех его атаки.

И эти ублюдки все еще держат свои проклятые штыки наготове! — понял он и свирепо ухмыльнулся. — Они могут думать, что это удержит моих парней от сближения с ними, но они скоро узнают, насколько они ошибаются!

* * *

Бригадный генерал Кларик сидел на коне посреди каре первого батальона, наблюдая за приближением врага. Выражение его лица было таким же спокойным, как и всегда, когда он взглянул на Мерлина.

Полагаю, именно здесь мы узнаем, насколько я на самом деле умен, — заметил он.

Фронт его каре, обращенный в гору, был в три ряда глубиной вместо двух. Первая шеренга опустилась на одно колено, приклады винтовок уперлись, штыки торчали вверх и наружу под острым углом… примерно на уровне груди лошади. Вторая и третья шеренги ждали, взведя ружья. Желание открыть огонь как можно скорее было почти непреодолимым, когда они смотрели, как две тысячи кавалеристов с грохотом приближаются к ним, но они этого не сделали. Они ждали.

Полковник Жэнстин ждал вместе с ними. Его батальон образовал длинную сторону каре, ближайшую к врагу, и он спешился, чтобы встать рядом со штандартом батальона, с мечом в руке, не сводя глаз с врага.

Что бы ни случилось, у них не будет времени перезарядиться до того, как на них обрушится первая волна, и он не собирался тратить ударный эффект массированного залпа, стреляя слишком рано. Дело было не только в дальности или точности стрельбы, это также был вопрос времени, чтобы поразить этих кавалеристов не просто физическим воздействием пуль его морских пехотинцев, но и их моральным эффектом, и сделать это точно в нужный момент.

* * *

Корисандская кавалерия с грохотом покатилась вниз по склону, построившись в правильные двойные шеренги. Теперь передовые солдаты напряглись в седлах, готовясь к удару, когда они неслись прямо на чарисийский строй. Изгородь из острых штыков злобно поблескивала в лучах послеполуденного солнца, но, по крайней мере, это были не пики. Еще через несколько секунд…

Вселенная разлетелась на части внезапным, оглушительным раскатом ружейного огня.

* * *

В чарисийском каре было примерно восемьсот человек, с четырьмя взводами — примерно по восемьдесят человек — на каждой из его коротких сторон, прикрывающих оба фланга. Еще сто человек образовали его тыл, лицом назад, прикрывая спины ста семидесяти человек в ряду на его передней стороне, а резерв из сорока человек стоял наготове в середине строя, готовый усилить любое слабое место. Его длинный фронт простирался поперек примерно на сотню ярдов, едва ли на треть от фронта наступающей кавалерии, и выглядел невероятно хрупким перед лицом такой угрозы.

Если чарисийцы на этом месте и поняли это, они не подали виду.

Когда кавалерийская атака Уиндшера хлынула вниз по склону холма, как река из конского мяса и стали, триста сорок винтовок во втором и третьем рядах каре зажглись как одна.

Воздействие этого смертоносного залпа было ошеломляющим, и не только в одном смысле. Каждый человек в команде Уиндшера видел эти штыки, и поскольку они никогда не слышали о «кольцевых штыках», которые крепились вокруг дула винтовки вместо того, чтобы быть вставленными в канал ствола, они знали, что мушкетеры с такими штыками не могли стрелять. Удивление, когда они пошли прямо вперед и все равно открыли огонь, было полным. Даже если бы эти пули вообще не причинили потерь, явный шок от еще одного сюрприза в руках чарисийцев нанес бы смертельный удар уверенности и решимости кавалерии.

И, к несчастью для Корисанды, чарисийские пули тоже причинили потери.

Лошади были большими мишенями; люди были относительно маленькими. Не более двадцати или тридцати солдат Уиндшера на самом деле пострадали от огня чарисийцев. Те, кто был ранен, тяжело падали, когда массивные пули пробивали нагрудники и хрупкие тела под ними, но они составляли лишь горстку от общего числа этой набегающей волны.

Но лошади — совсем другое дело. Внезапно в центре линии корисандцев появились дыры, когда визжащие лошади рухнули на землю. Всадников выбрасывало из седел только для того, чтобы они оказались на пути второй линии солдат позади них. Обычно лошадь делает почти все, чтобы избежать столкновения с человеком, но эти лошади никак не могли этого сделать. Они двигались слишком быстро, со слишком большой скоростью, со слишком большим количеством других лошадей прямо за ними, и они втоптали свалившихся кавалеристов в кровавую грязь.

Тела павших лошадей были более серьезным препятствием, и фронт атакующего строя раскололся, поскольку лошади, все еще стоявшие на ногах, отчаянно пытались избежать запутанных обломков своих мертвых и раненых товарищей. Многие из них потерпели неудачу, врезавшись в барьер, визжа, когда ноги ломались, всадники летели, и к куче добавлялись новые, бьющиеся тела.

Жэнстин рассчитал свой залп почти идеально. Было достаточно времени, чтобы сломить инерцию кавалерии, расстояние, достаточное для того, чтобы передний край атаки рассредоточился вокруг внезапного препятствия и потерял сплоченность, но слишком мало времени, чтобы он начал восстанавливаться. И точно так же, как лошади инстинктивно стремятся не затоптать поверженного человека, они испытывают явное отвращение к тому, чтобы броситься прямо на твердый барьер в виде сверкающей стены из заточенной стали. Когда их инерция была нарушена, их ряды пошатнулись, их всадники растерялись, они отказались от вызова. Вместо этого они рассыпались по каре, стекая по его коротким сторонам, и раздались новые винтовочные залпы, когда их инерция понесла их через поле огня фланговых взводов.

Затем они миновали каре… и его задняя стена выпустила смертельный залп им в спины.

* * *

У Уиндшера не было времени даже начать анализировать, что случилось с его первой волной, прежде чем через десять секунд с грохотом обрушилась вторая волна.

Этих десяти секунд было недостаточно для перезарядки огневых рядов, но коленопреклоненный передний ряд не стрелял по первой волне. Теперь вторая шеренга выдвинула свои штыки вперед, вытянув их далеко вперед над головами передней шеренги, в то время как эта передняя шеренга подняла свои винтовки и произвела свой собственный жестокий залп в упор.

Это было лишь наполовину тяжелее, чем залп, который разбил первую атаку, но этого было достаточно, чтобы пошатнуть вторую, особенно с учетом извивающегося потока мертвых и раненых лошадей и тел из обломков первой двойной линии, чтобы помочь привести в беспорядок построение корисандцев и уцелевшие лошади второй волны были не более готовы, чем их товарищи, броситься на эти ожидающие штыки. Они сражались со своими всадниками, и как раз в этот момент третья шеренга каре закончила перезаряжать, навела ружья и открыла огонь с расстояния менее тридцати футов.

Бойня была невероятной, но даже среди крови, дыма и криков некоторым солдатам Уиндшера удалось сблизиться с морскими пехотинцами. Копья скрестились с мушкетами со штыками, сверкнули мечи, и кровь брызнула на травянистый склон холма, а затем в рукопашную ворвалась третья волна.

В большинстве мест каре держалось. Непоколебимая пехота в плотном строю и под твердым тактическим контролем имела отличные шансы против кавалерии. Это была не разбитая пехота, или неустойчивый строй, который составлял законную добычу кавалерии, и чарисийцы отказались быть разбитыми. Тем не менее, корисандцы были столь же решительны, и чарисийцы тоже начали умирать.

В передней части каре образовалась дыра, когда третья линия Уиндшера нанесла удар. Резервный взвод быстро двинулся, чтобы закрыть брешь, но полдюжины корисандских всадников прорвались через нее прежде, чем он смог это сделать. Командная группа бригадного генерала Кларика была единственными конными войсками под его командованием, и он ударил каблуками, призывая своих штабных офицеров, чтобы встретить прорыв.

Однако один всадник начал двигаться за мгновение до того, как дыра открылась в действительности. Он носил черно-золотого кракена на синем шахматном щите имперской чарисийской стражи, и в его руке сверкала катана. Он врезался в приближающихся корисандцев, как таран, и отлетела голова. Прежде чем первая голова коснулась земли, клинок Мерлина забрал вторую.

Он прошел сквозь них, как архангел смерти, затем направил своего коня прямо в брешь и выпрыгнул из седла, чтобы орудовать своим мечом двумя руками, пока Кларик и его помощники разбирались с двумя корисандцами, которых он не убил на своем пути. За несколько секунд, которые потребовались резервному взводу, чтобы добраться до него, он убил еще девять человек.

* * *

Граф Уиндшер снова оказался без лошади, но на этот раз без вывиха плеча. Штыковая рана в его правом бедре сильно кровоточила, и он сел, сжимая ногу обеими руками, пытаясь остановить поток крови. Лошади топали, вставали на дыбы и визжали вокруг него, сталь ударялась о сталь с глухим, отвратительным кузнечным звуком работающей на полную мощность мельницы смерти на поле боя, но он чувствовал темп битвы. Когда дыра открылась, он надеялся, что они все еще могут, по крайней мере, сломать этот квадрат. Теперь он знал, что они этого не сделают. Шок от абсурдно быстрой реакции чарисийцев — тот факт, что они все-таки смогли открыть огонь, и эффективность их огня — сломили решимость его людей, и он уже мог слышать дополнительные винтовки и артиллерию, стреляющую дальше по склону, где еще два батальона чарисийцев развернулись в стандартную линию огня, чтобы прикрыть фланги каре своим нелепо дальнобойным огнем. Он также мог различить звук своих собственных горнов, продолжающих трубить атаку, посылая еще больше своих людей вперед, в водоворот, и что-то внутри него съежилось при этой мысли. Даже если бы его люди продолжали пытаться, все, чего они могли бы добиться, — это умереть в еще большем количестве, и…

Какой-то инстинкт предупредил его, и он поднял глаза как раз в тот момент, когда одна из этих визжащих лошадей встала на дыбы, а затем начала валиться прямо на него. Он ничего не мог поделать, но тут сзади на его портупее сомкнулась рука человека в форме, и глаза Уиндшера расширились, когда эта рука без усилий выдернула его с пути падающей лошади.

Он обнаружил, что его поддерживает одной рукой высокий широкоплечий чарисиец в черно-золотом одеянии Дома Армак. Он понятия не имел, что имперский стражник делал посреди этой безумной бойни, но как бы этот человек ни добрался туда, он только что спас Уиндшеру жизнь. И, пока граф наблюдал, меч в другой руке чарисийца отсек руку одному человеку и снес голову другому.

Не говори глупостей, — подсказал ему уголок его мозга. — Никто не может сделать это одной рукой! Ты ранен. Потеря крови может заставить человека вообразить самые разные вещи.

Затем, вырвавшись из неразберихи, появился взвод чарисийских морских пехотинцев, чтобы перекрыть брешь в передней части каре, и Уиндшер почувствовал, что его оттаскивают от боя.

— Прошу прощения за грубое обращение, милорд, — сказал человек, тащивший его в безопасное место, — но думаю, что генерал Гарвей предпочел бы, чтобы вы остались живы.

.III

Дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— Ну, я бы сказал, что у нас есть своя работа, ваше величество, — тихо сказал Рейджис Йованс, стоя рядом с императрицей Шарлиэн и наблюдая, как заполняется бальный зал.

Они вдвоем устроились в приемной рядом с большим бальным залом дворца Теллесберг. Они находились именно в этом помещении, потому что искусно выполненная декоративная решетка в стене между ним и гораздо большим бальным залом позволяла кому-то изнутри приемной наблюдать за бальным залом, не будучи замеченным самому. И для сегодняшнего заседания они выбрали большой бальный зал, потому что во дворце не было другого помещения, достаточно большого для их нужд.

— Не понимаю, почему вы должны занимать такую позицию, милорд, — сказала Шарлиэн со слегка кривой улыбкой. — Конечно, все эти верные слуги корон Чариса и Чисхолма не могли собраться ни с чем, кроме духа искреннего сотрудничества! Я, конечно, не ожидаю от них ничего меньшего!

Она подняла нос с легким, но отчетливо слышимым шмыганьем, и граф Грей-Харбор повернулся, чтобы улыбнуться ей.

— Ваше величество, — сказал он, — надеюсь, вы не воспримете это неправильно, но не думаю, что вам следует задумываться о смене профессии. Из вас вышел бы очень плохой продавец, если бы вы не научились лгать лучше, чем сейчас.

— Как вам не стыдно, милорд! — возмутилась она.

— О, поверьте мне, ваше величество, — заверил он ее с грациозным поклоном, — никто никогда не сможет понять, что я на самом деле думаю об этих… людях. В отличие от вас, из меня вышел бы отличный продавец.

Шарлиэн усмехнулась и покачала головой, но когда она снова повернулась к решетке, закрывающей их глазок, ей пришлось признать, что Грей-Харбор был прав.

И причина, по которой он прав, в основном вызвана Чисхолмом, — кисло признала она.

У нее не было никаких опасений, когда дело касалось чарисийских делегатов в новом имперском парламенте. Ну, во всяком случае, очень мало страхов. Было несколько человек, без которых она могла бы обойтись, но все они были отобраны объединенным комитетом лордов и общин. В Чарисе у этих двух органов была традиция сотрудничать на самом деле, и их члены, в общем и целом, считали себя подотчетными своим коллегам, поэтому маловероятно, что кто-либо из них проигнорирует их официальные инструкции. Было несколько размолвок и одна или две затяжные драки, особенно из-за того, кто из дворян королевства должен занять место в новой имперской палате лордов. И было несколько разногласий (и довольно много политического торга драконами) по поводу того, кто заменит в палате общин Чариса представителей, назначенных в новую имперскую палату общин. Однако по большей части все эти споры были урегулированы относительно мирным путем. Никто не был полностью доволен окончательным списком избранных, но и никто не был полностью недоволен им, и это было почти наверняка лучшее, чего можно было разумно ожидать.

Чисхолм, однако, поступил по-другому.

В письме от Грин-Маунтина и матери Шарлиэн были принесены глубокие извинения за это, но она знала, что на самом деле не может их винить. Если уж на то пошло, она также не могла винить Кэйлеба, хотя часть ее была просто немного расстроена, потому что она не могла. Его решение не участвовать в процессе отбора, несомненно, было правильным, даже если это оставило ее в липком, потенциально неприятном беспорядке.

Палата общин Чисхолма была вполне готова сотрудничать со своей собственной палатой лордов, но лорды наотрез отказались сотрудничать с палатой общин. Они, и только они, будут решать, кто из их членов будет направлен в Теллесберг, чтобы представлять их в новом парламенте.

И именно поэтому они будут такой занозой у меня в заднице, — мрачно подумала Шарлиэн. Они здесь не для того, чтобы представлять Чисхолм; они здесь, чтобы представлять самих себя.

Что ж, это был не первый раз, когда она скрещивала мечи с чисхолмской знатью, и на этот раз у нее было несколько действительно грозных союзников.

* * *

— и поэтому, милорд спикер, я настоятельно прошу, чтобы этот орган немедленно обратил свое внимание на этот вопрос.

Шарлиэн поморщилась, откинувшись на спинку удобного кресла в той же приемной, которую они с Грей-Харбором занимали этим утром. Было очень много других неотложных дел, на которые она могла бы потратить свое ограниченное время, но ей очень хотелось услышать своими собственными ушами обсуждения хотя бы первого дня. Она доверяла Грей-Харбору и архиепископу Мейкелу — оба они были официальными членами имперского парламента, который делегаты пытались организовать, — и по большей части она была бы полностью удовлетворена их сообщениями по ходу организационных встреч. На данный момент, однако, она хотела получить представление о настроении делегатов и о том, к чему, вероятно, приведут их обсуждения.

Чего я действительно хочу, — ворчливо призналась она себе, — так это быть там, пинать их в зад или, возможно, пристрелить одного или двух слишком вышедших из-под контроля — чтобы сделать эту работу правильно! В конце концов, они с Кэйлебом почти наверняка получили бы почти все, что хотели. Она знала это, и если кто-то в этом бальном зале, превращенном в зал заседаний, думал иначе, они скоро обнаружат обратное. К сожалению, она не могла просто диктовать свои собственные условия и решения — не в том случае, если она хотела, чтобы легитимность этого нового парламента была полностью признана его собственными членами, не говоря уже об остальной части империи. Эти люди, какими бы раздражающими ни были некоторые из них, были представителями подданных империи. Если они действительно собирались представлять лордов и простолюдинов, то им должно быть позволено высказывать свое собственное мнение, организовывать свои собственные дела и принимать свои собственные решения. Если корона не соглашалась с этими решениями, то, очевидно, задача короны заключалась в том, чтобы что-то с этим сделать, но не путем наглого отклонения или открытого попрания их. И не без того, чтобы сначала выслушать их и попытаться поработать с ними, поскольку было весьма вероятно, что у них было что-то стоящее, даже если это было не то, что корона хотела услышать.

Неважно, насколько это может быть утомительно, неприятно и просто раздражающе.

Если уж на то пошло, — размышляла Шарлиэн с кривой улыбкой, — то сидение здесь, а не там, может быть, на самом деле принесет мне некоторую пользу. Я могу справиться — или, по крайней мере, превозмочь — худшие из моих приступов гнева, прежде чем мне придется иметь с ними дело.

Это не было второстепенным соображением, и человек, который только что закончил говорить и вернулся на свое место, был отличным примером того, почему это не так. У Пейта Стивирта, герцога Блэк-Хорс, были амбиции (которые были менее хорошо скрыты, чем он, по-видимому, думал) добиться успеха там, где потерпел неудачу предыдущий герцог Три-Хиллз. И в этом он был не одинок. Он и человек, сидящий рядом с ним — Жэйсин Сифарер, герцог Рок-Коуст — были близкими союзниками в палате лордов Чисхолма. Шарлиэн предположила, что это не слишком удивительно, учитывая тот факт, что их герцогства соседствовали друг с другом на юго-западе Чисхолма, и их семьи вступали в браки на протяжении нескольких поколений. Или что оба они были настолько упрямы, упорны и близоруки, насколько это возможно для живого человеческого существа. Если уж на то пошло, она подозревала, что большинство трупов были менее упрямыми, чем были на самом деле эти двое! И все же, по странному стечению обстоятельств, они оба, а также почти столь же отвратительный (с точки зрения Шарлиэн) граф Дрэгон-Хилл, были выбраны своими коллегами-пэрами, чтобы представлять их в Теллесберге. К счастью, сэр Адем Жефри, граф Кросс-Крик, тоже каким-то образом проскользнул через процесс отбора. Кросс-Крик был шурином графа Уайт-Крэга и одним из высокопоставленных членов палаты лордов, который на самом деле был верным союзником короны.

В данный момент герцог Блэк-Хорс готовил почву для того, что, как Шарлиэн с самого начала предполагала, станет одной из тактик палаты лордов. В Чарисе было гораздо меньше герцогов и графов и гораздо больше баронов, чем в Чисхолме, и в брачном контракте, создавшем империю, было указано, что все ранее существовавшие дворянские патенты останутся неизменными и после официального слияния двух корон станут имперскими титулами. Теперь пэры Чисхолма заняли позицию, согласно которой места в палате лордов нового имперского парламента должны распределяться строго на основе приоритета титула, независимо от королевства, из которого могут быть родом обладатели этих титулов.

Это была наглая попытка гарантировать, что в верхней палате нового парламента будет доминировать чисхолмская аристократия, и хотя Шарлиэн ожидала движения в этом направлении, она не думала, что они попытаются продвинуть его так быстро. По общему признанию, у Блэк-Хорса было много общего с драконом на стекольном заводе, но в Чисхолме он хотя бы немного научился тактике выбора времени. Конечно, у него должно было хватить ума понять, что было бы благоразумно, по крайней мере, прощупать почву здесь, в Теллесберге, прежде чем окунуться с головой. И помнить, что геральдическим символом Чариса был кракен.

Очевидно, нет, — язвительно подумала она. — Что не совсем разбивает мне сердце. Если есть какие-то чарисийские аристократы с манией захвата власти, это должно, по крайней мере, гарантировать, что они не думают, что могут заключить какую-то сделку с моей идиотской аристократией!

На самом деле, она уже могла видеть довольно много недовольных чарисийцев. Очевидно, тактика палаты лордов Чисхолма также не стала для них полной неожиданностью. Не то чтобы ожидание этого сделало чарисийцев менее… раздраженными, когда их ожидания подтвердились. И не то чтобы осознание того, что Блэк-Хорс прыгнул слишком быстро, делало то, что он говорил, хоть немного менее раздражающим для Шарлиэн.

Он и его союзники завернули свое предложение в камуфляж собственного и настойчивого утверждения Кэйлеба и ее о том, что в слиянии их двух королевств не было ни «старшего», ни «младшего» партнера. Если бы Чисхолм и Чарис действительно собирались слиться в единое целое, утверждал Блэк-Хорс, тогда национальные границы, которые когда-то разделяли их, больше не существовали бы. Все их пэры должны считаться членами единого объединенного пэрства, точно так же, как все простолюдины из обоих ныне юридически умерших королевств должны иметь право на избрание в новую палату общин. И если это так, то, очевидно, места в новой палате лордов должны быть распределены строго на основе приоритета титула, независимо от того, был ли это титул Чисхолма или Чариса. В конце концов, разве все они не должны были стать верными слугами единой, объединенной короны?

Совсем как этот лживый кретин, — язвительно подумала она. — Но неужели он действительно думает, что этот благородный патриотический поступок кого-то одурачит? Я бы хотела, чтобы он был «верным слугой»! И у меня где-то есть камера в подземелье, которая ему вполне подойдет. Уверена, что найду, даже если Кэйлеб забыл сказать мне, где это было. Может быть, если я спрошу Рейджиса, он сможет…

— Милорд спикер, — произнес другой голос, и гримаса Шарлиэн немного смягчилась, когда слова попросил Сэмил Жэксин, герцог Хэллек.

Хэллек был одним из относительно небольшой горстки чарисийцев, чьи титулы имели бы преимущество практически перед любым чисхолмцем. Действительно, он, герцог Коринф и юный герцог Тириэн были тремя из четырех самых высокопоставленных дворян всего королевства Старый Чарис, и все трое были выбраны в качестве делегатов, несмотря на то, что юному Рейджису Армаку, герцогу Тириэн, едва исполнилось двенадцать лет. Очевидно, выбор был сделан специально, потому что чарисийцы ожидали чего-то подобного. Хотя, Шарлиэн довольно злобно улыбнулась, тот факт, что регентом молодого Рейджиса был его дед, граф Грей-Харбор, вероятно, тоже имел к этому некоторое отношение.

— Его светлость, герцог Хэллек, имеет слово, — объявил спикер, и Хэллек серьезно кивнул в знак благодарности.

— Хотя я уверен, что говорю от имени большинства моих собратьев-чарисийцев — прошу прощения, от имени моих собратьев старых чарисийцев, ибо, как только что отметил его светлость Блэк-Хорс, сегодня мы все чарисийцы, — когда я говорю, что искренне одобряю готовность наших чисхолмских собратьев-подданных принять то, что теперь мы все — единая империя, а не отдельные королевства, боюсь, что герцог Блэк-Хорс, возможно, немного забегает вперед, при всем моем уважении, при этом полностью соглашаясь с тем, что империя уже существует. Обращаю внимание его светлости на брачное соглашение между его величеством и ее величеством. В частности, я отмечаю раздел четвертый, где конкретно указано, что короны Чисхолма и Чариса не будут официально объединены до тех пор, пока их обоих не унаследует наследник их величеств. Поскольку каждый дворянский патент в Старом Чарисе в настоящее время поддерживается в соответствии с клятвой верности королю Чариса, а каждый дворянский патент в Чисхолме в настоящее время поддерживается в соответствии с клятвой верности королеве Чисхолма, в настоящее время мы не можем, как бы нам этого ни хотелось, считать их частью единого целого.

Блэк-Хорс нахмурился. Рок-Коуст не казался намного счастливее, хотя Эдуирд Албейр, граф Дрэгон-Хилл, на самом деле серьезно кивал, поджав губы в явном раздумье. С другой стороны, Дрэгон-Хилл всегда действовал более ловко, чем любой из двух других герцогов.

— Действительно, — продолжил Хэллек, — если я не неправильно истолковал раздел третий брачного контракта, функция этой ассамблеи состоит в том, чтобы организовать наш новый имперский парламент с тем, что наиболее точно можно было бы описать как палату лордов и палату общин, каждая из которых состоит из двух частей: одна, членство в которой набирается из Старого Чариса, и та, чье членство набирается из Чисхолма. Все члены этого нового имперского парламента, конечно, будут равноправными коллегами друг друга, независимо от королевства, из которого они могут быть родом, но мое собственное сильное чувство в настоящее время заключается в том, что состав этих двух частей в каждой палате должен определяться парламентом королевства, который они будут представлять. Я считаю, что в настоящее время с нашей стороны было бы самонадеянно предпринимать какие-либо попытки диктовать что-либо любому из этих суверенных органов. Конечно, это было бы неоправданным посягательством на их прерогативы и древние законные права и обязанности.

Хэллек сел, и послышался гул последующих разговоров. Большинство из них были одобрительны, судя по их тону, и Шарлиэн усмехнулась, наблюдая за выражением лица Блэк-Хорса.

Неужели он действительно думал, что чарисийцы были слишком глупы, чтобы не предвидеть что-то настолько очевидное? — презрительно поинтересовалась она. — Конечно, он — и Рок-Коуст, и Дрэгон-Хилл — все трое достаточно глупы, чтобы продолжать надеяться, что им удастся вывернуться из-под ног Марака, мамы и меня, которые прочно сидят у них на шее в Чисхолме. Так что, возможно, они были достаточно глупы, чтобы думать, что им так быстро сойдет с рук нечто подобное.

Она покачала головой, а затем ее глаза сузились, когда она увидела, как голова Блэк-Хорса дернулась в сторону еще одного чисхолмского дворянина. Сэр Пейтрик Макни, герцог Лейкленд, внимательно смотрел на спикера, очевидно, не обращая внимания на Блэк-Хорса, но Шарлиэн почувствовала внезапный укол подозрения. В свои тридцать шесть лет Лейкленд не был неопытным юнцом, но все же он был новичком в своем титуле. Его отец погиб, упав с лошади, когда Лейкленду было всего одиннадцать, что сделало его наследником своего деда. Но этому дедушке, который умер меньше года назад, было далеко за восемьдесят, и он все еще был полон сил, все еще полностью отвечал за свое герцогство и за все его обязанности вплоть до самого дня своей смерти. Предыдущий герцог также был тесно связан с Блэк-Хорсом и Рок-Коустом, тоскуя по «старым добрым временам» Ирвейна III, которые он слишком хорошо помнил. Однако, несмотря на его умственную силу, он был по понятным причинам слаб и больше не мог совершать длительные поездки в столицу, а сэр Пейтрик всегда был послушным внуком, в точности выполняя инструкции своего деда всякий раз, когда он замещал старика в зале парламента. Предполагалось, что он согласен с этими инструкциями, но Шарлиэн внезапно стала менее уверена в этом.

Я всегда знала, что он умнее своего деда, — подумала она. — Возможно ли, что он также намного хитрее? И что, возможно — только возможно — все эти годы он был не согласен с политическими амбициями своего деда? Если это не так, и если он был достаточно умен и хитер, чтобы не дать союзникам своего деда понять, что это не так…

Возможно, она немного обидела Блэк-Хорса. Это все еще был особенно глупый первый ход, но возможно ли, что глупость не была полностью самостоятельной? Что кто-то другой, кто-то вроде герцога Лейкленда, мог предложить ему эту уловку, чтобы намеренно подтолкнуть его и его союзников к ложному шагу? Тому, который сделал бы кристально ясным для всех, чарисийцев и чисхолмцев, где именно будет проведена эта линия битвы?

Мне действительно нужно получше узнать Лейкленда, — сказала она себе. — Если он действительно такой хитрый, мне нужно убедиться, что он тоже действительно на стороне короны. Кэйлебу и мне, конечно, он не нужен на другой стороне!

.IV

Столовая императрицы Шарлиэн, дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— Что ж, думаю, что, вероятно, все прошло гораздо лучше, чем вы ожидали, Рейджис, — весело сказала Шарлиэн гораздо позже тем же вечером, ужиная с Грей-Харбором и архиепископом Мейкелом.

— На самом деле, ваше величество, — мягко поправил Грей-Харбор, — думаю, что все прошло гораздо лучше, чем ожидал кто-либо из нас.

— Чепуха. — Шарлиэн усмехнулась. — Я ни на мгновение не сомневалась.

— Помните, что я сказал о смене карьеры, ваше величество.

Шарлиэн громко рассмеялась и покачала головой. Затем она осушила свой бокал, и архиепископ снова наполнил его для нее. — Благодарю вас, ваше преосвященство, — сказала она.

— Всегда пожалуйста, ваше величество. Хотя, как священник, я должен испытывать некоторое беспокойство за состояние твоей души, если ты продолжишь увиливать так, как только что сделала.

— О, нет, ваше преосвященство! Вы совершенно не правы. Я вовсе не «увиливала». Я солгала.

— О, так гораздо лучше, — сверкнули глаза Стейнейра. — Или, по крайней мере, более прямолинейно.

— Стараюсь, ваше преосвященство.

— Действительно, ваше величество, — согласился Грей-Харбор. — И если мне будет позволено перевести этот разговор на более серьезную тему, у вас есть мнение о том, как хорошо все прошло сегодня.

— Я знаю. — Шарлиэн откинулась на спинку стула, выражение ее лица стало более серьезным, и кивнула. — Кто-нибудь из вас смотрел на Блэк-Хорса после того, как герцог Хэллек отрезал ему ноги?

— Какой очаровательный оборот речи, ваше величество, — заметил Стейнейр. Она скорчила ему гримасу, и он улыбнулся, затем покачал головой. — На самом деле, должен признаться, что я не смотрел. Могу я спросить, почему это важно?

— Потому что я совсем не уверена, что его глупость была полностью его собственной идеей, — сказала Шарлиэн. Она поделилась своими мыслями о герцоге Лейкленде, и первый советник и архиепископ выглядели задумчивыми, когда она закончила.

— Очевидно, ваше величество, вы знаете и Блэк-Хорса, и Лейкленда гораздо лучше, чем Мейкел или я, — сказал Грей-Харбор. — Хотя мне, конечно, хотелось бы думать, что вы правы насчет этого. Честно говоря, подозреваю, что армрестлинг ваших чисхолмских аристократов довольно быстро утомит.

— Возможно, — сказал Стейнейр. — С другой стороны, это может быть и не так. Очевидно, если ваше величество правы насчет Лейкленда, это означает, что нам удалось, так сказать, приобрести союзника в тылу врага. С другой стороны, замечание Хэллека о том, что мы едва ли можем диктовать парламенту любого королевства, не подрывая его прерогативы, было особенно неприятным ударом в глаз Блэк-Хорсу и его друзьям. Не случилось ли так, что вы с ним могли обсудить это перед сегодняшним утренним сеансом?

— Полагаю, что это отдаленно возможно, — признал Грей-Харбор.

— Так и думал, что почувствую твое прикосновение. — Стейнейр улыбнулся. — В любом случае, это, вероятно, заставит по крайней мере некоторых из более консервативных товарищей Блэк-Хорса серьезно задуматься о том, хотят ли они подорвать свои собственные прерогативы дома. И должен признать, что я был довольно приятно удивлен отношением делегатов архиепископа Поэла.

— Это так? — посмотрела на него Шарлиэн.

— Конечно, ваше величество. — Архиепископ склонил голову в сидячем поклоне. — На нескольких уровнях. Прежде всего потому, что я не обнаружил никаких сомнений с их стороны относительно законности нашей ссоры с приверженцами Храма. У одного или двух из них, очевидно, есть серьезные опасения по поводу того, куда именно мы можем направиться в богословском и доктринальном смысле, но они явно поддерживают нашу основную позицию относительно коррупции Матери-Церкви. Письма архиепископа Поэла совершенно ясно дают понять, что он чувствует то же самое и что он с готовностью согласен принять существующую иерархию Церкви Чариса и главенство архиепископа Теллесберга, на что нечего чихать. Конечно, Эмерэлд уже сделал то же самое, но, несмотря на помолвку княжны Марии с молодым Жаном, факт остается фактом: большая часть мира будет воспринимать Эмерэлд, по сути, как завоеванную провинцию. Клинтан и Тринейр смогут достаточно убедительно доказать, что Кэйлеб заставил эмерэлдскую церковь принять Церковь Чариса.

— В Чисхолме это не так. Или, по крайней мере, не в такой степени. Это делает готовность архиепископа Поэла открыто и охотно принять позицию чисхолмской Церкви в церковной иерархии как гораздо более ценной, так и более смелой. Он не может прятаться за угрозой чарисийских штыков, не может притворяться, что мы «заставили» его сделать это, и все же он открыто принял раскол и его последствия. Отношение его представителей убеждает меня, что его письмо также полностью искреннее. Имейте в виду, он уже привлек мое внимание к нескольким областям в Чисхолме, где потребуются и твердость, и терпение, и осторожность, но в целом ему удалось развеять большинство моих самых насущных вопросов.

— Однако на другом уровне, и том, который на самом деле заставил меня вспомнить об этом в данный момент, я также прочитал его инструкции своим представителям, касающиеся имперского парламента. По сути, им было поручено принять от меня руководство как в политических, так и в светских вопросах, и он внушил им, что, как их архиепископ, он желает, чтобы они помогали короне любыми возможными способами.

— О, хорошо. — Шарлиэн удовлетворенно кивнула. — Марак — барон Грин-Маунтин — и мама оба сказали мне, что ожидали от него чего-то очень похожего. Рада видеть, что они были правы.

— Они, безусловно, правы, ваше величество.

— И, — сказал Грей-Харбор с нескрываемым удовлетворением, — делегаты палаты общин уже формируют рабочие партнерские отношения со своими коллегами здесь, в Чарисе. Жак Блэкуиверн и сэр Сэмил Уэйсмим сказали мне, что они уже беседовали с Уиллимом Уотсином и Тобисом Сэмилсином, ваше величество.

— Я хорошо знаю их обоих. — Шарлиэн снова кивнула. — Уотсин, в частности, был одним из ближайших союзников Марака в палате общин в течение многих лет. Я ни капельки не удивлена, что он, так сказать, перешел в наступление здесь, в Теллесберге.

— У меня сложилось впечатление, что это именно то, что он делает, — согласился Грей-Харбор. — Хотя Жак сказал мне о сложившемся у него впечатлении, что у мастера Сэмилсина могут быть более существенные оговорки по поводу нашей «раскольнической» политики, чем у мастера Уотсина.

— Действительно? — Шарлиэн слегка нахмурилась, затем слегка тряхнула головой. — Это вполне может быть. Тобис по натуре необычайно преданный человек. Он не самый умный человек в мире, но он необычайно уравновешенный, и это одна из причин, по которой он и Уотсин обычно работают в тандеме. Уотсин может быть совершенно блестящим, но время от времени он также может быть немного… неустойчивым. Тобис помогает ему оставаться сосредоточенным. Но Тобис также распространяет свою преданность не только на корону. На самом деле, это одна из вещей, которые мне всегда больше всего нравились в нем; он привносит ту же уравновешенность, то же чувство ответственности во все важные вещи в своей жизни. И Церковь важна для него.

— Это может стать проблемой, ваше величество? — глаза Грей-Харбора были гораздо серьезнее, чем раньше. — Из того, что сказал Жак, и он, и сэр Сэмил считают, что Уотсин и Сэмилсин вполне могут быть двумя самыми важными делегатами от палаты общин.

— Они почти наверняка являются двумя самыми важными делегатами, — согласилась Шарлиэн. — И подозреваю, что одной из причин, по которой был выбран Тобис, было то, что другие члены палаты знают, что у него есть по крайней мере некоторые сомнения по поводу раскола. Он будет следовать любым инструкциям, которые они ему прислали — или, по крайней мере, если он решит, что не может их соблюдать с чистой совестью, он уйдет в отставку и выйдет из процесса, а не нарушит их, — но я уверен, что есть немало других членов палаты, у которых есть свои собственные оговорки… Они доверяют его честности, а также доверяют ему в решении этих проблем.

— Должен ли я попытаться развеять любые опасения, которые у него могут возникнуть, ваше величество? — тихо спросил Стейнейр.

— Думаю, что это было бы очень хорошей идеей, — сказала Шарлиэн через мгновение. — Я не думаю, что вам придется искать его, ваше преосвященство. Если не ошибаюсь, он собирается прийти к вам. Как я уже сказала, он очень уравновешенный человек, и полагаю, подумавши об этом, что он, вероятно, захочет обсудить эти свои оговорки непосредственно с вами в самый ранний возможный момент. И когда он придет к вам, думаю, что он сделает все возможное, чтобы непредвзято выслушать то, что вы хотите сказать.

— Я не могу просить большего, чем у любого другого человека. — Стейнейр улыбнулся еще одной из своих безмятежных улыбок. — Если он действительно готов слушать, я ожидаю, что Бог сможет сделать так, чтобы Его услышали, даже если Ему придется использовать такого подверженного ошибкам проводника, как я.

Шарлиэн покачала головой. Для большинства людей на месте Стейнейра эта последняя фраза была бы примером чистой ложной скромности. В случае Мейкела Стейнейра это было совершенно искренне.

— Возможно, ты не можешь просить больше, чем у любого другого человека, Мейкел, — голос Грей-Харбора был значительно более кислым, чем у архиепископа, — но я мог бы пожелать, чтобы ты получал это немного чаще.

— И что же вызвало это, милорд? — спросила Шарлиэн, приподняв бровь.

— Этот идиот Кейри, ваше величество, — прорычал Грей-Харбор. — Хотел бы я знать, о чем думали члены палаты общин, когда включали его в свой список делегатов!

Шарлиэн поморщилась. Трейвир Кейри был одним из немногих делегатов Чариса, в отношении которых у нее были серьезные сомнения. Она тоже задавалась вопросом, что могло вдохновить остальных членов палаты общин выбрать его для выступления от их имени, и она все еще не смогла придумать ответ, который ей понравился.

— По большей части это были просто следствия богатства, Рейджис, — сказал Стейнейр, его тон был значительно спокойнее, чем у первого советника. — Я действительно должен объяснять вам, сколько других членов палаты общин должны ему деньги, услуги или и то, и другое?

— Нет, — проворчал Грей-Харбор.

— Ну, думаю, что прямо сейчас это, вероятно, основная причина. — Архиепископ слегка пожал плечами. — Я бы ни капельки не удивился, если бы он воспользовался большинством этих услуг, чтобы попасть на отбор.

— Должна сказать, что согласна с Рейджисом, — сказала Шарлиэн, и резкость в ее голосе немного удивила даже ее саму.

Шарлиэн Тейт Армак полюбила Чарис и большинство вещей, связанных с ней. Не все, конечно, но большинство вещей. Трейвир Кейри, с другой стороны, олицетворял почти все, что ей не нравилось в Чарисе.

Он был сказочно богат (как благодаря усилиям своего отца, так и благодаря своим собственным), и все негативные стереотипы, которые остальные члены Сейфхолда лелеяли о чарисийцах, подходили ему как перчатка. Он был жадным, коварным и совершенно не заботился о благополучии своих работников. Он был одним из владельцев мануфактур, наиболее энергично выступавшим против новых законов о детском труде, и она знала, что Эдуирд Хаусмин и Рейян Мичейл оба презирали его и не особенно старались скрывать это. Из всего, что она могла видеть, он испытывал к ним точно такие же чувства, с добавлением сильного негодования из-за того, что они оба были значительно богаче, чем даже он.

Шарлиан была бы готова относиться к этому человеку с отвращением только на этом основании, но у нее были свои глубоко личные и индивидуальные причины ненавидеть Кейри. Хотя с тех пор он существенно смягчил свою резкую критику, он не скрывал своего первоначального несогласия с решением бросить вызов авторитету храмовой четверки. Шарлиэн была удивлена этим меньше, чем некоторые другие. Несмотря на всю его показную преданность Церкви — и что бы она о нем ни думала, никто не мог оспорить тот факт, что он всегда щедро жертвовал Церкви — для нее было совершенно очевидно, что он никогда даже не делал жеста, чтобы применить наставления Писания о братстве к своим собственным несчастным работникам, и не было никаких доказательств какой-либо особой праведности в его собственной жизни. На самом деле, по ее мнению, он идеально подходил для храмовой четверки. Его «дары» Церкви, как и его публичное восхваление учения Церкви, представляли собой попытку подкупить Бога, а не какое-либо подлинное, глубокое благочестие. Это означало, что Церковь Чариса представляла собой вызов совершаемому над Богом и архангелами мошенничеству, в котором он провел всю свою жизнь.

Шарли, возможно, ты просто относишься к нему немного строже, чем он того заслуживает, — напомнила она себе.

Может быть, так оно и есть, — ответила она сама. — С другой стороны, может быть, это и не так.

Несмотря на его попытки преуменьшить свое первоначальное несогласие с отказом Чариса от храмовой четверки, Кейри в лучшем случае лишь частично смирился с существованием Церкви Чариса. Он принял, по крайней мере, форму церковной реформации в Чарисе, но Шарлиэн была одной из тех, кто сомневался, что в этом действительно приняло участие его сердце. Война против Церкви просто привела к слишком большому количеству контрактов, стоивших слишком больших денег, чтобы он мог придерживаться принципов и позволить всем этим прекрасным маркам упасть в чью-то другую кассу.

Этого было бы более чем достаточно, чтобы настроить Шарлиэн против него, но он на этом не остановился. Ее дядя, герцог Холбрук-Холлоу, был одним из двадцати или около того самых богатых людей в королевстве Чисхолм, и Кейри провел последние пару месяцев, соблазняя его инвестировать в различные собственные предприятия в Чарисе. Не то чтобы Шарлиэн возмущало участие ее дяди в чарисийских предприятиях, но если он собирался инвестировать с кем-то, почему это не могло быть с кем-то вроде Хаусмина или Мичейла? Кто-то, кто был хотя бы отдаленно принципиален?

Он наживается на принципах дяди Биртрима, — обиженно подумала она. — Он знает, как недоволен дядя Биртрим моими решениями, и использует свою репутацию преданного служения Церкви, чтобы убедить дядю Биртрима положить деньги в его карман! К настоящему времени дядя Биртрим убежден, что Кейри на самом деле его друг — один из очень немногих друзей, которые у него есть здесь, в Чарисе, — и последнее, что мне нужно, это чтобы дядя, чья лояльность Церкви Чариса уже вызывает сомнения, публично проводил время с кем-то с репутацией Кейри!

Она на мгновение закрыла глаза, снова ругая себя. Ее дядю едва ли можно было обвинить в том, что он общался с одним из немногих высокопоставленных или богатых чарисийцев, которые не смотрели на него с открытым подозрением. И хотя она сделала несколько намеков Холбрук-Холлоу, она не могла заставить себя быть более откровенной в своих попытках вбить клин между ним и Кейри. Она должна это сделать. Она знала, что должна это сделать. Но у него было так мало друзей в Чарисе, и именно она заставила его приехать сюда. Как бы сильно она ни ненавидела Кейри, он, очевидно, видел этого человека совсем в другом свете.

И всегда возможно, что твое представление о Кейри искажено именно потому, что тебя возмущают отношения дяди Биртрима с ним, — сказала она себе.

— Я сам был бы значительно счастливее, если бы Кейри был далеко-далеко не только от имперского парламента, но и от палаты общин, — признался архиепископ Мейкел. — С другой стороны, возможно, это и к лучшему, что он там, где он есть.

— И почему это может быть, Мейкел? — едко спросил Грей-Харбор. — Помимо, конечно, удобства всегда знать, где он находится, когда приходит время для палача?

— Потому, Рейджис, — сказал Стейнейр, — что он не уникален. Он гораздо более раздражающий, чем многие, более заметный, чем большинство, и почти наверняка более лицемерный, чем кто-либо другой, кого я могу назвать сразу, но не единственный. Здесь, в Чарисе, и в Чисхолме тоже, есть много других людей, которые, несомненно, чувствуют то же самое, что и он.

Он даже не взглянул в ее сторону, — отметила Шарлиэн, вспомнив другой разговор с ним.

— Важно, чтобы те, кто не согласен с Церковью Чариса, не были лишены своего собственного права на публичный голос, — сказал архиепископ.

— Это борьба за принципы, за право и ответственность людей делать выбор, и, как сказал Кэйлеб, мы не сможем выиграть войну за свободу совести, если будем отказывать в свободе совести тем, кто просто не согласен с нами. Если это означает, что мы должны мириться с несколькими Кейри, даже в парламенте, то это цена, которую мы должны быть готовы заплатить.

— Теоретически я согласен, — сказал Грей-Харбор. — И Бог свидетель, я провел достаточно времени в политике, чтобы понять, что искренне пытаться выслушать противоположные точки зрения всегда неприятно. Но Кейри… — Он покачал головой, на его лице отразилось отвращение. — Почему лоялисты Храма не могли, по крайней мере, выбрать себе представителя, у которого была бы унция подлинных принципов где-то в его костях?

— Полагаю, это тот случай, когда приходится довольствоваться тем, что они могут найти, — едко сказала Шарлиэн. Затем она встряхнулась.

— Но хватит о мастере Кейри, — продолжила она. — У нас есть более важные вещи, о которых нужно беспокоиться. Например, когда именно делегаты должны «спонтанно» пригласить меня выступить перед ними.

— Ваше величество, — сказал Грей-Харбор, — это звучит необычайно расчетливо и цинично, особенно для человека вашего нежного возраста.

— Не расчетливо и цинично, милорд, просто практично, — ответила она. — И мой вопрос остается в силе. Когда мы должны договориться о том, чтобы позаботиться о приглашении?

— Нет необходимости действовать слишком быстро, ваше величество, — сказал Стейнейр. — Мой собственный совет состоял бы в том, чтобы дать им всем еще по крайней мере несколько дней повариться в собственном соку. Позвольте нам немного сгладить наши острые углы — и дайте нам время начать разделяться на узнаваемые фракции — прежде чем вы войдете и примените к нам свой собственный молоток.

— Вы имеете в виду, подождать, пока у меня не появятся узнаваемые цели?

— Да, что-то в этом роде.

— Вы не думаете, что для меня было бы лучшей идеей нанести несколько ударов, пока все еще более или менее в состоянии движения? — Тон Шарлиэн не был дискуссионным. Она была просто опытным тактиком, обсуждающим тактические приемы со своими коллегами-экспертами.

— Ваше величество, что бы вы ни предприняли немедленно, это не помешает формированию фракций, — указал Стейнейр. — Это простая человеческая природа. Я придерживаюсь мнения, что было бы разумнее позволить воде достичь своего собственного уровня, чтобы фракции сформировались естественным образом, и мы могли определить как друзей, так и врагов, прежде чем обнажать мечи.

— Боже, какая воинственная метафора, — пробормотал Грей-Харбор. Стейнейр приподнял бровь, глядя на него, и первый советник рассмеялся. — Я не спорю с тобой, Мейкел! На самом деле, думаю, ты прав.

— Я тоже так думаю, — задумчиво произнесла Шарлиэн.

— Хорошо, — сказал Грей-Харбор. — В таком случае, я поговорю с Шарпхиллом. Он уже готов к тому, чтобы начать разворачивать зал — как вы сказали, ваше величество, — к «спонтанному» действию, когда делегаты умоляют вас обратиться к ним. Все, что ему нужно, — это кивок.

— Хорошо. — Шарлиэн улыбнулась. Сэр Мейкел Трейвир, граф Шарпхилл, был тестем Эдуирда Хаусмина. У него также был достаточный статус чарисийского пэра, чтобы заставить выслушать себя даже чисхолмского дворянина, и в данный момент он очень старательно держал голову опущенной и как можно меньше выдавал свои собственные мысли. Шарлиэн понравился сэр Мейкел с того момента, как она встретила его, и она легко могла понять, почему Хаусмин был такого высокого мнения об отце своей жены.

— Что ж, — сказала она, снова поднимая свой бокал, — должна сказать, джентльмены, что чувствую себя значительно бодрее, чем сегодня утром. Что бы ни случилось, по крайней мере, у нас с Кэйлебом, похоже, есть союзники в большинстве необходимых мест.

— «Союзники», ваше величество? — невинно повторил Грей-Харбор. — Разве вы на самом деле не имеете в виду шпионов, провокаторов и диверсантов?

— Милорд! — потрясенно произнесла Шарлиэн. — Не могу поверить, что королевский советник с вашим многолетним опытом может быть виновен в том, что позволил себе откровенность в такой момент, как этот! О чем вы думали?

— Простите меня, ваше величество, — искренне сказал он. — Это был всего лишь временный провал! Не знаю, что на меня нашло, но обещаю, что сделаю все возможное, чтобы воздержаться от подобных неприличных вспышек в будущем!

— Я, конечно, надеюсь на это, — чопорно сказала императрица Шарлиэн из Чариса.

.V

Галеон «Уинг», у острова Ист, Лига Корисанды

— Ваше высочество, думаю, вам лучше спуститься вниз, — тихо сказал капитан Харис. Княжна Айрис открыла рот, собираясь возразить, затем снова закрыла его с оставшимся невысказанным протестом и посмотрела на графа Кориса. Это не было молчаливым призывом к нему отвергнуть капитана. Это было близко, но остановилось на полпути, и Корис почувствовал новый прилив гордости за нее, когда почти против своей воли поймал себя на том, что снова сравнивает ее со старшим из двух ее братьев.

— Если вы считаете, что так лучше, капитан, — сказала она Харису через мгновение. — Как думаете, мне нужно немедленно спуститься вниз, или я могу понаблюдать еще несколько минут?

— Я действительно чувствовал бы себя более комфортно… — начал капитан Харис, поворачиваясь к княжне, затем остановился на полуслове. Это были ее глаза, — подумал Корис с полускрытой улыбкой, несмотря на вполне реальную потенциальную опасность момента. Они встретили взгляд капитана спокойно, спокойно, и в конце концов, — решил Корис, — дело было в том, что, как бы он ни смотрел в эти глаза, Харис не видел ни страха, ни раздражения, но видел обещание принять его указание, каким бы оно ни было.

— Я действительно чувствовал бы себя более комфортно, если бы вы сейчас спустились вниз, — продолжил капитан свою прерванную мысль. — С другой стороны, не думаю, что повредит, если вы останетесь еще немного, ваше высочество. Однако я был бы признателен, если бы вы вовремя отвели его высочество вниз, чтобы он как следует устроился на случай, если к нам появятся… посетители.

— Конечно, капитан, — улыбнулась ему Айрис. Не было никаких сомнений, что она точно поняла, на что он намекал, но эти глаза ее покойной матери непоколебимо встретились с его глазами, и Жоэл Харис обнаружил, что одобрительно улыбается.

— Я скажу вам, когда придет время уходить, ваше высочество, — сказал он ей, затем слегка поклонился, как будто подозревал, что наблюдение в подзорную трубу со стороны может обнаружить более глубокий жест уважения, и отвернулся, чтобы прикрыть глаза одной рукой и посмотреть через освещенную солнцем воду на неуклонно приближающуюся низко сидящую, похожую на кракена шхуну.

Айрис шагнула немного ближе к Корису, не отрывая взгляда от чарисийского военного корабля. Граф не думал, что это было сознательное действие с ее стороны, хотя ему очень хотелось ободряюще обнять ее за прямые, стройные плечи. Вместо этого он просто стоял там, наблюдая вместе с ней и надеясь на лучшее.

Он поймал себя на том, что жалеет, что они не были на борту «Катлэса» Хариса вместо «Уинга». В данный момент мысль о возможности на равных противостоять огневой мощи чарисийского корабля была невероятно привлекательной. Но, конечно, никогда не было никакой надежды провести «Катлэс» или один из его братьев мимо кораблей блокады, наблюдающих за Мэнчиром. И поскольку было невозможно использовать настоящий военный корабль, Тартариэн — и Харис — несомненно, были правы в своих доводах о том, что размещение дополнительных морских пехотинцев на борту «Уинга» или попытка установить где-нибудь дополнительные орудия были бы серьезной ошибкой. Их лучшей надеждой было полностью избежать чарисийских крейсеров. В противном случае их единственной надеждой было казаться как можно более невинными и незаурядными. Последнее, что они могли себе позволить, — это пытаться объяснить одной из тяжеловооруженных чарисийских шхун, почему на борту торгового галеона, носящего цвета Харчонга, двадцать или тридцать корисандских морских пехотинцев.

С этой целью моряки «Уинга» носили пестрый ассортимент одежды, который можно было бы ожидать на борту торгового судна, владельцы которого были слишком скупы, чтобы обеспечить хорошо укомплектованный экипаж вместо отбросов. Однако люди, носившие эту одежду, были тщательно отобраны капитаном Харисом и графом Тартариэном как за их многолетний опыт работы на торговой службе, так и за их лояльность и интеллект, продемонстрированные во время службы на флоте. Они точно знали, как должна действовать команда торгового судна в таких обстоятельствах.

Теперь Корис не сводил глаз с чарисийца и надеялся, что Харис и Тартариэн были правы.

* * *

Жоэл Харис стоял на кормовой палубе «Уинга», наблюдая за маневром «чарисийца». Кормовая часть галеона была намного ниже, чем на борту военного корабля, и Харис сосредоточился на том, чтобы выглядеть как можно спокойнее. Конечно, не стоило выглядеть слишком спокойным; в конце концов, любой шкипер торгового судна, столкнувшийся с потенциальной морской абордажной группой, испытал бы вполне естественное опасение.

Что я, черт возьми, и делаю, — сказал он себе. — Фокус в том, чтобы выглядеть достаточно нервным, но при этом не выглядеть настолько нервным, чтобы они решили, что я что-то скрываю.

На самом деле, он обнаружил, что в проливе Даркос, когда он понял, на что в действительности способны чарисийские пушки, его живот был завязан менее туго чем сейчас.

Княжна и ее младший брат без возражений спустились вниз, устроившись в своей тесной каюте. «Уинг» никогда не предназначался для перевозки пассажиров в роскоши, и — в соответствии со всей остальной их маскировкой — княжне Айрис и княжичу Дейвину были отведены помещения, которые были относительно удобными, но совершенно спартанскими. Оба они и граф Корис были прикрыты фальшивыми личностями в журнале «Уинга», но все были бы намного счастливее, если бы чарисийцы вообще не обращали никакого внимания на просто одетых дочь и сына торгового агента.

«Чарисиец» легко скользил к ним с подветренной стороны, его орудия были наготове, и он мог видеть его капитана, стоящего на своем юте и наблюдающего за «Уингом» в подзорную трубу. Он надеялся, что чарисиец обратил внимание на тот факт, что ни один из моряков «Уинга» не был даже близко к жалкому бортовому набору «соколов» галеона. И ни один из корабельных «волков» не был закреплен на своих вертлюгах.

Мы не представляем абсолютно никакой угрозы, — думал он очень напряженно в направлении другого капитана. — Просто еще одно маленькое потрепанное торговое судно с грузом для Швея.

Шхуна подошла еще ближе, пока не оказалась менее чем в пятидесяти ярдах от наветренного борта «Уинга», когда галеон лег бортом на правый галс. Крейсер Чариса шел вприпрыжку, легко превосходя лучшую скорость «Уинга» при таких условиях ветра под одними только собственными фоком и гротом, и Харис почувствовал внезапный укол зависти. Как бы он ни был взволнован, получив командование «Катлэсом», он знал, что галеон никогда не смог бы сравниться со скоростью и маневренностью этой шхуны, а бортовой залп тридцатифунтовых карронад «чарисийца» был почти таким же тяжелым, как бортовой залп нового «Катлэса».

И держу пари, они не отдают эти чертовы шхуны кому попало, — мрачно подумал он. — Они хотят, чтобы командовали люди, способные не только сражаться, но и думать.

— Эй, «Уинг»! — голос чарисийского капитана разнесся по воде между двумя кораблями, усиленный и направленный его кожаной говорящей трубой.

— И что могу для вас сделать в это прекрасное утро? — прокричал в ответ Харис в свою собственную говорящую трубу.

— Ложитесь в дрейф, пожалуйста! — ответил чарисиец.

— По чьему распоряжению? — Харис изо всех сил старался вложить в вопрос нужную нотку буйства.

— Вы знаете, чьи полномочия, капитан! — Харис заметил, что в голосе чарисийца было больше веселья, чем чего-либо еще, и он использовал свою говорящую трубу, чтобы указать в направлении флага кракена, развевающегося над его собственным кораблем.

— Это имперский торговый корабль! — выстрелил в ответ Харис.

— И мы не воюем с империей, — сказал ему чарисиец. — Но мы находимся в состоянии войны с людьми, которые могут притворяться харчонгцами. Теперь ложитесь в дрейф, капитан, прежде чем я начну думать, что вы можете быть одним из них.

Харис подождал еще несколько мгновений, затем позволил своим плечам опуститься.

— Хорошо, — прорычал он в ответ разочарованным тоном и повернулся к своему первому помощнику. — Придется лечь в дрейф, — сказал он.

— Да-да, сэр.

Харис нахмурился, но другой офицер взял себя в руки, прежде чем отдать официальное военно-морское подтверждение приказа, и он сам тоже умудрился не отдавать честь. Что, учитывая тот факт, что под давлением люди, как правило, реагировали так, как их учили, и что он, должно быть, испытывал такое же беспокойство, было, вероятно, лучшим, чего Харис мог ожидать.

«Уинг» нырнул без резкости или эффективности, которые можно было бы ожидать от военного корабля. Его фок и грот были заторможены, его носовой спритцель исчез, а фок-марсель и грот-марсель были кругом стянуты брасами, чтобы тянуть судно в противоположных направлениях и удерживать его почти неподвижным под действием таких сил.

Шхуна повторила его маневр гораздо более ловко, и с ее борта был спущен катер с экипажем. Он быстро проплыл через промежуток между двумя судами и оказался рядом с «Уингом».

— Разрешите подняться на борт, сэр? — довольно почтительно спросил командовавший абордажной группой молодой лейтенант, поднявшись по борту галеона к входному люку.

Харис позволил себе секунду или две сердито смотреть на молодого человека, затем поморщился.

— Раз уж вы сочли нужным пригласить себя, полагаю, вы можете и это, — прорычал он.

— Спасибо, сэр, — сказал лейтенант. Он преодолел оставшуюся часть пути через входной люк и подождал, пока десять чарисийских морских пехотинцев последовали за ним на борт.

— Мой капитан поручил мне извиниться за причиненные неудобства, капитан, — сказал он затем. — Он понимает, что никому никогда не нравится, когда его останавливает и берет на абордаж иностранный флот. Если вы покажете мне свои документы, мы постараемся покончить с этим как можно быстрее.

— Это меня вполне устроит, — ответил Харис. — Идем со мной.

— Спасибо, сэр.

Лейтенант кивнул сержанту, командовавшему отделением морской пехоты. Один из пехотинцев присоединился к лейтенанту; остальные остались там, где были, прямо внутри входного люка. Они не делали открыто угрожающих жестов, хотя ни Харис, ни кто-либо из его людей не сомневались, что их безобидно лежащие на палубе мушкеты были заряжены.

Лейтенант и сопровождавший его единственный морской пехотинец последовали за Харисом в его каюту под кормовой надстройкой. Они остановились прямо у двери и терпеливо ждали, пока Харис рылся в ящике стола в поисках бумаг «Уинга». Ему потребовалось несколько минут, чтобы найти их, затем он вытащил их вместе с тщательно подготовленным журналом и передал лейтенанту.

— Спасибо, сэр, — снова сказал чарисиец. Он прошел немного дальше в каюту, держа судовые документы под светом, проникающим через люк в крыше каюты, и внимательно изучил их. Он явно знал, что искал, и Харис внезапно почувствовал благодарность за то, что люди, подделавшие эти документы, тоже знали, что делали.

Через минуту лейтенант отложил бумаги в сторону, затем быстро пролистал журнал. Он не пытался прочитать все целиком, но было очевидно, что он искал какие-либо несоответствия… или какой-либо признак того, что среди старых записей были сделаны новые.

Спасибо Лэнгхорну, что мы придумали все с нуля, — подумал Харис, прячась за своим спокойным выражением лица. Даже если бы я действительно думал, что умру от писательской судороги, прежде чем мы закончим эту чертову вещь.

Большинство записей были сделаны его собственной рукой, хотя он использовал несколько разных ручек и чернил. Другие записи, разбросанные повсюду, были сделаны почерком его первого и второго офицеров, и фальсификаторы графа Кориса хорошо состарили страницы. Несколько записей были настолько повреждены водой, что были почти неразборчивы, и большинство из них представляли собой краткие записи в одну или две строки, которые можно было ожидать от капитана торгового судна, в то время как некоторые были расширены до более подробных описаний конкретных событий.

— Могу я спросить, что вы делаете в этих водах, капитан? — наконец спросил лейтенант, поднимая взгляд от журнала и еще раз аккуратно перебирая регистрационные, таможенные и владельческие документы «Уинга».

— Плывем в бухту Швей… точно так, как написано в журнале, — немного язвительно ответил Харис.

— Но почему именно так? — Тон лейтенанта был по-прежнему вежливым, но его глаза сузились. — Согласно этим документам, вы отплыли из Чариса. Разве это не было бы значительно более коротким путешествием на запад, а не на восток?

— Уверен, что так бы и было, — признал Харис. — С другой стороны, воды у южных берегов Хейвена и Ховарда в наши дни кишат каперами — или вы не слышали, лейтенант?

— Мне кажется, я что-то слышал об этом, да, сэр, — губы лейтенанта дрогнули, и Харис фыркнул.

— Наверняка слышали. Мне казалось, что на любом пути, идущем на восток, у меня было бы меньше шансов столкнуться с капером, поскольку все они, казалось, охотились на запад от Чариса. И мне также показалось — не сочтите за неуважение, лейтенант, — что время от времени капер может проявить немного… чрезмерного энтузиазма, если вы понимаете, что я имею в виду. Я бы просто предпочел избегать ситуаций, когда может случиться что-то неприятное. Владельцам бы не понравилось, если бы что-то случилось.

— Понимаю. — Лейтенант несколько секунд смотрел на него задумчивым взглядом, затем пожал плечами. — Полагаю, что это имеет смысл, если продолжительность вашего перехода не имеет большого значения.

Харис снова фыркнул.

— Если потребуется несколько дополнительных дней или даже несколько дополнительных пятидневок, чтобы прибыть, это не будет сильно беспокоить груз сельскохозяйственной техники, лейтенант! Это не похоже на то, что я перевожу скоропортящиеся продукты.

— Сельскохозяйственная техника?

— Жатки, культиваторы и бороны, — коротко ответил Харис. — Мы загрузили их в Теллесберге.

— Могу я осмотреть груз?

— Почему нет? — Харис взмахнул обеими руками в жесте, в котором сочетались раздражение и согласие. — Следуйте за мной.

Он вывел лейтенанта обратно на палубу и подозвал лейтенанта флота, которому была отведена роль казначея «Уинга».

— Он хочет увидеть груз, — сказал он. — Покажите ему.

— Да, сэр, — признал казначей и кисло посмотрел на чарисийца. — Постарайтесь не оставлять слишком большого беспорядка, чтобы я мог его убрать, — сказал он.

— Попытаюсь, — сардонически согласился чарисиец.

Четверо матросов «Уинга» выбили клинья и подняли планки с крышки главного люка, и четверо чарисийских морских пехотинцев спустились в трюм. Где они нашли именно то, что, по словам манифеста, они должны были найти.

Сельскохозяйственное оборудование было доставлено с одной из мануфактур Эдуирда Хаусмина, хотя и не было куплено в Теллесберге. На самом деле, оно было куплено в Чисхолме и направлялось в герцогство Уэст-Уинд, когда первая волна чарисийских каперов пронеслась по водам вокруг Зибедии и Корисанды, а «Уинг» нашел убежище в Элварте. Однако оно все еще находилось в своих первоначальных ящиках, и на этих ящиках были таможенные отметки Теллесберга. Тем не менее на них не было таможенных отметок Чисхолма, поскольку они каким-то образом избежали чисхолмской таможни. Королева Шарлиэн официально запретила торговлю между Чисхолмом и Корисандой еще до того, как она отплыла в Теллесберг. К сожалению, по крайней мере, некоторые из ее подданных — особенно те, кто уже принял заказы от клиентов из Корисанды — решили, что она, конечно же, не могла иметь в виду, что ее запрет распространяется на них… и предприняли шаги, чтобы убедиться, что это так.

Это было последним, решающим фактором в выборе графом Тартариэном «Уинга» для его нынешней миссии. В конце концов, мало что могло выглядеть менее угрожающим или менее подозрительным для чарисийского абордажного отряда, чем товары, произведенные в самом Чарисе.

Морские пехотинцы несколько минут ползали по трюму, затем снова выбрались на палубу.

— Соответствует декларации, сэр, — сказал старший морской пехотинец своему лейтенанту, и лейтенант снова повернулся к Харису.

— Что ж, — сказал он, возвращая документы «Уинга», — полагаю, на этом все, капитан. Благодарю вас за сотрудничество и, еще раз, пожалуйста, примите извинения моего капитана за причиненные вам неудобства.

— Полагаю, ничего страшного не произошло, — немного неохотно согласился Харис. Затем он покачал головой и поморщился. — По правде говоря, лейтенант, я не виню ни вас, ни вашего капитана. Имейте в виду, думаю, что все вы, чарисийцы, сошли с ума, но при данных обстоятельствах я бы, вероятно, сделал на вашем месте то же самое.

— Рад, что вы понимаете, сэр. — Лейтенант слегка поклонился, затем мотнул головой в сторону своих морских пехотинцев. Сержант ненадолго вытянулся по стойке смирно, а затем начал загонять своих людей обратно в катер.

— Надеюсь, что вы и ваш корабль благополучно доберетесь до залива Швей, капитан, — сказал лейтенант и последовал за своими морскими пехотинцами.

Харис стоял у фальшборта, наблюдая, как весла катера опустились, а затем сильно потянули назад, к шхуне. Какая-то часть его испытывала почти жалость к лейтенанту, но правда заключалась в том, что молодой человек хорошо выполнил свою работу. Он искал в нужных местах, осмотрел нужные документы и груз, и кто в здравом уме заподозрил бы такую хитроумную уловку, предназначенную исключительно для того, чтобы доставить трех пассажиров в залив Швей? Сама идея была абсурдной.

Конечно, полагаю, что вопрос о том, насколько это нелепо, зависит от того, кто пассажиры, не так ли?

Жоэл Харис по-волчьи улыбнулся при этой мысли и обнаружил, что впервые был совершенно доволен тем, что командует «Уингом» вместо «Катлэса».

.VI

Дворец архиепископа, Теллесберг, империя Чарис

— Ваше преосвященство, — сказал отец Брайан, — мадам Диннис здесь.

— Конечно, Брайан!

Архиепископ Мейкел встал и обошел вокруг своего стола, широко улыбаясь, когда Ашир провел Эйдорей Диннис через дверь его кабинета. Он протянул руку, и вдова Эрейка Динниса тепло улыбнулась ему в ответ, пожимая ее. За месяцы, прошедшие с момента ее приезда в Теллесберг, он узнал ее гораздо лучше и не удивился, когда она встала на цыпочки и легонько поцеловала его в щеку.

— Спасибо, что согласились принять меня, ваше преосвященство, — сказала она, когда он взял ее за руку и провел к одному из офисных стульев. — Понимаю, что нелегко вписать кого-то в ваш график за такой короткий срок. Особенно сейчас, когда еще не улажены все детали нового парламента.

Стейнейр заметил, что она не добавила все детали слияния с другой группой еретиков в Чисхолме в свой список его обязанностей. Это было тактично с ее стороны.

— Вписать вас в мое расписание никогда не было проблемой, — сказал он ей. — Ну, полагаю, иногда это может быть немного сложно, но это никогда не бывает нежелательной трудностью.

— Спасибо, — сказала она, и он внимательно, хотя и ненавязчиво, посмотрел на нее.

Морщины, которые беспокойство и горе прорезали на ее лице, были менее заметны, чем раньше. Они никогда не исчезнут полностью, точно так же, как он подозревал, что случайные проблески печали никогда полностью не исчезнут в ее глазах. И все же она освоилась в своей новой жизни в Теллесберге лучше, чем он мог себе представить. Возможно, к этому имело какое-то отношение решение Кэйлеба и Шарлиэн поселить ее во дворце и сделать официальным членом своей семьи, но Стейнейр думал, что это больше связано с тем фактом, что впервые в своей жизни она могла открыто выступить против коррумпированной системы, которая заманила в ловушку ее мужа. Она стала одной из самых активных и эффективных сторонниц неприятия Церковью Чариса коррупции нынешних церковных лидеров. Это, конечно, сделало ее анафемой для чарисийских сторонников Храма, но сторонники Церкви Чариса, уже настроенные приветствовать ее после того, как они узнали подробности ужасной смерти архиепископа Эрейка, приняли ее близко к сердцу, и Шарлиэн выделила ей двух личных оруженосцев в качестве меры предосторожности.

— Чему обязан удовольствием от этого конкретного визита? — спросил он сейчас.

— На самом деле, ваше преосвященство, мне нужен ваш совет. Я…

Она замолчала, когда из корзины высунулась гладкая, круглая, безухая голова Ардина. Эйдорей Диннис была одним из любимых людей ящерокота. На нее всегда можно было положиться, она позволяла ему вымогать у нее бесконечные ласки, и он вскакивал и неторопливо пересекал офис, чтобы запрыгнуть на ее стул с приветственным гулом.

Что ж, — подумал Стейнейр, — полагаю, это можно было бы только приветствовать. Лично я считаю, что это триумф.

Ящерокот устроился у нее на коленях, и она с улыбкой погладила его короткую роскошную шерсть.

— Вы ведь понимаете, не так ли, что единственная ценность людей для ящерокошек — это тот факт, что у них есть руки? — спросил Стейнейр.

— Чепуха, ваше преосвященство. У них также есть кувшины с молоком.

— Ну, да. Это тоже есть, — с улыбкой согласился Стейнейр. Затем, когда Эйдорей откинулась на спинку стула, все еще поглаживая ящерокота, он склонил голову набок. — Полагаю, что, прежде чем нас прервали, вы собирались объяснить, почему вам может понадобиться мой совет?

— Да. — Ее пальцы не переставали двигаться, но выражение ее лица стало очень серьезным. — На самом деле, «нужен ваш совет», вероятно, было не лучшим способом выразить это, но думаю, что мне действительно нужен ваш духовный совет.

— Конечно, — пробормотал он, его глаза потемнели от беспокойства, когда он впитал выражение ее лица и тон ее голоса.

— У меня есть письмо для вас, ваше высокопреосвященство, которым мне поручено поделиться с вами и с императором. Это от моего очень близкого друга, и мой друг сделал предложение, которое может быть очень ценным для Чариса. Но если это предложение будет принято, это также может быть очень опасно для… моего друга. Итак, я пришла к вам, чтобы принести вам письмо, а также попросить вашего совета. Вы не только член имперского совета, но и священник. Мой друг уже многим рисковал во многих отношениях. Я… не решаюсь допустить, чтобы к этому добавился еще больший риск, но я не уверена, что имею право принимать это решение за кого-то другого. Поэтому, прежде чем я передам это предложение императрице Шарлиэн, я хочу немного рассказать вам об этом письме, о причине, по которой оно было написано, и о том, что оно подразумевает.

— И спросите мое мнение о том, должны ли вы позволить своему другу подвергаться дополнительному риску, о котором вы только что упомянули? — мягко спросил он.

— Да. — Она посмотрела ему в глаза. — С политической точки зрения я знаю, каким должен быть ваш ответ, ваше преосвященство. Но я также узнала вас как одного из Божьих священников. Я прошу вас рассмотреть этот вопрос как священника.

— Всегда, — просто сказал он ей, и она вздохнула с облегчением.

Она посидела еще несколько секунд, поглаживая Ардина, затем встряхнулась.

— Ваше высокопреосвященство, когда я впервые прибыла сюда, в Теллесберг, вы, император и императрица выразили свое облегчение и удивление тем, что мне это удалось. Ну, я бы этого не сделала без помощи дорогого друга. Позвольте мне рассказать вам о ней.

— Отцом Ниниэн был великий викарий Жоэл, который, как вам, возможно, известно, приходился мне дядей. К сожалению, ее мать умерла через два года после ее рождения, и мой дядя — который, я уверен, должен был обладать некоторыми ценными качествами, помимо его поистине выдающихся способностей к лицемерию и эгоизму и неоспоримого умения манипулировать политикой Храма, хотя вы понимаете, я никогда не наблюдала это лично, — не желал признавать свою незаконнорожденную дочь.

Губы Эйдорей сжались в припомнившемся гневе, а ее глаза были полны.

— К счастью, дядя Жоэл еще не стал великим викарием. В то время он был всего лишь викарием, как и мой отец. Отец и мать были достаточно злы на него, чтобы не позволить простому негодованию викария помешать им взять ее к себе, и пока ей не исполнилось двенадцать лет, она воспитывалась в доме моих родителей, они назвали ее Ниниэн, потому что она была таким красивым ребенком, и она выросла такой же прекрасной, как настоящая Ниниэн. По сути, она была моей сестрой, а не просто двоюродной сестрой, хотя даже отец и мать не были готовы открыто признать ее кровное родство с нами. В конце концов, нужно было поддерживать «видимость».

— Потом ее отца избрали великим викарием, и все изменилось. Он настоял, чтобы мои родители отослали Ниниэн подальше, и на этот раз они почувствовали, что у них нет другого выбора, кроме как согласиться. Поэтому они отправили ее учиться в монастырскую школу. Думаю, они надеялись, что она сможет найти призвание, которое надежно убережет ее от глаз моего дяди, и полагаю, что в некотором смысле ей это удалось.

На этот раз губы Эйдорей дернулись в том, что, очевидно, было забавой.

— Уверена, что такая бедаристка, как я сама, провела бы целый день, решая, почему она выбрала именно то призвание, которым занималась. И не сомневаюсь, что обстоятельства ее собственного рождения сыграли свою роль. Но я искренне не думаю, что она сделала это просто потому, что была уверена, что это заставит ее отца веками переворачиваться в могиле. В любом случае, что она сделала, так это сменила имя и…

* * *

— …и вот как Анжилик смогла помочь мне и мальчикам сбежать в Чарис, — закончила Эйдорей некоторое время спустя. — У нее есть всевозможные контакты, и одному из них удалось тайно доставить нас на борт корабля так, что ни один из разыскивающих нас шулеритов не понял, кто мы такие.

— Похоже, она довольно удивительная женщина, — сказал Стейнейр. — Я бы хотел, чтобы у меня была возможность когда-нибудь встретиться с ней.

— Вы действительно это имеете в виду, ваше преосвященство? — спросила Эйдорей, ее глаза изучали его лицо, и он кивнул.

— Если вы спрашиваете меня, осудил бы я ее за выбор профессии, полагаю, вы назвали бы этот ответ «нет», — безмятежно ответил он. — Не скажу, что это именно то, чего я бы желал для своей собственной дочери, но, опять же, моей дочери никогда не приходилось заботиться о себе просто потому, что она была бы позором для моего высокого и святого положения. И из всего, что вы мне о ней рассказали, очевидно, что ей удалось стать сильным человеком, верным и любящим другом — и сестрой — несмотря на многочисленные недостатки своего отца.

— Да, — тихо сказала Эйдорей. — Да, она это сделала. Хотя должна признаться, что мы обе чувствовали себя более чем странно из-за ее отношений с Эрейком.

— Я с трудом понимаю, как ты могла чувствовать что-то другое, Эйдорей. — Стейнейр покачал головой. — Жизнь, которой мы живем, не всегда та, которую мы могли бы выбрать, но с двумя такими необыкновенными женщинами в его жизни я начинаю понимать, что в Эрейке Диннисе всегда было нечто большее, чем я предполагал в то время. Достаточно больше, чтобы, возможно, мы все не должны были так удивляться окончательному решению его жизни.

— Я действительно не знаю об этом, ваше преосвященство. Я хотела бы верить, что вы были правы, и, возможно, так оно и есть. Но на данный момент дело в том, что Анжилик — Ниниан — прислала мне это.

Она отложила Ардина в сторону и полезла в сумочку, которую принесла с собой. Ардин, очевидно, был сильно раздражен ее ошибочным вмешательством в правильную взаимосвязь между человеческими пальцами и мехом ящерокота. Он бросил на нее один полный отвращения взгляд, затем спрыгнул на пол и направился обратно к своей корзинке и прерванному сну. Эйдорей, не обращая на него никакого внимания, достала толстый конверт и положила его прямо себе на колени, туда, где только что был возмущенный ящерокот, и долго смотрела на него.

— Ваше высокопреосвященство, это стенограмма обращения великого викария с трона, — сказала она, поднимая глаза. — Это расшифровка фактического обращения, а не… сокращенной версии, которая была распространена официально.

Стейнейр напрягся, выпрямившись в кресле, и она кивнула.

— Понимаю, что официальное обращение было достаточно суровым в своих обвинениях и утверждениях против Чариса, ваше высокопреосвященство. Оказывается, фактическое обращение было хуже. Подозреваю, что причина, по которой оно было отредактировано до того, как было официально выпущено, заключается в его недвусмысленном предупреждении викариату о том, что храмовая четверка — о, извините, конечно, я имела в виду великого викария, — решила, что священная война неизбежна.

Стейнейр глубоко вздохнул. Не столько от удивления, сколько от подтверждения.

— У меня было большое искушение сжечь ее письмо и просто передать расшифровку вам — и императрице Шарлиэн — не сказав вам, откуда оно взялось и как именно попало в мои руки, — продолжила Эйдорей.

— Чтобы защитить личность Ниниэн?

— Нет, ваше преосвященство. Чтобы вы никогда не прочитали, что еще она предложила сделать.

Стейнейр просто склонил голову набок, слегка приподняв брови и ожидая, и она вздохнула.

— Ваше преосвященство, она, по сути, предложила стать вашим шпионом в Зионе. И она предложила — на самом деле, она отправила вместе с этим письмом — содержимое ее собственных файлов.

— Ее файлы?

— Почти двадцать лет скрупулезных записей с подробным описанием злоупотреблений церковной властью, коррупции в рядах викариата, продажи свидетельств об аттестации и осуждении в соответствии с Запретами, покупки и продажи юридических решений, подобных тому, которое было принято в пользу притязаний Тадейо Мантейла на Хэнт… все это. Они заполняют несколько ящиков, ваше преосвященство. Удивительно, что влиятельные люди обсуждают между собой или проговариваются в компании кого-то из ее профессии.

Глаза Стейнейра расширились. Несколько мгновений он просто сидел, глядя на нее, прежде чем снова заговорил.

— Это… экстраординарное предложение.

— Она необыкновенная женщина, ваше преосвященство, — просто сказала Эйдорей.

— Вполне могу в это поверить, исходя из того, что вы мне уже рассказали. И все же, должен признаться, я озадачен.

— О причине ее предложения выступить в качестве шпиона Церкви Чариса? Или о причине, по которой она вообще составила эти заметки?

— Вообще-то, и то, и другое.

— Ваше высокопреосвященство, у Ниниэн никогда не было особых причин испытывать какую-либо лояльность к великим церковным династиям. Возможно, к людям из этих династий, таким как я и мои родители, но не к самим династиям. И даже если бы у нее была какая-то такая причина, ее первая и самая сильная реакция — сочувствовать тем, кого Церковь бросила так же, как мой дядя бросил ее. Хуже, по крайней мере, с точки зрения викария, было ее монастырское образование. Она, как и я, верит в то, что должна отстаивать Церковь, и это делает ее оппозицию тому, что на самом деле представляет собой Церковь, неизбежной. И, — она снова посмотрела прямо в глаза Стейнейра, — я должна признаться, что именно Ниниэн первой втянула меня в активную оппозицию внутренней коррупции Матери-Церкви, а не наоборот.

— Но я все еще в некоторой растерянности, чтобы понять, почему она собрала всю информацию, которую вы описали.

— Понимаю это. И, хотя на самом деле она не уполномочивала меня рассказывать вам об этом, мне придется предоставить вам некоторую дополнительную информацию, если я действительно собираюсь объяснить. Однако, прежде чем я это сделаю, пожалуйста, поймите, что то, что я собираюсь вам сказать, может стоить десятков жизней, если Клинтан когда-нибудь узнает об этом, ваше преосвященство.

— Вы намерены сказать мне это, чтобы прояснить, почему вам нужен мой совет относительно передачи ее предложения Шарлиэн? — спросил Стейнейр, и она кивнула. — В таком случае, Эйдорей, это должно быть скреплено печатью исповеди. Без твоего разрешения я никогда не поделюсь им ни с одной живой душой.

— Благодарю вас, ваше преосвященство.

Она сделала еще один глубокий вдох и расправила плечи.

— Ваше высокопреосвященство, в Церкви, на самых высоких уровнях, есть группа людей, которые так же осведомлены о злоупотреблениях вокруг них, как и любой чарисиец. Я не открою их имен, даже вам, без их разрешения. Если уж на то пошло, уверена, что знаю лишь горстку из них. Но Анжилик — Ниниэн — была одним из их главных агентов на протяжении десятилетий. Они называют себя просто «Круг», и их цель…

.VII

Перевал Тэлбор, герцогство Мэнчир, Лига Корисанды

Сэр Корин Гарвей мрачно наблюдал, как раненые, прихрамывая, приближались к ним. Даже тогда у Баркора еще было время очистить проход и, по крайней мере, уйти в тыл. Многие из них использовали свое оружие в качестве импровизированных костылей. То тут, то там один из них опирался на плечо товарища — иногда оба были ранены и опирались друг на друга, поддерживая друг друга, — а группы с носилками несли людей, слишком тяжело раненых, чтобы даже ковылять. В мире не может быть ничего более ужасного, чем проигранная битва, — подумал он. — Это было не просто поражение; это было осознание того, что так много людей погибло и было ранено по его приказу абсолютно ни за что.

В отличие от многих командиров, Гарвей взял за правило навещать раненых так часто, как только мог. В общем, слишком многие из них все равно умрут, несмотря на все, что мог сделать орден Паскуале, и он должен был хотя бы сказать им, как он благодарен им за все, что они сделали и выстрадали. И это также заставляло его осознавать цену своей неудачи.

Это не совсем справедливо, Корин, — настаивал уголок его мозга. — Это не твоя вина, что у чарисийцев есть артиллерия с большим радиусом действия и эти проклятые винтовки.

Нет, — резко ответил другой уголок его мозга, — но это твоя вина, что ты умудрился загнать всю свою армию на перевал Тэлбор, как овец на бойню.

Его челюсти сжались, и вспомнившаяся ярость потекла по его венам. Единственное, что ему удалось сделать после того катастрофического дня, который принес ему сильное чувство личного удовлетворения, — это отстранить барона Баркора от командования. Но даже это чувство удовлетворения было ущербным, потому что он не мог простить себя за то, что не пошел вперед и не сменил Баркора, как только до него дошло известие о высадке Кэйлеба. Барону потребовалось более четырех часов, чтобы привести в движение хоть одно из своих подразделений. Даже тогда он двигался с мучительной медлительностью, и основная часть арьергарда все еще находилась внутри западной оконечности перевала, когда назад отступили разбитые остатки кавалерии Уиндшера.

Это позволило некоторым другим войскам, оказавшимся в ловушке позади него, покинуть ограничительную местность Тэлбора. Но барон запаниковал, услышав, как разбитая кавалерия неизбежно завышает оценки силы чарисийцев. По собственной инициативе он приостановил наступление и приказал своим людям окопаться там, где они были. К тому времени, когда Гарвею удалось добраться до арьергарда, чтобы лично отменить приказы Баркора, силы чарисийцев действительно были на подходе, и попытка пробиться через них закончилась кровавыми обломками и потерей более трех тысяч убитыми, ранеными и пленными. Вкупе с потерями, понесенными кавалерией Уиндшера, это составило общую потерю более шести тысяч человек, и в итоге они были отброшены на добрую половину мили дальше вглубь перевала.

Это было две с половиной пятидневки назад. За последние двенадцать дней он предпринял пять отдельных попыток проложить себе путь к отступлению, в процессе более чем удвоив свои первоначальные потери. Он знал, что усилия почти наверняка тщетны, и его люди тоже, но они откликнулись на его приказы с непоколебимой храбростью и готовностью попытаться в любом случае, что заставило его стыдиться просить их об этом.

Но это не так, как если бы у тебя был выбор, Корин. С перерезанной линией снабжения ты не можешь просто оставаться здесь. Больше нет игры в ожидание, когда вам уже пришлось начинать убивать лошадей и драконов. И даже при урезанном пайке запасы закончатся через несколько дней, а не через пятидневки. Это либо борьба, либо голод, либо сдача.

Его разум отшатнулся от последнего слова, но это было то, с чем ему пришлось столкнуться. Даже если бы у Корисанды была другая полевая армия, она не смогла бы прорваться через чарисийские линии, чтобы освободить его. Не против чарисийского оружия. И, как он резко признал, не против чарисийских командиров.

Еды не хватало, а у целителей заканчивались бинты и лекарства. У них уже закончились почти все обезболивающие, и его люди страдали и умирали ни за что, ничего не добившись… кроме того, что заставили чарисийцев тратить боеприпасы, убивая их.

Его кулаки сжались по бокам. Затем он сделал глубокий, решительный вдох.

* * *

— Генерал Гарвей, — тихо сказал Кэйлеб Армак, когда корисандского командира проводили в его палатку.

— Ваше величество.

Кэйлеб стоял с Мерлином за спиной и наблюдал, как Гарвей выпрямился после почтительного поклона. Император отметил, что корисандец позаботился о своей внешности. Он был свежевыбрит, его одежда была чистой и выглаженной, но вокруг глаз виднелись круги, лицо осунулось, и эта безупречная одежда, казалось, свободно висела на нем. Кэйлеб знал из сообщений Мерлина, что Гарвей настоял на том, чтобы пайки его офицеров, включая его собственный, были урезаны вместе с пайками его рядовых, и это было заметно.

— Благодарю вас за согласие встретиться со мной и за то, что предоставили мне безопасный проезд через ваши линии, ваше величество. — Голос Гарвея звучал натянуто, почти высокопарно в своей официальности.

— Генерал, — сказал Кэйлеб, — мне не нравится убивать людей. И особенно мне не нравится убивать храбрецов, которые не по своей вине даже не могут эффективно сопротивляться. Если что-то, что мы скажем или сделаем здесь сегодня, может сохранить жизнь некоторым из этих людей, я буду считать эту встречу не зря потраченным временем.

Гарвей посмотрел в лицо императору, и выражение его собственного лица, казалось, немного смягчилось. Кэйлеб видел это и задавался вопросом, насколько напряженность Гарвея была вызвана историями, которые были рассказаны — и выросли в пересказах — о его ультиматуме графу Тирску после битвы при Крэг-Рич.

— Поскольку вы сказали это, ваше величество, полагаю, нет никакого смысла пытаться притворяться, что моя армия находится в чем угодно, кроме отчаянного положения. Я могу продержаться еще несколько дней, и люди под моим командованием снова пойдут в атаку, если я попрошу их об этом. Но мы с вами оба знаем, что, в конце концов, любые дальнейшие атаки ничего не дадут. Если бы я верил, что продолжающееся сопротивление может послужить моему князю или Корисанде, тогда я бы сопротивлялся. В сложившихся обстоятельствах я должен спросить об условиях, на которых вы позволили бы моим людям с честью сдаться.

— Не могу сказать, что ваша просьба была неожиданной, сэр Корин, — тон Кэйлеба был почти сочувственным, — и мои условия относительно просты. Я потребую, чтобы ваши люди сдали оружие. Потребую сдачи всей артиллерии вашей армии, обоза и оставшихся в живых тягловых животных. Офицерам будет разрешено сохранить свои мечи, и любому человеку — офицеру или солдату — который может продемонстрировать личное владение своей лошадью, будет разрешено сохранить ее.

— Сожалею, что не могу условно-досрочно освободить ваших офицеров или кого-либо из ваших людей, — продолжил император. Глаза Гарвея сузились, мышцы его челюсти напряглись, но Кэйлеб спокойно продолжал: — При любых других обстоятельствах я бы с радостью принял ваше условно-досрочное освобождение, сэр Корин. Хотя мы, возможно, и оказались врагами, я бы никогда не стал подвергать сомнению вашу честность или вашу честь. К сожалению, как вы, возможно, слышали, — натянутая улыбка Кэйлеба обнажила его зубы, — императрица и я были официально отлучены от церкви великим викарием Эриком. Ну, на самом деле храмовой четверкой, через их марионетку на троне Лэнгхорна, но это одно и то же.

Гарвей поморщился от едкого сарказма, прозвучавшего в последней фразе Кэйлеба, и император резко усмехнулся.

— Если бы я хоть на мгновение поверил, что Эрик действительно говорил от имени Бога, я бы беспокоился об этом, генерал. Как бы то ни было, я воспринимаю это скорее как знак почета. Как однажды сказал мне мой отец, это правда, что человека можно узнать по его друзьям, но еще больше о нем можно узнать по врагам, которых он наживает.

— Однако если бы я освободил вас условно-досрочно, это поставило бы вас в довольно щекотливое положение, В глазах сторонников Храма вы были бы виновны, по крайней мере, в сделке с еретиками. И, также, в глазах сторонников Храма, любое условно-досрочное освобождение, на которое вы бы согласились, было бы недействительным, поскольку никто не может принести какую-либо обязательную клятву тому, кто был отлучен от церкви. Если бы вы попытались сдержать свое слово — во что, кстати, я верю, вы бы так и сделали, — тогда вы были бы дважды прокляты в глазах Храма.

— Признаюсь, — проговорил Кэйлеб, — что у меня все равно было искушение предложить вам условно-досрочное освобождение. Это был бы один из способов ускорить разрушение внутренней стабильности Корисанды, что могло бы только помочь моему собственному делу. Но, подумав об этом более зрело, я решил, что использовать благородного врага таким образом — это не то, что я хотел бы делать. Однако, поскольку перед нами стоит эта маленькая проблема, связанная с клятвами и моим собственным религиозным статусом, боюсь, что если вы и ваши люди сдадитесь, мне придется настоять на том, чтобы переместить всех вас обратно в окрестности Дейроса и создать там лагерь для военнопленных. С этой целью вам будет разрешено сохранить в пользовании все палатки вашей армии, кухонное оборудование, столовые приборы и другие подобные принадлежности. Мы обеспечим любые дополнительные потребности, медицинские или продовольственные, которые у вас могут возникнуть. И как только военные действия завершатся, официальное освобождение вас и всех ваших людей, несомненно, будет подпадать под условия любого соглашения, которое будет достигнуто по окончании.

Гарвей посмотрел на него долгим и пристальным взглядом, и Кэйлеб спокойно посмотрел в ответ. Он не знал точно, что Гарвей мог прочитать в его собственных глазах, но он терпеливо ждал. Затем, наконец, ноздри корисандца раздулись.

— Я понимаю ваши опасения и ваши причины для них, ваше величество, — сказал он. — Честно говоря, они даже не приходили мне в голову. Полагаю, что, как и у вас, у меня есть несколько… оговорок относительно действительности вашего отлучения. Однако вы, несомненно, правы насчет того, что произойдет, если я предложу вам свое условно-досрочное освобождение. В сложившихся обстоятельствах ваши условия очень щедры — на самом деле, более щедры, чем я мог бы ожидать. Я не буду притворяться, что это легко, но у меня нет другого выбора, кроме как принять их… и поблагодарить вас за вашу щедрость.

VIII

Королевский дворец, город Мэнчир, Лига Корисанды

В зале совета было удивительно тихо. Князь Гектор сидел во главе стола. Граф Тартариэн сел у его подножия, лицом к нему, а граф Энвил-Рок и сэр Линдар Рейминд, который взял на себя обязанности графа Кориса в дополнение к своим собственным, сели по обе стороны. Больше никого не было, и лица советников князя, казалось, были высечены из камня.

Лицо Гектора было не лучше. Новости о сдаче перевала Тэлбор поступили менее часа назад, и тот факт, что все знали, что это неизбежно, не сделал их более желанными, когда они поступили. Особенно серым и пепельным выглядел Энвил-Рок. Это была его армия, которая потерпела поражение… и его сын, который сдался.

— Мой князь, я прошу прощения, — наконец сказал граф.

— Тебе не за что извиняться, Райсел, — сказал ему Гектор. — Корин сделал именно то, что мы ему сказали. Это не его вина, что у чарисийцев лучшее оружие и они контролируют море.

— Но он все еще…

— Вы рекомендовали или не рекомендовали сменить Баркора? — Гектор прервал его. Энвил-Рок на мгновение посмотрел на него, затем кивнул, и князь пожал плечами. — Я должен был последовать твоему совету. Каким бы политически важным ни был этот человек, как армейский офицер он был очевидной катастрофой. Ты знал это, Корин знал это, и я знал это. Но вместо того, чтобы позволить Корину убрать его, я сказал ему найти что-нибудь «важное, но безвредное» для этого идиота. В сложившихся обстоятельствах и столкнувшись с этими инструкциями моего князя, я бы сделал точно то же самое, что и он. И это не должно было иметь значения, учитывая наблюдательные посты, которые он установил вдоль побережья.

— Согласен, мой князь, — сказал Тартариэн. Адмирал покачал головой. — Я все еще не понимаю, как они могли так полностью разорвать сигнальную цепочку.

— К сожалению, у Армаков есть нежелательная тенденция производить на свет очень способных королей, Тарил, — сказал Гектор с ледяной улыбкой. — И часто оказывается, что когда вы избавляетесь от одного из способных ублюдков, вы получаете взамен еще более способного.

— Меня не волнует, насколько способным может быть Кэйлеб, мой князь, — вставил Рейминд. — Я должен согласиться с графом Тартариэном. Я тоже не понимаю, как он мог это сделать.

— Этого почти достаточно, чтобы заставить вас поверить, что Клинтан прав насчет еретиков, а Шан-вей заботится о своих, не так ли? — в смешке Гектора не было ни капли юмора.

— Я не готов зайти так далеко, мой князь, — сказал Тартариэн. — Готов признать, что у него есть собственная удача Шан-вей.

— Согласен, однако на данный момент то, как он это сделал, имеет гораздо меньшее значение, чем тот факт, что он это сделал. И тот факт, что теперь мы по-настоящему облажались.

Несколько долгих мгновений никто больше не произносил ни слова. Наконец, Энвил-Рок пошевелился в своем кресле.

— Боюсь, вы правы, мой князь, — тяжело сказал он. — С исчезновением полевых сил Корина мы не сможем собрать еще одну армию по крайней мере в течение трех или четырех месяцев. И все, что мы могли бы собрать, было бы гораздо менее хорошо оснащено — и обучено — чем армия, которую мы только что потеряли, даже если бы у нас было время… чего у нас нет.

— Согласно нашим последним сообщениям, у Кэйлеба уже есть три сильные колонны, выдвигающиеся из Дарк-Хиллз к Мэнчиру. То, что осталось от кавалерии Уиндшера, пытается преследовать его, но не очень успешно. Им удается замедлить его, но я все же предполагаю, что он будет здесь, вблизи пределов столицы, в течение пятидневки. Гарнизон, который у нас есть, может удерживать укрепления, по крайней мере, некоторое время, но мы ожидали, что силы Корина — особенно его артиллерия и мушкетеры — также будут доступны. Если Кэйлеб хочет заплатить цену жизнями, он, вероятно, может штурмовать укрепления. Если вместо этого он согласится на осаду, мы можем продержаться несколько месяцев. Мы запасли достаточно продовольствия для населения города и гарнизона на это время, но чтобы его хватило надолго, нам придется ввести нормирование прямо сейчас. И как можно быстрее убрать из города как можно больше ненужных гражданских ртов.

— И его флот полностью блокировал Мэнчирский залив, — мрачно добавил Тартариэн. — Даже если бы Храм был в состоянии послать помощь, я не вижу никакого способа, которым он мог бы пройти мимо чарисийского флота.

— Ни один из вас не говорит мне ничего такого, чего бы я уже не знал, — вздохнул Гектор. — Думаю, нам придется тянуть время. Мы можем ошибаться — у Храма действительно может быть флот помощи на подходе, достаточно сильный, чтобы принести какую-то пользу. Я не говорю, что верю в это; только говорю, что это возможно. И что будь я проклят, если после этого сдамся Кэйлебу Армаку так быстро, пока в этом не будет крайней необходимости.

Тишина после того, как его последняя фраза была наконец произнесена вслух, была глубокой.

— Мой князь, — наконец сказал Рейминд, — я верю, что мы все еще можем вытащить вас из столицы. Пока вы свободны, чтобы сплотить дворян, возможно, что…

— Нет, Линдар. — Гектор покачал головой. — Как только что указал Райсел, весь наш запас нового оружия был захвачен вместе с Корином, во всех смыслах и целях. Выставлять против него войска, вооруженные только пиками и фитильными ружьями, было бы бесполезно. И потерь, которые мы понесем, вероятно, будет достаточно, чтобы навсегда настроить выживших против моего Дома, особенно после того, как люди поняли, что я все это время знал, насколько плохими они будут. Я также не предлагаю бегать вокруг, как кролик или ящерица в изгороди, ища укромную нору, в то время как Кэйлеб обходит кусты, отыскивая меня. Если я проиграл, я воспользуюсь своим шансом на ногах, а не буду прятаться где-нибудь в чулане, пока меня не вытащат оттуда за шиворот!

Последовал еще один момент молчания. На этот раз он был прерван Энвил-Роком.

— Мне неприятно это говорить, мой князь, но полагаю, что вы, вероятно, правы. Конечно, вы правы насчет бесполезности попыток бороться с ними старомодным оружием. И должен сказать, что, судя по тому, как он обращался со своими пленными, не думаю, что Кэйлеб из тех людей, которые ищут слепой мести. Я не сомневаюсь, что он предпочел бы видеть вас мертвым, особенно после всей, э-э… вражды между вашим Домом и его Домом и всей пролитой крови. Но если это выбор между удовольствием отрубить вам голову и поиском войск для контроля над Корисандой перед лицом негативной реакции, которую могут проявить ваши подданные, считаю, что он, вероятно, откажется от вашей казни.

— Я тоже так считаю, — сказал Гектор. — И не думай ни на секунду, что я не нахожу тот факт, что я вынужден так полагать…. раздражающим. — Последнее слово вышло покрытым рыболовными крючками. — С другой стороны, я бы предпочел сохранить как можно больше пространства для маневра. И, по крайней мере, мы благополучно вывезли Айрис и Дейвина из Корисанды.

Его лицо напряглось, тревога отца, который отправил двух своих детей в опасность, пытаясь защитить их от еще большей опасности, отразилась в его глазах, в плотно сжатых губах. Но потом он встряхнулся.

— В ближайшее время я не планирую посылать ему никаких предложений о капитуляции, — сказал он остальным троим. — Как я уже сказал, в конце концов, всегда есть шанс, каким бы ничтожным он ни был. И каким бы «милосердным» ни был Кэйлеб, я всегда могу надеяться, что один из его собственных приверженцев Храма в одну прекрасную ночь доберется до него с ножом.

.IX

Шатер императора Кэйлеба, герцогство Мэнчир, Лига Корисанды

— Должен ли я предположить, полковник, — холодно спросил император Кэйлеб, — что вы каким-то образом не поняли моих намерений в этом вопросе? — У полковника Бартола Рожира был вид человека, который хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте, когда он стоял в командной палатке Кэйлеба лицом к лицу с разгневанным императором. Офицер-комиссар фактически был главным квартирмейстером армии Кэйлеба, и, по большому счету, до сих пор он проделывал выдающуюся работу. Чему помогала способность чарисийского флота быстро перевозить большое количество припасов по воде. Однако в данный момент он явно не ожидал, что его прошлые достижения будут иметь большое значение в сознании Кэйлеба.

— Нет, ваше величество, — сказал он.

— В таком случае, возможно, вы могли бы объяснить мне, почему мои приказы не были выполнены?

Голос Кэйлеба стал еще холоднее, и Рожир незаметно сглотнул, затем расправил плечи и прямо посмотрел на императора.

— Ваше величество, они нам не верят.

— Кто нам не верит? Ваши помощники комиссара?

— Нет, ваше величество — корисандцы. Корисандцы не верят, что вы говорите всерьез.

Брови Кэйлеба поползли вверх, и Мерлин с трудом удержался, чтобы не рассмеяться, когда Рожир посмотрел на своего императора с выражением, которое было отчасти мольбой, отчасти замешательством, а отчасти оскорбленной добродетелью.

В отличие от большинства комиссаров Сейфхолда, Рожир был на самом деле честен. По традиции большинство комиссаров «откусывали» десять процентов от суммы всех средств, проходивших через их руки. В большинстве королевств это считалось одним из преимуществ их положения; в Чарисе это было не так, и Рожир никогда не испытывал искушения подражать своим более цепким коллегам в других королевствах.

В дополнение к своей честности, он обладал такими достоинствами, как интеллект и энергия, но он был выдающимся примером того, что когда-то на Старой Земле называли «бухгалтером». Он был организован до фанатизма и был одним из тех, кто обеими руками ухватился за введение счетов и арабских цифр. Однако за пределами правил и требований комиссара у него было примерно столько же воображения, сколько у сапога. И он был одержим сильным чувством, что все должно делаться так, как делалось всегда, только более эффективно.

Теперь Кэйлеб устроился в походном кресле рядом со столом в центре своей палатки, глядя на Рожира, а офицер-комиссар нервно сцепил руки за спиной.

— Что вы имеете в виду, как они не думают, что я говорю серьезно?

— Ваше величество, я пытался объяснить им это. Они просто не верят в это.

Мерлин на самом деле не был удивлен, услышав это.

Кэйлеб и его командиры деловито отбирали каждый мешок риса, каждую корзину пшеницы, каждый сноп и каждую лошадь, корову, тяглового дракона, курицу и свинью, которых могли найти их отряды по сбору фуража. Это не удивило местных жителей, как бы сильно они ни возмущались этим. В конце концов, воровство продовольствия и грабеж фермеров — вот чем занимались армии. Ожидать, что они этого не сделают, было бы примерно так же разумно, как ожидать, что ураган не пойдет дождем, хотя в этой конкретной армии было на удивление мало изнасилований, которые часто сопровождали такой грабеж.

Однако в данном случае Кэйлеб собирал продовольствие и другие припасы не для пропитания своей собственной армии. Он собирал эти предметы в первую очередь для того, чтобы они не достались Гектору, хотя он также был вполне готов использовать конфискованную еду, чтобы накормить пленных, которые когда-то были армией сэра Корина Гарвея. Это конкретное различие в подходе не имело абсолютно никакого значения для несчастных первоначальных владельцев продуктов питания, животных и сельскохозяйственного оборудования. Что действительно имело для них определенное важное значение, так это то, что, вопреки практике почти всех других армий, морские пехотинцы фактически выдавали квитанции за захваченную частную собственность. Квитанции, которые будут погашены наличными в конце кампании. В этот момент Кэйлеб полностью намеревался использовать казну, находящуюся в настоящее время во владении Гектора, чтобы заплатить за них.

Это была новая идея, и она пришла в голову Кэйлебу совершенно самостоятельно. Как он указал, одним из лучших способов победить пропаганду «храмовой четверки» было завоевать доверие тех людей, которые действительно контактировали с Чарисом, конкретными делами, а не печатными листовками.

— Позвольте мне прояснить, — сказал он сейчас. — Вы хотите сказать, что фермеры Корисанды отказываются принимать квитанции, которые раздают наши фуражиры?

— Более или менее, ваше величество. — Рожир слегка пожал плечами. — Некоторые принимают их, но они не прилагают особых усилий, чтобы хранить и отслеживать их. А другие, боюсь, продают их любому, кто «достаточно глуп», чтобы предложить им за них звонкую монету на месте.

— По какому обменному курсу? — спросил Кэйлеб, его глаза сузились.

— Большинство из них готовы согласиться на сотую долю от цены, ваше величество, — вздохнул Рожир, и челюсть Кэйлеба зловеще сжалась.

— И эти столь щедрые спекулянты — чарисийцы? — ледяным тоном осведомился он.

— Некоторые из них, — признался Рожир. — Возможно, большинство из них. Я действительно не знаю. Только знаю, что местные жители не думают, что наши квитанции стоят той бумаги, на которой они написаны. Я бы ничуть не удивился, если бы некоторые из них использовали их в своих надворных постройках, ваше величество.

— Понимаю.

По выражению лица и языку тела Рожира Мерлину было очевидно, что лично он считал стремление Кэйлеба фактически возместить ущерб гражданам страны, с которой он в настоящее время находился в состоянии войны, в лучшем случае донкихотством. На самом деле, комиссар, казалось, находил всю эту идею почти аморальной. Возможно, противоестественным актом наравне с кровосмешением. Он не собирался выходить и говорить это в присутствии Кэйлеба, но было совершенно ясно, что он считает, что если корисандцы решили не принимать или держаться за предложенные им квитанции, то это их забота, а не его.

— Слушайте меня внимательно, полковник, — сказал Кэйлеб через мгновение. — Политика имперского флота и имперской морской пехоты будет заключаться в том, что мы платим гражданским владельцам за то, что мы у них отбираем. Гражданским владельцам, полковник. Я не собираюсь платить кучке жадных чарисийских спекулянтов вместо людей, чью собственность мы на самом деле забрали.

— Ваше величество, я понял это, но…

— Я не совсем закончил говорить, полковник.

Рот Рожира закрылся с почти слышимым щелчком, и Кэйлеб одарил его ледяной улыбкой.

— Боюсь, что ваши клерки обнаружат, что их рабочая нагрузка только что стала немного тяжелее, — продолжил император. — С этого момента квитанции на конфискованное имущество передаче не подлежат. Они будут действительны только в том случае, если они будут представлены лицом, которому они были первоначально выданы, или, в случае его смерти, его законными наследниками. Это понятно?

— Да, ваше величество! Но… как мы сможем доказать, что человек, предъявивший квитанцию, является тем, кто действительно получил ее с самого начала? А что произойдет, если кто-то потеряет квитанцию?

— Вот почему ваши клерки будут работать немного усерднее, полковник. Во-первых, я хочу, чтобы дубликат каждой квитанции, которую мы выдаем, с указанием даты, времени и места, подавался каждым фуражирским отрядом каждый день, в дополнение к записям в ваших бухгалтерских книгах. И я хочу, чтобы по крайней мере два свидетеля, чьи фамилии также записаны, подтвердили, что в квитанции правильно указана фамилия человека, которому она была выдана. Те же два свидетеля будут доступны для установления личности этого человека перед сотрудником, осуществляющим выплату, если это необходимо.

Лицо Рожира неуклонно вытягивалось, когда он представлял себе дополнительные затраты труда, но один взгляд на выражение лица императора предостерег его от споров. Кэйлеб дал ему несколько минут помариноваться, затем откинулся на спинку своего походного стула и склонил голову набок.

— Нам нужно было обсудить что-нибудь еще, полковник? — вежливо спросил он.

Рожир почти судорожно покачал головой, и император улыбнулся. — В таком случае, полковник, я вас больше не задерживаю. Уверен, что у вас есть очень много дел, которые нужно выполнить.

X

Королевский дворец, город Теллесберг, королевство Чарис

— Вы уверены, что это хорошая идея, Шарлиэн? — императрица Шарлиэн сделала паузу, ее бокал был на полпути к губам, и ее глаза сузились, когда она склонила голову набок, глядя на герцога Холбрук-Холлоу.

Ее отношения с дядей за последние несколько месяцев не столько улучшились, сколько превратились во взаимное изматывание. Он продолжал не скрывать своего неодобрения ее брака и решения принять дело Чариса против Храма как свое собственное. И ни один из них больше не притворялся, что Шарлиэн специально взяла его с собой в Теллесберг не из-за этого неодобрения. Несмотря на ее разговор с архиепископом Мейкелом, их отчуждение причинило ей больше боли, чем она могла бы выразить, и она приложила добросовестные усилия, чтобы сохранить хотя бы их семейные отношения, поскольку было очевидно, что их политические отношения были в значительной степени разрушены. Она знала, что он все еще любит ее, и они оба притворялись во время своих совместных ужинов два раза в пятидневку, что политики не существует.

Что сделало его вопрос неожиданным, а также объяснило, почему она обнаружила, что изо всех сил пытается подавить инстинктивный всплеск автоматического, обиженного раздражения.

— Какая идея, дядя Биртрим?

Она изо всех сил старалась скрыть раздражение в своем тоне, но гораздо труднее было притворяться с кем-то, кто всегда был так близок к ней, и его губы на мгновение сжались. Затем он отодвинулся от стола и положил локти на подлокотники кресла.

— На самом деле, Шарли, — сказал он, впервые за долгое время используя ее детское прозвище, — я не говорил ни о каких ваших, гм, политических решениях. Или, во всяком случае, не конкретно об их политических аспектах. — Он слегка улыбнулся, но с оттенком нежности. — Я говорил об этой вашей экскурсии.

— Ой. Вы имеете в виду ту, что ведет в церковь святой Агты?

— Да. — Он покачал головой. — Я не в восторге от этого, Шарли. На самом деле, начинаю жалеть, что вообще упомянул при тебе конвент. Слишком велика вероятность того, что что-то пойдет не так, если вы будете настаивать на его посещении.

— Думаю, что полковник Роупуок, Уиллис и Эдуирд вполне способны справиться со всем, что пойдет не так, дядя Биртрим.

— Знаю, что вы так думаете. И, честно говоря, надеюсь, что вы правы, а я ошибаюсь. Но думаю, что, может быть, я немного лучше вас могу понять чувства тех, кто не хочет, чтобы этот раскол процветал. — Он снова покачал головой, когда ее лицо напряглось.

— Я не пытаюсь открыть всю эту банку с червями, Шарли. Обещаю! — Ему удалось криво улыбнуться, и она снова расслабилась… в основном. — Я просто говорю, что эмоции с обеих сторон слишком переполнены страстями, и, учитывая интердикт и отлучение, те, кто желает вам зла, с большой вероятностью будут считать себя правыми, предпринимая какие-то отчаянные меры. Кэйлеб может быть в безопасности со своей армией, но вы — нет. Я не хочу видеть, как вы идете на ненужный риск.

— Спасибо, — сказала она, ее глаза потеплели от его заботы о ее безопасности, несмотря на различия между ними. — Но я не позволю страху перед моими собственными подданными превратить меня в узника во дворце. Я особенно не могу позволить себе сделать это, пока я все еще «та иностранка» для слишком многих из них. Эта «экскурсия», как вы ее называете, — один из способов показать им, что я достаточно им доверяю, чтобы путешествовать среди них. И тот факт, что святая Агта родилась в Чисхолме, но предпочла провести почти всю свою жизнь здесь, в Чарисе, тоже не останется незамеченным для них. Кроме того, я была очарована ее биографией. Я действительно хочу увидеть конвент, где она совершала все эти чудесные исцеления.

И, — она не добавила вслух, — потому что я устала. Думаю, что Рейджис, Мейкел и я проделали хорошую, солидную работу по сплочению имперского парламента [дальше мы почти ничего не услышим об этом парламенте, как будто он исчезает], и я не могу поверить, насколько хорошо Мейкелу удается интегрировать духовенство архиепископа Поэла в новую иерархию, даже при активном сотрудничестве Брейнейра. Но это далось нелегко каждому из нас. И такие люди, как твой «хороший друг» Кейри, тоже не очень-то помогли, дядя Биртрим. Мне нужна эта поездка.

— Все это может быть правдой, — ответил он, — но это также не меняет ни одной вещи, которую я сказал. Я бы хотел, чтобы вы, по крайней мере, взяли с собой побольше своей личной охраны из дома.

— Этого я тоже не могу сделать, дядя Биртрим. — Ее тон стал немного жестче, и она поморщилась, недовольная собой из-за этой перемены. — Последнее, что я могу себе позволить, — продолжила она, пытаясь смягчить свое нетерпение, — это создать впечатление, что я доверяю чисхолмцам больше, чем чарисийцам. В этом в первую очередь вся причина объединения моих стражников и Кэйлеба.

— Но…

— Дядя Биртрим, — мягко перебила она, — я ценю вашу заботу. Я действительно так думаю. Поверьте мне, тот факт, что я знаю, что вы все еще любите меня, несмотря на наши нынешние политические разногласия, для меня важнее, чем я могу выразить словами. Но, как вы сами помогали Мараку учить меня, когда я была девочкой, как только решение принято, худшее, что можно сделать, это попытаться передумать. И давайте будем честны друг с другом, пожалуйста. Причины, по которым я принимаю решения, которые я приняла, не могут быть приемлемыми для вас. Я знаю это и сожалею об этом, но это факт, который мы оба просто должны принять. И это означает, что вы смотрите на все эти решения с совершенно другой точки зрения. Конечно, мы вряд ли придем к соглашению. Если вы простите меня, думаю, нам обоим нужно принять как данность, что ваша любовь ко мне побуждает вас беспокоиться о моей безопасности, но я не могу позволить вашим заботам изменить мое мнение. И исходя из этого, думаю, было бы гораздо лучше, если бы мы договорились обсудить что-то еще.

Секунду или две он пристально смотрел на нее через стол, затем вздохнул.

— Хорошо, Шарли, — сказал он. — Наверное, вы правы. И, говоря о обсуждении «чего-то еще», — решительно продолжил он более бодрым тоном, — что вы думаете о моем новом гнедом?

.XI

Расположение штаб-квартиры императора Кэйлеба, герцогство Мэнчир, Лига Корисанды

Мерлин Этроуз сидел в затемненной палатке, откинувшись на спинку складного походного стула и закрыв глаза. На самом деле ему следовало бы лежать, запрограммировав свое «дыхание» на медленное и глубокое, притворяясь спящим, если кто-нибудь войдет, но здесь это было гораздо менее вероятно, чем на борту корабля. Кроме того, он обнаружил, что на самом деле лучше думает сидя или стоя. Что должно было быть чисто психологическим, но от этого не становилось менее правдивым.

К сожалению, поза, в которой он размышлял, никак не добавляла дополнительных часов к длинным суткам Сейфхолда, и, как он сказал Кэйлебу, ему просто нужно было следить за слишком многим. Поначалу это не было такой уж большой проблемой, но по мере того, как последствия неповиновения Чариса храмовой четверке разнеслись по всему миру, это стало кошмарной задачей, даже с помощью Совы. Тот факт, что он был вынужден так сильно сосредоточиться на Корисанде, как только Кэйлеб начал активные действия против Гектора, только усугубил кошмар, и если он пропустил бы важный стежок, последствия могли быть ужасными. Не говоря уже о том, что это чертовски неприятно.

Он все еще… например, злился на себя за то, что не узнал о планах Гектора вовремя вывезти свою дочь и младшего сына из Корисанды. Тот факт, что шхуна «Даун стар» действительно остановила галеон с ними обоими — и графом Корисом — и даже высаживала свою команду на его борт, лишь усилил его раздражение. Если бы только было время предупредить «Даун стар» и другие крейсера о сообщении какого-то анонимного информатора, что члены семьи Гектора, возможно, пытаются бежать из княжества, тогда ее офицер, несомненно, гораздо внимательнее изучил бы список пассажиров «Уинга» вместо того, чтобы сосредоточиться на его грузе. Его совершенно законном на вид грузе.

Тем не менее, он должен был признать, что Кэйлеб был прав, приказав ему делать регулярные перерывы каждую ночь. Два часа — это, вероятно, больше, чем ему на самом деле было нужно, но он мог заметить значительную разницу в остроте своего ума с тех пор, как Кэйлеб вынес свое решение.

Его губы изогнулись в улыбке, когда он задался вопросом, как Кэйлеб сможет определить, «бодрствует» он или «спит», если император придет проверить и убедиться, что он получает предписанный «простой» каждую ночь.

Полагаю, дело в том, что ему не нужно проверять. Я сказал ему, что сделаю это, и он поверил мне на слово. Подлый ублюдок. Гораздо проще прятаться за спиной человека, который просто не ожидает, что ты будешь таким же честным и заслуживающим доверия, как он. Кроме того, я мог бы также признать, что у него примерно столько же «командного присутствия», сколько у любого, под чьим началом я когда-либо служил, включая коммодора Пея.

Он размышлял о том, как странно изменилось его первоначальное отношение к Чарису и чарисийцам. Он с самого начала уважал и Кэйлеба, и его отца, но, как он сказал королю Хааралду в их самой первой беседе, его преданность принадлежала будущему Сейфхолда, а не какому-то конкретному монарху или даже королевству. Однако это уже не было строго правдой. С тех пор, каким-то образом, он сам стал чарисийцем и не был уверен, что это хорошо. Его ответственность была перед всем человечеством, а не перед Домом Армак, каким бы представительным, симпатичным и харизматичным ни был нынешний глава этого дома. Он не мог позволить себе начать отождествлять себя с интересами Чариса таким образом, который мог бы отвлечь его от его главного долга.

Но я не… не совсем, — сказал он себе в уголке своего мозга, в то время как большая часть его внимания была сосредоточена на сводке дневной записи снарков, которую Сова передавал ему. — Или, скорее, на данный момент интересы Чариса совпадают с интересами человеческой расы в целом. Во всяком случае, больше никто не готов занять ту позицию, которую занимают Кэйлеб, Мейкел и Шарлиэн! Даже с самой хладнокровной точки зрения я не могу позволить себе потерять именно эту команду. Если бы я это сделал, то, вероятно, никогда больше не нашел бы себе равных им.

Конечно, — сардонически отозвался другой уголок его мозга. — Ты продолжаешь убеждать себя в этом.

О, заткнись! — раздраженно щелкнул первый уголок.

Он фыркнул. Эти его маленькие внутренние разговоры, несомненно, встревожили бы любого психолога, который был бы готов принять вызов анализа электронного паттерна воспоминаний и эмоций, который упрямо продолжал считать себя человеческим существом. Это было не так, как если бы…

Его мысли внезапно прервались, и он резко выпрямился в кресле.

— Сова! — произнес он негромко.

— Да, лейтенант-коммандер Албан?

— Воспроизведите этот последний сегмент.

— Да, лейтенант-коммандер, — послушно ответил ИИ, и Мерлин выругался — тихо и злобно, когда ледяной кинжал, казалось, пронзил его несуществующее сердце.

Черт возьми. Черт возьми! Я сказал Кэйлебу, что у меня слишком много дел!

Да, он это сделал. И, как сказал ему Кэйлеб, это было так же неизбежно, как и следующий восход солнца. Ему просто нужно было расставить приоритеты, и именно поэтому он сосредоточился на делах здесь, в Корисанде, и событиях, которые могли напрямую повлиять на операции Кэйлеба. Кроме того, он знал качества людей, которых Кэйлеб оставил в Теллесберге, и в любом случае он не мог лично повлиять на то, что там происходило, находясь так далеко.

Каждое слово из этого было правдой, и он знал это… что не заставило его почувствовать себя ни на йоту лучше.

Он резко встал, все еще наблюдая из-под век, как снарк, регулярно проверяющий физическое местоположение Шарлиэн и отслеживающий ее передвижения, обнаружил вооруженных людей, неуклонно двигающихся к конвенту святой Агты.

Он не знал, кем они были, но он знал, что они не были ее стражниками или кем-либо еще, связанным с ее силами безопасности. Это оставляло только одну реальную возможность того, почему они могли приближаться к конвенту. Очевидно, он пропустил даже больше, чем предполагал. Ни он, ни Сова не отметили ни одного из людей, за которыми наблюдал снарк, как потенциальную угрозу; их даже не было в базе данных, которую они создавали. Но у них должен был быть контакт с кем-то, кто был там, иначе они не знали бы о планах Шарлиэн достаточно хорошо и достаточно заранее, чтобы подготовиться так хорошо, как они, очевидно, сделали.

Эти мысли промелькнули в его молицирконовом мозгу, а затем он встряхнулся. Какими бы интересными ни были все эти предположения, они не приносили ему никакой пользы. И Шарлиэн это тоже не приносило никакой пользы.

Он стоял очень тихо, обдумывая альтернативы и последствия. В Корисанде было примерно четыре часа утра, но всего только восемнадцать часов в Чарисе, и он был почти в семи тысячах миль напрямик от Теллесберга. Он никак не мог предупредить Шарлиэн или кого-либо из ее стражников. Но была одна возможность, только…

Опять эти дети и кракены, — подумал он. — Только на этот раз все еще хуже. Я не могу этого сделать. Я не могу так рисковать. Это может свести на нет все, чего мы достигли до сих пор, и я не имею никакого права так рисковать, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Он знал, что был прав. Знал, что не может так рисковать. Знал…

— Поднимите разведывательный скиммер в воздух! — рявкнул он Сове.

.XII

Конвент святой Агты, графство Крест-Холлоу, королевство Чарис

— Думаю, настоятельница ожидала, что я буду возражать против правила о слугах, — прокомментировала Шарлиэн, когда отец Карлсин, капитан Гейрат и сержант Сихэмпер сопровождали ее из трапезной в гостевой дом конвента святой Агты.

— Если вы простите, что я так говорю, ваше величество, вам следовало бы возразить, — ответил Гейрат немного кисло. — Так не годится.

— О, перестань суетиться, Уиллис! — ласково пожурила его Шарлиэн. — Я знала о правилах уединения в конвенте еще до того, как попросила настоятельницу разрешить мне приехать. И мое имперское достоинство не настолько хрупко, чтобы его нужно было поддерживать каждую минуту, особенно во время отхода ко сну. Кроме того, в нынешних обстоятельствах репутация набожного человека не так уж плоха, верно?

— И вы ожидаете, что я поверю, будто вы решили принять условия конвента исключительно на основе холодного расчета. Это все, ваше величество?

— Нет, но если то, что я считаю правильным, окажется тем же самым, что я решила бы сделать, если бы хладнокровно рассчитала, то не собираюсь возражать, — безмятежно ответила Шарлиэн.

— Приятно слышать, что у вас есть свои приоритеты в порядке, ваше величество, — сухо сказал отец Карлсин, и Шарлиэн усмехнулась.

— Рада, что вы успокоились, отец. С другой стороны, я вряд ли могла придумать какой-либо другой ответ там, где его мог услышать мой духовник, не так ли?

— За исключением того, что такое двуличное мышление никогда не пришло бы в голову тому, кто так долго пользовался моим духовным советом, ваше величество, — спокойно ответил он.

— О, конечно, нет, — согласилась она, затем снова посмотрела на Гейрата. — В любом случае, Уиллис, правила конвента есть правила конвента, и я не собираюсь с ними спорить.

— И сколько лет прошло с тех пор, как вы ложились спать сами? — потребовал командир ее охраны.

— Если вы хотите быть точным в этом вопросе, не думаю, что когда-либо делала это… кроме как на религиозных событиях. На что, полагаю, я могла бы указать, если бы была человеком, который любит повторяться, так это на то, что представляет собой эта конкретная поездка, не так ли?

— И вы, ваше величество, ожидаете, я поверю, что Сейрей была рада услышать об этом? — скептически спросил капитан.

— Хотя понимаю, что в это может быть трудно поверить, Уиллис, Сейрей научилась принимать — в отличие от некоторых офицеров имперской стражи, которых я могла бы упомянуть, если бы была достаточно любезна, — что иногда я действительно могу решить отказаться от своего королевского достоинства. И, что удивительно, она не спорит со мной по этому поводу.

Гейрат, возможно, и прорычал что-то себе под нос, но если и прорычал, то сделал это достаточно тихо, чтобы Шарлиэн могла притвориться, что ничего не слышала. И, по крайней мере, он не обвинил ее в наглой лжи. Хотя технически может быть правдой, что Сейрей Халмин ничего не сказала против решения своей императорской подопечной оставить ее на борту КЕВ «Дансер», она, безусловно, нашла достаточно возможностей, чтобы прояснить свои чувства. Вероятно, она могла бы вполне комфортно выступать как актриса, если предположить, что она смогла бы устоять перед искушением переигрывать. Что, судя по сегодняшнему утреннему выступлению, было маловероятно.

— Я, по крайней мере, хотел бы, чтобы леди Мейра была здесь, — сказал капитан вслух.

— И если бы она не упала и не сломала ногу, когда они с дядей Биртримом катались верхом, она была бы тут, — отметила Шарлиэн.

— Вы могли бы попросить кого-нибудь из других придворных дам… — начал он.

— Со мной все будет в порядке, Уиллис, — твердо сказала она. — И я не собираюсь всю ночь спорить с тобой об этом.

Он бросил на нее еще один неодобрительный взгляд, затем глубоко вздохнул, на мгновение распушил усы и кивнул.

Императрица ласково покачала головой. Как и большинство ее стражников — и, конечно же, Сейрей — Гейрат был гораздо более чувствителен к требованиям ее королевского достоинства, чем она сама. Возможно, это было потому, что это было «ее» королевское достоинство — ну, в наши дни императорское достоинство, — а не их. Она очень рано поняла, что не может позволить, чтобы ее достоинство было подорвано реальным или кажущимся пренебрежением со стороны других. Хотела ли она быть сверхчувствительной в таких вопросах или нет, на самом деле не имело значения, учитывая важность внешнего вида в мире политических расчетов. Тем не менее, при соответствующих обстоятельствах репутация скромницы также может быть ценной, и возможность отступить от своего образа королевы или императрицы, даже ненадолго, была буквально бесценной. Это была одна из причин, по которой она любила время от времени посещать религиозные обители с того самого дня, как взошла на трон Чисхолма. Возможность забыть о повседневных светских требованиях своей короны и вместо этого провести некоторое время, размышляя о требованиях своей души, всегда была желанной. И возможность перестать следить за своим достоинством, пусть и мимолетная, была почти столь же желанной.

Гейрат и Сихэмпер знали это так же хорошо, как и она, и в прошлом у них много раз были разговоры, похожие на этот. Это была старая и знакомая тема, и ее дядя всегда склонялся на их сторону, качая головой и задаваясь риторическим вопросом, почему она просто не пошла дальше и сама не приняла обеты.

Она улыбнулась этому воспоминанию, но улыбка была краткой, когда она вспомнила их отчуждение. Он не сопровождал ее в конвент святой Агты, хотя она пригласила его, надеясь, что эта возможность еще раз сблизит их. Его отказ был вежливым, но твердым, и она задалась вопросом, было бы ли это менее больно, если бы она не подозревала, что он почувствовал ту же возможность… и хотел избежать этого.

Они прибыли в гостевой дом, и она протянула руку, чтобы нежно положить ее на руку Гейрата.

— Вы, Уиллис Гейрат, слегка надоедливы, — сказала она ему.

— Как скажет ваше величество, — жесткость в голосе стражника противоречила блеску в его глазах, и она сжала его защищенное кольчугой предплечье.

— Вот именно. В конце концов, я здесь императрица. И, уверяю вас, прекрасно справлюсь в своей одинокой маленькой монастырской келье. Если вдруг обнаружу, что физически не в состоянии лечь в постель, знаю, что все, что мне нужно сделать, это позвать, и мои верные стражники бесстрашно бросятся мне на помощь.

— Ваше величество, физическая опасность — это то, с чем любой стражник обязан столкнуться от вашего имени, — серьезно сказал Гейрат. — Боюсь, помогать вам готовиться ко сну — нет.

— Трус. — Она улыбнулась, затем убрала руку с его локтя и посмотрела на своего исповедника.

— Ты готов ко сну, отец? — спросила она, и он кивнул.

— Вот, видишь, Уиллис? У меня будет по крайней мере одна преданная душа под рукой, если меня постигнет какой-нибудь ужасный кошмар!

— И я очень рад за вас, ваше величество, — заверил он ее.

— Спасибо, — сказала она и вошла в дверь гостевого дома. Священник задержался достаточно долго, чтобы обменяться сочувственными улыбками с ее оруженосцами, затем последовал за ней внутрь и закрыл за собой дверь.

Гейрат и Сихэмпер обменялись молчаливыми, но красноречивыми взглядами, затем как один пожали плечами.

— Капитан, и в этот раз вы не дождетесь, что она изменится, — указал Сихэмпер.

— Конечно, нет, но она будет разочарована, если я перестану пытаться, и ты это знаешь!

Сихэмпер усмехнулся, затем оглядел территорию конвента.

Церковь святой Агты располагалась в горах Стивин, над бухтой Трикейр графства Крест-Холлоу, на узком перешейке, отделяющем залив Хауэлл от Колдрэна. Путешествие из столицы на борту пятидесятишестипушечного галеона КЕВ «Дансер» капитана Пейтрика Хивита стало приятным развлечением. Поездка по узкой, извилистой дороге, которая вела к церкви святой Агты и окрестным фермам, была довольно напряженной, но все равно приятной, а высота конвента была достаточной, чтобы действительно немного разнообразить вечер.

Наверное, это просто мое воображение, — подумал сержант. — Я мальчик с севера и думаю, что слишком долго был вдали от дома, если мне кажется, что здесь холодно!

— Какие-нибудь особые опасения, сэр? — спросил он Гейрата через мгновение.

— Нет, не совсем, — ответил капитан, проводя собственное обследование конвента. — В некотором смысле, я бы хотел, чтобы она послушалась герцога и привела с собой еще больше людей, но думаю, что мы в довольно хорошей форме, Эдуирд.

— Да, сэр, — согласился Сихэмпер.

— Тогда неплохо, — сказал Гейрат более оживленно. — Я проведу еще одну проверку периметра, затем извещу лейтенанта и пойду спать. Позови меня, если я тебе понадоблюсь.

— Да, сэр, — сказал Сихэмпер, как будто Гейрат не говорил ему то же самое десятки раз до этого. Капитан улыбнулся ему и направился в сгущающиеся сумерки.

С запада донесся раскат грома, и Сихэмпер поморщился. В Чарисе часто шел дождь, особенно по меркам того, кто вырос в Чисхолме. Судя по всему, сегодня вечером прольется еще немного этого дождя.

* * *

Уиллис Гейрат услышал тот же звук грома, когда вышел через открытые ворота конвента, кивнул десяти солдатам, стоявшим там вместе с лейтенантом Хаскином, его чарисийским заместителем, и повернул направо.

Древняя каменная стена вокруг собственно конвента служила скорее для изоляции, чем для какой-либо подлинной безопасности. Он предположил, что был рад видеть ее, но было бы гораздо полезнее, если бы она была либо немного короче, либо достаточно широкой и высокой, чтобы он мог поставить на нее людей. Как бы то ни было, она была достаточно высока, чтобы люди снаружи были эффективно отделены от тех, кто был внутри, и при любой спешке им пришлось бы использовать один из трех проходов для входа на территорию.

Главные ворота в южной стене были достаточно широки, чтобы пропускать тяжелые грузовые повозки. Ворота в западной и северной стенах были поменьше, всего в человеческий рост шириной, и все три были открыты, когда прибыли передовые части имперской стражи. Они быстро забрали ключи от меньших ворот у настоятельницы, которая с готовностью отдала их. Какой бы несговорчивой она ни была в отношении правил конвента, касающихся слуг, она ясно понимала реалии обеспечения надлежащей безопасности своей императрицы. И, — с благодарностью подумал Гейрат, — несмотря на то, что она была настоятельницей святой Агты почти двадцать лет, она, очевидно, была одной из чарисиек, которые с энтузиазмом приняли Церковь Чариса. Он больше чем наполовину боялся, что они столкнутся с кем-то, симпатизирующим сторонникам Храма.

Он дошел до угла стены, повернул еще раз направо и пошел через фруктовый сад за западной стеной. Настоятельница была немного встревожена численностью охраны императрицы Шарлиэн. Монастыри не привыкли принимать у себя людей с оружием, и ее бытовые условия не соответствовали прибытию восьмидесяти вооруженных и бронированных имперских стражников. Когда они появились, она попыталась скрыть свое смятение, но, очевидно, понятия не имела, куда их деть, и с благодарностью приняла предложение Гейрата о том, что, возможно, его люди могли бы разбить лагерь на лугу сразу за фруктовым садом. Глубокий, быстро текущий ручей давал много пресной воды, а расположение было удобным для входа на внутреннюю территорию конвента через небольшие западные ворота. Тот факт, что такое расположение также придавало этим воротам некоторую дополнительную безопасность, был просто приятным побочным эффектом.

В данный момент половина отряда готовилась разместиться в палатках и спальниках. Через шесть часов их разбудят, чтобы сменить дежурную вахту, и они надеялись, что их способность спать не окажется слишком обременительной, если вечерняя погода будет такой интересной, какой она угрожала стать. Ни одного стражника никогда не поощряли к слишком глубокому сну, но если они собирались оставаться начеку посреди ночи, важно было достаточно отдохнуть перед этим, а грозы редко казались спокойными для людей, спящих в брезентовых палатках.

Было довольно сложно заметить дозор из восьми человек у западной стены. Двух его людей было достаточно легко найти, они открыто расхаживали взад и вперед вдоль подножия стены с винтовками со штыками на плечах. Остальные шестеро, однако, нашли подходящее укрытие, позволяющее им вести наблюдение, не раскрывая своих собственных позиций никому, кто мог бы случайно пройти мимо. Сержант, командовавший отрядом, вышел из кустарника, чтобы отдать честь проходившему мимо Гейрату, и капитан ответил ему тем же.

Дежурная смена северной стены была одинаково бдительна, одинаково сосредоточена на своих обязанностях, и Гейрат испытывал глубокую гордость за всех своих людей. Половина из них были чисхолмцами, другая половина — уроженцами Чариса, и, не слыша их акцентов, посторонний человек не смог бы отличить их друг от друга. Когда части стражи были объединены, чтобы сформировать новую имперскую стражу, были определенные трения, но все они были элитными войсками. Они быстро освоились, объединенные своими обязанностями и гордостью за то, что их сочли достойными охранять императрицу от беды.

Он начал свой круг вдоль восточной стены, направляясь обратно к южной стене и главным воротам. Это была самая короткая из стен конвента, и он был счастлив, что так оно и было. Последние кровавые лучи заката, зловеще просачивающиеся сквозь узкую щель между грозовыми облаками и вершинами Стивин, быстро угасали, и деревья по эту сторону конвента — спелый лес, который никогда не вырубали, в отличие от аккуратно ухоженных фруктовых деревьев в саду — отошел на пятьдесят или шестьдесят ярдов от стены. Тени под ними уже были непроницаемыми, и они вырисовывались как темный, смутно зловещий барьер или какое-то крадущееся чудовище. От этой мысли Гейрату стало не по себе, и он нетерпеливо отмахнулся от нее, закончив проверять последний пост с той стороны и направившись к главным воротам.

У тебя слишком живое воображение, Уиллис, — твердо сказал он себе. — Это, наверное, лучше, чем быть слишком глупым, чтобы беспокоиться об очевидном, но это не совсем так…

Арбалетная стрела со стальным наконечником, со свистом вылетевшая из темноты под деревьями, попала ему прямо в горло и навсегда прервала его мысли.

XIII

Фермерский дом недалеко от Сент-Агты, графство Крест-Холлоу, королевство Чарис

Епископ Милз Хэлком заставил себя спокойно сидеть за грубо сколоченным столом на ферме в полутора милях от конвента святой Агты. Чего он действительно хотел, так это яростно расхаживать взад и вперед, расходуя физическую энергию в попытке избавиться от нервного напряжения, скручивающегося глубоко внутри него. К сожалению, он не мог этого сделать.

Если все шло по плану, атака на конвент должна была начаться в ближайшее время, и он закрыл глаза в короткой, безмолвной, сердечной молитве за людей там, в сгущающейся темноте, которые приняли суровые требования Бога. Ирония того факта, что еще совсем недавно он пришел бы в ужас от одной мысли о том, чтобы молиться об успехе в миссии, подобной этой, не ускользнула от него.

— Милорд, у нас… посетитель.

Хэлком открыл глаза и быстро поднял взгляд, уловив напряжение в голосе Алвина Шумея. Его помощник стоял в дверях кухни фермерского дома, и выражение его лица было встревоженным.

— Что за посетитель, Алвин? — он заставил себя спросить спокойно.

— Я, милорд епископ, — ответил другой голос, и брови Хэлкома взлетели вверх, когда мимо Шумея протиснулся герцог Холбрук-Холлоу.

— Ваша светлость, — сказал епископ после нескольких напряженных, молчаливых секунд, — это неразумно.

— Со всем должным уважением, милорд. Меня не очень волнует слово «разумный», когда мы говорим о жизни моей племянницы, — категорично ответил Холбрук-Холлоу.

— И как вы собираетесь объяснить свое присутствие здесь, ваша светлость?

— Мне и не придется. Все знают, что Шарлиэн и я больше не сходимся во взглядах в политическом плане. Никто не удивится, что я предпочел не сидеть сложа руки в Теллесберге, когда она была в отъезде. В конце концов, у меня там не столь уж много друзей, не так ли? Официально я навещаю мастера Кейри, и мы вдвоем остановились в его охотничьем домике. Я вернусь туда и буду ждать к тому времени, когда до меня дойдет официальное сообщение.

— Милорд, вы слишком многим рискуете. — Голос Хэлкома был еще более напряженным, чем у Холбрук-Холлоу. — Сколько людей знают, что вы здесь?

— Только горстка, — нетерпеливо ответил герцог. — Кейри, мои личные оруженосцы и команда шхуны, которая привезла меня.

— Извините меня, милорд, — вставил Шумей, на мгновение привлекая к себе взгляды обоих старших мужчин, — но его светлость использовал «Санрайз».

Глаза Хэлкома на мгновение сузились. Затем он вскинул голову в странной помеси пожатия плечами и кивка, когда понял, что Холбрук-Холлоу не был — совсем — таким опрометчивым, как он первоначально полагал.

Недовольство Трейвира Кейри внезапным вливанием сомнительных инноваций, наводнивших Чарис, его неприятие и отвращение от решения Кэйлеба и Мейкела Стейнейра открыто бросить вызов Храму и власти великого викария, а также его богатство и политическая известность — все это вместе сделало его одним из первых осторожных контактов Хэлкома, когда епископ прибыл в Теллесберг. Он отреагировал быстро и твердо, яростно пообещав поддержку, а также принял руководство Хэлкома и умерил свой открытый публичный гнев и отвращение. Никто не был настолько глуп, чтобы думать, что он может внезапно притвориться, что на самом деле поддерживает все богохульные изменения, происходящие вокруг него, но он ясно и твердо дал понять, что не намерен пытаться бороться с ними. Как он неоднократно публично заявлял, королевство сейчас предано, мудро это или нет, и притворяться, что это не так, было бы предательством.

Конечно, чего он не сказал вслух, так это того, что он был полностью готов к предательству, и он также выполнил свои первоначальные обещания поддержки. Часть его богатства, которую они с Хэлкомом тщательно направляли через «благотворительные пожертвования» церквям и монашеским общинам, разделявшим его религиозные взгляды, таким как приорат святого Хэмлина в Ривермауте, стала критически важным элементом в способности епископа успешно создавать, снабжать и вооружать свою организацию приверженцев Храма.

Хэлком не был полностью доволен тем фактом, что Кейри и Холбрук-Холлоу стали открытыми друзьями, но он понял, что у этих отношений были свои преимущества, а также свои недостатки. И учитывая тот факт, что недовольство герцога браком и политикой его племянницы было хорошо известно, вероятно, было неизбежно, что кто-то столь богатый и политически видный, как Кейри, который, как известно, разделял его несчастье, должен был стать одним из его относительно немногих дружественных партнеров в Чарисе. Ни один из них не был готов открыто осудить политику своих монархов, но в их общих взглядах должна была быть вполне понятная «зона комфорта». Кроме того, Холбрук-Холлоу вложил значительные средства в различные предприятия Кейри, и у них двоих были общие интересы в области лошадей и охоты, и Кейри предоставил свой охотничий домик, чтобы познакомить своего нового друга с представлявшими интерес для охоты животными Чариса. В конце концов, Хэлком решил, что Кейри был прав: если бы двое мужчин не стали друзьями, это выглядело бы еще более подозрительно. И поскольку все знали, что они оба были заядлыми охотниками, решение герцога еще раз посетить домик Кейри, особенно когда императрицы все равно не было в городе, было на самом деле совершенно разумным. Или, во всяком случае, было бы, если бы время было немного другим.

Тот факт, что Холбрук-Холлоу использовал шхуну «Санрайз» для переезда из охотничьего домика Кейри в соседнем графстве Стивин в залив Трикейр, был еще одним из немногих положительных моментов в невероятно глупом решении герцога выехать за пределы Теллесберга в этот конкретный момент. «Санрайз» был одним из судов Кейри, и его использовали для доставки нескольких лоялистов Храма в залив Хауэлл и его окрестности. Его команда уже продемонстрировала как свою лояльность, так и способность держать свой коллективный рот на замке.

Ничто из этого не меняло того факта, что Холбрук-Холлоу должен был находиться в Теллесбергском дворце, где у него было бы железное алиби, когда придет известие о нападении на конвент святой Агты. И, конечно, был тот незначительный факт, что «Санрайз» теперь вошел в бухту Трикейр прямо рядом с галеоном имперского чарисийского флота. Что, учитывая то, что должно было произойти в конвенте святой Агты, означало, что в конце концов он неизбежно попадет под пристальное внимание, и это само по себе порождало всевозможные неприятные возможности.

— Ваша светлость, — сказал епископ через мгновение, — понимаю, почему вы можете испытывать беспокойство, но, на мой взгляд, это все равно было опрометчивым решением с вашей стороны. Слишком многое может пойти не так, как надо.

— Именно поэтому я здесь. — Губы герцога скривились в пародии на улыбку. — Знаю, какие высокие чувства царят среди нашего народа. Я хочу быть здесь, чтобы убедиться, что они ведут себя хорошо с… надлежащей сдержанностью. Шарлиэн никогда не должна знать, что я был здесь, но мне нужно знать, что с ней все в порядке.

— Понимаю.

Хэлком медленно кивнул, затем снова сел за кухонный стол лицом к двери. Он махнул рукой на второй стул, стоявший с противоположной стороны стола, и Холбрук-Холлоу сел. Затем епископ взглянул через плечо своего посетителя на Шумея.

— Алвин, в свете беспокойства его светлости, не могли бы вы попросить Митрана прибыть сюда? Пойдите скажите ему, что герцог здесь и… — Он сделал паузу и посмотрел на Холбрук-Холлоу. — Полагаю, вы привели по крайней мере одного или двух своих собственных оруженосцев, ваша светлость?

— Двоих, — кивнул Холбрук-Холлоу. — Не волнуйтесь. Оба они работают со мной по меньшей мере двадцать лет.

— Хорошо. — Хэлком снова повернулся к Шумею. — Скажи Митрану, чтобы он также позаботился о нуждах каждого оруженосца его светлости.

— Конечно, милорд, — пробормотал Шумей с бесстрастным лицом и вышел из кухни.

— Ваша светлость, — продолжил Хэлком, когда молодой священник удалился, — как я уже сказал, я понимаю причину вашего беспокойства. И полагаю, что не могу винить вас за ваше желание обеспечить безопасность вашей племянницы, тем не менее, было бы лучше, если бы вы могли доверить мне заботы об этом, пока вы оставались в Теллесберге. Все наши планы и стратегия были построены на том, что вы были там, во дворце, когда придет известие об этом.

— Понимаю это, — коротко сказал Холбрук-Холлоу. — В конце концов, первоначальный план был моим. Но Трейвир готов прикрыть меня, и тот факт, что я уже «по соседству» в Стивине, поможет мне добраться до места происшествия гораздо быстрее. То, что я уже здесь до того, как смогут прибыть Грей-Харбор или кто-либо еще из Теллесберга, даст мне возможность установить контакт с похитителями Шарлиэн до того, как они это сделают. Им будет гораздо труднее попытаться отодвинуть меня в сторону, если я уже веду переговоры до того, как они сюда доберутся.

Хэлком медленно кивнул, хотя и узнал голос человека, рационализирующего решение, которое он на самом деле принял по совершенно другим причинам. Однако, как бы то ни было, епископ был вынужден признать, что это было неплохо. План Холбрук-Холлоу по похищению Шарлиэн чарисийскими элементами, враждебными слиянию Чариса и Чисхолма, был разработан для того, чтобы нанести смертельный удар доверию Чисхолма к Чарису. Если чарисийцы даже не смогли побеспокоиться о том, чтобы должным образом защитить королеву Чисхолма от своей собственной сумасшедшей периферии, ответная реакция в Чисхолме почти наверняка была бы серьезной. Мало того, это показалось бы наиболее суровым для простолюдинов Чисхолма, тех, кто, скорее всего, будет сопротивляться любым махинациям среди аристократии королевства.

С другой стороны, будут полностью подтверждены свободно выраженные сомнения Холбрук-Холлоу относительно мудрости ее брака, и как старший чисхолмский дворянин в Чарисе, не говоря уже о его статусе дяди Шарлиэн и человека, который все еще официально командует королевской армией, он неизбежно будет глубоко вовлечен в любую переговоры с ее похитителями. Даже если у кого-то вроде Грей-Харбора возникнет искушение исключить его, они поймут, что политические последствия в Чисхолме будут катастрофическими.

Требования этих похитителей были бы экстремальными, но не настолько невыполнимыми для того, кто твердо решил вернуть свою любимую племянницу живой. Герцог согласился бы от имени Шарлиэн отказаться от поддержки Чисхолмом раскола между Храмом и Церковью Чариса, но только в том случае, если она будет возвращена ему живой. Если бы его коллеги-чарисийцы по переговорам возражали, он указывал, что Шарлиэн всегда может позже отменить свое собственное соглашение, но для того, чтобы она это сделала, они сначала должны были вернуть ее.

Как только критическая точка будет достигнута, «похитители» согласятся вернуть Шарлиэн под стражу к Холбрук-Холлоу… но не в Чарисе. Она будет доставлена в Чисхолм, что, естественно, потребует от Холбрук-Холлоу личного возвращения в Черейт. И Холбрук-Холлоу прибудет достаточно заблаговременно до ее возвращения, чтобы организовать падение барона Грин-Маунтина и регентства королевы-матери Эйланы, которое неизбежно было бы ослаблено доказательством того, насколько неразумным на самом деле и в первую очередь был союз с Чарисом. Ему придется быть осторожным в том, как именно ему это удалось, но, учитывая командование армией, это не должно оказаться невероятно сложным. Особенно после того, как он примет отставку своего старого друга Грин-Маунтина с поста первого советника с явной печалью и сожалением и исключительно потому, что это было частью требований похитителей.

Холбрук-Холлоу не сомневался, что после того, как Грин-Маунтин исчезнет с дороги, более консервативные — и амбициозные — дворяне Шарлиэн будут готовы достичь с ним тихого, негласного взаимопонимания, несмотря на любую прошлую вражду. К тому времени, когда сама Шарлиэн прибудет в Чисхолм, он и его новообретенные союзники будут твердо контролировать ситуацию, и в этот момент Шарлиэн окажется комфортно, но надежно — и очень незаметно — под домашним арестом, пока Холбрук-Холлоу будет проводить в жизнь «свою» новую политику.

К сожалению, как Хэлком указал Шумею, этот план никогда не сработает — по крайней мере, в долгосрочной перспективе. Вот почему он разработал свою собственную, совершенно иную стратегию. И как бы епископ ни был раздражен неожиданным прибытием Холбрук-Холлоу, более зрелая оценка показала ему, что за глупым решением герцога стоит рука Божья. В конце концов, его реакция на то, что они на самом деле намеревались сделать, всегда была в лучшем случае проблематичной, тогда как теперь…

— Понимаю ваши доводы, ваша светлость, — сказал Хэлком с легким сожалением в голосе, когда в кухонную дверь позади сидящего Холбрука-Холлоу вошел Митран Дейвис, один из лидеров групп лоялистов Храма. — И, учитывая обстоятельства, возможно, не совсем плохо, что вы решили прийти.

— Рад, что вы видите это по-моему, — ответил Холбрук-Холлоу. — Теперь, как я уже сказал, важно, чтобы Шарлиан никогда не узнала, что я был здесь, так что…

Его голос замер в отвратительном бульканье, когда Дейвис схватил его за волосы, дернул голову назад и перерезал горло.

Хэлком с гримасой отвращения отодвинулся от стола, когда на него хлынул поток крови. Часть брызг попала на его собственную тунику, и его гримаса стала еще кривее. Он инстинктивно прикоснулся к телу, но его взгляд не отрывался от лица Холбрук-Холлоу, когда глаза герцога широко раскрылись от ужаса и удивления, а затем навсегда потеряли всякое выражение.

— Сожалею, ваша светлость, — тихо сказал Хэлком, протягивая руку через стол, чтобы закрыть глаза мертвеца. — Но думаю, что так действительно лучше.

Он глубоко вздохнул, подавляя позыв к рвоте, когда медный запах крови и вонь опорожненных кишок заполнили кухню, и посмотрел на Дейвиса.

— Мне жаль, что нам пришлось это сделать, Митран. Возможно, он был глупым человеком, и мы все знаем, что у него были и личные политические амбиции. Но он также был сыном Матери-Церкви.

Дейвис кивнул, вытирая кинжал о тунику герцога, затем приподнял бровь.

— Что нам делать с телом, милорд? — спросил он прагматично.

— Об этом нам придется немного подумать, — признал Хэлком. — Склоняюсь к мысли, что для него было бы лучше просто исчезнуть, возможно, как еще одной жертве чарисийских убийц. Это будет зависеть от того, насколько эффективно мастеру Кейри удалось прикрыться, и от того, что именно его герцог сказал людям в Теллесберге о своих намерениях. А пока оставь его с его оруженосцами.

.XIV

Конвент святой Агты, графство Крест-Холлоу, королевство Чарис

Стрелок, убивший Уиллиса Гейрата, стоял очень тихо. Возможность убить командира телохранителей Шарлиэн была неожиданным даром от Бога, и он воспользовался ею без какого-либо приказа. Конечно, в конце концов капитану все равно пришлось бы умереть — в результате ночных действий не могло остаться выживших, — но вероятность того, что он мог закричать или что кто-то из его людей мог видеть, как он упал, была очень реальной. С другой стороны, дальность стрельбы составляла менее сорока ярдов, а стрелок с такого расстояния не промахивался ни разу с тех пор, как был мальчиком. По его мнению, шансы благоприятствовали тихому убийству, и устранение главного командира телохранителей показалось ему стоящим риска.

Он внимательно прислушался и не услышал ничего, кроме раскатов грома с запада и шума предгрозового ветра, вздыхающего в деревьях вокруг него.

Хорошо, — подумал он, осторожно и тихо перезаряжая арбалет.

* * *

Эдуирд Сихэмпер, нахмурившись, взглянул на небо, когда над святой Агтой опустилась полная тьма. Территория конвента была тускло освещена светом свечей, льющимся из разных окон, а витражи часовни конвента тепло светились. Узоры на окнах были простыми, как и подобает монастырю, посвященному святой, которая вела аскетическую жизнь, давала обеты бедности и служения, но цвета были очень яркими.

И они не сделают лучше моему ночному зрению, — сердито подумал он.

Света было как раз достаточно, чтобы сделать тени еще более непроницаемыми, и это должно было стать еще хуже, как только дождь пойдет по-настоящему, если он все же не ошибся в своей догадке.

Конечно, я смогу прекрасно видеть во время вспышек молнии.

Его хмурый взгляд превратился в гримасу при этой конкретной мысли. Размышления о том, какое влияние дождь окажет на такие мелочи, как кольчуги, кирасы, клинки мечей, пистолеты, винтовочные стволы и штыки, и все остальное, сделанное из стали, почему-то не заставили его почувствовать себя значительно лучше. Тем не менее, на него и раньше попадал дождь, и он еще никогда не уклонялся от него.

Он отмахнулся от этого беспокойства и вернулся к мысли, которая в первую очередь заставила его нахмуриться.

Капитан Гейрат должен был вернуться полчаса назад. Он был энергичным человеком, который не был склонен тратить время впустую. К настоящему времени у него было время дважды обойти конвент, но его нигде не было видно.

Вероятно, он нашел кого-то, кто, по его мнению, нуждался в небольшом…совете, — подумал Сихэмпер. — Да поможет Бог любому, кто, по его мнению, пренебрегает этой деталью! С другой стороны, кто был бы настолько глуп, чтобы сделать это в первую очередь?

Он снова нахмурился, еще сильнее, чем раньше, и взглянул на сержанта Тирнира. Тирнир, еще один чисхолмец, служил у императрицы последние восемь лет, что сделало его логичным человеком, который делил вахту Сихэмпера здесь, у дверей гостевого дома.

— Интересно, что задерживает капитана? — вслух поинтересовался Сихэмпер.

— Я только что подумал о том же самом, — ответил Тирнир.

— Возможно, это ничего особенного, но это на него не похоже, — продолжил Сихэмпер. — Беги к главным воротам, Бриндин. Посмотри, там ли он.

— А если это не так?

— Тогда сделай круг сам. Нет, подожди. Если они его не видели, попроси лейтенанта послать кого-нибудь из остальных на его поиски, пока возвращаешься сюда.

— Понял, — лаконично признал Тирнир и побежал трусцой по ухоженной траве конвента.

* * *

Человек, притаившийся на лугу сразу за фруктовым садом, медленно поднялся, как только наступила полная темнота. Лицо Нейлиса Ларака было зачернено, а его темная одежда плавно сливалась с окружающей его ночью. Никто не мог увидеть его с расстояния более нескольких ярдов. На самом деле, сам Ларак не мог видеть других людей здесь, под его командованием. Не то чтобы он беспокоился о них; ему не нужно было видеть их, чтобы знать, где они были, учитывая, как часто они репетировали это конкретное задание.

Невозможно было с уверенностью предсказать, где расположатся бивуаком телохранители императрицы, но Ларак был опытным охотником и лесником, который вырос менее чем в четырех милях от святой Агты и был хорошо знаком с территорией конвента. Он знал, что настоятельница не сможет разместить их внутри самого конвента, и это место было, безусловно, самым логичным для них, чтобы разбить свои палатки за его стеной. Было еще две возможности, и они также репетировали нападения на эти места, но в своем собственном уме он был уверен, что именно это будет выбрано в действительности.

Теперь он достал из кармана маленький предмет и поднес его к губам. Мгновение спустя жалобный, свистящий крик серорогой виверны разнесся по ночи. Ночной охотник позвал три раза, и где-то в ветреной темноте отозвалась другая серорогая.

* * *

Капитан Гейрат расставил часовых вокруг своего бивуака, а также вокруг самого конвента, и эти часовые были выбраны не из-за отсутствия бдительности. Они стояли на своих постах настороже, но все же они были бы более чем людьми, если бы действительно ожидали нападения. Особенно нападения на их собственный лагерь, а не прямого удара по императрице. Их планирование и подготовка включали в себя представление о том, что первым шагом в атаке может быть нейтрализация их резервных сил, но мало кто из них действительно ожидал такого уровня изощренности или планирования от сумасшедших, которые, вероятно, начнут прямое нападение на Шарлиан или Кэйлеба.

К сожалению, они имели дело не с сумасшедшими… только с фанатиками.

Часовые внимательно вглядывались в окружающую их ночь, но ничего не видели. Люди, неуклонно ползущие к ним сквозь темноту, были практически невидимы, но они тщательно определили свои цели до наступления темноты. Они точно знали, где найти часовых, и стражников освещали, пусть и слабо, костры, на которых готовили пищу их товарищи.

В течение нескольких минут после того, как охотящиеся ночные виверны окликнули друг друга, больше ничего не происходило. Затем, внезапно, почти одновременно произошло довольно много событий.

* * *

Внезапный щелчок выстрела из винтовки расколол ночь.

Часовой, увидевший в последний момент нападавшего, не только успел уклониться от выпада, но и попал другому мужчине прямо в грудь. К сожалению, точность его единственного выстрела ничем не помешала двум другим сторонникам Храма, которые были направлены для нейтрализации его позиции.

— Пост Три! Пост T… — крикнул он, указывая свой пост, но прежде чем он смог закончить объявление, двое других набросились на него. Его винтовка блокировала удар меча первого человека, и быстрый, жестокий ответный удар прикладом отбросил нападавшего назад, дав часовому как раз достаточно времени, чтобы нанести удар штыком по другому человеку. Второй сторонник Храма попытался увернуться, но ему не удалось полностью избежать штыка, и он застонал от боли, когда острая сталь вонзилась ему между ребер.

Он упал, но когда стражник начал поднимать свой штык, фехтовальщик, чью первую атаку он отразил, вогнал два фута стали в его собственное горло.

Никто из других часовых даже не видел нападавших. Двое из них поворачивались навстречу ослепительной вспышке дула винтовки первого стражника, когда их собственные противники пронеслись над ними; остальные шестеро были уже слишком близки к смерти, чтобы даже заметить этот единственный выстрел.

С бивуака донеслись тревожные крики, и кто-то начал выкрикивать резкие приказы, когда вооруженные люди выскакивали из своих палаток, роняли столовые приборы, вскакивали на ноги и хватались за оружие. Солдаты имперской стражи отреагировали быстро, почти мгновенно, благодаря дисциплине, основанной на непрерывных тренировках и трудно приобретаемом опыте. И все же, несмотря на всю быстроту, с которой они реагировали, они были слишком медлительны. Они все еще пытались восстановить душевное равновесие, преодолевая ошеломляющий шок от полной неожиданности, когда в их лагерь ворвалось вдвое больше вооруженных, дисциплинированных нападавших.

Только горстка стражников, не занятых на дежурстве, была в доспехах, и все они были разбросаны по территории бивуака, где занимались рутинными бытовыми делами: ухаживали за своим снаряжением, заканчивали ужинать и готовились немного отдохнуть, прежде чем настанет их очередь заступать на дежурство смотри. Сторонники Храма были сосредоточены, двигались целеустремленными группами, и они пронеслись по лагерю, как ураган.

Люди ругались, хрюкали и кричали, когда оружие попадало в цель, а те из стражников, которым удалось схватить свое оружие, отчаянно отбивались. Люди кричали, когда сталь вонзалась глубоко, или когда приклады винтовок стражников, у которых не было времени зарядить их, дробили плоть и кости. Ночь заполняли ужасные звуки людей, убивающих друг друга, а затем, так же внезапно, как и началось, все закончилось.

Луг был усеян телами, большинство из которых были в ливреях империи Чарис. Тридцать пять телохранителей Шарлиэн были жестоко уничтожены ценой четырех убитых и шести раненых приверженцев Храма.

* * *

— Лэнгхорн!

Лицо сержанта Сихэмпера побелело при внезапном взрыве резни за стеной конвента. Несмотря на его беспокойство по поводу опоздания капитана Гейрата, он ожидал подобной атаки не больше, чем кто-либо другой. Но Эдуирд Сихэмпер не зря столько лет был личным оруженосцем своего монарха.

— Всем собраться! — услышал он свой собственный крик. — Всем собраться!

Другие голоса кричали в ответ… но их было не так много, как он должен был услышать.

* * *

Другие группы нападавших подобрались как можно ближе к дежурным часовым, но они не осмеливались подходить слишком близко до нападения на бивуак. Они ждали, напрягаясь на поводке дисциплины и своих приказов, пока резкий звук этого единственного винтовочного выстрела не заставил их броситься на стражников, которых им удалось обнаружить.

Щелкнуло с полдюжины тетив арбалетов, но на этот раз темнота была другом стражников, и, несмотря на небольшое расстояние, большинство стрел не попали в цель. Не все из них это сделали, но часовые, в отличие от их товарищей по лагерю, ожидали, что любое нападение на императрицу начнется с попытки нейтрализовать их. Вот почему они так тщательно выбирали свои позиции.

Несмотря на то, с какой интенсивностью сторонники Храма наблюдали за конвентом с момента прибытия Шарлиэн, они не смогли обнаружить все посты охраны за стеной. Движущихся часовых было относительно легко заметить, когда они ходили взад и вперед, но остальные были другим делом. В сложившихся обстоятельствах у нападавших не было другого выбора, кроме как полагаться на свое численное превосходство и тот факт, что они примерно знали, где должны быть размещены охранники, даже если они не знали их точного местоположения. И в отличие от часовых, они знали о приближении нападения. Когда винтовочный выстрел расколол ночь, они были наготове, и ночь за пределами святой Агты взорвалась маленькими, уродливыми сгустками насилия, когда они попытались ворваться в ворота.

Они потерпели неудачу.

Даже застигнутые врасплох, люди, которым было поручено защищать императрицу Шарлиэн, нанесли сильный ответный удар. Хотя имперская стража приняла винтовку в качестве своего основного оружия, ее люди знали, что лучше не выдавать свои позиции стрельбой. Вместо этого они продемонстрировали своим врагам, насколько смертоносным может быть штык. Охрана была вооружена тем же оружием, что и разведчики-снайперы морской пехоты, с теми же четырнадцатидюймовыми штыками, и они безжалостно использовали преимущество в длине своего оружия.

Сторонники Храма закричали, когда стражники внезапно появились перед ними или позади них, и они внезапно оказались пронзенными острыми лезвиями из закаленной стали. В отличие от застигнутых врасплох стражников в лагере, часовые сформировали скоординированные команды, действуя слаженно, благодаря долгой тренировке и привычке, и первоначальная атака на главные ворота и на меньшие ворота в западной стене провалилась.

То, что было на северных воротах, было совсем другим делом. Густой лес позволил лоялистам Храма, подготовленным к этой атаке, подобраться гораздо ближе до наступления темноты. У них было более четкое представление о том, где находятся их враги, и они яростно атаковали, готовые принять собственные потери, если им удастся быстро сблизиться со стражниками.

Им это удалось… почти.

Все восемь часовых на северной стене погибли, но вместе с ними погибли еще одиннадцать приверженцев Храма. И прежде чем сержант, командовавший отрядом, упал, он повернулся и бросил ключ от ворот через стену. Старший выживший нападавший закричал от отчаяния, когда понял, что прочные железные ворота заперты, но он, не теряя времени, не стал пытаться пробиться сквозь них. Вместо этого он и его оставшиеся люди повернулись и побежали к западным воротам.

* * *

Командир резерва Гейрата из десяти человек, выставленного прямо перед зданием капитула конвента, почти мгновенно отреагировал на крик Сихэмпера. Они знали правила реагирования на внезапное нападение так же хорошо, как и сержант, и автоматически окружили гостевой дом. Это была их работа — в первую очередь обеспечить безопасность императрицы, а не позволять отвлекать себя на борьбу с очевидными угрозами, которые вполне могли оказаться отвлекающими маневрами. Как только центр будет в безопасности, они смогут перейти к укреплению периметра.

* * *

Восемь человек у западных ворот убили восемнадцать приверженцев Храма ценой жизни пятерых своих собственных. Сержант, командовавший отрядом, и один из двух его выживших солдат были ранены, но им удалось отступить через ворота и запереть их за собой, прежде чем выжившие нападавшие смогли перестроиться для новой попытки. Трое стражников отступили, чтобы присоединиться к резерву вокруг гостевого дома, даже когда у главных ворот затрещал ружейный огонь.

* * *

Лейтенант Хаскин ждал капитана Гейрата со все возрастающим нетерпением. Он тоже начал задаваться вопросом, что могло задержать Гейрата, еще до того, как к главным воротам прибыл Тирнир с сообщением Сихэмпера, но он подозревал, что его командир, возможно, уже мертв, не больше, чем Сихэмпер.

Это не помешало ему быстро отреагировать. Он узнал звук первого винтовочного выстрела еще до того, как услышал сигнал тревоги Сихэмпера, и он и его люди точно знали, что делать.

Точно так же, как первоначальная обязанность резерва заключалась в том, чтобы окружить императрицу и убедиться, что она в безопасности, ответственность групп периметра заключалась в том, чтобы удерживать свои позиции, по крайней мере, до тех пор, пока ситуация не прояснится. Десять человек из отряда лейтенанта Хаскина не нуждались в том, чтобы он говорил им это.

Им также не нужно было, чтобы он объяснял им, как это делать, потому что он и Гейрат обошли весь периметр вместе сразу после их прибытия. Они обсудили планы действий в чрезвычайных ситуациях для каждой позиции и проинструктировали людей о том, что именно они должны были делать в соответствии с каждым из этих планов, и теперь люди на воротах выполняли эти инструкции.

В отличие от других постов охраны, подход к монастырским воротам был относительно хорошо освещен, и Хаскин разместил дополнительные фонари дальше по подъездной дорожке, вдоль обеих сторон, чтобы расширить зону действия имеющегося освещения. Из-за этого сторонники Храма, которым было поручено осадить ворота, обнаружили, что не могут подойти так близко, как это удалось их товарищам у других ворот. Им нужно было пройти большее расстояние, что дало стражникам больше времени, чтобы осознать, что происходит, и когда они бросились в атаку, их встретил точный огонь десяти винтовок в упор.

Треть из них упала, корчась и крича. Остальные продолжили атаку, но внезапная бойня в их собственных рядах наполовину оглушила их и разрушила их строй. На этот раз именно стражники встретили шок боя непоколебимо, и их раскаленная добела ярость и размах их оружия оказались решающими. Только один из них был легко ранен, и горстка выживших приверженцев Храма отступила, оставив подход к воротам устланным телами своих товарищей.

— Сержант Тирнир! — рявкнул Хаскин, в то время как отряд у ворот быстро перезаряжал винтовки. — Возвращайтесь к сержанту Сихэмперу и убедитесь, что императрица в безопасности!

— Да, сэр!

Сержант бросился к гостевому дому, а Хаскин повернулся к своему старшему сержанту:

— Проверьте другие ворота! — сказал он. — Затем доложите сюда.

— Да, сэр! — Второй сержант быстро отдал честь и исчез в темноте, а Хаскин посмотрел на оставшихся членов своего отделения.

— Ладно, ребята, — мрачно сказал он, — я не знаю, кто эти ублюдки, но их много у самой Шан-вей. Отступаем за ворота.

Лица напряглись, когда его люди поняли, что он говорит. Они и другие охранники периметра должны были быть силами реагирования, теми, кто контратаковал, как только ситуация стабилизировалась. Закрытие и запирание ворот за собой было явным признанием того, что их было слишком мало, чтобы превратить бой в наступление на другую сторону.

* * *

— Шан-вей, забери их!

Чарлз Эйбилин злобно выругался, осматривая тела, распростертые у главных ворот конвента. Тщательно разработанный план предполагал проникновение внутрь в первом порыве, чтобы сторонники Храма могли справиться со всеми телохранителями Шарлиэн, пока стражники все еще были ошеломлены внезапным нападением. Последнее, что им было нужно, — это позволить войскам калибра имперской стражи оправиться от первоначального шока и замешательства!

В отличие от некоторых своих товарищей, у Эйбилина всегда были сомнения относительно вероятности успешного штурма ворот, но даже при самом пессимистичном настрое он не ожидал той бойни, которую учинили люди лейтенанта Хаскина. Он не знал, насколько успешно прошли атаки на другие ворота, хотя было очевидно, что они не прорвались, и он не знал — пока — насколько успешно прошла атака на бивуак. Однако, если другие участники штурма понесли такие же тяжелые потери, как у него…

Он поднял глаза, когда к его позиции подбежал гонец. Он узнал во вновь прибывшем одного из людей Нейлиса Ларака, хотя и не знал его имени.

— Ну? — резко спросил он.

— Их лагеря нет, — задыхаясь, произнес гонец, выражение его лица было свирепым от триумфа в тусклом свете, льющемся от далеких фонарей ворот. — Все они — мертвы!

Эйбилин удовлетворенно хмыкнул. Хотя он и не разделял очевидного удовольствия другого человека от смерти людей, которые всего лишь выполняли свой долг, какой бы ошибочной ни была их лояльность, по крайней мере, он мог быть уверен, что другая половина телохранителей императрицы не полезет к нему в зад, пока он разбирается с теми, кто прямо перед ним.

— Где Нейлис?

— Уже в пути. — Дыхание гонца начало успокаиваться, и он вытер пот со лба: — Мы потеряли несколько наших людей, и он перестраивается. Он скоро будет здесь.

— Это хорошо, — кисло сказал Эйбилин и махнул рукой на запертые ворота. — Как ты можешь видеть, мы потеряли больше, чем «несколько человек». Я пока ничего не слышал от других врат, но чертовски очевидно, что они тоже не прорвались. Похоже, в конце концов, нам придется пройти трудным путем.

Лицо гонца напряглось, когда он проследил за жестом Эйбилина и наконец, заметил распростертые тела его товарищей-приверженцев Храма. — Черт бы их побрал! — злобно прошипел мужчина.

— Что бы мы ни думали о них, они выполняют свой долг так, как они его понимают, и делают это хорошо, — резко сказал Эйбилин. Гонец посмотрел на него, и Эйбилин покачал головой. — Не совершай ошибку, думая о чем-то другом. Нет, если только ты действительно не хочешь умереть здесь сегодня ночью.

* * *

— Эдуирд!

Сержант Сихампер повернулся на голос сопрано. Императрица Шарлиэн стояла в дверях гостевого дома, полностью одетая, с напряженным выражением лица, рядом с ней был Карлсин Рейз, и он быстро шагнул к ней.

— Я еще не знаю, ваше величество, — сказал он, отвечая на невысказанный вопрос в ее глазах, и его голос был мрачным. — Мы еще ничего не знаем, но я только что отправил Бриндина к главным воротам, чтобы выяснить, видел ли кто-нибудь капитана Гейрата, когда начался настоящий ад. Судя по всему, их должно быть много. Думаю, что сначала они напали на бивуак… и я больше не слышу оттуда звуков боя.

Кожа вокруг ее глаз напряглась, но она не дрогнула, и он почувствовал прилив гордости за нее.

— Думаю, мы, должно быть, удержались у ворот, иначе они уже были бы здесь, — продолжил он, предлагая ей неприкрашенную правду, — но у нас нет достаточного количества людей, чтобы помешать им перебраться через стену где-нибудь, если их будет достаточно. Ожидаю увидеть лейтенанта Хаскина в ближайшее время. А пока, пожалуйста, оставайтесь внутри. И задуйте столько свечей, сколько сможете. Я не знаю наверняка, есть ли уже стрелки где-то на территории, и предпочел бы не показывать им освещенные окна, чтобы они могли видеть силуэты мишеней.

* * *

Гром гремел все громче, быстро приближаясь с запада, и с небес обрушились первые внезапные волны чарисийского потопа. Чарлз Эйбилин услышал, как кто-то выругался с отвращением, но сам он тихо произнес благодарственную молитву, осознав божественное вмешательство от его имени. Дождь должен был намочить запалы винтовок охраны, и, по его мнению, это было одно из лучших событий, которые могли произойти.

— Спасибо Лэнгхорну за дождь! — прокричал ему в ухо кто-то другой, перекрывая внезапный шум дождя и ветра, как бы подтверждая его собственные мысли. Он повернул голову и увидел Нейлиса Ларака.

— Аминь, — горячо сказал Эйбилин, затем наклонился ближе к другому мужчине. — Твой гонец сказал, что ты захватил лагерь?

— Чистая работа. — Ларак оскалил зубы. — Мы подтвердили количество тел. И, насколько могу судить, только троим или четверым из них удалось проникнуть внутрь через два других входа.

— И скольких мы потеряли?

— Я не уверен, — ответил Ларак, его голос стал более резким. — Не считая твоих здесь, больше двадцати, я думаю, меньше сорока. Через несколько минут буду знать лучше; мы все еще подходим и разбираемся.

Их глаза встретились. Они предвидели свои собственные потери, и они и их люди были готовы заплатить любую цену, которую от них потребовали, но такие тяжелые потери на ранней стадии были не просто болезненными.

— Митран скоро будет здесь со своими людьми, — сказал Эйбилин.

— Мне не нравится ждать, давая им время прийти в себя, — возразил Ларак.

— Мне тоже, но мы уже потеряли почти столько же людей, сколько и они, и если нам придется перебираться через стену, я хочу, чтобы на нашей стороне было достаточно людей, чтобы с чертовской уверенностью растянуть стражников слишком редко, чтобы они остановили нас, когда мы это сделаем. И нам также понадобятся все мечи, которые мы сможем достать, когда доберемся до другой стороны.

Выражение лица Ларака было кислым, но он недовольно хмыкнул в знак согласия. — В таком случае, — сказал он, — давай реорганизуем наших людей, пока мы ждем.

* * *

Эдуирд Сихэмпер закончил свой подсчет стражников, когда потоки дождя хлестали по территории монастыря. Он послал гонца к настоятельнице, предупредив ее, чтобы она отвела сестер в часовню и держала их там, от греха подальше. Он хотел бы обеспечить им лучшую безопасность, чем эта, но у него было слишком мало людей, чтобы даже думать об этом.

— Я насчитал тринадцать, плюс двое раненых, — сказал он Бриндину Тирниру, который вернулся от главных ворот.

— Плюс десять с лейтенантом, — согласился Тирнир.

— Итак, двадцать шесть.

— Двадцать пять, — решительно поправил Тирнир. — Жорж не в счет. Он кашляет кровью.

Сихэмпер тихо выругался. Сержант Жорж Симин был стражником чарисийского происхождения, который командовал пикетом у западных ворот, он не только удерживал его достаточно долго, чтобы вернуть своих выживших людей в гостевой дом, но и сумел захватить все винтовки пикета. И все же Сихэмпер не мог позволить себе зацикливаться на осознании того, что умирает еще один хороший человек. Он даже не мог найти время, чтобы пойти попрощаться с человеком, который стал его другом.

— Тогда двадцать пять, — резко сказал он, и два стражника мрачно посмотрели друг на друга. Это было меньше трети их первоначальной численности, и у них не было никаких иллюзий относительно того, что случилось с кем-либо из их пропавших без вести товарищей.

— Думаю, лейтенант нужен нам здесь, — сказал Сихэмпер. — Почему бы тебе не пойти и…

— Почему бы вам вместо этого не остаться там, где вы есть? — прервал его другой голос, и Сихэмпер поднял глаза и увидел лейтенанта Хаскина. Дождь стекал с края шлема офицера, и другие стражники, сопровождавшие его, выглядели такими же промокшими, но Сихэмпер никогда не видел более приятного зрелища.

— Рад видеть вас, лейтенант, — сказал он с похвальной сдержанностью, и Хаскин мрачно улыбнулся.

— Сержант, если вы считаете, что в этой ситуации что-то «хорошо», нам с вами нужно немного поговорить, — сказал чарисиец.

— Я имел в виду относительно хорошее, сэр.

— Что ж, это облегчение. — Улыбка Хаскина на мгновение стала шире, а затем исчезла. — Императрица?

— Внутри. — Сихэмпер мотнул головой в сторону маленького гостевого дома.

— Она знает, что происходит?

— Так же хорошо, как и любой из нас, сэр.

— Это плохо, Эдуирд, — сказал Хаскин более тихо, его голос едва донесся до сержанта сквозь шум ветра и дождя. — Не думаю, что они сдались только потому, что нам удалось разбить им нос у ворот. Думаю, что они перестраиваются, возможно, переосмысливают, но они не собираются просто развернуться и уйти. Нет, если только нам не удастся причинить им намного больше боли, чем я думаю.

— Да, сэр, — резко согласился Сихэмпер.

— Я думал о том, чтобы послать гонца к капитану Хивиту, — сказал лейтенант еще тише. Его глаза встретились с глазами Сихэмпера. — Я этого не сделал.

Сихэмпер кивнул, его лицо было мрачным. Шансы были бы против того, чтобы какой-либо гонец смог прорваться сквозь нападавших, которые, несомненно, окружили конвент. И даже если бы кто-то мог совершить это чудо, все, что должно было произойти, несомненно, было бы закончено и сделано, прежде чем он смог бы преодолеть одиннадцать миль до галеона, стоящего на якоре в маленьком порту, который обслуживал Сент-Агту, и вернуться с подкреплением.

— Хорошо, сержант. — Хаскин глубоко вздохнул. — Я возьму на себя охрану внешнего периметра. Ты охраняешь внутренний периметр. И следи за собой, Эдуирд. Если у нас все рухнет, ты тот, кого она будет искать, тот, к кому она, скорее всего, прислушается.

Он посмотрел глубоко в глаза Сихэмперу, его собственные глаза были мрачными.

— Сохрани ей жизнь, — сказал он. — Что бы ты ни должен был сделать, сохрани ей жизнь.

* * *

— Хорошо, что вы настояли на большем количестве людей, милорд, — мрачно сказал Митран Дейвис епископу Милзу.

Епископ и отец Алвин прибыли на несколько минут позже самого Дейвиса, и они промокли насквозь, как и все остальные. Зубы епископа слегка стучали, когда дождь и ветер холодили его, и выражение его лица было напряженным, когда фонари у ворот и случайные вспышки молний показывали ему мертвые тела людей Эйбилина, неподвижно распростертые под дождем. Это зрелище охладило его сердце гораздо сильнее, чем буря охладила его плоть.

Прекрати это, Милз! — сказал он себе. — Ты знал, на что это будет похоже, еще до того, как взялся за это дело. И никто не обещал тебе, что исполнять Божью волю будет легко или дешево.

— Что дальше? — спросил он вслух.

— Нейлис и Чарлз почти закончили разбирать своих людей, — сказал ему Дейвис. — Их осталось всего около семидесяти, но мои люди все еще целы. Мы возьмем инициативу на себя.

Милз Хэлком кивнул, но его лицо было напряженным. Если у Ларака и Эйбилина осталось всего семьдесят человек, то их штурмовые группы уже потеряли более половины своей первоначальной численности.

— Хорошо, Митран, — согласился он. — Бог свидетель, вы лучше подготовлены к такого рода вещам, чем я.

— Вы просто сосредоточьтесь на том, чтобы замолвить Ему словечко за нас, милорд, — сказал Дейвис. — Мы позаботимся об остальном.

* * *

Андрей Хаскин расставил своих оставшихся людей так тщательно, как только мог.

Он не мог рассеять их слишком широко, особенно в разгар бушующей грозы, где видимость измерялась в футах, а не в ярдах. Сплоченность подразделений в таких условиях могла легко исчезнуть, и единственное, в чем он был уверен, так это в том, что он и его люди были сильно в меньшинстве. Он не мог позволить, чтобы это превратилось в нескоординированную рукопашную схватку. Он также не мог рассчитывать на то, что их винтовки и пистолеты будут стрелять в разгар такого ливня, даже если предположить, что они были в состоянии видеть достаточно хорошо, чтобы выбирать цели. Дело должно было дойти до холодного оружия, а это означало, что он должен был занять позицию вокруг самого гостевого дома.

Он рассматривал возможность перемещения императрицы в главный дом конвента, но быстро отверг эту возможность. Во-первых, кажущаяся защищенность дома капитула была обманчивой. Его стены были относительно тонкими, в нем было слишком много окон и дверей, его внутренняя архитектура разделила бы его стражников на отдельные отряды, и у него не было достаточно людей, чтобы перекрыть все потенциальные точки доступа. Во-вторых, он был уверен, что императрица отказалась бы подвергать опасности монахинь. Если бы не первый набор соображений, он был бы вполне готов отвести Шарлиэн в самое безопасное место и рискнуть вызвать ее неудовольствие в случае его собственного выживания. К сожалению, гостевой дом был самым безопасным из возможных мест… таким, каким он был, и тем, что от него осталось.

С третьей стороны, гостевой дом располагался довольно далеко от стен конвента. Любой, кто хотел бы атаковать его, должен был бы пересечь ухоженную территорию, что не обеспечивало бы им укрытия или маскировки, хотя плохая видимость, как правило, сводила на нет это особое оборонительное преимущество.

Во время передышки, пока другая сторона явно перестраивалась, Хаскин и Сихэмпер сделали все возможное, чтобы улучшить свои позиции. Святая Агта мало что предлагала для этой цели, но они вывезли из конюшни и перевернули вверх дном три фермерских фургона сестер и пару повозок, чтобы образовать опорный пункт, прикрывающий единственную дверь гостевого дома, и быстро разобрали стены пристройки рядом с конюшенным двором. Рыхлого камня было слишком мало для строительства хотя бы мало-мальского бруствера, но Сихэмпер позаботился о том, чтобы отдельные камни были разбросаны по всему периметру их позиции. Это было не так хорошо, какими могли бы быть противопехотные ежи, но в темноте эти неожиданные, почти невидимые глыбы камня гарантированно становились неприятным сюрпризом для атакующих людей.

Теперь оставшиеся в живых стражники ждали. Все они были ветеранами, которые могли просчитать шансы против них так же хорошо, как Хаскин или Сихэмпер. Они знали, что произойдет в конце концов, если нападавших будет достаточно, чтобы продолжить нападение, и их лица были мрачными, когда они думали о жизни молодой женщины, стоявшей позади них.

* * *

Императрица Шарлиэн быстро подняла глаза, когда Эдуирд Сихэмпер вошел в скромно обставленную, тускло освещенную спальню гостевого дома. Вода капала с кирасы и шлема ее личного оруженосца, капли падали на каменный пол, и она увидела в его глазах абсолютное отчаяние, сдерживаемое дисциплиной. — Насколько все плохо, Эдуирд? — тихо спросила она.

— Настолько плохо, насколько это возможно, ваше величество. — Выражение его лица было мрачным. — Почти уверен, что капитан Гейрат, должно быть, мертв. — Шарлиэн поморщилась от боли, но не от удивления, и он непоколебимо продолжил: — Сейчас командует лейтенант Хаскин, но у нас осталось двадцать пять человек, и мы не знаем, сколько нам противостоит или как сильно мы могли их сократить, хотя очевидно, что они знали, сколько было нас. Если они продолжат наступать, то только потому, что верят, что у них хватит сил победить.

Она кивнула, ее лицо исказилось от страха, и он потянулся, чтобы взять ее за руку обеими руками.

— Не знаю, сможем ли мы остановить их. — Его голос был резким, пронизанным глубоко личным беспокойством, когда он заставил себя признать то, чего боялся больше всего на свете. — Если мы не сможем…

Он замолчал, стиснув зубы, и она сжала его руку.

— Если ты не сможешь, — сказала она ему, — то только потому, что ни один смертный не смог бы этого сделать. Я знаю это, Эдуирд. Я никогда в этом не сомневалась.

Его губы сжались еще сильнее, и он глубоко вздохнул.

— Мы не знаем, чего они хотят, ваше величество — не наверняка. О, мы знаем, что им нужны вы, но вполне возможно, что вы им нужны живой, а не мертвой.

— Ты действительно так думаешь, Эдуирд? — мягко спросила она. — Или ты просто пытаешься меня успокоить?

— Думаю, что это действительно возможно, — сказал он ей спокойно, позволяя ей увидеть правду в его глазах. — Даже вероятно. Они еще не пытались поговорить с нами, так что пока мы не знаем, чего они хотят, но я могу придумать много способов, которыми вы живая были бы наиболее ценны для кого-то.

— Ты имеешь в виду, как они могли бы использовать меня против Кэйлеба, или Чариса, или Чисхолма.

— Возможно, но даже если бы они могли, вы все равно были бы живы, ваше величество.

— По такой высокой цене? — Она покачала головой. — С того дня, как я взошла на трон, я знала, что королева — или императрица — такая же смертная, как и все остальные, Эдуирд. Я пыталась жить как королева и как человек, которому не нужно было бояться, когда пришло время встретиться лицом к лицу с Богом. А у королевы — или императрицы — есть последний долг перед своими подданными. Я не позволю использовать себя против всего, что я люблю, или против людей, за которых я несу ответственность.

— Ваше величество… — начал он, его голос звучал умоляюще, но она снова покачала головой.

— Нет, Эдуирд. Как давно ты меня знаешь? Ты действительно думаешь, что я хотела бы жить ценой такого ущерба, который кто-то, используя меня, мог причинить всем людям, которые доверяли Кэйлебу и мне?

Он заглянул глубоко в ее глаза и увидел правду, решимость. И страх. Не было ни фатализма, ни стремления принять смерть, но и паники тоже не было. Она хотела жить так же отчаянно, как и он, и все же она имела в виду именно то, что только что сказала, и в этот момент, несмотря на его невыносимую боль от того, что должно было произойти, он почувствовал больше гордости за нее, чем когда-либо прежде.

Он протянул руку и коснулся ее лица одной рукой. Он не прикасался к ней так с тех пор, как она была ребенком, рыдая от боли после вывиха плеча при падении с лошади, и она улыбнулась воспоминаниям, несмотря на свой страх, прижимаясь щекой к его ладони.

— Ваше величество, — ему пришлось сделать паузу и прочистить горло, — Шарлиан, если у меня не будет возможности сказать вам это позже, для меня было величайшей честью в моей жизни служить вашим оруженосцем. И… ваш отец очень гордился бы вами.

Она крепче сжала его другую руку, в глазах блестели слезы, и он глубоко вздохнул.

— Там слишком сильный дождь, чтобы кто-нибудь мог стрелять из винтовки или пистолета, ваше величество, — сказал он более оживленно. — Это будут штыки и холодное оружие, но у нас есть девять дополнительных винтовок и целая куча пистолетов. — Ему не нужно было объяснять, почему винтовки были «лишними», и она кивнула с мрачным пониманием. — Они могут и не стрелять снаружи, — продолжил он, подходя к единственному окну спальни и используя свой защищенный кольчугой локоть, чтобы выбить из рамы все дорогие стекла, — но изнутри они будут стрелять просто отлично.

Он высунулся, чтобы закрыть ставни, вытащил кинжал и прорезал в них отверстие, затем повернулся к ней.

— Это не остановит пулю или арбалетный болт, ваше величество, но даст вам, по крайней мере, некоторое укрытие, а Дейшин Тейсо получил ранение в ногу. Он слишком неустойчив, чтобы быть полезным снаружи, поэтому я посылаю его сюда, чтобы дать вам кого-нибудь для перезарядки.

— Кто-то, кто перезарядит для меня, а не наоборот? — спросила она со слабым проблеском юмора, несмотря на свой страх, и он фыркнул.

— Ваше величество, ваш дядя, возможно, не считает это подходящим хобби для королевы, но каждый человек в вашем отряде знает, что вы стреляете лучше, чем почти любой из них. И, честно говоря, сейчас мне действительно все равно, что может подумать об этом ваш дядя.

— Эдуирд прав насчет этого, ваше величество, — сказал отец Карлсин. — И теперь я жалею, что не научился стрелять из одной из этих штуковин. К сожалению, я этого не сделал, но если Дейшин покажет мне, как это сделать, я уверен, что смогу, по крайней мере, научиться помогать ему заряжать их для вас.

Выражение лица Рейза было напряженным, но он сумел криво улыбнуться, когда она посмотрела на него. Сихэмпер одобрительно улыбнулся ему в ответ, затем в последний раз оглядел спальню, прежде чем отступить.

— Я приведу сюда Дейшина с винтовками и пистолетами, ваше величество.

— Спасибо, Эдуирд. — Она проводила его до двери, затем наклонилась ближе, привстав на цыпочки, и поцеловала его в бородатую щеку. — Я люблю тебя, — тихо сказала она.

— Знаю, ваше величество. — Он еще раз коснулся ее лица. — Я знаю.

* * *

— Хорошо, — сказал Митран Дейвис Нейлису Лараку и Чарлзу Эйбилину. — Мы все готовы?

Два других руководителя групп кивнули. На реорганизацию их людей ушло больше времени, чем они ожидали. С другой стороны, изоляция конвента означала, что у них была вся ночь, и они могли бы также потратить время, чтобы сделать все правильно. Без сомнения, стражники по другую сторону монастырской стены делали то же самое, и никто из них не был особенно рад этой мысли, но телохранители Шарлиэн могли сделать лишь ограниченное количество дел.

Ларак и Эйбилин перераспределили оставшихся людей, что дало каждому из них чуть меньше половины сил, с которыми они начали ночь. До сих пор невредимая команда Дейвиса пока была в полном составе, что дало сторонникам Храма в общей сложности чуть более ста пятидесяти человек.

— У них было время оправиться от неожиданности и снова привести себя в порядок, — продолжил Дейвис. — Они не собираются легко сдаваться. Убедитесь, что ваши люди это понимают.

Ларак и Эйбилин снова кивнули, хотя в глазах Эйбилина мелькнул оттенок того, что могло быть обидой. Ему не нужно было, чтобы Дейвис рассказывал ему то, что его собственные люди уже выяснили на собственном горьком опыте.

Дейвис увидел выражение лица другого мужчины и начал было говорить что-то еще, но передумал. В конце концов, если это было то, о чем думал Эйбилин, в его словах был смысл.

— Хорошо, — повторил он вместо этого и мрачно улыбнулся, указывая на завернутый в клеенку пороховой заряд, прикрепленный к запертым главным воротам. — Я почти уверен, что вы оба услышите сигнал к атаке.

* * *

Голова Андрея Хаскина поднялась, когда в темноте раздался внезапный раскат грома и ослепительная вспышка, которая никак не была связана с грозой. — Стоять! — крикнул он, и его оставшиеся люди напряглись в готовности.

* * *

Люди Дейвиса с рычанием ворвались в разрушенные ворота. Они устремились сквозь дождь к гостевому дому, не делая никаких попыток приблизиться незаметно. Единственная причина, по которой он использовал порох, чтобы открыть ворота, вместо того, чтобы просто перелезть через стену, заключалась в том, чтобы как можно сильнее сосредоточить внимание стражников на своей атаке. Он хотел, чтобы защитники Шарлиэн смотрели в его сторону, когда люди Ларака и Эйбилина, перелезшие через стену, неожиданно наносят им удар с флангов.

Сам Дейвис одним из первых прошел через ворота. Четверть из его восьмидесяти пяти человек были вооружены арбалетами, хотя вероятность того, что они действительно смогут использовать их в подобном этому бою, была невелика. Все приверженцы Храма также носили мечи, но правда заключалась в том, что, как хорошо знал Дейвис, большинство нападавших были в лучшем случае посредственными фехтовальщиками. Некоторые из них, как и сам Дейвис, были, вероятно, не хуже любого имперского стражника; у большинства был лишь ограниченный военный опыт, и он поймал себя на том, что жалеет, что не вооружил их алебардами или пиками — даже копьями для ящеров!

Вывести такое количество людей на позицию для нападения на конвент так, чтобы никто этого не заметил, было достаточно сложно, даже используя оружие, которое можно было легко спрятать в сельскохозяйственных фургонах, не вызывавших слишком много удивления в таком малонаселенном районе. Попытаться проделать то же самое с десятифутовыми или двенадцатифутовыми пиками было бы гораздо сложнее. Он знал и принимал это с самого начала, но он не рассчитывал на то, насколько большое преимущество даст стражникам длина их винтовок; что бы ни думали Ларак и Эйбилин, он знал, что они понесут больше потерь — возможно, тяжелых — прежде, чем закончится эта ночь.

Но с численным преимуществом более чем шесть к одному они могли позволить себе потери.

* * *

— Следите за флангами! — крикнул Хаскин, когда первые атакующие фигуры смутно вырисовались в грозовой тьме. Затем внезапная, яростная вспышка бело-голубой молнии окрасила темноту в фиолетовый цвет и показала ему массу людей, несущихся к нему… как раз в тот момент, когда приближающиеся сторонники Храма врезались в каменные глыбы, которые Сихэмпер разбросал по подступам к гостевому дому.

Зубы лейтенанта гвардии закусили его губу, когда люди упали, некоторые из них кричали от боли в раздробленных лодыжках, а затем эта стремительная атака дрогнула. Неожиданность никак не остановила их, но она разбила их, оставила дыры в их рядах и значительно замедлила их продвижение.

Первые из них достигли позиции стражи за баррикадой из фургонов и сельскохозяйственной техники, защищающей единственную дверь гостевого дома. Они бросились вверх и перемахнули через препятствие, но только для того, чтобы обнаружить смертоносные штыки, поджидающие с другой стороны. Сталь с острыми краями вонзалась в мягкую плоть, вспарывая животы и груди, перерезая глотки, и люди кричали в агонии, когда под проливным дождем брызгала кровь и поднимался пар.

Штыковая муштра имперской стражи была разработана майором Клариком и капитаном Этроузом. В ней признавалось не только преимущество винтовки перед мечом, но и тот факт, что винтовка короче и удобнее копья или пики. Что ее можно использовать для парирования или блокирования, а также для атаки… и что она может убивать или калечить любым концом.

Люди, напавшие на стражников Хаскина, никогда не сталкивались ни с чем подобным. Они ожидали, что дождь нейтрализует ружейный огонь стражников, и так оно и было. Чего они не ожидали, так это абсолютной смертоносности винтовок со штыками в руках людей, которые точно знали, что с ними делать.

* * *

Глаза Митрана Дейвиса расширились, когда первая дюжина его людей отвалилась от импровизированной баррикады, корчась в агонии или уже мертвыми. Он не мог на самом деле видеть, что происходит, но было очевидно, что штыки стражи оказались даже более эффективными, чем он опасался.

Остатки его передних рядов отступили, и он выругался, когда они отошли от наваленных фургонов и повозок. Он понимал их шок, но дать защитникам время оправиться от первоначального натиска было худшим, что они могли сделать.

— Бей их! — проревел он. — Бей их!

* * *

Лейтенант Хаскин почувствовал прилив надежды, когда нападавшие отступили. Он знал, что это было иррационально, учитывая количество людей там, но было очевидно, что они не были готовы к столь жестокой встрече. Они отступили — не совсем неуверенно, но явно не решаясь вступить в бой снова. Затем он услышал один-единственный повышенный голос.

— Бей их! — крикнул он, резко отдавая приказ, и масса людей зарычала, когда они снова двинулись вперед.

* * *

Люди Дейвиса снова бросились к гостевому дому. Из-за сломанных лодыжек и штыков они потеряли четверть своих сил в первой попытке, но их все еще было более чем вдвое больше, чем стражников Хаскина, и на этот раз у них было лучшее представление о том, с чем они столкнулись. С их стороны никогда не было недостатка в мужестве или решимости. Это был сюрприз, который заставил их отступить назад, и на этот раз они не были удивлены.

Они наступали, выкрикивая свою ненависть, бросаясь в зубы стражникам, и внезапно с обеих сторон налетело еще больше нападавших, когда Ларак и Эйбилин тоже повели своих людей в атаку. Стражники на флангах повернулись лицом к своим новым врагам, но на этот раз тех было просто слишком много. Огромная тяжесть тел несла их вперед и через баррикаду.

Дисциплина и выучка стражников держали их вместе, пары мужчин сражались как команды, пытаясь прикрыть друг друга, но рукопашная схватка окутала их, и воцарилось безумие. Дикая дисциплина и обучение могли достичь только этого, даже несмотря на все стоящее за этим мужество в мире, и командная работа, которая гарантировала возможное выживание, развалилась, подавленная численностью и хаосом. Ночь распалась на безумно раскачивающиеся узлы индивидуального боя, и стражников было слишком мало, чтобы выиграть такой бой. Имперская стража погибала тяжело… но она умерла.

Шарлиэн Армак просунула ствол винтовки в проделанную Сихэмпером бойницу и нажала на спусковой крючок.

Жестокая отдача крупнокалиберной винтовки с черным порохом безжалостно ударила по ее стройному плечу. Она почувствовала себя так, как будто ее в ключицу только что лягнула лошадь, но она повернулась и наполовину бросила стрелявшее оружие Дейшину Тейсо, затем схватила последнее из шеренги, стоявшей у стены. Большая часть порохового дыма осталась снаружи, но дым от запала парил и клубился, поднимаясь к потолку спальни, чтобы присоединиться к уже висящему там облаку.

Кто-то забарабанил по внешней стороне ставни. И сквозь ставни просвистела сразу связка арбалетных болтов. Один из них с визгом пролетел мимо головы Шарлиан, промахнувшись на несколько дюймов, прежде чем уткнуться в дверь спальни, и она почти вслепую просунула дуло винтовки в бойницу и снова нажала на спусковой крючок.

Агония взвизгнула в ночи, как замученная лошадь, стук в ставни прекратился, и она метнулась в сторону, потянувшись за первым из ожидающих пистолетов, когда еще один болт пробился сквозь разрушающиеся ставни и просвистел мимо нее.

* * *

Эдуирд Сихэмпер отступил, отчаянно сопротивляясь. Каким-то образом Бриндин Тирнир сумел остаться с ним, прикрывая его левый фланг, пока они прокладывали себе путь сквозь дикое безумие, сопровождаемое дождем и громом, отчаянно пытаясь удержаться между нападавшими и дверью гостевого дома. Позади себя они услышали щелкающие звуки выстрелов, и новое отчаяние захлестнуло Сихэмпера, когда он понял, что это значит.

Его разум улавливал фрагменты воспоминаний. Лейтенант Хаскин, протыкающий штыком одного врага, его винтовка вращается в его руках, когда приклад размозжил череп другому человеку, а затем меч вонзается ему под мышку, через отверстие в боковой части кирасы, и лейтенант падает. Другой стражник отчаянно сражался с двумя противниками, каким-то образом удерживая их обоих на расстоянии, пока третий не напал на него сзади и не перерезал ему горло. Меч оставил кровоточащую рану на щеке Сихэмпера, другой пробил нагрудник его кирасы, третий отскочил от шлема, и каким-то образом он и Тирнир все еще были на ногах, все еще отходя назад, туда, где позади них трещали пистолетные выстрелы.

Они добрались до двери гостевого дома, и Тирнир толкнул Сихэмпера плечом позади себя, когда новый поток хлынул к ним. Сихэмпер отшатнулся назад, наполовину ввалившись в дверной проем, и его сердце сжалось, когда два меча сразили Тирнира прежде, чем тот смог последовать за ним.

Не было времени горевать. Была только отчаянная необходимость как-то защитить императрицу, которую он охранял с тех пор, как она была маленькой девочкой. Молодую женщину, которую он помог вырастить, и монарха, которому он с гордостью поклялся служить. Сторонники Храма теперь могли напасть на него только по коридору, и он взревел от собственной ненависти, встречая их своим красным штыком. Горячая кровь сделала каменный пол скользким под ногами, и хрустнула кость, когда один из приверженцев Храма поскользнулся и растянулся во весь рост, и он яростно опустил приклад своей винтовки на шею упавшего человека. Его мир состоял исключительно из этого коридора, из людей, бушующих по нему, из растущей, ужасной боли в руках и вони крови.

Гром прогремел взрывом, громче, чем когда-либо, сотрясая весь гостевой дом, но это было что-то далекое, нереальное и неважное.

И поскольку так оно и было, он так и не понял, что этот гром доносился не с запада, а с востока.

* * *

Пистолет взревел. Фигура, маячившая в окне, снова исчезла из виду, и тонкие руки и запястья Шарлиэн почувствовали себя так, словно по ним только что ударили молотком, когда она повернулась, чтобы бросить стрелявший пистолет Дейшину Тейсо. Но стражник не взял его. Он сидел неподвижно и молча в своем кресле, руки застыли на полпути из-за арбалетной стрелы, застрявшей в его левой глазнице.

— Я понял, Шарлиэн! — крикнул Карлсин Рейз. Он выхватил у нее пистолет и начал перезаряжать его, как учили его она и Тейсо. Его руки были неуклюжи от непривычной работы, но он мотнул головой в сторону окна. — Ты беспокоишься об этом!

* * *

— Вперед! Вперед!

Голос Митрана Дейвиса был хриплым и надтреснутым. Его горло саднило и царапало, но он продолжал кричать, подстегивая людей своим голосом. Он слышал обрывками даже сквозь шум, как кричал Чарлз Эйбилин, но голос Ларака умолк.

Он видел, как двое стражников сражались в самом дверном проеме гостевого дома, а затем один из них упал, растоптанный сапогами сторонников Храма, когда они бросились вперед. Безумие схватило их за горло, само выживание стало нереальным, несущественным по сравнению с движущей их потребностью достичь своей цели.

В конце концов, хорошо, что она не нужна нам живой!

Эта мысль промелькнула в каком-то крошечном уголке его мозга, и он понял, что это правда. Сейчас кровавые клыки ненависти и решимости его людей сделали бы почти невозможным взять Шарлиэн живой, даже если бы они захотели этого.

Я не…

Его мысль прервалась, когда над головой раздался невероятный раскат грома. Вряд ли это было неожиданностью — хотя дождь на мгновение почти прекратился, гроза была далека от завершения, — но этот раскат грома был таким громким, таким сильным, что он вздрогнул. А потом, внезапно, на ногах перед ним очутился еще один стражник.

Дейвис моргнул, протирая глаза, чтобы смыть дождевую воду, все еще стекающую с его мокрых волос, пытаясь понять, откуда взялся этот единственный стражник. Это было так, как если бы он материализовался из самого воздуха.

Глаза приверженца Храма внезапно сузились, когда он понял, что стражник не был мокрым от дождя. Но это было невозможно… не так ли?

Он отбросил этот вопрос в сторону. Позже будет время побеспокоиться о деталях; прямо сейчас у него были другие дела, и он бросился в атаку.

У этого тоже нет винтовки, — понял он, — когда стражник обнажил два меча. Один был значительно короче другого, и что-то в них пробудило обрывок воспоминаний. Что-то о ком-то, кто носил два меча…

Задворки его мозга все еще боролись с воспоминанием, когда боевая стальная катана, двигавшаяся так быстро, что он вообще не видел ее движение, снесла его голову с плеч.

* * *

Что такого в грозах и покушениях на убийство?

Этот вопрос пронесся в голове Мерлина Этроуза, когда голова Дейвиса отлетела как раз в тот момент, когда снова начал лупить дождь. Это была далекая мысль, затерянная за стальной сосредоточенностью его отчаяния, когда он атаковал сзади сторонников Храма.

Часть его извивалась в муках, крича в бесполезном протесте, когда он увидел имперских стражников, распростертых среди трупов своих врагов. Он знал каждого из этих людей. Он помогал обучать их, помогал отбирать их для выполнения своих обязанностей… и он наблюдал через пульты своего снарка, как умирал каждый из них, в то время как разведывательный скиммер мчался по небу Сейфхолда со скоростью более пяти Махов.

Даже простой полет на такой скорости представлял собой риск, который, как он знал, нельзя было по-настоящему оправдать. Несмотря на системы скрытности скиммера, при такой скорости в атмосфере выделялось столько тепла, что орбитальный сканер — вроде тех, которые вполне могли быть встроены в орбитальную систему кинетической бомбардировки, оставленную Лэнгхорном, — все равно мог бы его обнаружить. Но даже при такой скорости ему потребовалось полтора часа, чтобы долететь от Корисанды.

Никто на Сейфхолде никогда не слышал невероятного грохота сверхзвукового самолета на малой высоте. Только сегодня вечером… и очень немногие из тех, кто только что услышал это, переживут этот опыт, — мрачно подумал он. Без мужества и решимости людей, погибших, защищая Шарлиэн, он все равно опоздал бы. Даже сейчас он мог опоздать, и его сапфировые глаза были безжалостны, когда он рубил лоялистов Храма.

У большинства из них так и не было шанса осознать, что к битве присоединился кто-то новый. Нервные импульсы Мерлина использовали волоконную оптику, а не химическую передачу. Когда он снял ограничения, установленные ранее, чтобы слишком сильно не выдать свои сверхчеловеческие способности, его скорость реакции стала в сто раз выше, чем у человека из плоти и крови, а его невероятно острые мечи из боевой стали приводились в движение «мускулами», в десять раз более мощными, чем у любого смертного мужчины.

Казалось, он просто шагал сквозь своих врагов, двигаясь замедленно, но тела каскадом отлетали от него. Первые несколько человек, с которыми он столкнулся, умерли слишком быстро, чтобы понять что-то особенно странное в том, как человек убил их, но когда молния высветила его, вспыхнув стробоскопическими вспышками блеска от его летающих мечей и брызг крови, тянувшихся за ними, их товарищи узнали, хотя и смутно, что они столкнулись с тем, чего никогда не представляли себе возможным.

— Демон! — завыл чей-то голос. — Демон!

Мерлин не обратил на это никакого внимания. Между ним и гостевым домом было двадцать человек; трое из них прожили достаточно долго, чтобы попытаться бежать.

* * *

Эдуирд Сихэмпер понятия не имел, что происходит за пределами гостевого дома. Все, что он знал, это то, что кажущийся бесконечным поток нападавших, которые толпились вокруг него, внезапно исчез. Тем не менее, он все еще мог слышать крики и вопли сквозь шум грозы, и позади него снова щелкнул пистолет.

Он повернулся и побежал по короткому коридору к двери спальни.

— Это я, ваше величество! — крикнул он, прижимаясь плечом к закрытой двери. Он ворвался через нее в спальню, пропахшую пороховым дымом, как раз в тот момент, когда Шарлиэн отступила от закрытого ставнями окна с поднятым пистолетом в обеих руках.

Оружейный дым клубился, как густой, слепящий туман, но он увидел, как последняя из разбитых ставен разлетелась на куски, когда на нее налетело человеческое тело, и человек наполовину ворвался в проем. Незваный гость замер, обнаружив, что смотрит в дуло пистолета Шарлиэн с расстояния менее трех футов, и Сихампер почувствовал, как будто кто-то только что разбил ему уши двумя кувалдами, когда она нажала на спусковой крючок.

Она отшатнулась на полшага назад от отдачи, и затылок ее врага развалился, когда массивная пуля пробила его череп. Он исчез обратно в окне в брызгах крови, ткани и белоснежных осколков костей, а императрица повернулась к Карлсину Рейзу за еще одним пистолетом. Но священник тоже был повержен, арбалетный болт торчал из центра его груди, а на полу под ним образовалась густая лужа крови.

Лицо Шарлиэн сморщилось, когда она увидела его, но затем Сихэмпер протиснулся мимо нее как раз в тот момент, когда еще один сторонник Храма попытался прорваться через окно. Новый нападавший поднял глаза, затем закричал, схватившись обеими руками за грудь, когда Сихэмпер нанес ему жестокий удар штыком между ребер. Стражник вывернул ему запястья, когда он схватился за штык, и еще один приверженец Храма закричал и отскочил от окна, когда он ударил и по его телу.

Позади него Шарлиэн с безумной поспешностью потянулась за последним заряженным пистолетом, и Сихэмпер резко выругался, когда следующий человек попытался пролезть через окно. Он нанес еще один удар, а затем, внезапно, нападавших больше не стало.

* * *

Мерлин Этроуз пришел в себя, труп соскользнул с его клинка из боевой стали, и внезапно он оказался единственным человеком, стоящим во дворе монастыря.

Он медленно огляделся, буквально по колено утопая в телах, и на этот раз его глаза были такими же твердыми, как композиты, из которых они были сделаны. В этот раз он не мог позволить себе оставить кого-либо в живых, чтобы рассказывать дикие истории о «сейджине». Без сомнения, большинство этих историй было бы объяснено как дичайшие преувеличения, как и все остальные истории о Мерлине. Но сейчас одного факта, что «сейджин Мерлин» вообще был здесь, было бы достаточно, чтобы породить все обвинения в «демоническом влиянии», которых нужно было избежать любой ценой. Он уже уложил полдюжины раненых приверженцев Храма, и хотя ему не нравилась мысль об убийстве людей, которые не могли сопротивляться, на этот раз он был готов сделать исключение.

В любом случае, это наказание за измену — и это не значит, что я не «поймал их с поличным», — сурово подумал он, пробираясь через запутанные сугробы людей, которые уже были мертвы, выполняя свою мрачную задачу. Он закрыл уши от мольб о пощаде, молитв и проклятий и сосредоточился на том, чтобы покончить с их смертью так чисто и быстро, как только мог.

А потом во всем монастырском дворе не осталось ни одного живого человека. Но это не обязательно означало, что не осталось никого из нападавших, — подумал он. — Дождь и темнота были слабыми препятствиями для его улучшенного зрения, и он легко различил двух мужчин, ожидавших у главных ворот.

Он увеличил изображение, и его рот сжался, когда он узнал их.

Епископ Милз посмотрел на Алвина Шумея, когда крики, вопли и звуки боя внезапно прекратились.

Глаза епископа были затуманены и темны, его тошнило от реальности кровопролития и резни, которые он развязал на территории одного из собственных Божьих монастырей. Он думал, что был готов к тому, на что это будет похоже; он ошибался.

Пожалуйста, Боже, — мысленно взмолился он. — Пусть это закончится. Да будет воля Твоя, но я умоляю Тебя избавить меня еще большего.

Бог не ответил, и даже когда он молился, Хэлком знал, что в следующий раз будет легче, а в следующий раз еще легче. Он не хотел, чтобы так было, но то, чего он хотел, не могло изменить того, что было.

По крайней мере, это наконец-то закончилось… «на этот раз», — подумал он и закрыл глаза, бормоча еще одну молитву — на этот раз за душу молодой женщины, которая только что умерла от рук его людей.

Он все еще молился, когда глубокий, ледяной голос произнес:

— Епископ Милз, полагаю, — сказал он, и его глаза распахнулись, потому что он никогда в жизни не слышал этого голоса.

От шока кровь отлила с его щек, когда он обнаружил, что перед ним не Дейвис, не Ларак и не Эйбилин. Этот человек носил черно-золотую форму Дома Армак, и Хэлком никогда раньше его не видел. Но затем внезапная вспышка молнии сверкнула в сапфировых глазах стражника, и сердце Хэлкома, казалось, перестало биться. Только у одного имперского стражника были глаза такого цвета, но он был с императором в…

— Ты не можешь быть здесь, — услышал он свой собственный голос, произнесенный почти спокойно.

— Да, я не могу быть, — холодно согласился мужчина перед ним… и улыбнулся.

Шумей внезапно пошевелился, его рука метнулась к кинжалу в ножнах на поясе. Глаза стражника ни разу не дрогнули. Он даже не взглянул на Шумея. Его невооруженная левая рука просто вытянулась, как какая-то невероятно быстрая змея, сомкнулась на шее священника и изогнулась. Шумей резко дернулся, Хэлком услышал ужасный хруст, а затем стражник снова разжал руку.

Помощник Хэлкома бесформенной кучей свалился на землю, а тонкая улыбка стражника могла заморозить сердце солнца.

— Два часа назад, — тихо сказал он, — я был в Корисанде, милорд епископ.

Хэлком медленно, недоверчиво покачал головой, его глаза расширились.

— Демон, — прошептал он.

— Полагаю, в некотором роде, — согласился другой мужчина. — Во всяком случае, при вашем понимании. Но вы потерпели неудачу, епископ. Императрица жива. И сейчас я говорю вам: ваша «Церковь» обречена. Я лично прослежу за тем, чтобы она была навсегда стерта с лица Вселенной, как непристойность, которой она является.

Хэлком услышал, как кто-то хнычет, и понял, что это был он сам. Его рука поднялась, неудержимо дрожа, когда он провел скипетром Лэнгхорна в воздухе между собой и кошмаром, с которым столкнулся.

Этот кошмар просто проигнорировал его руку, совершенно не затронутый защитным знаком изгнания, и дыхание Хэлкома вырвалось у него из ноздрей.

— Ваш Лэнгхорн — ложь, — холодно и четко сказал ему стражник. — Он был лжецом, шарлатаном, сумасшедшим, предателем и массовым убийцей, когда был жив, и если во вселенной действительно есть какая-то справедливость, сегодня он горит в аду, а рядом с ним эта сука Бедар. А вы, епископ Милз, — вы станете подходящим священником для них обоих, не так ли?

— Богохульство! Богохульство! — Каким-то образом Хэлком нашел в себе силы выдохнуть это слово сквозь тиски отчаяния, сжимающие его горло.

— Действительно? — смех стражника был вырезан из черного сердца Ада. — Тогда возьмите эту мысль с собой, милорд епископ. Может быть, вы сможете поделиться ею с Лэнгхорном, пока будете сидеть на корточках на углях.

Хэлком все еще смотрел на него в ужасе, когда катана в правой руке стражника рассекла его шею.

.XV

Гостевой дом, конвент святой Агты, графство Крест-Холлоу, королевство Чарис

Шарлиэн закончила перезаряжать последнюю из винтовок и прислонила ее к стене рядом с другими.

— Что происходит, Эдуирд? — тихо спросила она, приступая к пистолетам.

— Не знаю, ваше величество. — Ее последний оставшийся в живых стражник стоял сбоку от разбитого окна, оставаясь настолько скрытым, насколько мог, вглядываясь в дождь, в то время как кровь стекала по его рассеченной щеке, и его голос был напряженным. — На самом деле, у меня нет ни малейшей идеи, кроме вашего присутствия, — признался он. — Все, что я могу сказать, это то, что если больше не будет драки, и никто не попытается залезть в это окно или войти в ту дверь, — он мотнул головой в сторону дверного проема спальни, — нам будет намного лучше, чем было. И, — он повернулся, чтобы одарить ее натянутой, с кровавыми прожилками улыбкой, — если это так, думаю, что только что пережил свое первое чудо.

Шарлиэн неожиданно для самой себя рассмеялась. Возможно, в этом была дрожащая грань истерики, но это действительно был смех, и она закрыла лицо ладонями, прижав кончики пальцев к вискам.

Она почувствовала липкую кровь на своих руках. Часть крови на самом деле принадлежала ей, она сочилась из порезов на голове и левой стороне лба, где осколки сломанной ставни порезали кожу, когда арбалетные болты со свистом пролетели мимо нее. Еще больше крови забрызгало ее длинные юбки и верхнюю тунику в стиле Чариса, а ее лицо и руки почернели и были измазаны пороховым дымом. Ее правое плечо болезненно пульсировало, и она не хотела думать о том, насколько сильно оно ушиблено. Если бы она не могла пошевелить правой рукой — хотя это было болезненно, как показал опыт, — она бы подумала, что плечо, должно быть, сломано.

Запах порохового дыма, крови и смерти был почти невыносим, несмотря на омывающий эффект проливного дождя. Вода, хлынувшая через разбитое окно, немного разбавила кровь, густо растекшуюся по полу спальни, и свежая кровь все еще капала с кончика штыка Сихэмпера, как густые жемчужные слезы. Эмоциональный шок наложил благословенный налет нереальности между ней и окружающим миром. Ее мозг работал с почти неестественной ясностью, но мысли казались какими-то далекими, и разрывающее горе, которое, как она знала, ждало ее, все еще не могло прорваться наружу.

Так и будет, — мрачно сказала она себе. — Оно будет… когда ты оглядываешься вокруг и больше никогда не увидишь всех этих лиц.

Она отчаянно молилась, чтобы хотя бы один из ее стражников, кроме Сихэмпера, был все еще жив, и чувство вины застряло у нее в горле, когда она поняла, как невыразимо благодарна, что если только один мог выжить, то это был сержант. Но…

— Ваше величество, — донесся из грозы глубокий голос, и Шарлиэн отняла руки от своего лица, а голова дернулась вверх, когда она узнала его.

— Лэнгхорн! — прошипел Сихэмпер, поскольку он тоже узнал этот невозможный голос. Стражник рефлекторно встал между своей императрицей и окном, и его окровавленный штык снова поднялся в защитном жесте.

— Ваше величество, — снова произнес голос. — Понимаю, что все это будет… немного сложно объяснить, — продолжал он, и, несмотря на весь ужас, охвативший эту ужасную ночь, Шарлиэн услышала нотку сухого юмора в словах: — Но теперь вы в безопасности. Я сожалею, — голос снова помрачнел, — что не смог прибыть сюда раньше.

— К-капитан Этроуз? — Даже сейчас Шарлиэн почувствовала укол раздражения из-за дрожи, которую она не могла полностью скрыть в своем голосе. Не будь такой идиоткой! — резко подсказала ей задняя часть ее мозга. — В такую ночь, как эта, даже один из архангелов, вероятно, казался бы потрясенным!

— Да, ваше величество, — ответил Мерлин и подошел достаточно близко к окну, чтобы они оба могли его видеть. Острие штыка Сихэмпера поднялось немного выше, и он, казалось, еще прочнее занял свое место, но Шарлиэн наклонилась над ним, глядя мимо него, и Мерлин изучал выражение ее лица своим улучшенным зрением.

Она выглядела ужасно, — подумал он. — Ее волосы выбились из сложной прически и были заплетены в беспорядочные косы. Ее лицо было измазано кровью и пороховым дымом, а глаза потемнели от осознания того, сколько людей — людей, которых она знала и о которых заботилась, — погибли, защищая ее. Но даже после всего этого в этих глазах все еще жил знакомый острый ум. Несмотря на шок, горе, потерю, а теперь и на тот факт, что она была вынуждена столкнуться с абсолютной невозможностью его собственного присутствия, она все еще думала, все еще решала стоящую перед ней проблему, а не отступала в ошеломленном замешательстве или отрицании.

Боже мой, — подумал он. — Боже мой, неужели Кэйлебу повезло с вами, леди!

— Как… — Шарлиэн сделала паузу и прочистила горло. — Как ты можешь быть здесь, Мерлин? — Она покачала головой. — Даже сейджин не может быть в двух местах одновременно!

— Да, ваше величество. Он не может. — Мерлин слегка поклонился, все еще оставаясь достаточно далеко позади, чтобы не вызвать какой-либо защитной реакции со стороны Сихэмпера, и глубоко вздохнул. — Два часа назад я был в Корисанде, в своей палатке, — сказал он ей.

— Два часа? — Шарлиэн уставилась на него, затем покачала головой. — Нет, это невозможно, — решительно сказала она.

— Да, это так, — сказал он сочувственным тоном. — Это вполне возможно, ваше величество. Это просто требует определенных вещей, о которых вы не знаете… пока.

— Пока? — Она набросилась на это наречие, как ящерокошка на крысопаука, и он кивнул.

— Ваше величество, Кэйлеб не знает, что я здесь. У меня не было достаточно времени, чтобы рассказать ему и прибыть сюда достаточно скоро, чтобы принести хоть какую-то пользу. Как бы то ни было, я едва успел вовремя. Проблема в том, что есть секреты, которыми даже Кэйлеб не может поделиться — даже с вами, как бы сильно он этого ни хотел с тех пор, как вы прибыли в Теллесберг. Как я попал сюда, как я узнал, что вы в опасности, — это часть этих секретов. Но, несмотря на все причины, по которым он не смог вам рассказать, я должен был самостоятельно решить, стоит ли рисковать, позволяя вам узнать о них, или стоять в стороне и ничего не делать, пока вас убивают. Я не смог этого сделать. Так что теперь у меня нет другого выбора, кроме как рассказать вам хотя бы часть правды.

— Ваше величество… — резко начал Сихэмпер.

— Подожди, Эдуирд. — Она мягко коснулась его бронированного плеча. — Подожди, — повторила она, и ее глаза, казалось, впились в Мерлина.

— Ни один смертный не смог бы сделать то, что сделал ты, сейджин Мерлин, — сказала она через мгновение. — Тот факт, что ты появился таким… чудесным образом, чтобы спасти мою жизнь — и жизнь Эдуирда — побуждает меня не чувствовать ничего, кроме благодарности за чудесное Божье, — она намеренно повторила это слово, — вмешательство. Но есть и другие возможные объяснения.

— Да, ваше величество, есть. И именно поэтому так тщательно охраняются секреты, о которых я говорил. Враги Чариса — ваши враги — немедленно объявили бы, что мои способности, должно быть, демонические, и использовали бы это обвинение, чтобы напасть на все, чего вы с Кэйлебом надеетесь достичь.

— Но ты собираешься сказать мне, что они были бы неправы, не так ли?

— Так и есть. С другой стороны, я так же, как и вы, осознаю, что даже если бы я был демоном, я бы сказал вам, что это не так. У меня был такой же разговор с Кэйлебом до битвы в проливе Даркос, но к тому времени он уже знал меня больше года. Вы столько меня не знаете. Знаю, что из-за этого будет еще труднее поверить и принять любое объяснение, которое я могу вам дать, но умоляю вас хотя бы попытаться.

— Сейджин Мерлин, — сказала она, кривя губы, — кем бы ты ни был, без твоего вмешательства я бы не была жива, чтобы вести этот разговор или испытывать какие-либо сомнения. Эдуирд тоже не торчал бы здесь, готовый проткнуть тебя штыком, если бы подумал, что ты намереваешься причинить мне вред, и это почти так же важно для меня, как и все остальное. В сложившихся обстоятельствах, я полагаю, самое меньшее, что я могу сделать, это хотя бы выслушать то, что ты хочешь сказать.

Сихэмпер слегка пошевелился, но продолжал крепко сжимать челюсти.

— Благодарю вас, ваше величество, — сказал Мерлин с предельной искренностью. Но потом он покачал головой, фыркнув. — К сожалению, у меня действительно нет времени, чтобы рассказать вам всю историю. В Корисанде уже рассвело, и никто, включая Кэйлеба, не знает, где я. Я должен вернуться туда как можно быстрее.

— Похоже, ты живешь еще более сложной жизнью, чем я предполагала, — заметила Шарлиэн и усмехнулась.

— Ваше величество, вы не представляете и половины этого, — сказал он ей. — Думаю, вам все же придется это сделать. Знать, я имею в виду. А пока прошу вас принять — по крайней мере, предварительно, — что я не ангел и не демон. Что то, что я могу делать, не нарушает никаких естественных или священных законов, как бы инквизиция к этому ни относилась. Что я желаю вам и Кэйлебу всего наилучшего и что я сделаю все, что в моих силах, чтобы служить и защищать вас обоих. Что есть другие люди, хорошие и благочестивые люди, которые знают обо мне и моих способностях. И, — он посмотрел ей прямо в глаза, — что я скорее умру, чем позволю таким людям, как Жэспар Клинтан, продолжать использовать Самого Бога в качестве предлога для убийств и пыток во имя своих собственных амбиций и извращенных убеждений.

— Ты просишь меня согласиться, даже если только «предварительно», на многое, — отметила Шарлиэн.

— Я знаю это. Однако, если вы сможете сделать это, по крайней мере, до тех пор, пока не вернетесь в Теллесберг, я постараюсь доказать правдивость всего, что только что рассказал вам. Сейчас я признаю, что не могу «доказать» все это, но если вы проследите за тем, чтобы балкон перед вашими покоями во дворце был чист всю ночь в вашу первую ночь возвращения в Теллесберг, думаю, смогу представить дружелюбного свидетеля, которому вы сможете доверять.

— Кэйлеб? — быстро спросила она, ее лицо просветлело, и Мерлин кивнул.

— Вы понимаете, будет непросто организовать все так, чтобы мы с ним оба могли исчезнуть на несколько часов, не вызвав фурора у всей армии, Это одна из причин, по которой я не могу назвать вам конкретное время нашего прибытия. Но будьте совершенно уверены, что, когда я расскажу ему о происшедшем здесь сегодня вечером, он будет настаивать на том, чтобы самому прийти к вам, и теперь, когда я думаю об этом, у меня есть две дополнительные просьбы.

— Какие же? — спросила она, когда он сделал паузу.

— Во-первых, ваше величество, есть довольно щекотливая проблема того, что мы делаем с вашей безопасностью и личностями людей, которые организовали это нападение.

И я все еще не решил, говорить тебе или нет, что твой собственный дядя был одним из них, — подумал он.

— Личности? — повторила она, и он кивнул.

— Во время этого нападения на конвент никто не выжил, ваше величество, — мрачно сказал он, Его улучшенное зрение заметило, как расширились глаза Шарлиэн… и как Сихэмпер удовлетворенно прищурился. — Рядом с бивуаком есть несколько раненых, но я… разберусь с ними перед отъездом, мне не очень нравится это делать, но, боюсь, на этот раз у меня нет выбора. Если кто-нибудь из них узнает, что я был здесь, последствия могут быть катастрофическими.

— Однако за главными воротами есть два тела. У одного из них больше нет головы, хотя она находится достаточно близко к телу, и Эдуирд должен быть в состоянии ее найти. Думаю, что для него было бы очень хорошей идеей сделать именно это.

— Могу я спросить почему, сейджин Мерлин?

— Конечно, можете, ваше величество. Еще несколько минут назад эта голова принадлежала некоему Милзу Хэлкому, бывшему епископу Маргарет-Бей.

Шарлиэн недоверчиво посмотрела на него, но Сихэмпер хмыкнул, словно внезапно поняв.

— Очевидно, добрый епископ обеспечивал организацию и руководство сторонниками Храма в Чарисе с тех пор, как он сбежал из города Хэнт. Думаю, было бы неплохо отвезти его голову обратно в Теллесберг, где его коллеги-епископы смогут ее точно идентифицировать. И пока они это делают, вы могли бы упомянуть барону Уэйв-Тандеру, что основным источником финансирования Хэлкома был Трейвир Кейри? Скажите ему, что я пока не могу этого доказать, но уверен, что он найдет нужные ему доказательства, если заглянет под нужные камни. Скажите ему, что, в частности, он, возможно, захочет поближе познакомиться с командой шхуны Кейри «Санрайз».

И если он это сделает, может быть, в конце концов, мне не придется рассказывать тебе о твоем дяде. Наверное, это трусость с моей стороны, но прямо сейчас мне на самом деле все равно.

— Думаю, мы, вероятно, справимся с этим, — сказала ему Шарлиэн, ее голос был таким же мрачным. — А вторая вещь, которую ты хотел?

— Эдуирд любит вас, ваше величество, — мягко сказал Мерлин. — И прямо сейчас он боится того, кем я все еще могу оказаться. Итак, я хотел бы попросить вас сделать для меня еще две вещи, когда вы вернетесь в Теллесберг. Сначала поговорите с архиепископом наедине. Расскажите ему все, что я вам только что сказал, и спросите его мнения о том, стоит ли вам слушать что-то еще. И, во-вторых, пожалуйста, организуйте, чтобы Эдуирд тоже был там, когда появимся мы с Кэйлебом. Думаю, никто не удивится, если вы почувствуете необходимость в дополнительной безопасности после чего-то подобного, так что, возможно, вы могли бы настоять на том, чтобы полковник Роупуок разместил Эдуирда на вашем балконе. Я хочу, чтобы он слышал все, что мы с Кэйлебом скажем вам, когда мы будем рассказывать. Я хочу, чтобы он мог принять собственное решение и знал, что никто и ничто не пытается причинить вам вред.

— Я могу сделать и то, и другое, — заверила его Шарлиан, не пытаясь скрыть своего облегчения при упоминании архиепископа.

— Благодарю вас, ваше величество.

Он низко поклонился, затем выпрямился и встретился взглядом с Сихэмпером.

— Вы хорошо поработали здесь сегодня вечером, сержант, — тихо сказал он чисхолмцу. — Ее величеству повезло, что у нее есть вы.

Сихэмпер ничего не сказал, и Мерлин криво улыбнулся.

— Знаю, что ты все еще пытаешься составить свое мнение обо мне, Эдуирд. Я не удивлен. На твоем месте я бы, наверное, уже пошел вперед и воткнул в себя этот штык. Однако, если ты позволишь, я хотел бы дать небольшой совет.

Его тон превратил последнюю фразу в вопрос. Через мгновение Сихэмпер кивнул.

— Я вполне уверен, что выявил и разобрался — или, во всяком случае, скоро разберусь — со всеми сторонниками Храма, стоящими за этим конкретным нападением. Однако я не могу быть в этом абсолютно уверен. И даже если бы я мог, ты бы ни за что не смог. Итак, думаю, что правильный способ для тебя действовать — предположить, что тебе и остальной части отряда ее величества удалось справиться с нападавшими, но не быть слишком уверенным, что в лесу не осталось одного или двух из них. При таких обстоятельствах логичным для вас было бы послать одну из сестер — или их садовника, если настоятельница сможет вытащить его из тайника под кроватью — на «Дансер» с сообщением для капитана Хивита. Передайте ему, что вам нужна рота его морских пехотинцев, снаряженных как для охоты на кракена, в качестве эскорта на обратном пути к кораблю. И пока вы ждете его прибытия, найдите безопасное место, чтобы разместить ее величество, оставаясь между ней и любыми дверями или окнами.

Сихэмпер тщательно обдумал слова Мерлина. При обычных обстоятельствах он воспринял бы их как приказ, учитывая ранг Мерлина в имперской страже. Как бы то ни было, он, очевидно, думал об их источнике с гораздо большей степенью подозрительности, чем обычно. Однако через несколько секунд он снова кивнул.

— Спасибо, — сказал Мерлин, и его улыбка на мгновение стала еще более кривой. Затем он еще раз поклонился Шарлиэн.

— А теперь, если вы извините меня, ваше величество, мне действительно нужно возвращаться в Корисанду.

— О, конечно, сейджин Мерлин, — сказала она со слабой, слегка дрожащей улыбкой. — Не позволяй мне задерживать тебя.

— Благодарю вас, ваше величество, — повторил он и исчез под проливным дождем.

Шарлиэн несколько секунд смотрела ему вслед в окно, затем повернулась к Сихэмперу.

— Ваше величество, разумно ли это? — он спросил ее, и она немного дико рассмеялась.

— Разумно, Эдуирд? После такой ночи, как эта? — Она покачала головой. — Понятия не имею. Я только знаю, что без него — кем бы и чем бы он ни был на самом деле — в этот момент мы с тобой оба были бы мертвы. Кроме того, я не имею ни малейшего представления о том, что здесь происходит на самом деле, но я знаю, что архиепископ Мейкел и Кэйлеб — хорошие люди. Если они знают «секреты» Мерлина и доверяют ему так глубоко, как они, очевидно, доверяют, тогда я готова, по крайней мере, выслушать то, что он должен сказать. И думаю, что он тоже в чем-то прав насчет тебя. Думаю, очень важно, чтобы ты слышал то же самое, что и я.

Сихэмпер долго и пристально смотрел на нее, а затем начал кивать.

— Считаю, вы правы, ваше величество, — медленно произнес он. — Я тоже не знаю, что думать обо всем этом. Но в одном вы правы. Этот человек — или кем бы он ни был на самом деле — спас вам жизнь сегодня вечером. Я должен дать ему хотя бы шанс объяснить, как он это сделал.

— Хорошо, Эдуирд, — тихо сказала она, а затем сама сделала глубокий вдох.

— Прямо сейчас, — печально сказала она, — думаю, нам пора пойти к настоятельнице и сказать ей, что я все еще жива.

XVI

Штаб-квартира императора Кэйлеба, герцогство Мэнчир, Лига Корисанды

— Полагаю, от Мерлина не было никаких вестей? — лейтенант Фрэнз Астин, заместитель командира личной стражи императора Кэйлеба, поднял глаза, когда император высунул голову из-за полога своей командной палатки, приподняв одну бровь.

— Нет, ваше величество, — ответил лейтенант. — Боюсь, пока нет.

— Что ж, по крайней мере, он способен позаботиться о себе, — философски заметил император и снова удалился в свою палатку.

Астин мгновение смотрел на закрытый полог палатки, затем посмотрел на Пейтира Фейркэстера. Кроме самого капитана Этроуза, огромный сержант был единственным членом личной охраны императора, который был с ним, когда он еще был наследным принцем. Что означало, что он также был единственным из них, кто служил с сейджином Мерлином с тех пор, как этот таинственный иностранец появился в Чарисе.

— Не спрашивайте меня, сэр, — пожал плечами Фейркэстер. — Вы знаете, как сильно император полагается на… проницательность капитана. Если он решил, что что-то достаточно важно, чтобы отправить капитана лично взглянуть на это, значит, он должен думать, что это действительно важно. Хотя, как он говорит, капитан может сам о себе позаботиться.

Эта последняя фраза, — подумал Астин, — должно быть, была самым чудовищным случаем недосказанности, который он когда-либо слышал за всю свою жизнь. Астин лично не видел, как сейджин совершал какие-либо невозможные подвиги, приписываемые ему легендой. Со своей стороны, лейтенант был готов предположить, что невозможные подвиги, о которых идет речь, выросли из пересказов… в любом случае, это не означало, что Мерлин не был самым опасным человеком, которого он когда-либо знал. Вся личная охрана Кэйлеба работала против сейджина. Никто не был принят в отряд, который уже стал известен как личный состав императора, пока Мерлин лично не испытал его в спарринге без ограничений, и никому из них никогда не удавалось превзойти его на тренировочных клинках, в рукопашной или на стрельбище. На самом деле, никому из них даже не удалось заставить его вспотеть. Несмотря на это, рассказы о том, как он в одиночку прокладывал себе путь через сотни врагов на борту «Ройял Чарис» в битве при проливе Даркос, вероятно, не были правдой. Возможно. Астин не был готов поставить на это деньги, но он был почти уверен, что на самом деле в это не верил. В конце концов, каким бы хорошим ни был сейджин, он все равно был всего лишь одним смертным человеком.

Возможно.

Лично лейтенант подозревал, что рассказы о невероятной смертоносности Мерлина тихо поощрялись тогдашним наследным принцем и его телохранителями из морской пехоты. Сосредоточение внимания на его смертоносности как воина, несомненно, было частью тщательно продуманной истории прикрытия, которая была создана, чтобы защитить правду о величайшей ценности Мерлина для Чариса. Астин на самом деле не поверил в это, когда его и остальных людей императора впервые проинформировали о «видениях» сейджина. Это звучало слишком похоже на детские сказки о сейджине Коди и его магических способностях.

В данном случае, однако, рассказы оказались правдой. Астин видел слишком много примеров того, как император использовал эти видения, чтобы сомневаться в этом, и он прекрасно понимал, почему было важно, чтобы никто другой не знал об истинных способностях сейджина. И всеобщее убеждение в том, что Мерлин был самым смертоносным телохранителем в мире — что, в конце концов, не требует большого преувеличения — было идеальным способом объяснить, почему он всегда был рядом с императором. Его не было там в качестве самого доверенного и… «проницательного» советника императора, как метко выразился сержант Фэйркастер; он был там, чтобы сохранить императору жизнь.

Что помогло объяснить, почему другие члены отряда были более чем немного обеспокоены, когда сейджин не появился на завтрак. Мерлин всегда ел рано, до того, как вставал император, чтобы он мог быть уже на дежурстве, пока подавали Кэйлебу, и он был так же безупречен в выборе времени, как и в обращении с мечом. Поэтому, когда он опоздал на целых пятнадцать минут, Астин осторожно просунул голову в маленькую палатку, отведенную Мерлину для его личного пользования.

Он ожидал увидеть сейджина, сидящего, скрестив ноги, посреди пола палатки, сосредоточенного на одном из своих «видений». В конце концов, именно по этой причине ему в первую очередь выделили отдельную палатку. Однако, к удивлению лейтенанта, палатка была пуста, а спальный мешок выглядел так, как будто им вообще не пользовались.

Это было совершенно беспрецедентно, и этого было более чем достаточно, чтобы Астин сам отправился к императору. Насколько было известно Астину, капитан Этроуз ни разу не отсутствовал, когда должен был быть на дежурстве. И он, конечно, никогда бы просто не исчез посреди ночи, по крайней мере, не сказав кому-то, что намеревался это сделать! Если уж на то пошло, Астин был более чем немного раздражен явным доказательством того, что Мерлин каким-то образом прошел сквозь защитное кольцо вокруг императора так, что ни один из стражников Кэйлеба его не заметил. Этот человек мог быть сейджином, но он не был невидимым!

К счастью, император, по крайней мере, знал, куда делся Мерлин. Астин терпеливо ждал, пока Гэлвин Дейкин войдет и разбудит спящего императора. Затем камердинер высунул голову из спальных покоев императора и жестом пригласил стражника войти с его сообщением. На мгновение Астину показалось, что он заметил удивление в глазах Кэйлеба, но он, очевидно, ошибался.

— Мне жаль, Фрэнз, — сказал император, качая головой с кривой улыбкой. — Я сказал Мерлину, что не хочу, чтобы знал кто-нибудь еще, но не ожидал, что он поймет меня так буквально. Я предполагал, что он, по крайней мере, расскажет остальную часть деталей, почему я решил отослать его.

— Отослали его, ваше величество? — повторил Астин.

— Да. — Кэйлеб встал и потянулся, широко зевая, прежде чем принять тунику от Дейкина. — Давайте просто скажем, что мне нужно было передать сообщение кому-то, кто точно не мог быть замечен открывающим письмо от меня. По крайней мере, если он хотел сохранить голову.

Глаза Астина на мгновение расширились. Затем он понял, и тот факт, что сейджин смог просочиться сквозь их собственных часовых, так что никто его не заметил, точно объяснил, почему император выбрал его для передачи важного сообщения одному из своих агентов в тылу корисандцев.

— Очевидно, — продолжил император, поворачиваясь лицом к Астину и застегивая тунику, — я бы предпочел, чтобы никто больше не знал об этом.

— Конечно, ваше величество, — поклонился Астин. — Я немедленно введу в курс дела остальных.

— Спасибо, Фрэнз. И приношу свои извинения. Я бы предпочел надеяться, что Мерлин уже вернется. Я не ожидал, что тебе придется дежурить за него, а также за себя.

— Не беспокойтесь об этом, ваше величество. — Астин улыбнулся. — Капитан Этроуз работает дольше, чем любой из нас. Я не против уделить немного своего свободного времени, если вам это нужно.

— Знаю. — Император ухмыльнулся ему. — Тем не менее, с моей стороны было бы вежливо, по крайней мере, предупредить вас об этом заранее.

Астин просто улыбнулся, коснулся левого плеча в знак отдания чести и вышел из спального шатра императора. Он весьма сомневался, что любой другой король или император на территории Сейфхолда хоть на мгновение забеспокоился бы об удобстве или неудобстве одного из своих телохранителей.

Тем не менее, становилось очевидным, что даже император терял терпение. Было бы несправедливо называть отношение Кэйлеба обеспокоенным, но это может быть потому, что, как и сам Астин, он считал невозможным представить себе ситуацию, с которой Мерлин не смог бы справиться. Конечно, он должен был уже быть; Астин просто не мог себе представить, что это может быть за причина. С другой стороны…

— Извини, что опоздал, Фрэнз.

Лейтенант дернулся и недоверчиво обернулся, когда позади него раздался низкий, знакомый голос. — Мерлин?

— Во плоти, так сказать, — ответил Мерлин с широкой улыбкой.

— Черт возьми, сэр! — Астин сердито уставился на аккуратно одетое привидение, которое, казалось, выросло из-под земли. — Я знаю, что ты сейджин, но как, во имя Лэнгхорна, тебе это удалось?

— Удалось что? — выражение лица Мерлина было самой невинностью.

— Ты точно знаешь, что! — наполовину огрызнулся Астин. — Достаточно плохо, что ты прошел мимо всех нас на выходе, но если ты можешь пройти мимо нас и на входе, то, возможно, кто-то еще тоже сможет!

— На самом деле, Фрэнз, я бы не стал беспокоиться об этом. — Мерлин покачал головой, и искреннее раскаяние смягчило его улыбку. — Никто другой не сможет повторить технику, которую я только что использовал. Поверь мне.

— Начинаю думать, что во всех старомодных «волшебных» историях о сейджине гораздо больше правды, чем я думал, — сказал Астин.

— Это не магия, Фрэнз. Просто тренировка и несколько улучшенных способностей.

— Конечно, это так.

— Ну, если ты не готов отправиться в горы Света и провести пару десятилетий, тренируясь со мной, боюсь, это лучшее объяснение, которое я могу тебе дать. — Мерлин протянул руку и похлопал лейтенанта по плечу. — Я действительно не пытаюсь быть загадочным, Фрэнз. Хотя признаю, что возможность немного покрасоваться перед людьми, которым разрешено знать о моем маленьком секрете… это одно из моих маленьких удовольствий.

— Вероятно, именно поэтому больше никто из нас не имеет права знать о тебе, — кисло сказал ему Астин. — То, как мы продолжаем падать замертво от сердечной недостаточности, снижает нашу численность!

Мерлин рассмеялся.

— О, все не так уж плохо! Кроме того, вы все здоровы и молоды. Уверен, что если чье-то сердце и выдержит это, то только твое.

— Это обнадеживает, сэр. — Астин на мгновение одарил своего старшего офицера очень старомодным взглядом, затем поморщился. — Уверен, что было забавно напугать меня на год вперед, но император высовывал голову из своей палатки каждые десять минут. Думаю, он ожидал, что ты вернешься некоторое время назад.

— Знаю, — пожал плечами Мерлин. — На поиски… корреспондента его величества ушло больше времени, чем я ожидал. И, честно говоря, даже сейджин не может бегать слишком энергично, чтобы его кто-нибудь не заметил.

— Это действительно обнадеживает, — сказал Астин с улыбкой. — Тем временем, однако…

Он сделал приглашающий жест в сторону командного шатра императора, и Мерлин кивнул. Затем сейджин расправил плечи, подошел к палатке и энергично постучал костяшками пальцев по маленькому колокольчику, висящему снаружи закрытых полотнищ палатки.

— Ваше величество, я вернулся, — объявил он, перекрывая мерцающую музыкальную ноту колокола.

— О, это же ты, не так ли? — голос императора звучал бесспорно раздраженно. Мгновение спустя он снова высунул голову и одарил своего личного оруженосца столь же бесспорно кислым взглядом. — Мне показалось, ты что-то говорил о рассвете, — сказал он и довольно многозначительно посмотрел на позднее утреннее солнце.

— Так и было, ваше величество, — признал Мерлин. — Однако возникло несколько осложнений.

— Мне не нравится это слово «осложнения», — сказал Кэйлеб еще более раздраженно. — Полагаю, тебе лучше зайти сюда и рассказать мне о них.

— Конечно, ваше величество, — пробормотал Мерлин и последовал за императором в палатку.

Астин и Фейркэстер посмотрели друг на друга.

— Не волнуйтесь, сэр, — сказал сержант с широкой улыбкой. — Император действительно очень любит сейджина.

* * *

Кэйлеб позволил пологу палатки вернуться на место, затем повернулся к Мерлину, скрестил руки на груди и поднял обе брови.

— Тебе не кажется, — сказал он, — что было бы неплохо держать меня хотя бы в общих чертах в курсе этих твоих маленьких экспедиций?

Мерлин заметил, что в его голосе слышалась нотка неподдельного гнева, и он имел право чувствовать это.

— Кэйлеб, мне жаль, — серьезно сказал человек, который был Нимуэ Албан. — Если бы было время, я бы, конечно, сказал вам. К сожалению, его не было. На самом деле, в конце концов я, черт возьми, чуть не опоздал прибыть вовремя.

Гнев Кэйлеба заметно убавился, когда прозвучал серьезный тон Мерлина.

— Куда? — он спросил.

Мерлин мгновение пристально смотрел на него, гадая, как отреагирует Кэйлеб. Он наблюдал за лагерем через один из своих снарков все время, пока его не было, и испытал облегчение, когда Кэйлеб автоматически прикрыл его отсутствие. Он ожидал, что император поступит именно так, но если бы он был человеком из плоти и крови, он бы затаил дыхание, когда Астин пошел докладывать Кэйлебу о его собственном отсутствии. К счастью, Дейкин (который также знал «легенду» о видениях сейджина Мерлина) убедился, что император полностью проснулся, прежде чем позволить Астину объяснить, почему он вообще разбудил его, и лейтенант, очевидно, наполовину ожидал, что Кэйлеб скажет ему, где находится Мерлин.

Еще…

— Садитесь, Кэйлеб, — сказал он, указывая на один из складных походных стульев у стола с картами.

— Так к чему же ты готовишь меня, Мерлин? — глаза Кэйлеба сузились, но он сел на указанный стул.

— Я как раз собираюсь вам это сказать. Но прежде чем я это сделаю, вам нужно сделать две вещи. Во-первых, вы должны понять, что я действительно добрался туда вовремя. И, во-вторых, вам нужно подготовиться к тому, чтобы выполнить лучшую актерскую работу, которую вы когда-либо делали за всю свою жизнь.

— Мерлин, ты начинаешь меня по-настоящему пугать, — откровенно сказал Кэйлеб.

— Это не входит в мои намерения. Но я знаю вас, Кэйлеб. Когда я расскажу, где был и почему, вы не воспримете это… скажем так, чересчур спокойно. И хотя будет нелегко притворяться, что я вам ничего не говорил, но это придется сделать.

— Может, ты, пожалуйста, перестанешь пытаться меня успокаивать? — поморщился Кэйлеб. — Если тебе нужно, ты можешь сесть на меня после того, как ты расскажешь мне, чтобы я не бегал по лагерю, как ящер с отрезанной головой. Но если ты не начнешь и не расскажешь мне, где, черт возьми, ты был, ты увидишь действительно хорошую имитацию вулкана!

Мерлин коротко улыбнулся, затем расправил плечи.

— Хорошо, Кэйлеб. Я скажу вам.

— Прошлой ночью я просматривал обычный отрывок от нацеленных на Чарис снарков Совы. На самом деле я не ожидал найти что-то слишком удивительное, но я ошибался. В действительности…

* * *

Мерлину не совсем нужно было сидеть на Кэйлебе. Тем не менее, это было близко к истине.

— Боже мой. — Лицо императора было пепельно-серым. — Боже мой! Ты уверен, что с ней все в порядке, Мерлин?!

— Конечно, — успокаивающе сказал Мерлин. — Я не спускал с нее глаз всю обратную дорогу до Корисанды, и Сихэмпер не теряет времени. Он лично сидел с ней, пока послал одну из монахинь в бухту, а капитан Хивит привел две полные роты морских пехотинцев в конвент под своим личным командованием, чтобы забрать ее. Сейчас она уже на пути к возвращению на «Дансер», а Хивит и Сихэмпер наблюдают за ней, как великие драконы за единственным детенышем.

— Слава Богу, — горячо пробормотал Кэйлеб, закрывая глаза. Затем он выпрямился, встал и положил руки на плечи Мерлина.

— И спасибо тебе, Мерлин Этроуз, — тихо сказал он, глядя в темно-синие глаза Мерлина. — Я уже задолжал тебе гораздо больше, чем когда-либо мог надеяться вернуть. Теперь… — Он покачал головой. — Ты не будешь очень возражать, если мы назовем нашего первого сына Мерлином? Или, — он внезапно ухмыльнулся, — нашу первую дочь Нимуэ?

— Любое имя, вероятно, вызвало бы у некоторых удивление, но я был бы польщен.

— Хорошо!

Кэйлеб слегка встряхнул его, затем отступил назад и глубоко вздохнул.

— Понимаю, почему ты сказал, что я должен быть хорошим актером. Как можно вести себя так, будто ничего не произошло, когда менее пяти часов назад свора сумасшедших пыталась убить мою жену?

— Я не знаю, — честно ответил Мерлин, — но так или иначе, вам придется это сделать. С другой стороны, возможно, вы уже создали для себя небольшое прикрытие. Эта история с отправкой меня для передачи сообщения была хорошим предисловием.

— Ты видел это, не так ли? — Кэйлеб криво ухмыльнулся ему, его лицо начало понемногу терять свой пепельный оттенок. — Я полагал, что один из твоих снарков будет присматривать за мной, где бы ты ни был.

— Конечно, я это сделал. И поскольку вы никому не сказали, что это было за «сообщение», вы можете продолжать не говорить им. Пусть все они думают, что у вас больше утюгов в огне, чем они знают. И поскольку вы не собираетесь говорить им, что это было за послание или кому оно было адресовано, большинство из них приложат, скажем так, свои собственные… творческие усилия, в зависимости от вашего настроения.

— Это сработает для всех, кроме Нармана, — немного кисло сказал Кэйлеб. Мерлин приподнял бровь, и Кэйлеб усмехнулся.

— Не пойми меня неправильно. Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал мне, что я действительно признаю, что мне нравится этот человек, я бы сказал ему, что он сумасшедший. Однако так получилось, что он мне действительно нравится, и тот факт, что все виденное тобой указывает на его искреннее решение, что его лучшая надежда — быть верным мне, и Шарлиэн только помогает этому. Но этот человек дьявольски умен.

— Кажется, довольно давно я упоминал что-то на этот счет, — мягко заметил Мерлин.

— Действительно, ты это сделал. Но моя точка зрения на данный конкретный момент заключается в полной уверенности, что он уже пришел к выводу, будто способности «сейджина Мерлина» еще более необычны, чем предполагают все «дикие истории» о нем.

— Ни капельки не удивлюсь, если вы правы насчет этого. — Мерлин пожал плечами. — Одна из проблем, когда вы используете особенно острый нож, заключается в том, чтобы держать пальцы подальше от лезвия.

— Должен сказать, что ты относишься к этому моему подозрению слишком спокойно.

— Если я не приму это спокойно, лучше не будет, — указал Мерлин. — И если предположить, что человек не запаникует, если узнает немного больше правды, тогда он будет еще более полезен как аналитик. Не говоря уже о том факте, что мы сможем поделиться с ним еще большим количеством исходных данных.

— Должен ли я предположить из этого, что ты думаешь о том, чтобы познакомить его с историей, которую мы рассказали Пейтеру, и остальными деталями?

— Я действительно так и думаю. На самом деле, считаю, было бы неплохо попросить Нармана вмешаться.

— Прямо сейчас? — глаза Кэйлеба расширились, и Мерлин снова пожал плечами.

— До тех пор, пока мы можем сохранять слои наших историй прямыми, — сказал он с кривой улыбкой. — Давайте посмотрим. Мы скажем Фрэнзу и остальным сотрудникам, что вы отправили меня с сообщением какому-то неизвестному агенту на другой стороне. Они передают это остальной армии, если кому-то интересно, куда я исчез. И мы расскажем ту же историю Чермину и остальным вашим офицерам, что также поможет объяснить, почему вы хотели видеть Нармана. В конце концов, кто может быть лучшим советчиком, когда речь идет о мошенничестве и общей, всесторонней хитрости? Затем мы рассказываем Нарману, что на самом деле я провел утро, сидя в своей палатке и видя святую Агту. Мы рассказываем ему все, что я знаю о покушении на убийство и о том, кто за ним стоял, и спрашиваем его о его реакции и о том, что, по его мнению, было бы наилучшим способом действий. И мы говорим ему, что история с «сообщением» — это наше официальное прикрытие, и что он должен просто сказать любому, кто достаточно неуклюж, чтобы спросить, что он не вправе обсуждать, кому вы могли бы отправлять сообщения или почему вы могли бы это делать.

— У меня начинает болеть голова, когда я отслеживаю, кто знает какую часть нашего текущего набора лжи, — проворчал Кэйлеб. Он на мгновение задумался, затем кивнул. — Думаю, ты прав, — сказал он. — И я ожидаю, что Нарман воспримет это довольно хорошо. Он достаточно умен, чтобы понять, почему мы не могли рискнуть рассказать ему о чем-то подобном, пока у нас не будет возможности оценить, насколько искренне он решил поддержать империю.

— Вот именно.

— Хорошо. Но в таком случае, — Кэйлеб спокойно посмотрел Мерлину в глаза, — расскажем ли мы ему о Холбрук-Холлоу?

— Кэйлеб, мы говорим о дяде вашей жены, — тихо ответил Мерлин, затем покачал головой, осуждая себя. — Мы все знали, что он симпатизирует сторонникам Храма, и мне следовало бы повнимательнее следить за ним. У меня была такая возможность, но, как вы мне недавно указали, у меня просто нет времени смотреть все подряд. Мне нужно было расставить приоритеты, и в его случае я допустил серьезную ошибку. Думаю, что позволил тому факту, что он, очевидно, действительно любил ее, сделать меня слишком самоуверенным. И я, вероятно, рассчитывал на естественную подозрительность Бинжэймина больше, чем имел на это право. — Он снова покачал головой. — Как бы то ни было, я не сделал наблюдение за ним одним из своих приоритетов, и это чуть не убило Шарлиэн.

— Но этого не произошло, — сказал ему Кэйлеб. — И, как я также указал тебе по случаю, о котором ты только что упомянул, было неизбежно, что рано или поздно произойдет нечто подобное. Есть только один ты, Мерлин. Неважно, каким чудесным ты кажешься, неважно, как ловко ты себя ведешь, ты только один.

— Я знаю, но…

— Перестань корить себя из-за этого, — строго сказал Кэйлеб. — Все кончено, и она все еще жива. Это самое главное. Итак, ты собирался сказать о герцоге?

Мерлин посмотрел на него еще мгновение, затем слегка кивнул в знак согласия.

— Не знаю, найдет ли кто-нибудь его тело, — сказал он. — Дейвис насыпал достаточно земли на него и его оруженосцев, и вся эта территория по-прежнему немногим лучше девственного леса, поэтому даже поисковики, разыскивающие могилу, вполне могут пропустить ее. Но если Уэйв-Тандер отправится за Кейри, его связи с Холбрук-Холлоу почти наверняка всплывут наружу. И объяснят его таинственное исчезновение в такое время…

Затем он позволил своему голосу затихнуть, и Кэйлеб кисло фыркнул.

— Не совсем рассчитано на то, чтобы усыпить умы чисхолмцев Шарлиэн, не так ли? — сказал император.

— Нет. И особенно не в палате общин, учитывая его тесные отношения с армией и с Грин-Маунтином. Но в любом случае это не совсем то, о чем вы думали, не так ли?

— Нет, — со вздохом признался Кэйлеб.

— Она очень умная леди, — грустно заметил Мерлин. — Слишком умна, чтобы в конце концов не понять этого, независимо от того, скажем мы ей об этом или нет. Особенно, если Бинжэймин пойдет за Кейри. Так что, полагаю, настоящий вопрос заключается в том, есть ли какой-то смысл пытаться защитить ее.

— И как она, вероятно, отреагирует, когда узнает, что мы пытались это сделать, — согласился Кэйлеб.

— В любом случае, думаю, нам определенно нужно рассказать Нарману. Во-первых, потому что его советы о том, как нам справиться со всей этой неприятной частью проблемы, были бы чрезвычайно ценными. Во-вторых, потому что он такой же умный, как и Шарлиэн. Скажем мы ему или нет, он все равно во всем разберется, так что мы могли бы рассказать ему всю правду — во всяком случае, об этом — с самого начала и сэкономить всем немного времени.

— Ты прав, конечно, — плечи Кэйлеба поникли. — Я только хотел бы, чтобы это было не так. Она любила его как отца, Мерлин. Это разобьет ей сердце. И, честно говоря, я немного боюсь.

— Боитесь, что она обвинит в этом, по крайней мере косвенно, вас? — мягко спросил Мерлин. — Что она воспримет свое решение принять ваше предложение как настоящую причину того, что он сделал… и его смерти?

— Да, — признал император.

— Не могу обещать, что она этого не сделает, Кэйлеб. Никто не может. Но Шарлиан — не первый человек, у которого кто-то из ее близких не одобряет ее брак. И она не продержалась бы так долго на троне Чисхолма, не научившись понимать, как работают умы и сердца людей, когда речь идет о политике и власти. Давайте посмотрим правде в глаза — она привезла своего дядю в Чарис в первую очередь потому, что боялась, что не сможет доверять ему дома, в Чисхолме. Она знала о нем так много еще до того, как вышла за тебя замуж. Конечно, люди могут наказывать себя за вещи, которые вообще не имеют никакого рационального смысла, поэтому вполне возможно, что она решит, что ее брак «подтолкнул его» к действиям, которые он предпринял, хотя ее интеллект знает, что окончательное решение по-прежнему было его и только его. Но даже если она это сделает, думаю, что она, скорее всего, будет винить себя за то, что приняла ваше предложение, чем вас за то, что вы его сделали.

— Я бы предпочел, чтобы она действительно винила меня, — очень тихо сказал Кэйлеб, глядя на свою руку, когда он играл с коробкой маркеров на краю стола с картами.

На этот раз Мерлин ничего не ответил. На несколько секунд повисла тишина, а затем Кэйлеб снова выпрямился.

— Хорошо, — сказал он более оживленно. — Думаю, ты прав насчет Нармана, так что, полагаю, мне лучше послать весточку, что я хочу его видеть.

— И пока мы ждем, — сказал Мерлин, — нам с тобой нужно немного подумать о небольшой проблеме выяснения того, как император, который также является полевым командиром его собственной армии, может исчезнуть из своего штабного лагеря по крайней мере на… о, скажем, на четыре или пять часов посреди ночи?

— Не говоря уже о том, как мы вообще вытащим вышеупомянутого императора и полевого командира из его штаб-квартиры, — согласился Кэйлеб. Он покачал головой и усмехнулся. — Я действительно с нетерпением жду возможности увидеть этот ваш «разведывательный скиммер» — напуганный до смерти, заметь, но с нетерпением жду этого. Но соорудить способ вытащить меня отсюда будет намного сложнее, чем просто придумать, как выполнить что-то столь незначительное, как, о, убедить Гектора из Корисанды, что я действительно его лучший друг.

.XVII

Разведывательный скиммер в полете над океаном Картера

Нос Кэйлеба Армака был плотно прижат к внутренней обшивке бронепластового купола, когда разведывательный скиммер рассекал ночное небо. За более чем восемь столетий он был первым коренным жителем Сейфхолда, который действительно летал, и Мерлин почти физически ощущал восторг молодого человека, когда император сидел на летном кресле позади него.

По крайней мере, вывести их двоих из лагеря оказалось гораздо проще, чем предполагал Кэйлеб. Конечно, это была не его вина, что он переоценил трудности; в отличие от Мерлина, он не знал о таких вещах, как портативные голографические проекторы. Как и «умная кожа» скиммера, проектор, прикрепленный к поясу Мерлина, лучше всего работал в условиях далеко не оптимальной видимости, но им повезло с дождевыми облаками, которые надвинулись ближе к вечеру. Дождь шел не очень сильно, но появившийся туман ухудшил видимость и помог им двоим достаточно хорошо слиться с окружающим фоном, чтобы они смогли стартовать значительно раньше, задолго до наступления полной темноты.

Не было особого смысла улетать раньше, учитывая разницу во времени. Девятнадцать часов в Корисанде были всего только тринадцатью в Теллесберге, но Мерлин был очень счастлив иметь в запасе дополнительное время. Это означало, что на этот раз ему не нужно было лететь с большими числами Маха, что было хорошо, так как не было никаких удобных гроз, чтобы скрыть его звуковой удар, и он просто предпочел бы не летать так быстро, чтобы беспокоиться о возможной фиксации температуры обшивки скиммера любыми орбитальными датчиками, которые не принадлежат ему. И он всегда предпочитал приходить немного раньше, если мог. Он всегда мог провести время, кружа высоко над Теллесбергом, где его никто не мог увидеть с земли, и чем раньше он сможет посадить их обоих на балконе Шарлиэн, тем лучше.

Когда Кэйлеб действительно увидел скиммер, он довольно сильно напомнил Мерлину своего младшего брата. На самом деле, если Мерлин хотел быть точным, он казался даже моложе наследного принца Жана, когда Сова перевел машину в плавное зависание и отключил функции скрытности.

— О боже! — пробормотал император, наблюдая огромными глазами, как скиммер внезапно появился в поле видимости и мягко опустился на кучи опавших листьев, устилавших лесную поляну в двух милях от периметра его лагеря.

Его очевидный восторг заставил Мерлина взглянуть на стройную, изящную грацию скиммера свежим взглядом, хотя он с трудом мог представить, как его изящество с игольчатым носом и стреловидными крыльями должно выглядеть для того, кто не вырос во вселенной высоких технологий. Реакция Кэйлеба подчеркнула огромную пропасть между жизненным опытом Нимуэ Албан и его собственным, чего на самом деле не было во время пребывания Мерлина здесь, на Сейфхолде.

Император наблюдал, как откинулся купол фонаря и выдвинулся посадочный трап, а затем осторожно взобрался по нему под руководством Мерлина. Он устроился на заднем летном кресле и каким-то образом умудрился не выпрыгнуть обратно, когда его поверхность подалась под ним, приспосабливаясь к контурам его тела. К счастью, Мерлин предупредил его, что произойдет, но его удивление все равно было очевидным.

Мерлин терпеливо провел его по различным экспозициям. Он не потрудился предупредить Кэйлеба, чтобы тот не трогал ничего, к чему ему не разрешалось прикасаться. Во-первых, потому, что в любом случае Кэйлеб был достаточно умен, чтобы не делать ничего подобного. Во-вторых, потому что Мерлин заблокировал из передней кабины все прочие органы управления полетом. Он показал императору, как перенастроить свои визуальные дисплеи так, чтобы он мог направлять оптическую головку скиммера, куда ему заблагорассудится, и Кэйлеб провел первые тридцать или сорок минут их полета, с удовольствием поворачивая головку и увеличивая изображение земли, океана и островов под ними.

Он также провел те же тридцать или сорок минут, болтая обо всем, что мог видеть с высоты чуть более шестидесяти пяти тысяч футов. Но теперь, наконец, он посерьезнел.

— Так вот что Лэнгхорн и другие отняли у всех нас, — тихо сказал он, наконец-то снова откинувшись на спинку кресла.

— Это часть того, что они отняли у тебя, — мягко поправил Мерлин. — Поверь мне, Кэйлеб. Каким бы захватывающим и новым ни было все это для вас, это лишь малая толика того, что Шан-вей хотела вернуть вашим предкам. О, Лэнгхорн и планировщики миссии были правы в одном — в течение первых трех столетий или около того им пришлось похоронить любую память об инфраструктуре, которая могла бы создать нечто подобное этому скиммеру. Встроенные в него системы скрытности и тот факт, что его сигнатура была бы такой крошечной и ее все равно было бы трудно обнаружить, означали, что они могли бы управлять по крайней мере некоторыми подобными транспортными средствами, не рискуя ничем, что могли бы обнаружить Гбаба, не проводя детального поиска в атмосфере. И если бы они подобрались достаточно близко, чтобы провести поиск в атмосфере, не имело бы значения, обладал ли Сейфхолд передовой технологией или нет.

— Но вы могли бы вернуть это — и все остальное, что к этим связано, — четыреста или пятьсот лет назад, не беспокоясь о том, наткнутся ли на вас Гбаба или нет. Или, по крайней мере, не беспокоясь о том, что они заметят вас, потому что они активно искали вас, во всяком случае. Это то, что они отняли у вас, и у ваших родителей, и у ваших бабушек и дедушек, и у ваших прабабушек и прадедушек.

— У нас могли бы быть звезды?. - полушепотом спросил Кэйлеб.

— С проявлением некоторой осторожности, да, — согласился Мерлин. — На самом деле, с исходной точки знаний, которые Шан-вей пыталась сохранить в Александрии, к настоящему времени человечество, вероятно, развило бы достаточно высокий уровень технологий, чтобы отправиться на поиски Гбаба, а не наоборот. Не говоря уже о том, что средняя продолжительность жизни человека, родившегося во времена Нимуэ Албан, превышала триста лет.

— Или незначительное соображение, что лживые ублюдки оставили нас с «духовными пастырями», такими как Клинтан, — резко добавил Кэйлеб.

— Или это, — согласился Мерлин.

— Знаешь, Мерлин, — сказал Кэйлеб совсем другим голосом, — до этого момента, несмотря на дневник Сент-Жерно и другие документы, я действительно не мог понять, что ты имеешь в виду, когда говоришь о «передовых технологиях». Может быть, это потому, что на самом деле я не пытался. Я был слишком озабочен, слишком сосредоточен на простом выживании, чтобы по-настоящему попытаться представить, каким могло бы быть будущее — или, может быть, мне следует сказать, прошлое. Думаю, тот факт, что ты жив, и невероятные вещи, которые я видел, как ты делал, должны были дать мне ключ к разгадке, но, честно говоря, я все еще думал о тебе как о сейджине Коди. Ты не «технология», не то, что один из механиков Хаусмина мог бы спроектировать или построить, если бы у них был только правильный набор гаек и болтов и правильный гаечный ключ. Ты волшебный — это любой дурачок скажет! Но теперь…

Он замолчал, и когда Мерлин взглянул на маленький обзорный экран рядом с правым коленом пилота, датчик в задней кабине показал ему пожатие плеч императора.

— Когда-то на Старой Земле жил писатель, — сказал он. — Он умер за триста лет — триста старых земных лет; это было бы около трехсот тридцати лет по Сейфхолду — до того, как мы встретились с Гбаба, но он писал нечто, называемое «научная фантастика». Его звали Кларк, и он сказал, что любая достаточно продвинутая технология неотличима от магии.

— Неотличимое от магии, — тихо повторил Кэйлеб, затем кивнул. — Полагаю, это хороший способ думать об этом. И это заставляет чувствовать себя немного лучше, немного меньше похожим на какого-то невежественного дикаря.

— Это хорошо, потому что в тебе нет ничего от «невежественного дикаря», как и в Шарлиэн, в Нармане — даже в Гекторе. В рамках того мировоззрения, которое тебе разрешила Церковь, ты такой же умный, способный и изобретательный, как и кто-либо в истории человечества, Кэйлеб. На самом деле, хотя я бы и не хотел, чтобы у тебя раздулось эго или что-то в этом роде, вы с Шарлиэн чертовски невероятны, если разобраться. Все, что нам нужно сделать, это разрушить барьеры, воздвигнутые Лэнгхорном и Бедар, чтобы держать вас всех в тюрьме, а интеллект, способности и изобретательность сделают все остальное.

— Конечно, для преодоления барьеров потребуется нечто большее, чем просто победа над храмовой четверкой, — сказал Кэйлеб. — Знаю, ты уже говорил мне это, но теперь, глядя на все это, думаю, что наконец-то понял, что ты на самом деле имел в виду. Никто из тех, кто вырос на Сейфхолде, не будет готов к чему-то подобному без предварительной подготовки. И теперь я точно понимаю, почему ты сказал, что не можешь просто отдать это. Почему мы должны научиться создавать это — и принимать это как нечто, что не является «злом» — для самих себя.

— Как говорит Мейкел, по одной битве за раз, — согласился Мерлин. — Сначала мы разорвем политическую и экономическую хватку Храма; после этого мы разберемся с ложью в самом Писании. И это, Кэйлеб, будет еще более жесткая борьба, во многих отношениях. Тот факт, что восемь миллионов грамотных колонистов оставили так много писем, дневников и личных записей — абсолютно честных, насколько им было известно, — о том, как они взаимодействовали с «архангелами», и о том, что они пережили в сам день Творения, оставит нам кошмар, когда мы попытаемся рассказать всем, что все это ложь. Сам факт того, что у меня есть пещера, набитая технологическими игрушками, не собирается «волшебным образом» заставить исчезнуть в одночасье девятисотлетнюю веру… или заставить людей, разделяющих эту веру, чувствовать себя немного счастливее из-за возможности попасть в «ловушки Шан-вей». Вот почему нам нужны такие люди, как Хаусмин, Рейян, Ражир Маклин и все остальные. «Научная революция» Сейфхолда должна прийти изнутри, а не быть передана каким-то сверхъестественным приспешником Шан-вей, и мышление, которое сопутствует этому, должно заразить всю планету. Я только надеюсь, что мы сможем избежать целой серии религиозных войн между людьми, стремящимися принять новое, и людьми, отчаянно пытающимися защитить старое как свою единственную надежду на спасение.

— Я не собираюсь видеть, как Сейфхолд строит эти «разведывательные скиммеры» в своей жизни, не так ли? — тихо спросил Кэйлеб.

— Я так не думаю, — так же тихо подтвердил Мерлин. — Я бы хотел, чтобы это было так, и полагаю, что это может случиться. Но боюсь того, что произойдет, если мы так быстро расскажем всем правду. Может быть, все изменится, может быть, я слишком пессимистичен. Но у меня и так достаточно крови на руках, Кэйлеб. Я не хочу больше, чем должно быть.

— Думаю, что я, наконец, начинаю понимать, почему ты так одинок, — сказал Кэйлеб. — Ты не просто единственный человек, который помнит, откуда мы все пришли на самом деле. Ты единственный человек, который увидит, как умрут такие люди, как отец, я и Шарлиэн, и оставят тебя продолжать вести ту же борьбу без них.

— Да. — Кэйлеб с трудом расслышал единственное слово, и Мерлин на мгновение закрыл глаза. — Да, — повторил он громче. — И если вы хотите взглянуть на это с другой стороны, думаю, что у меня очень хорошие шансы быть лично ответственным за большее кровопролитие, чем у любого другого отдельного человека в истории.

— Драконье дерьмо! — Кэйлеб произнес эти два слова так резко, что Мерлин резко выпрямился на своем летном кресле. — Не слишком вини себя, Мерлин! — продолжил император чуть менее резким тоном. — Лэнгхорн, Бедар и Шулер — это те, кто устроил этот беспорядок, а Клинтан, Мейгвейр и Тринейр — это те, кто был готов убить целое королевство, чтобы поддержать их! Думаешь, что все это прекратилось бы каким-то волшебным образом, если бы ты просто решил оставить «достаточно хорошо в покое»? Ты не настолько глуп.

— Но…

— И не говори мне никаких «но», — прорычал император Чариса. — Это беспорядок, тысячи людей будут убиты, может быть, даже миллионы, и ты — и я, и мои дети, и мои внуки, если это то, что нужно, окажемся прямо в центре этого. Но в конце концов, Мерлин Этроуз — или Нимуэ Албан — правда победит. И частью этой правды является тот факт, что группа своекорыстных, продажных тиранов решила использовать Самого Бога в качестве тюрьмы для всех остальных нас. Я помню кое-что, что я читал в той истории Земной Федерации, которую оставил Сент-Жерно. Что-то о том, как поливать дерево свободы кровью патриотов. Лично я бы с таким же успехом полил его кровью нескольких тиранов, но это не меняет правды о том, что иногда людям приходится умирать за то, во что они верят, за свободу, которую они хотят для себя и своих детей. И это также не делает тебя ответственным за это. Вини людей, которые построили тюрьму, тех, кто так долго пытался задушить дерево свободы. Не вини человека, пытающегося снести эту тюрьму.

На несколько секунд в кабине разведывательного скиммера повисла тишина, а затем Мерлин Этроуз криво улыбнулся.

— Постараюсь, ваше величество, — сказал он. — Я постараюсь.

XVIII

Апартаменты императрицы Шарлиэн, королевский дворец, город Теллесберг, королевство Чарис

Императрица Чариса сидела, свернувшись калачиком, в удобном кресле в своих роскошных апартаментах во дворце Теллесберг, поджав под себя ноги. Именно так она сидела, когда волновалась, с тех пор, как была маленькой девочкой, несмотря на все усилия матери, барона Грин-Маунтина, ее дяди и Сейрей Халмин отучить ее от этой привычки, Она никогда не была до конца уверена, почему королеве не положено так сидеть, по крайней мере, наедине, и ее многочисленные родственники и верные слуги обнаружили, что ее упрямство распространяется не только на государственные дела.

При этой мысли она улыбнулась почти с тоской. Было приятно думать о таких обычных, повседневных спорах и решениях, а не о монументальных потрясениях последних двух дней. Каким бы пугающим ни был мир, с которым она сталкивалась иногда раньше, по крайней мере, она всегда была достаточно уверена, что понимает его. Теперь было похоже, как если бы открылась дверь, о существовании которой она даже не подозревала, открывая наличие совершенно нового слоя реальности, который угрожал перевернуть все удобные, известные факты с ног на голову. Она начала чувствовать себя как дома здесь, в Чарисе, только для того, чтобы снова оказаться в новой и неизвестной стране, и на этот раз у нее не было ни карты, ни убежища, ни проводника, который объяснил бы ей пугающие ее тайны.

Эта мысль вызвала у нее укол одиночества, и она оглядела свои апартаменты. Они были больше и просторнее, чем те, которыми она наслаждалась в своем «собственном» дворце в Черейте, со стрельчатыми арками, высокими потолками, толстыми, защищающими от жары стенами, дверями и окнами в чарисийском архитектурном стиле. За месяцы, прошедшие после отъезда Кэйлеба, она привыкла к его экзотичности. К чему она не привыкла — и не хотела привыкать, — так это к отсутствию Кэйлеба.

Тебе есть о чем беспокоиться, дурочка ты этакая! — строго сказала она себе. — Ты замужем за этим человеком всего семь месяцев, и из них почти шесть он отсутствовал! Тебе не кажется, что было бы немного разумнее тратить свое время на беспокойство о том, демон Мерлин или нет, в конце концов, чем о том, как сильно ты скучаешь по человеку, которого едва успела узнать?

Без сомнения, так оно и было бы. И, честно говоря, она потратила немало времени, беспокоясь именно об этом, несмотря на заверения архиепископа Мейкела. Ее облегчение, когда архиепископ подтвердил, что он все это время знал правду о капитане Этроузе, было почти невыразимым, хотя он отказался говорить более конкретно об этой правде, пока она снова не поговорит с Мерлином и Кэйлебом. Это было более чем неприятно, но она должна была признать, что в данных обстоятельствах это имело вполне разумный смысл. И спокойствие архиепископа, когда он подтвердил, что знает о Мерлине, сделало для нее больше, чем она могла себе представить, хотя тот факт, что Стейнейр искренне верил, что Мерлин не был ни демоном, ни ангелом, не обязательно означал, что архиепископ был прав. Тем не менее, — сказала она себе, — если архиепископ Мейкел был готов предоставить Мерлину преимущество сомнения, самое меньшее, что она могла сделать, это выслушать то, что должен был сказать сейджин. Тем более, что, как она сама указала ему в дыму, крови и телах неудавшегося покушения, без него она, скорее всего, была бы мертва вместе с членами своей охраны.

Ее глаза потемнели, и она почувствовала, что ее нижняя губа снова пытается задрожать, когда она подумала о людях, которые умерли, чтобы сохранить ей жизнь. Это была их работа, их долг, точно так же, как у нее были обязанности и ответственность. Она это знала. И все же знание было хрупким щитом от лиц, которых она никогда больше не увидит… и лиц жен, детей, отцов и матерей, сестер и братьев, которых они оставили позади.

Прекрати это, — сказала она слезам, выступившим в уголках ее глаз. — Ты не можешь вернуть их обратно. Все, что ты можешь сделать, это сделать так, чтобы их смерть что-то значила. Ты императрица, будь императрицей. Ты знаешь, кто хотел убить тебя — кто убил твоих стражников. Хэлком, может быть, и мертв, благодаря Мерлину, но есть множество других Хэлкомов, таких же, как он. Теперь у тебя есть еще одна причина не позволить им победить.

Это было правдой, и все же бывали моменты, когда она чувствовала, что слишком напряжена. Когда нависшие над ней обязанности, ответственность и долг, казалось, были готовы сокрушить одного из самих архангелов. Когда все, чего она хотела, — это найти какой-то способ переложить эти обязанности и ответственность на кого-то другого. Чтобы найти время для девичества, которое было украдено у нее троном. Конечно, она имела право хотя бы на маленький кусочек жизни, который принадлежал ей и только ей, а не Чисхолму или Чарису. Ей.

И вот почему ты думаешь о Кэйлебе, — подумала она. — Потому что он твой. У тебя нет всего его, как и у него нет всей тебя — вы двое — слишком много других людей, у вас слишком много других обязанностей. Но в Писании сказано, что тем, от кого многого просят, многое и дается. Так не казалось с тех пор, как умер отец… до сих пор.

Ее губы перестали дрожать и вместо этого изогнулись в нежной улыбке. Государственный брак, да, но гораздо больше. Ее сердце, казалось, волшебным образом осветилось, когда она вспомнила его улыбку, вкус его губ, магию его прикосновений и свою собственную отзывчивость на них. Архиепископ Мейкел сказал, что настоящий брак — это союз общих забот и задач, двух сердец, двух умов и двух душ, и он был прав. Не было такого испытания, с которым они не могли бы справиться вместе, и если с ее стороны было глупо верить этому мужчине, которого она знала всего два месяца, то пусть будет так. Она…

По дверному косяку мягко постучали костяшки пальцев, и она услышала что-то бормочущий голос Сейрей. Мгновение спустя в дверях ее спальни появилась сама Сейрей.

— Эдуирд здесь, ваше величество, — сказала она.

Признаком того, насколько Сейрей была потрясена покушением на убийство, было то, что она даже не нахмурилась, когда увидела, как ноги ее госпожи поджаты под нее, как у какой-нибудь школьницы. Шарлиэн захотелось рассмеяться при этой мысли, но вместо этого она только кивнула.

— Попросите его войти, пожалуйста.

— Конечно, ваше величество.

Сейрей сделала короткий реверанс и удалилась. Через несколько ударов пульса она вернулась с сержантом Сихэмпером.

— Эдуирд, — тихо сказала Шарлиэн. Она слегка поморщилась от боли в жестоко ушибленном плече, когда протянула руку, и сержант, вооруженный и одетый в броню для службы, склонился над ней, поцеловал руку, затем выпрямился. — Вижу, полковник Роупуок решил, что я все-таки могу заполучить тебя, — заметила императрица со слабым, горько-сладким огоньком.

— Ваше величество, если вы хотите, чтобы я был на вашем балконе всю ночь, тогда я буду там, — просто сказал он ей.

— Помню, как ты стоял за дверью моей спальни, когда я была девочкой, — сказала она ему. — Сразу после смерти отца. Я всегда могла спать, зная, что ты рядом, как мой собственный оруженосец, чтобы держать кошмары снаружи, где им самое место. Может быть, сегодня ночью я тоже смогу заснуть.

— Надеюсь на это, ваше величество.

— Я тоже. — Она взглянула на свою горничную. — Иди спать сама, Сейрей.

— Я не настолько устала, ваше величество. Если вам нужно…

— Если ты не настолько устала, то, конечно, должна устать. И я уже не совсем маленькая девочка, даже если сегодня ночью мне действительно нужен Эдуирд, чтобы помочь прогнать плохие сны. Иди спать. Если окажется, что ты мне нужна, обещаю, что позвоню и без колебаний вытащу тебя из постели. А теперь убирайся!

— Да, ваше величество. — Сейрей слегка улыбнулась, сделала еще один полупоклон и удалилась, оставив Шарлиэн наедине с Сихэмпером.

— Она такая же беспокойная, как и ты, Эдуирд, — сказала императрица.

— Забавно, как вы, похоже, оказываете такое влияние на людей, ваше величество.

— Несомненно, потому, что люди не верят, что у меня хватит ума укрыться от дождя.

— Несомненно, ваше величество, — согласился Сихэмпер и немного грустно рассмеялся.

— Мы действительно через многое прошли вместе, не так ли, Эдуирд?

— И, если вы простите меня за то, что я это говорю, ваше величество, надеюсь, что мы переживем вместе еще больше.

— Полагаю, что это была бы лучшая альтернатива. Тем не менее, лучше бы у меня не было пары столь напряженных дней, как последние два, — сказала она, и на этот раз он только улыбнулся, его глаза были такими же грустными, как у нее, и кивнул в знак согласия.

— Что ж, — сказала она более оживленно, — полагаю, нам следует вывести тебя на балкон.

Она выбралась из кресла и просунула одну руку под его бронированный локоть, идя рядом с ним босиком по прохладному мраморному полу спальни в развевающемся вихре ночной рубашки и ночной накидки из шелка стального чертополоха. Он открыл решетчатую дверь на огромный балкон и вывел ее в прохладную вечернюю тьму.

Небо представляло собой кобальтово-голубой купол, начинающий слабо мерцать звездами, а луна казалась полированной медной монетой, едва выглядывающей из-за восточного горизонта, но еще не совсем стемнело. Она могла смотреть на крыши Теллесберга, на набережную, на мерцающие огни галеонов, выходящих из гавани на крыльях падающего прилива. В столице начали мерцать другие огни, и она подняла голову, наслаждаясь прохладным поцелуем ветерка на своем лице.

И все же, несмотря на все спокойствие настоящего момента, сегодня вечером в Теллесберге было что-то другое, — подумала она. — Это противоречило умиротворенности открывшейся перед ней сцены. Если бы она когда-либо сомневалась в том, что ее новые подданные приняли ее близко к сердцу, волна ярости, прокатившаяся по Теллесбергу вслед за новостями о покушении, навсегда бы ее успокоила.

— Насколько все было плохо на самом деле, Эдуирд? — спросила она теперь тихо, глядя на завитки дыма, все еще поднимающиеся над водой. Она могла видеть их, несмотря на сгущающийся вечер, потому что они были освещены слабым красноватым светом, мягко пульсирующим там, где внизу все еще тлели угли и головни.

— Не так плохо, как могло бы быть, ваше величество. — Он пожал плечами. — Целители будут заняты какое-то время, но городская стража прибыла вовремя, чтобы никого не линчевали, а пожарные удержали огонь в одном квартале вокруг церкви.

— Я бы хотела, чтобы этого не случилось, — тихо сказала она, все еще глядя на дым, и Сихэмпер снова пожал плечами. Она поняла, что его сочувствие было явно ограниченным. С другой стороны, ее оруженосец всегда был… прямым парнем. Но потом он немного удивил ее.

— Они разгневаны, ваше величество, — сказал он. — Злы и, думаю, пристыжены. Насколько нам известно, все ублюдки — прошу прощения — были чарисийцами, и они чувствуют, что во всем виновато их королевство.

— Это так глупо, — грустно сказала она. — Три четверти охраны тоже были чарисийцами, и они погибли, чтобы остановить это!

— Конечно, они это сделали. И, в конце концов, остальная часть Чариса тоже это вспомнит. Но не сейчас.

Шарлиэн кивнула, зная, что он прав. Зная, что на самом деле она не могла ожидать ничего другого, и благодарная за то, что, как сказал Сихэмпер, городская стража прибыла вовремя, чтобы, по крайней мере, предотвратить какие-либо смертельные случаи. Она хотела бы, чтобы стража успела вовремя, чтобы помешать толпе поджечь и церковь Лэнгхорна Благословенного, но это, вероятно, было бы слишком большим ожиданием.

Время от времени она задавалась вопросом, действительно ли Кэйлеб и архиепископ Мейкел поступили мудро, позволив сторонникам Храма, которые открыто заявляли о своей неизменной преданности совету викариев, объявить своей одну из самых больших церквей города. Она была особенно обеспокоена, когда люди, которые продолжали молиться там, начали переселять себя и свои семьи в многоквартирные дома и квартиры, расположенные вокруг церкви, как их собственный маленький анклав в центре Теллесберга. То, что произошло сегодня, только усилило ее прежние опасения, но она все еще не смогла придумать лучшего решения, чем то, которое принял Кэйлеб. Какими бы ни были его недостатки, она согласилась с ним и архиепископом в том, что последнее, что они могли себе позволить, — это подтвердить утверждения инквизиции о «кровавом подавлении истинной Церкви в еретическом Чарисе», фактически преследуя лоялистов.

Ну, мы не отнимали у них их церковь… Не то чтобы инквизиция собиралась признать это хоть на мгновение!

Она стояла там, разделяя дружеское молчание с Сихэмпером, пока не почувствовала, как темнота полностью встает на свои места, затем глубоко вдохнула.

— Полагаю, мне следует вернуться внутрь, — сказала она ему.

— Ну, если ты настаиваешь, — сказал другой голос. — Но знаешь, мы только что прибыли.

Она подпрыгнула, затем обернулась с писком удивления — и радости — когда увидела двух мужчин, стоящих позади нее. — Кэйлеб!

Позже она так и не смогла вспомнить, как на самом деле двигалась. Все, что она помнила, были его руки, обнимавшие ее, сокрушительная сила его объятий и горячий, сладкий вкус его рта. Она смутно осознавала, что Мерлин и Сихэмпер стоят в стороне, наблюдая за ними с идеально подобранными улыбками, несмотря на удивление ее оруженосца внезапным появлением других мужчин, и ей было все равно.

Затем, наконец, руки Кэйлеба расслабились, по крайней мере, настолько, что она могла дышать, и услышала, как усмехнулся Мерлин.

— Сообразил, что им скоро придется вздохнуть, — сказал он Сихэмперу. — Хотя я уже начал думать, что, возможно, ошибался на этот счет.

Сихэмпер превратил свой собственный смешок в довольно неубедительный кашель, и Кэйлеб улыбнулся.

— Надеюсь, ты не забыл захватить свои игральные карты, — сказал он Мерлину.

— И почему это может быть, ваше величество? — вежливо осведомился Мерлин.

— Потому что вам и сержанту Сихэмперу придется провести здесь по крайней мере час или около того, развлекаясь чем-нибудь!

— Ах, безудержность юной любви! — ответил Мерлин, и Шарлиан почувствовала, как ее щеки пылают, даже когда она смеялась. Это было странно. Даже Сихэмпер или Сейрей никогда не проявляли такой фамильярности, и все же это казалось совершенно естественным — даже уместным — исходящим от капитана Этроуза.

— Как вы двое сюда попали? — потребовала она, и Кэйлеб покачал головой.

— Это часть того, о чем мы собираемся тебе рассказать, дорогая, — сказал он. — И, поверь мне, тебе будет трудно в это поверить, но все это правда. И слава Богу за это! Если бы Мерлин не присматривал за тобой, не смог добраться туда вовремя…

Его голос затих, и Шарлиэн ахнула, когда его руки снова почти конвульсивно сжались вокруг нее. Он понял, что раздавливает ее, и ослабил объятия, пробормотав извинения.

— Не волнуйся. Я не такая хрупкая, — заверила она его, протягивая руку, чтобы обхватить его лицо ладонью. Бакенбарды зашевелились на ее ладони, как кисточка из жесткого шелка, и она улыбнулась. — И когда ты успел отрастить все это? — спросила она, дергая его за недавно отросшую бороду.

— Я просто был слишком занят, чтобы побриться, — сказал он ей со своей собственной улыбкой.

— Ну, конечно, был занят. — Она потянула снова, достаточно сильно, чтобы заставить его поморщиться, затем посмотрела мимо него на Мерлина.

— Ты же сказал, что приведешь с собой свидетеля, сейджин Мерлин.

— Да, я это сделал, ваша светлость. — Он поклонился ей. — Честно говоря, не думаю, что смог бы оставить его там в Корисанде, даже если бы захотел. Не то чтобы не потребовалось немало изобретательности, чтобы придумать, как скрыть наше отсутствие. Ну, во всяком случае, его отсутствие.

— Как ты это скрывал?

— В данный конкретный момент, любовь моя, — сказал ей Кэйлеб, — «личный состав императора» охраняет пустую спальную палатку. Они знают, что там пусто, даже если они понятия не имеют, насколько далеко от «дома» я нахожусь в данный момент. Что касается их, то сейджин Мерлин и я крадемся вдвоем, чтобы встретиться с представителем фракции в Мэнчире, которая может быть готова выступить против Гектора в обмен на надлежащие гарантии их собственных позиций. Они были не слишком рады тому, что я ушел с одним стражником, даже с Мерлином, но они не были готовы спорить об этом. Ну, во всяком случае, не слишком долго и усердно. И они — и Нарман — понимают, что очень важно, чтобы никто, даже генерал Чермин или Брайан, не знали об этих предполагаемых переговорах. Лейтенант Астин и Гэлвин готовы никого не пускать в палатку до утра, но мы не можем гарантировать, что что-то не всплывет. Так что, как бы мне ни было неприятно это говорить, у нас действительно не так много времени. И, — он лукаво улыбнулся ей в глаза, — мы собираемся провести вместе, миледи, час или два из того времени, которое у нас есть.

— Что означает, — пробормотал Мерлин со своей собственной улыбкой, в то время как румянец Шарлиэн стал еще ярче, — нам лучше начать с тех объяснений, которые я обещал вам, ваша светлость.

* * *

— Неудивительно, что ты всегда казался немного… необычным для меня, Мерлин, — сказала Шарлиэн почти два часа спустя. Она медленно покачала головой, ее глаза все еще были огромными от удивления, когда она смотрела на стражника, которому было более девятисот лет.

Сихэмпер выглядел почти ошеломленным. Впервые на своей памяти он подчинился ее приказу сидеть в ее присутствии без малейших возражений, когда Кэйлеб начал свое объяснение. Теперь настала его очередь посмотреть на Мерлина, и он покачал головой.

— Думаю, я больше не чувствую себя таким старым и слабым по сравнению с вами, капитан, — сказал он. — Не притворяюсь, что понимаю все это. Если уж на то пошло, я не притворяюсь, что понимаю и половину из этого! Но, по крайней мере, теперь я знаю, как тебе удается делать некоторые… странные вещи, рассказы о которых я слышал. Ты действительно задушил трех кракенов голыми руками, не так ли?

— Не совсем, — ответил Мерлин с кривой улыбкой. Затем он снова повернулся к Шарлиэн. — Мы ответили на ваши вопросы, ваша светлость? — тихо спросил он.

— О, ты ответил на вопросы, которые, как я знала, у меня были до этого, — заверила она его. — Конечно, ты дал мне по крайней мере пару дюжин новых!

— Похоже, это действительно так работает, дорогая, — согласился Кэйлеб.

— Самое трудное — это признать, что всю мою жизнь все, чему меня учили о Боге и архангелах, было ложью. — Голос Шарлиэн был низким и горьким, и челюсть Сихэмпера сжалась, как будто она говорила и за него тоже.

— Ваша светлость, вам действительно нужно обсудить это с архиепископом Мейкелом, — сказал ей Мерлин. — Вы уже знали, что такие люди, как Клинтан и Тринейр, могут искажать и злоупотреблять верой других. Однако все, что они на самом деле сделали, знали они об этом или нет, — это пошли по стопам Лэнгхорна и Бедар. Боюсь, в том факте, что продажные и амбициозные люди готовы лгать даже о Самом Боге в своем стремлении к власти, нет ничего нового, но это не делает ложным все, во что вы когда-либо верили о Боге. На самом деле, как бы мне ни было неприятно это признавать, такие люди, как архиепископ и Братья Сент-Жерно, поверили в правду, когда увидели ее, во многом из-за ценностей, которым их научила религия, придуманная Лэнгхорном и Бедар, чтобы поработить каждого жителя Сейфхолда. Подобные вещи, как правило, происходят, когда люди используют благость Божью в качестве оружия. Я лично убежден, что, несмотря на все усилия Лэнгхорна или Бедар, они не в состоянии удержать Бога от того, чтобы Он пробрался сквозь щели, когда Ему этого захочется.

— «Пробираясь сквозь щели», — тихо повторила Шарлиэн, затем улыбнулась. — Полагаю, что это, по крайней мере, один из способов взглянуть на вещи. И я действительно понимаю, почему архиепископ на данный момент не желает оспаривать фундаментальные доктрины Церкви.

— В то же время, однако, мы создаем своего рода собственный внутренний круг, — отметил Кэйлеб. — Мы четверо здесь, Братья, доктор Маклин и несколько других в королевском колледже. Нам придется и дальше быть почти безумно осторожными с тем, кому еще мы расскажем об этом, но это только начало.

— Да. — Глаза Шарлиэн снова закрылись, и Кэйлеб почувствовал, как напряглись ее мышцы в кольце его руки. — И боюсь, что оговорки архиепископа относительно того, чтобы рассказать всю правду графу Грей-Харбору, относятся и к Мараку. Он любит меня, и он доверяет мне, и он полностью осведомлен — и возмущен — коррупцией в Храме и Зионе. Но его фундаментальная вера — такая же сильная часть его самого, как была вера дяди Биртрима.

Последнее слово вышло надтреснутым, таким дрожащим, что, казалось, в нем было два слога, а не один, и рука Кэйлеба успокаивающе сжалась вокруг нее.

— Мне так жаль, любимая, — сказал он, наклоняясь ближе, чтобы прижаться щекой к макушке ее склоненной головы. — Знаю, что ты любила его.

— Любила. Я знаю, — прошептала она. — И я действительно верила, что он любит меня.

— Думаю, что он это сделал, ваша светлость, — тихо сказал Мерлин. Она открыла глаза, полные слез, чтобы посмотреть на него, и он вздохнул. — Первоначальный план был его, это правда, но он никогда не хотел, чтобы тебе причинили вред. Признаю, что не уделял ему достаточного внимания, и мне будет нелегко простить себя за это, к сожалению, я могу просматривать только ограниченный объем данных от снарков, и я ошибочно предположил, что Бинжэймин и архиепископ Мейкел будут пристально следить за ним. Очевидно, они тоже думали, что я буду наблюдать за ним. Вот как весь этот заговор умудрился проскользнуть мимо всех нас, и это только подчеркнуло, насколько важно, чтобы никто из нас ничего не принимал как должное. Но я прокручивал и пересматривал некоторые разведывательные кадры, которые я лично раньше не просматривал, и некоторые из них включают вашего дядю.

— Не имею ни малейшего представления, насколько его план был продиктован амбициями, а насколько он был продиктован истинным ужасом от вашего неповиновения церковной иерархии; если уж на то пошло, я до сих пор не уверен, как он вообще связался с Хэлкомом. Должен был быть посредник, и кто бы это ни был, уверен, что он все еще здесь. Может быть, мы с Совой сможем выяснить, кто это был, продолжая просматривать записи снарков, или, может быть, Бинжэймин найдет его. Но знаю, что твой дядя был непреклонен в том, чтобы проследить за тем, чтобы тебя схватили живой. Это то, что привело его в святую Агту, и это то, почему Хэлком убил и его самого.

— Не оправдывай его, Мерлин, — печально сказала Шарлиэн. — Я всегда знала, что он любит власть. Да, он поддерживал меня, но это было отчасти потому, что без его отношений со мной он не стоял бы по левую руку от трона. Если бы он позволил отстранить меня, те же самые люди отстранили бы его из-за того, как он и Марак работали с отцом, и это означало, что он потерял бы этот доступ к власти. Да, он любил меня… но эта любовь всегда шла в тандеме с его собственными амбициями, и это никогда по-настоящему не испытывалось на прочность. Не так, как это было, когда я решила выйти замуж за Кэйлеба и бросить вызов Церкви. И когда пришло испытание, он выбрал то, что выбрал. Это сделал не кто-то другой, и из всего, что ты сказал, он, должно быть, был тем, кто пошел к сторонникам Храма, а не наоборот. Каковы бы ни были его доводы, каковы бы ни были его мотивы, он все равно был предателем… и я все еще стояла у него на пути.

— Поверь мне, — сказал ей Кэйлеб, — я точно знаю, каково это. Но, по крайней мере, он настаивал на том, чтобы тебя не убили. Мой кузен намеренно намеревался убить меня.

— Я почти жалею, что он не собирался, — вздохнула Шарлиан. — Таким образом, я могла бы, по крайней мере, избавиться от этой… двойственности в том, что касается его.

— Это не помогает, — сказал он задумчиво. — Не так уж сильно. И после чего-то подобного трудно снова научиться доверять.

— Нет, — ответила она, и он удивленно посмотрел на нее. — Не для меня, Кэйлеб, — добавила она. — Но я выросла, вынужденная бороться за свой трон. Тогда мне пришлось усвоить, что некоторым людям можно доверять, даже если другим нельзя. И что иногда это происходит не потому, что те, кто не может быть злыми или от природы склонными к обучению, а просто потому, что в остальном хорошие люди заходят слишком далеко из-за конкурирующей лояльности. Это не делает предательство менее предательским, но позволяет понять, как они были доведены до этого.

— И это становится только хуже, когда в ситуацию вмешиваются вопросы веры, — согласился Мерлин.

— Знаю. — Шарлиэн несколько секунд задумчиво смотрела на что-то, что могла видеть только она, а затем удивила их всех внезапной улыбкой.

— Ваша светлость? — сказал Мерлин.

— Я просто подумала, что мне нужно будет вести письменные заметки о том, кто что знает, — сказала она. — И должна признать, что никогда бы не вообразила, будто Нарман Бейц должен быть где-то рядом с самим внутренним кругом.

— Полагаю, у него был кризис совести, — сухо сказал Мерлин.

— Чепуха, — фыркнул Кэйлеб. — Ответ намного проще, Мерлин. Как ты всегда говорил, этот человек умен. Он, его княжество и его семья оказались между молотом и наковальней. Он должен был принять решение, и теперь, когда он его принял, пути назад нет. Клинтан, конечно же, не собирается приветствовать его возвращение с распростертыми объятиями, что бы он ни делал! А это значит, что весь его значительный интеллект теперь на нашей стороне.

— Думаю, вы оба правы, — задумчиво произнесла Шарлиэн. — Знаю, как сильно я возмущалась тем, что меня заставили сотрудничать с Гектором в нападении на королевство, которое никогда не причинило мне или моим людям никакого вреда. Думаю, что Нарману это тоже ни капельки не понравилось. На самом деле, я склонна думать, что то, что он был вынужден плясать под дудку Клинтана, вероятно, подтолкнуло его к открытому и искреннему разрыву с Церковью.

— Ну, что бы ни случилось, думаю, он прав насчет того, как нам нужно справиться с этой ситуацией, — сказал Кэйлеб более трезво, и Шарлиэн кивнула.

Совет Нармана, как только он оправился от изучения «видений» сейджина Мерлина — что, на самом деле, он проделал довольно быстро, — был лаконичным.

— Ваше величество, — сказал он, — единственное, чего вы не можете себе позволить по стольким причинам, что я даже не могу сосчитать их все, — это попытаться скрыть участие Холбрук-Холлоу во всем этом. Мне жаль, если это причинит императрице боль, но это все, что нужно. Прежде всего, вам придется объяснить, что с ним происходило. Во-вторых, будет важно, чтобы барон Уэйв-Тандер «обнаружил», что он был частью заговора, и чтобы ее величество подтвердила это в Чисхолме, предпочтительно лично, а не письмом, и пусть она при этом стоит на чисхолмской земле без единого чарисийского оруженосца. Чтобы никто не настаивал на том, что вы и ваши чарисийцы действительно заставляете императрицу лгать об этом или стоите за всем этим. Я имею в виду кого-то, кроме Церкви. Им будет все равно, кто даст показания о его причастности. На самом деле, они, вероятно, собираются представить его как своего рода мученика, убитого из-за его верности, а затем опороченного ложными обвинениями его убийц. Во всяком случае, нет ничего столь незначительного, как правда, чтобы хоть немного изменить то, как их пропагандисты попытаются использовать это… дело против вас.

— Поскольку вы ничего не можете поделать с версией Церкви, особенно важно, чтобы вы донесли то, что действительно произошло, до всех ваших собственных людей. И, в дополнение к тому, чтобы дать понять, что вы не просто покончили с ним, потому что он был раздражающим препятствием, абсолютно необходимо, чтобы все в Чисхолме знали, что, хотя убийцы, возможно, были чарисийцами, двое людей, наиболее ответственных за весь заговор — Хэлком и Холбрук-Холлоу — оба были родом из-за пределов королевства. На самом деле, человек, который на самом деле собрал все это воедино, не только не был чарисийцем, но и был одним из первых дворян в Чисхолме. Если вы это сделаете, и если ее величество подчеркнет, как ее телохранители-чарисийцы сражались до последнего человека, чтобы спасти ее от убийства, спланированного ее собственным дядей, вы действительно сможете изменить все это, по крайней мере, с точки зрения любого чисхолмца, который еще не категорически против образования империи.

— Я действительно согласна, — сказала теперь Шарлиэн. — Но не вижу никакого способа лично вернуться в Чисхолм, по крайней мере, пока ты, Кэйлеб, не вернешься из Корисанды. Во-первых, если я сейчас покину Чарис, разве твои чарисийцы не воспримут это как доказательство того, что я им не доверяю? Что я убегаю от них, потому что все это заставило меня с подозрением относиться ко всем им?

— Не знаю, любимая, — сказал Кэйлеб со вздохом.

— С вашего позволения, ваше величество? — неуверенно сказал Сихэмпер.

— Какое «величество», Эдуирд? — спросила Шарлиэн.

— В данном случае, вы оба, ваше величество. — Ее личный оруженосец слегка улыбнулся, затем посерьезнел. — Я считаю, что князь Нарман прав. И мне кажется, что если вы предстанете перед парламентом и, возможно, в среду в Теллесбергском соборе с архиепископом и откровенно объясните всем чарисийцам, что вам необходимо как можно быстрее вернуться в Чисхолм, чтобы заверить своих подданных в вашей безопасности и рассказать им, как ваши чарисийские стражники погибли, защищая тебя, они, вероятно, тебе поверят. И уверен, что если вы оставите графа Грей-Харбора и архиепископа Мейкела в качестве ваших регентов здесь, в Теллесберге, пока вы в отъезде, вы можете рассчитывать на то, что они будут поддерживать все в порядке, пока вы — или император — не сможете вернуться. И тот факт, что вы доверяете им достаточно, чтобы сделать это, также должен помочь убедить остальных граждан Чариса в том, что вы действительно бежите домой не потому, что боитесь.

— Думаю, что он прав, Шарлиэн, — сказал Кэйлеб после минутного раздумья. — Если бы тебя здесь не было, и если бы нам обоим не было так важно продемонстрировать, что мы действительно равны, я бы все равно оставил Рейджиса и Мейкела за главных. Они, безусловно, способны поддерживать порядок, как выразился Эдуирд, в течение нескольких месяцев. И, теперь, когда я думаю об этом, то, что ты «самостоятельно» решила вернуться в Чисхолм — и продемонстрировала, что у тебя есть и право, и разум, и воля действовать по собственной инициативе, когда мы двое не можем посоветоваться друг с другом, — это только еще больше укрепит нашу способность совместно участвовать в процессе принятия решений, когда мы вынуждены действовать раздельно.

— Думаю, что Эдуирд и Кэйлеб оба правы, ваша светлость, — сказал Мерлин. — И так случилось, что вся эта почти катастрофа продемонстрировала мне, что я далеко не так умен, как я думал.

Шарлиэн склонила голову набок, пристально глядя на высокого, широкоплечего мужчину с сапфировыми глазами, о котором она все еще не могла думать как о женщине по имени Нимуэ. Она хотела узнать больше о Мерлине — и Нимуэ — и о странном, чудесном и ужасающем мире, из которого они пришли, но она уже поняла, что это такое, чего она никогда раньше не могла понять в отношении Мерлина. Теперь она понимала его непринужденную фамильярность с Кэйлебом — и с ней. Даже Сихэмпер, который не задумываясь отдал бы за нее жизнь, который помогал ее растить и который, она знала, любил ее так сильно, как если бы она была его собственной дочерью, все еще не мог забыть, что она королева, а теперь императрица. Всегда присутствовала эта естественная, неизбежная грань почтения, это внутреннее осознание ролей и мест. Но Нимуэ Албан жила в мире без королей, королев или императриц, и, по-видимому, ее отец был одним из самых богатых и влиятельных гражданских лиц в том мире. Мерлин глубоко уважал Кэйлеба, в этом Шарлиэн не сомневалась, но воспитание Нимуэ Албан привило ему иммунитет против этого автоматического, инстинктивного почтения.

И тот факт, что Кэйлеб не ожидал от него такого почтения или чувствовал себя оскорбленным, когда не получал его, также сказал много очень интересных вещей о Кэйлебе, — размышляла она.

— Я всегда понимал, что ты не так умен, как думаешь, — сказал ему сейчас Кэйлеб с усмешкой. — Что привлекло твое внимание к этому незначительному факту?

— Ну, ваше величество, — ответил Мерлин с улыбкой, — я мог бы предупредить ее светлость о попытке убийства со стороны Корисанды, если бы только оставил ей коммуникатор. И если бы я это сделал, — его улыбка внезапно исчезла, — все эти люди были бы все еще живы.

— Не надо, Мерлин. — Шарлиэн покачала головой: — Ты не мог оставить мне никакого «коммуникатора» — что бы это ни было — не сказав мне всего этого перед уходом. И хотя я не могу притворяться, что не хотела бы, чтобы ты мне сказал, я понимаю, почему ты этого не сделал. Если уж на то пошло, думаю, что это было, вероятно, самое мудрое решение, учитывая то, что вы и Братья на самом деле знали обо мне на тот момент, хотя, очевидно, прошедшие события изменили это.

— Считаю, вы относитесь ко мне добрее, чем я заслуживаю, — сказал Мерлин. — Хотя, возможно, вы и правы. Во всяком случае, это коммуникатор.

Он сунул руку в поясную сумку и извлек устройство размером меньше ладони Шарлиэн, сделанное из какого-то твердого, блестящего, черного материала. Он коснулся почти невидимой кнопки на его поверхности, и крышка открылась, чтобы показать ряд маленьких кнопок под прямоугольной панелью из чего-то, похожего на непрозрачное стекло. Глаза Шарлиэн округлились от удивления, а затем она ахнула от восторга, когда матовое стекло внезапно ожило, словно волшебная грифельная доска, исписанная сверкающими буквами.

— Это называется «защищенный коммуникатор», ваша светлость, — сказал он. — На данный момент я не собираюсь пытаться объяснить все о том, как это работает. Честно говоря, большинство людей, которых я знала, когда была Нимуэ, все равно этого не понимали. Все, что им нужно было знать, — это как им пользоваться, и это все, что вам нужно знать. Его основная функция — позволить людям быстро и безопасно общаться на больших расстояниях, разговаривая друг с другом, хотя у него есть несколько дополнительных функций, которые я отключил, по крайней мере, на данный момент, — сказал он ей. — Помимо прочего, это устройство способно отображать голографические изображения — по сути, картинки, ваша светлость, — а также передавать простые голосовые сообщения. В конце концов, уверен, вы захотите повторно активировать некоторые из этих функций, но пока я подумал, что лучше избегать осложнений. Например, может быть немного сложно объяснить, если вы случайно начнете воспроизводить голографическую запись Кэйлеба, где ее мог увидеть или услышать кто-то другой. Я не думаю, что кому-то из нас понравилось бы то толкование, которое дало бы этому большинство людей, — сухо закончил он.

— Почему-то я тоже так не думаю, — согласилась Шарлиэн, когда он сделал паузу.

— Я думал, вы, вероятно, согласитесь, ваша светлость. — Он улыбнулся. — Кэйлеб, с другой стороны, был немного менее рад этому, когда я сделал то же самое с его коммуникатором.

— Что, — вставил Кэйлеб, — произошло потому, что сначала он показал мне, как работают эти «голографические записи» его работы. Он может называть их «картинками» сколько угодно, но на самом деле они больше похожи… на статуи, которые двигаются и разговаривают. И, — он бросил на Мерлина суровый взгляд, — он начал с того, что показал мне твою «фотографию».

— В таком случае, вероятно, это к лучшему, что он не собирается показывать мне то же самое, — ответила Шарлиэн.

— Показывать тебе твою фотографию? — невинно спросил Кэйлеб, затем пригнулся, когда она замахнулась на него.

— Как я уже говорил, — сказал Мерлин немного громче, — у него есть несколько полезных функций. Самым важным для наших целей является возможность для вас и Кэйлеба — или для любого из вас и меня — разговаривать друг с другом, независимо от того, где вы или мы находимся. Очевидно, что по-прежнему будут действовать ограничения. Например, мне достаточно сложно найти что-то похожее на настоящую конфиденциальность, когда я хочу использовать что-то подобное. Вам двоим будет гораздо сложнее делать то же самое, но есть несколько вещей, которые мы можем сделать, чтобы упростить ситуацию.

Он прикоснулся кончиком пальца к мигающему символу — голове мужчины, указательный палец которого вертикально прижат к губам, — на стеклянной панели. Панель погасла, затем заполнилась другой группой букв. Шарлиан наклонилась ближе и прочитала их.

— Запущена защищенная ретрансляционная линия, — сказали они. Несмотря на то, что все эти слова были ей знакомы, она понятия не имела, что они означают в данном случае.

— По сути, то, что я только что сделал, — это установил связь между этим устройством и снарком, который я постоянно разместил на орбите над Колдрэном. Если уж на то пошло, над Чисхолмом тоже есть один. Когда вы касаетесь значка на экране — этого светящегося символа, которого я коснулся, коммуникатор автоматически ищет ближайший защищенный ретранслятор. Передача управляется электроникой, чтобы…

Он помолчал, затем покачал головой.

— Здесь начинаются те детали, в которые нам не нужно вдаваться. В любом случае, когда вы касаетесь значка, коммуникатор подключается к защищенной сети, которую я настроил, чтобы поддерживать связь с Совой и получать доступ к снаркам. Даже если орбитальная система, о которой я вам говорил, следит за несанкционированными передачами, она не увидит ничего из этого. Но, как только связь будет установлена, Сова сможет соединить вас со мной в любое время, когда вам нужно будет поговорить со мной, независимо от того, где может быть кто-либо из нас.

Она посмотрела на него с изумлением, как будто даже сейчас не могла до конца поверить в то, что услышала, и он улыбнулся.

— Смотрите, — сказал он и поднес «коммуникатор» ко рту.

— Сова, — сказал он.

— Да, лейтенант-коммандер? — ответил голос из «защищенного коммуникатора» после самой короткой паузы.

— Сова, я добавляю императрицу Шарлиэн, императора Кэйлеба и архиепископа Мейкела в список авторизованных пользователей сети. И пока я думаю об этом, давайте добавим еще и сержанта Сихэмпера, на всякий случай. Пожалуйста, подтвердите.

— Да, лейтенант-коммандер, — сказал голос. — Императрица Шарлиэн, император Кэйлеб, архиепископ Мейкел и сержант Сихэмпер теперь добавлены к авторизованным пользователям сети.

— Хорошо. Вот и все, Сова.

— Да, лейтенант-коммандер.

— Это действительно была твоя «компьютерная» штука? — спросила Шарлиэн восхищенным тоном.

— Боюсь, что так, — сказал Мерлин, качая головой с кривой улыбкой. — С точки зрения компьютерных технологий, он не самый острый кусок мела в коробке, но руководство по эксплуатации производителя обещает мне, что он станет лучше.

— Для меня он и так звучит достаточно чудесно!

— Он может звучать прямо сейчас, но просто подожди, пока тебе не придется объяснять ему что-то, выходящее за рамки его обычных рабочих параметров. — Мерлин закрыл глаза и намеренно вздрогнул. Затем он снова открыл глаза и протянул ей устройство.

Она взяла его довольно осторожно, и он ободряюще улыбнулся.

— Не волнуйтесь, ваша светлость. Я еще раз повторю все это с вами, прежде чем уйду. И оставлю вам еще один такой, чтобы вы передали его архиепископу.

— Думаешь, я должна передать ему твое объяснение? — Шарлиэн попыталась скрыть дрожь в голосе, но по выражению лица Мерлина было очевидно, что она потерпела неудачу.

— Не волнуйтесь, — повторил он. — Это действительно намного проще, чем то, что вы уже делаете каждый день. Однако есть еще и это.

Он снова полез в свою сумку и достал что-то еще. Было трудно разобрать его форму, когда он лежал у него на ладони, потому что он был сделан из чего-то более прозрачного, чем вода.

— Это надо вставить в ваше ухо, ваша светлость, — сказал он. — У меня также есть один такой для архиепископа.

— И что, скажи на милость, это делает в моем ухе, сейджин Мерлин? — спросила она немного настороженно.

— На самом деле, вы, вероятно, даже не заметите, что он там есть, — успокаивающе сказал он. — Он специально разработан так, чтобы быть невидимым и достаточно удобным, чтобы носить его постоянно. Что касается того, что он делает, то принимает аудиопередачи от коммуникатора. Пока это у вас в ухе и пока вы находитесь в пределах тысячи футов или около того от коммуникатора, вы можете услышать сообщение от меня — или от Кэйлеба — так, чтобы его никто не услышал.

— Я могу? — Ее глаза снова загорелись, и она быстро взглянула на Кэйлеба.

— Я думал об этом, когда Мерлин объяснил мне это по дороге сюда, — сказал ей Кэйлеб. — К сожалению, любимая, хотя ты можешь слышать меня так, что никто на твоем конце этого не заметит, мне все равно приходится говорить в «коммуникатор» с другого конца. И боюсь, что если я буду сидеть и делать это во время, о, я не знаю — скажем, военного совета, — люди могут заметить.

Она рассмеялась и покачала головой, затем снова повернулась к Мерлину.

— Не помешает ли мне это «реле» услышать что-нибудь еще через это ухо?

— Нет, ваша светлость, — заверил он ее, — он предназначен для того, чтобы улавливать любой звук, который вы обычно слышите, и передавать его дальше. На самом деле, если бы вы захотели, вы могли бы настроить его на более высокий уровень чувствительности и действительно услышать то, что в противном случае вы бы не смогли услышать. Однако я бы не советовал играть с настройками, пока вы к этому не привыкнете.

— О, думаю, что смогу достаточно легко противостоять этому искушению!

— Хорошо.

Мерлин протянул ей маленькую прозрачную затычку, затем помог вставить ее в ухо. Он был прав. Был момент дискомфорта, так как ушной канал был заблокирован, но затем «реле», казалось, почти исчезло, поскольку оно идеально соответствовало форме ее уха.

— Он также предназначен для того, чтобы позволить вашему уху дышать и предотвращать попадание пота за него, — сказал ей Мерлин. Его голос звучал немного странно. Это был явно его собственный голос, но в нем был странный, новый тембр. Это была мелочь, и она была уверена, что быстро привыкнет к ней, но все равно ее бросало в дрожь от осознания того, что она использует хотя бы крошечную часть «технологии», которую Лэнгхорн и Бедар украли у человечества много веков назад.

— Теперь, о том, как вы программируете коммуникатор… — начал Мерлин, затем резко остановился, когда Кэйлеб поднял левую руку и помахал указательным пальцем перед носом сейджина.

— Ты сказал мне, что тебе понадобится всего несколько минут, чтобы объяснить ей все это, — сказал император. — И, теперь, когда я думаю об этом, ты мог бы рассказать ей об этом, используя этот «аудиопередатчик», даже когда мы летим обратно в Корисанду, не так ли?

— Да, — ответил Мерлин. — И ты упоминаешь об этом, потому что..?

— Потому что вам с Эдуирдом пора найти эту колоду карт, — едко сказал ему Кэйлеб. — Я не видел свою жену почти шесть месяцев. Я намерен наверстать упущенное время, прежде чем мы с тобой вернемся в Корисанду. Начиная с этого момента.

— О.

Мерлин взглянул на Сихэмпера. Сержант открыто ухмылялся, и Мерлин пожал плечами.

— Не забывай, что мы должны вернуться, пока в Корисанде еще темно, Кэйлеб, — мягко сказал он.

— О, я так и сделаю. Но ты же сам сказал мне, что мы могли бы долететь всего за девяносто минут, если бы пришлось.

— Я сказал, что в случае чрезвычайной ситуации мы могли бы вылететь за полтора часа, — поправил Мерлин.

— И если то, что я могу провести пару часов со своей женой, не является «чрезвычайной ситуацией», то, черт возьми, так и должно быть.

Шарлиэн изо всех сил старалась не хихикать, а Сихэмпер покачал головой, глядя на Мерлина.

— Есть некоторые вещи, с которыми не может бороться даже сейджин, даже если он на самом деле восьмисотлетний или девятисотлетний ПИКА, — сказал стражник.

— Вижу, — сказал Мерлин со своей собственной улыбкой.

— Двигайся, — Сихэмпер мотнул головой в сторону балкона Шарлиэн. — Если ты забыл взять с собой карты, у ее величества есть пара колод в гостиной.

ИЮЛЬ, Год Божий 893

I

Дворец князя Гектора, Мэнчир, Лига Корисанды

— Думаю, пришло время, — кисло сказал князь Гектор. Он и граф Тартариэн были одни в маленьком частном зале совета. Князь стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел из окна башни на крыши своей столицы, и еще дальше, на широкие голубые воды гавани, где невооруженным глазом можно было различить крошечные белые пятна на горизонте. Паруса. Паруса чарисийских шхун, зависших, наблюдающих, ожидающих, чтобы свистнуть своим более крупным и мощным братьям, если какой-нибудь корабль флота Тартариэна окажется настолько глуп, чтобы рискнуть выйти из-под защиты береговых батарей.

По крайней мере, это лучше, чем смотреть в другую сторону, — кисло подумал он. — Линии осады и артиллерийские позиции гораздо более… навязчивы.

— Мой князь, я… — начал граф.

— Знаю, что ты собираешься сказать, Тарил, — перебил Гектор, не отрывая взгляда от гавани, — и ты прав. При таких темпах развития событий мы сможем продержаться здесь, в столице, по крайней мере, еще три-четыре месяца. На самом деле, возможно, даже дольше. Так что нет, ситуация еще не совсем безнадежна. Но на самом деле это моя точка зрения. Если я предложу начать переговоры с Кэйлебом сейчас, это будет самое близкое к позиции силы, которую я, вероятно, найду. И, — он тонко улыбнулся, — хотя бы Айрис и Дейвин вне его досягаемости.

Несмотря на все его усилия, выражение лица Тартариэна выдало его, и Гектор лающе рассмеялся.

— О, я уверен, что они сейчас в безопасности в Делфираке с Филипом, Тарил! Либо так, либо, — его собственное выражение лица на мгновение напряглось, — они, во всяком случае, на дне моря, и если капитан Харис смог вернуть «Ланс» домой после пролива Даркос, он сможет добраться до залива Швей. И я доверяю Филипу, что он проведет их через остаток пути до Делфирака. — Он глубоко вдохнул, затем встряхнулся, как человек, стряхивающий с себя худший кошмар. — Кроме того, если бы их корабль был захвачен, Кэйлеб бы уже сказал мне об этом! Он, конечно, не стал бы держать это в секрете, учитывая, насколько его сообщение мне, что они в его руках, усилило бы давление на меня.

Тартариэн кивнул, и Гектор пожал плечами.

— Как я уже сказал, — продолжил князь, — они вне его досягаемости. К сожалению, я не таков и не собираюсь быть таким. А это значит, что с этого момента моя позиция будет только ослабевать.

— Без сомнения, это правда, мой князь, — сказал граф с обеспокоенным выражением лица, — но, конечно, Кэйлеб тоже это понимает. На его месте, боюсь, я был бы склонен игнорировать любые предложения о переговорах до тех пор, пока положение другой стороны не станет ближе к отчаянному.

— Такая возможность всегда есть, — признал Гектор. — Но есть и противоположные соображения. Кэйлеб ненавидит меня до глубины души. Что ж, это чувство взаимно, и он вряд ли это забудет. На самом деле, он, вероятно, поймет — точно, я мог бы добавить, — что я предам его в самый ранний возможный момент. Так что ты, несомненно, прав в том, что он будет сильно склонен позволить мне вариться в собственном соку, по крайней мере, еще некоторое время.

— Но он также должен смотреть на то, что произойдет после его победы. Давай посмотрим правде в глаза, — Гектор на мгновение оскалил зубы, — так или иначе, он победит. Это не твоя вина, или Райсела, или Корина. Если это чья-то вина, то моя собственная, но настоящая причина в том, что у нас просто никогда не было времени привыкнуть к каждому из его маленьких сюрпризов.

— С другой стороны, как ты сам однажды указал мне, Корисанда — не совсем маленькая территория. Особенно, когда Айрис и Дейвин вне его досягаемости, ему придется беспокоиться о том, как он собирается умиротворить княжество после этого, и его лучшим шансом на какую-либо мирную капитуляцию будет урегулирование путем переговоров со мной.

— Но если он не ожидает, что вы будете… оставаться побежденным дольше, чем вы должны, он не оставит вам больше власти, чем захочет дать, — указал Тартариэн.

— Нет. На самом деле, он будет настаивать на всем, что только сможет придумать, чтобы отрезать мне ноги, — мрачно согласился Гектор. — И я не смогу противостоять большинству условий, которые он решит навязать. Лучшее, на что я могу реально надеяться на данный момент, — это то, что он оставит меня технически на троне, с «советниками» — или, возможно, даже прямым вице-королем со здоровенным гарнизоном — выглядывающим из-за моего плеча и наблюдающим за каждым моим движением, как виверна следит за кроликом. Он не дурак, Тарил, и он знает, что я уже убил его отца, и что мне действительно все равно, кто снимет с него голову… до тех пор, пока кто-нибудь, наконец, не решится на это. — Его улыбка была тонкой и уродливой. — Если он вообще оставит меня на троне, то это будет при условиях, которые сделают меня в лучшем случае не более чем его пенсионером.

— Но даже после того, как он завоюет Корисанду, даже если он действительно включит Корисанду в свою «Чарисийскую империю», ему все равно придется противостоять Церкви. На данный момент Церковь мало что может ему сделать — ни напрямую, ни без собственного военно-морского флота новой модели. Однако в один прекрасный день у Церкви будет такой флот. В любом случае, у нее будет время построить его, потому что в этом мире Кэйлеб ни за что не сможет надеяться победить Ховард и Хейвен, и как только это произойдет, больше не будет таких неравных боев, как в проливе Даркос. Итак, в какой-то момент нашему дорогому другу Кэйлебу придется сражаться за свою жизнь с каждым человеком и кораблем, которые он сможет наскрести. Это может произойти не завтра или в ближайшую пятидневку, но это произойдет, Тарил. И когда это произойдет, когда он будет вынужден сократить численность гарнизона, который, по его мнению, он может сохранить в Корисанде, когда его внимание будет полностью сосредоточено на смертельной угрозе где-то в другом месте, тогда — тогда, Тарил! — его меры предосторожности ослабнут. Им придется это сделать. И когда они это сделают, сколько бы времени это ни заняло, я буду готов.

Тартариэн посмотрел в жесткие, полные ненависти глаза своего князя и прочел кипящую в их глубине дикую решимость. Если бы Кэйлеб Армак мог видеть то, что видел Тарил Лектор в тот момент, он бы никогда не согласился ни на что, кроме головы Гектора Дейкина.

На мгновение Тартариэн поймал себя на сожалении о том, что служит Гектору, а не Кэйлебу. Не амбиции Кэйлеба породили вражду между Корисандой и Чарисом, и то, как Кэйлеб заключил мир с Нарманом, по крайней мере, доказывало, что при некоторых обстоятельствах император Чариса был готов позволить настоящему похоронить прошлое. Тартариэн довольно сильно сомневался, что любой честный человек может законно жаловаться на то, как Гектор всегда управлял своим собственным народом. Безжалостный, да, но также правильный и удивительно справедливый. Если бы только он мог смириться с этим, забыть о своих грандиозных амбициях, отказаться от «большой игры»…

Но тоска длилась лишь мгновение. Чего бы ни пожелал Тартариэн, это не могло изменить того, что было, и как бы они ни пришли к своему нынешнему положению, он был корисандцем, а не чарисийцем. Гектор был его князем. Тартариэн был обязан ему верностью, и то, как Гектор правил Корисандой, означало, что его подданные были почти так же готовы поддержать его, как чарисийцы Кэйлеба были готовы поддержать Дом Армак.

Может быть, он и прав, — подумал граф. — Может быть, Кэйлеб признает эту лояльность, поймет, насколько катастрофичным было бы свергнуть или казнить его. Видит бог, Кэйлеб, очевидно, достаточно умен, чтобы понять это… при условии, что он сможет ненавидеть Гектора хотя бы немного меньше, чем Гектор ненавидит его.

Тартариэн еще раз подумал об условиях, которые Кэйлеб предложил Нарману, и решил надеяться на лучшее.

.II

Склад, город Мэнчир, Лига Корисанды

— Он послал вестника к Кэйлебу.

— Ты уверен? — спросил отец Эйдрин Уэймин несколько более резко, чем намеревался.

— Конечно, я уверен. — На другом мужчине была вышитая туника мелкого придворного чиновника или мелкого дворянина, и голос у него был резкий. — Ты же не думаешь, что я был бы здесь, ведя этот разговор, если бы это было не так, не так ли? — потребовал он, его выражение лица было напряженным.

— Конечно, не думаю. — Уэймин покачал головой с извиняющимся тоном, затем оглядел пыльный офис одного из многочисленных складов, которые простаивали из-за чарисийской блокады Мэнчира. Если он что-то искал, то не нашел этого и оглянулся на своего спутника.

— Это просто… Важно, чтобы я был уверен, вот и все, — сказал он.

— Почему? — спросил другой мужчина, затем покачал головой, гораздо быстрее и сильнее, чем Уэймин покачал сам. — Нет. Не говори мне. Считаю, что действительно предпочел бы не знать.

— Я тоже, — согласился Уэймин с кривой улыбкой. — На самом деле, думаю, что для нас обоих было бы лучше, если бы ты вообще никогда не вспоминал об этом разговоре.

— Я приму это как приказ Матери-Церкви, — сказал ему другой мужчина. Он тоже оглядел пыльный офис, затем пожал плечами.

— Я пойду, — сказал он и вышел через дверь офиса в огромную, тихую пустоту неиспользуемого склада.

Уэймин проводил его взглядом, затем глубоко вздохнул и тихо помолился.

Интендант часто обнаруживал, что делает вещи, которые каким-то образом выходят за рамки официальных параметров его обязанностей. Иногда эти дополнительные задачи могут дать священнику прочное чувство удовлетворения и выполненного долга. В других случаях они давили на него тяжелым грузом, как рука самого Шулера.

Это был один из тех других случаев. Епископ-исполнитель Томис ничего не знал о личных инструкциях Уэймина от великого инквизитора. Или, по крайней мере, Уэймин думал, что это не так. Всегда было возможно, что епископ-исполнитель знал о них все и просто не собирался признаваться в этом. Не то чтобы это имело какое-то значение для Уэймина. Не совсем.

Он сделал еще один глубокий вдох, затем расправил плечи, вышел из офиса, тихо закрыв за собой дверь, и последовал за другим человеком в тишину склада.

.III

Город Мэнчир, Лига Корисанды

Гектор Дейкин на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь ощущением этого бриза. Хотя технически это могла быть осень, июль выдался жарким и влажным, особенно в последнюю пятидневку или около того, что делало сегодняшнюю погоду такой желанной. Было все еще, несомненно, тепло, но утренние грозы повысили влажность, и бриз, дующий с гавани, был долгожданным облегчением.

Хорошо выбраться из дворца, — подумал он. Его мыслям и эмоциям, а не только телу, было слишком легко попасть в ловушку внутри этих дворцовых стен. Ему нужен был этот открытый воздух, солнечный свет и узоры облаков, а также ощущение движения лошади под ним. Его регулярные инспекционные поездки были важны для морального духа его солдат и матросов. Он знал это, но сегодня он гораздо лучше осознавал, насколько важно выбраться из дворца для его морального состояния, и он также не чувствовал ни малейшей вины из-за этого.

Он оглянулся через плечо на юношу, ехавшего позади него. Гектор-младший проявил гораздо меньше энтузиазма по поводу этой конкретной вылазки, как только узнал, что для этого ему придется подняться на борт одного из галеонов флота и снова выглядеть заинтересованным. Теперь он был занят тем, что отрабатывал свой взгляд «угрюмого послушания». По какой-то причине он, казалось, находил свое обязательное участие в инспекции военно-морских подразделений еще более обременительным, чем его поездки на осмотр укреплений, стоящих перед армией Кэйлеба на сухопутной стороне столицы.

Гектор задавался вопросом, было ли это потому, что наследный княжич вспоминал короткую, резкую лекцию, которую он прочитал ему на залитой кровью палубе галеры «Ланс». Если так, то это было очень плохо, и мальчику лучше смириться с этим. На самом деле, ему лучше забыть о многих вещах.

Наследный княжич был угрюм и подавлен, особенно после капитуляции армии Корина Гарвея. Что ж, в этом не было ничего удивительного. Даже избалованный, эгоцентричный, раздражительный княжич, которому только что исполнилось шестнадцать, не мог быть полностью слеп к опасности, в которой он находился. Иногда это может быть даже хорошо, если это заставит избалованного, эгоцентричного княжича, о котором идет речь, действительно начать выполнять свои обязанности. К сожалению, то, что юный Гектор, казалось, испытывал, было главным образом обидой и угрюмым недовольством, если кто-нибудь просил его проявить себя каким-либо образом.

Ты несправедлив к нему, — сказал себе разочарованный отец, снова поворачиваясь в седле, чтобы еще раз посмотреть вперед, на широкую аллею, ведущую к военно-морской верфи. Айрис сказала бы тебе это… и, возможно, она даже права. Когда меч не закален должным образом, следует ли винить в этом меч… или кузнеца?

Он не знал, как ответить на свой собственный вопрос. Была ли это его вина? Неужели он каким-то образом неверно подошел к задаче воспитания своего сына? Или это действительно было что-то в мальчике? Чего-то недостает, чего не могло бы волшебным образом привить никакое правильное воспитание?

Иногда он был убежден, что это была его вина, но иногда он смотрел на Айрис и Дейвина. Чего бы ни недоставало Гектору, его старшая сестра и младший брат, похоже, обладали этим в достаточной мере. И если князю удалось вырастить двоих детей, любого из которых он без колебаний мог бы видеть сидящим на своем троне после него, то что он мог сделать такого плохого в случае Гектора, что привело к тому, что ребенок, который на самом деле был его наследником, оказался совсем другим?

Может быть, он знает, что ты не любишь его так сильно, как Айрис? Это то, что это такое? Но ты этого хотел. Ты пытался. Это твое разочарование в нем делает это таким трудным, и ты не начинал чувствовать этого, пока ему не стало — сколько? Десять? Одиннадцать?

Отцу было трудно признать, что он даже не был уверен, что больше любит своего собственного сына. И все же он был не просто отцом. Он также был правителем, и в обязанности правителя входило воспитывать своего преемника. Чтобы чувствовать уверенность в том, что его власть перейдет к тому, кто готов взять на себя это бремя. И когда он не мог чувствовать себя так, когда естественное разочарование родителя сочеталось с признанием правителем непригодности своего наследника, гнев и беспокойство, скорее всего, отравляли естественную привязанность того же родителя.

Мне не нужно беспокоиться об этом прямо сейчас, — твердо сказал себе Гектор. — Есть так много других вещей, с которыми мне нужно разобраться. Если я не смогу каким-то образом убедить Кэйлеба, что было бы более опасно убрать меня, чем оставить на месте, не будет иметь значения, стал бы Гектор компетентным правителем после меня или нет, потому что у него никогда не будет шанса.

Конечно, он этого не сделает, — ответил другой уголок его мозга. — И сколько раз в прошлом ты использовал отговорку «другие вещи», чтобы избежать этого?

Князь Корисанды поморщился, чувствуя, как ускользает от него наслаждение утренним солнцем, ветерком и свежим соленым воздухом. И в основном, он знал, это было потому, что кусачий уголок его сознания был прав. Ему действительно пришлось «разобраться с этим». Конечно, было легче признать это, чем выяснить, как именно он собирался это сделать, но было много аспектов того, чтобы быть правителем или, если на то пошло, родителем, которые были столь же важны, сколь и неприятны, и на этот раз все было устроено лучше.

Арбалетчиков было не двое, их было двенадцать, и ни один из стражников Гектора не заметил их вовремя.

Четверо стрел со стальными наконечниками ворвались в князя Гектора. Любая из нанесенных ими ран была бы смертельной, и жестокие удары выбили его из седла. Это было похоже на удар в грудь и живот раскаленными добела шипами, и он почувствовал, что падает, падает, падает… Это было так, как если бы он кувыркался головой вперед через какую-то невероятно глубокую воздушную пропасть, а затем он закричал от боли, когда наконец ударился о землю, и время возобновило свой ход. Горячая кровь пульсировала, пропитывая его тунику, наполняя его вселенную болью и осознанием того, что смерть наконец пришла за ним.

И все же, какой бы ужасной ни была эта боль, он едва замечал ее перед лицом агонии, более глубокой, чем любая мука плоти.

Даже когда он падал, его глаза были устремлены на лошадь позади него, и не боль вырвала у него этот крик, когда он ударился о землю. Нет. Это была та глубокая, гораздо более ужасная боль, когда он увидел три арбалетных болта, торчащих из груди наследного княжича Корисанды, и слишком поздно понял, что он действительно — и всегда — любил своего сына.

.IV

Штаб-квартира императора Кэйлеба, герцогство Мэнчир, Лига Корисанды

— Боже мой, Мерлин! Ты уверен, что они оба мертвы?

— Да, уверен, — ответил Мерлин, и Кэйлеб опустился в походное кресло, качая головой, пытаясь справиться с этим новым, катастрофическим потрясением. В жаркий солнечный полдень пели птицы, тихо посвистывали виверны, а приглушенные звуки военного лагеря, казалось, заключали тишину штабной палатки в защитную оболочку.

— Как это произошло? Кто несет за это ответственность? — спросил император через мгновение.

— Я не совсем уверен, кто несет за это ответственность, — признался Мерлин. — Хотя подозреваю, что это был Уэймин.

— Интендант? — Кэйлеб нахмурился. — Зачем Церкви убивать человека, сражающегося против «вероотступников-предателей»? Я имею в виду… ох.

Император поморщился и покачал головой.

— Странно, как явное удивление может помешать кому-то ясно мыслить, не так ли? — кисло сказал он. — Конечно, Церковь — или, что более вероятно, Клинтан — хочет его смерти. Он собирался узнать условия сдачи, не так ли?

— Вот именно. — Мерлин мрачно кивнул. — На самом деле, он, вероятно, подписал себе смертный приговор, когда послал вам этого вестника.

— Они не могли позволить ему перейти на другую сторону, — согласился Кэйлеб. — И после того, как Шарлиэн и Нарман сделали именно это, они не могли быть уверены, что Гектор не сделает то же самое. Что он, вероятно, и сделал бы… во всяком случае, на время, достаточное для того, чтобы оказаться на нужном расстоянии и вонзить нож мне между ребер.

— Точно, — повторил Мерлин. — Но…

— Но это не единственная виверна, которую они подбили тем же камнем, — прервал его Кэйлеб. — О, поверь мне, я тоже это вижу, Мерлин! Даже если мы сможем доказать, что это был Уэймин, и что он сделал это по прямому приказу Клинтана, кто нам поверит? Особенно, когда Церковь начнет трубить о том, что я убил Гектора за его поддержку истинной Церкви?

— И тот факт, что Нарман, который помогал вашему кузену попытаться убить вас, теперь является одним из ваших ближайших советников, также сыграет свою роль в их версии этого, — отметил Мерлин. — Если уж на то пошло, к тому времени, когда Церковь покончит с этим, наша «нелепая ложь» о причастности сторонников Храма к попытке убийства Шарлиэн будет рассматриваться не что иное, как дополнительный слой обмана. Очевидно, что истинные сыны Церкви никогда не пытались убить Шарлиэн! Всего этого, вероятно, даже никогда не было! Все это было уловкой, просто выдумкой, которую мы состряпали, вероятно, чтобы дать нам повод убрать Холбрука-Холлоу, который был верен Богу и Церкви, и придать какое-то правдоподобие этой нелепой истории об убийстве Церковью Гектора и его сына.

— Замечательно.

Кэйлеб откинулся на спинку стула, закрыв глаза, пока его мозг полностью восстанавливал равновесие. Он хотел бы, чтобы был какой-то способ — любой способ — которым он мог бы не согласиться с анализом Мерлина. К несчастью…

— Ты же понимаешь, что теперь, когда это произошло, «легенда прикрытия», которую мы придумали для нашего визита в Теллесберг, скорее всего, развернется и укусит нас за задницу, не так ли? — спросил он, не открывая глаз. — С кем бы я мог так страстно желать встретиться наедине и тайно — настолько наедине и тайно, что взял с собой только одного доверенного телохранителя, — как не с людьми, которые могли бы убить Гектора для меня?

— Эта мысль приходила мне в голову, — кисло согласился Мерлин.

— И готов поспорить, что очень немногие люди в Мэнчире имели понятие, что он только что сделал первые шаги к тому, чтобы обсудить условия сдачи, — продолжил Кэйлеб. — Так что я даже не могу привести логический аргумент, что у меня не было причин убивать его, когда он собирался отдать мне все свое княжество!

— Не говоря уже о незначительном факте его популярности среди собственного народа. Я не вижу никакого способа убедить их, что мы не стоим за этим, и это чертовски усложнит поддержание порядка здесь, в Корисанде, — мрачно сказал Мерлин.

— У тебя действительно есть способ продолжать подбадривать меня. — Кэйлеб открыл глаза и показал Мерлину свои зубы. — Представлялись ли тебе какие-либо более… позитивные аспекты этой ситуации?

— Пока нет, но я почти уверен, что они появятся.

— Я тоже, — с несчастным видом признал Кэйлеб. Он покачал головой. — Ты знаешь, что бы мы ни думали о Клинтане, это тот шаг с его стороны, который, насколько я могу судить, не имеет для него никаких недостатков.

— Кроме того тривиального соображения, что для этого ему потребовалось убить шестнадцатилетнего мальчика, а также его отца.

— Еще два убийства? Пиффл! — Кэйлеб щелкнул пальцами, звук в палатке был похож на пистолетный выстрел. — Он Божий инквизитор, Мерлин — любой, кого он должен убить, очевидно, заслуживает смерти! Это Божий план для Сейфхолда! — Голос императора был невыразимо горьким, а его карие глаза, казалось, были высечены из камня. — И даже если бы это было неправдой, — продолжил он, — что такое еще два убийства против всех тех, которые он уже заказал? На его руках уже достаточно крови, чтобы отправить в Ад пятьдесят человек, так почему бы не пролить еще немного?

Мерлин не ответил. В этом не было необходимости.

Кэйлеб еще несколько секунд сидел, уставившись в точку в воздухе в трех футах перед собой. Затем он заставил себя подняться на ноги.

— Нам лучше послать за Нарманом, — сказал он и даже выдавил из себя слабую улыбку. — Как удачно, что мы, так сказать, допустили его к внешней дуге внутреннего круга. По крайней мере, мы можем получить его совет и выяснить, как начать разбираться с этим до того, как до нас дойдет «официальное сообщение».

.V

Покои сэра Корина Гарвея, Дейрос, баронство Дейруин, Лига Корисанды

— Ты ему веришь? — резко спросил Эйлик Артир. Он сидел в уютной гостиной дома в Дейросе, который был отведен сэру Корину Гарвею и двум его старшим подчиненным. По мере прогресса тюрем эта оставляла на удивление мало поводов для жалоб. За исключением, конечно, того незначительного факта, что одним из поводов был плен.

В данный момент граф Уиндшер обнаружил, что это волнует его гораздо меньше, чем вопрос, который он только что задал. — Я не знаю, — признался Гарвей через мгновение.

Он стоял у окна, глядя на двух вооруженных винтовками чарисийских морских пехотинцев, несущих караульную службу перед домом. За ними улицы Дейроса были намного оживленнее, чем когда-либо до вторжения. Он оставался главной базой снабжения Кэйлеба, что означало постоянное прибытие сюда огромных партий припасов, грузов и подкреплений. К настоящему времени, по оценкам Гарвея, войска Кэйлеба действительно должны были достигать где-то около семидесяти пяти тысяч, что делало Дейрос еще более важным для его логистики.

Это также означало, что Чарису требовалось столько складских площадей, сколько он мог получить, и Кэйлеб — к удивлению дейросского делового сообщества — фактически платил по текущей ставке за пространство, которое он монополизировал. Он отказался платить больше, чем эта ставка, но тот факт, что он вообще был готов платить, был, честно говоря, удивительным. Это также помогло объяснить, почему экономика города была такой же крепкой, как и прежде, а береговые патрули, организованные императорской морской пехотой, были чрезвычайно успешными в предотвращении неприятных инцидентов между захватчиками и жителями города. Конечно, кое-что случалось. Это было неизбежно. Но военный губернатор Кэйлеба быстро и публично отправлял правосудие в соответствии с суровыми требованиями военного устава Чарисийской империи. Дейросцы все еще слишком хорошо осознавали тот факт, что они были завоеванным городом, но они также знали, что под властью чарисийцев они были в такой же безопасности, как и под властью корисандцев.

Кэйлеб был достаточно умен и осторожен, чтобы обеспечить это в небольшом портовом городе, — подумал Гарвей. — Мог ли один и тот же человек быть настолько глуп, чтобы убить князя Гектора посреди Мэнчира?

— Не думаю, что за этим стоял Кэйлеб, — сказал Чарлз Дойл и потянулся за тростью, которая стала его постоянным спутником после Харил-Кроссинг.

— Почему же? — зарычал Уиндшер, наблюдая, как старший мужчина, прихрамывая, подошел к Гарвею и встал рядом с ним, глядя в окно на ту же сцену.

— Потому что единственное, кем он не является, — это глупым, — просто сказал Дойл, вторя собственным мыслям Гарвея. — Посмотрите, как он обращался с нами, как он настаивал на поддержании общественного порядка в своих собственных тыловых районах, наказывал любого, кто преследовал подданных Корисанды, платил справедливую цену за захваченную собственность или захваченные склады. Он принял все мыслимые меры, чтобы не разозлить нас, наши войска или подданных князя Гектора. Ты действительно думаешь, что теперь, когда князь был бы вынужден сдаться, и это только вопрос времени, он собирался сделать что-то подобное?

— Но если это был не он, тогда кто это был? — потребовал Уиндшер.

— Это более сложный вопрос, Эйлик. — Гарвей отвернулся от окна. — Возможно, это был кто-то в Корисанде — в Мэнчире — кто был достаточно глуп, чтобы подумать, что Кэйлеб может на самом деле поблагодарить его за устранение князя. Или, полагаю, это мог быть Нарман. Он и князь долгое время были союзниками против Чариса, полагаю, что вполне возможно, может быть, даже вероятно, что князь Гектор знал что-то о Нармане, о чем Нарман предпочел бы, чтобы не узнал его новый император.

— Ты хватаешься за соломинку, Корин, — очень тихо сказал Дойл у него за спиной, и выражение лица Гарвея стало жестким. — Ты прекрасно знаешь, что это был не Кэйлеб, это почти наверняка была Церковь.

Уиндшер быстро и сердито вдохнул, но Гарвей в течение нескольких секунд даже не дернулся. Затем его плечи поникли, и он тяжело кивнул.

— Ты прав, Чарлз. — Его голос был едва слышен, и он закрыл глаза. — Ты прав. И если люди, сражающиеся против Бога, действуют с честью, в то время как люди, которые утверждают, что сражаются за Бога, делают что-то подобное, тогда что делать мне, тебе и Эйлику?

АВГУСТ, ГОД БОГА 893

VI

Дворец князя Гектора, город Мэнчир, Лига Корисанды

— Надеюсь, у тебя есть хоть какая-то чертова идея, что нам делать дальше, — резко сказал граф Энвил-Рок.

Он и граф Тартариэн сидели в помещении, которое когда-то было залом тайного совета князя Гектора, глядя друг на друга через стол, за которым они провели так много часов, совещаясь с Гектором. Западное небо, видимое через окно комнаты, представляло собой сердитый лист кованой меди, испещренный полосами облаков с огненными краями.

Что, — подумал Тартариэн, — чертовски уместно для слов.

Три дня, прошедшие после убийства Гектора и его сына, были одними из самых изнурительных в жизни Тартариэна. Вероятно, единственным человеком, который был еще более измотан, чем он, был тот, кто сейчас сидел за столом напротив него. Вместе им удалось поддерживать порядок в осажденной столице Корисанды, но как долго они смогут продолжать это делать — и что происходило за пределами города Мэнчир — было больше, чем они могли сказать.

— Если тебе нужны блестящие идеи, ты обратился не к тому человеку, Райсел, — откровенно сказал Тартариэн. — Все, что я знаю наверняка, это то, что прямо сейчас мы едем на ящере-резаке… и ты знаешь, насколько хорошо это сработало, согласно истории.

Губы Энвил-Рока дрогнули в короткой улыбке, но она так и не коснулась его глаз, и он глубоко вздохнул.

— Мы должны решить, что мы собираемся делать с преемственностью, — сказал он. — И мы также должны решить, что делать с проклятой армией Кэйлеба.

— Боюсь, что армия Кэйлеба — это легкая часть, — ответил Тартариэн. — Мы ничего не можем с этим поделать, что на самом деле оставляет нам только один вариант, когда дело касается Кэйлеба, не так ли? Это не то, что нравится нам обоим, но, по крайней мере, в нем есть достоинство определенной жестокой простоты.

— После того, как этот сукин сын убил Гектора? — почти зарычал Энвил-Рок.

— Во-первых, — сказал Тартариэн нарочито спокойным тоном, — у нас вообще нет никаких доказательств причастности Кэйлеба к этому убийству. Он…

— Знаю, что он сказал, что это не так, — прервал его Энвил-Рок. — Это именно то, что он сказал бы, не так ли? И если это был не он, то кто же еще?

— Не знаю, кто это был. В этом вся моя точка зрения. — Тартариэн снова подумал о том, чтобы упомянуть об одном неприятном подозрении, которое пришло ему в голову, и снова решил этого не делать. Во всяком случае, не напрямую. — Это мог быть Кэйлеб, хотя как именно он мог провести своих убийц через линию осады — интересный вопрос. С другой стороны, с таким же успехом это мог быть кто-то, пытающийся выслужиться перед Кэйлебом, кто-то, пытающийся ускорить сдачу до того, как война нанесет еще больший ущерб его интересам, какими бы они ни были. Или даже кто-то, кто узнал, что князь планирует вести переговоры с Кэйлебом, и был полон решимости помешать ему достичь какого-либо соглашения с Чарисом.

Эта последняя возможность была настолько близка, насколько он хотел, к предположению, что убийцы могли быть сторонниками Храма… или даже прямыми агентами Церкви. Судя по недовольному блеску в глазах Энвил-Рока, командующий армией понял его намек.

— Однако единственное, что меня поражает в этом с точки зрения Кэйлеба, — продолжил Тартариэн, — это то, насколько это было бы невероятно глупо. Имей в виду, люди совершают глупости, особенно когда замешано достаточно ненависти, а Бог свидетель, Кэйлеб и князь ненавидели друг друга. Но если это был Кэйлеб, то это была первая совершенная им глупость, о которой я слышал. И независимо от того, был это он или нет, это не меняет того факта, что у него все еще есть армия и флот… а у нас их нет. Мне неприятно это говорить, Райсел, но у нас нет выбора. На самом деле, с гибелью князя у нас еще меньше выбора, чем было у него.

— Даже если это правда, почему ты думаешь, что остальная часть княжества обратит на нас хоть какое-то внимание? — с горечью спросил Энвил-Рок.

— На данный момент на кого еще они могут обратить внимание? Поскольку Филип покинул княжество вместе с Айрис и Дейвином, ты — самое близкое, что у нас есть, к первому советнику. Не говоря уже о том факте, что князь назначил тебя регентом, если с ним что-нибудь случится.

— Но он назначил меня регентом молодого Гектора. Теперь, когда он мертв вместе с князем, мне не для кого быть регентом.

— Всегда есть Жоэл, — очень осторожно сказал Тартариэн.

— Нет! — Ладонь Энвил-Рока с грохотом ударила плашмя по поверхности стола совета, и его измученное лицо покраснело от гнева. Несмотря на блеск в его глазах, Тартариэн по нескольким причинам был рад видеть эмоции.

— Если я не скажу это тебе, Райсел, это сделает кто-то другой, — сказал он через мгновение. — Если бы князь хоть на мгновение задумался о том, что он и юный Гектор могут быть убиты, он бы не отправил Дейвина в Делфирак, но он это сделал, и мы все столкнулись с последствиями этого.

Мышцы челюсти Энвил-Рока напряглись. На мгновение он, казалось, завис на грани того, чтобы вскочить на ноги и выбежать из зала совета. Но затем он заставил себя откинуться на спинку стула и сделать еще один из тех глубоких, успокаивающих вдохов, которых ему, казалось, требовалось так много в последнее время.

Тартариэн был прав, и Энвил-Рок знал это, что не делало его ни на йоту лучше. И не только из-за завидного положения, в которое это грозило поставить его лично.

Предыдущие два поколения не были чрезмерно щедры в том, что касалось потомства Дома Дейкин. Дед князя Гектора, князь Льюк, произвел на свет только двоих детей: отца Гектора Фронза и его дядю Эйлика. Князь Фронз произвел на свет только двоих детей, которые дожили до совершеннолетия: самого Гектора и его сестру Шарил. А у Эйлика Дейкина была только одна дочь, Фара, двоюродная сестра Гектора. И Гектор, и Шарил были гораздо более плодовитыми, чем их родители. Гектор произвел на свет троих детей, а Шарил произвела на свет даже пятерых, и тем самым вызвала проблему Энвил-Рока, потому что Шарил вышла замуж за его троюродного брата, сэра Жэйсина Гарвея, барона Уинд-Хук, что делало ее детей троюродными племянниками Гарвея.

И, конечно же, сделало их племянницами и племянниками князя Гектора.

Согласно законам Корисанды, княжич Дейвин был законным наследником своего отца после убийства его старшего брата. Ни он, ни Тартариэн не сомневались, что Айрис стала бы лучшей правительницей, чем ее девятилетний брат, особенно в нынешних катастрофических обстоятельствах, но, в отличие от Чисхолма, закон Корисанды несколько поколений назад установил, что дочь не может наследовать трон. И, к сожалению, в данный момент этот вопрос был отвлеченным, поскольку в любом случае ни Дейвина, ни Айрис не было в Корисанде. Их двоюродные братья, с другой стороны, были тут, и молодой Жоэл Гарвей, нынешний барон Уинд-Хук, был следующим в наследовании после Дейвина.

— Знаю, что кто-то будет утверждать, что мы должны поставить Жоэла вместо Дейвина, — сказал Энвил-Рок через мгновение. — Даже вижу несколько довольно веских аргументов в пользу того, чтобы сделать именно это. Но что бы ни предлагал кто-то другой, я не могу участвовать в принятии решения об этом по многим причинам. Включая тот факт, что все мои клятвы были даны отцу Дейвина, а не Жэйсину. И, — добавил он более неохотно, — даже если бы это было не так, Жоэл не справится с этой работой, и ты это знаешь, Тарил.

— Не знаю, может ли кто-нибудь быть «готов к работе» в данных обстоятельствах», — ответил Тартариэн. — С другой стороны, знаю, что ты имеешь в виду, — признал он. — Хорошая новость заключается в том, что я думаю, что Жоэл сказал бы то же самое.

— Я тоже, — тяжело сказал Энвил-Рок. — Он всегда делал все, что мог, но, честно говоря, из него получился всего-навсего хороший барон.

Тартариэн кивнул. Нынешнему барону Уинд-Хуку было только восемнадцать, и он наследовал своему отцу — и стал законным опекуном своих младших братьев и сестер — когда оба его родителя погибли в дорожной катастрофе за три года до этого. В отличие от наследного княжича Гектора, он всегда старался изо всех сил выполнять обязанности, связанные с его происхождением, но если по правде, острота его ума была не более чем средней. Как только что сказал Энвил-Рок, ему удалось выполнить свои обязательства перед своим баронством, хотя бы благодаря упорному труду, но он действительно был бы счастливее, будучи простым фермером-джентльменом, и мысль о восхождении на корисандский трон при любых обстоятельствах, а тем более при тех, которые сложились в настоящее время, должно быть, пугает его. Если, конечно, такая возможность хоть на мгновение приходила ему в голову. Чего даже сейчас вполне могло бы и не быть. Вероятность, которая только подчеркивала, насколько он окажется совершенно неподходящим для трона.

Если бы они все же возвели его на трон, он был бы отчаянно несчастен. Тартариэн мог бы смириться с этим, если бы ему пришлось поступить так в интересах Корисанды. К сожалению, это определенно не было в интересах Корисанды. Дружелюбный, трудолюбивый, очень симпатичный молодой тупица окажется безнадежной — и беспомощной — мишенью для фракционных манипуляций, что приведет к катастрофическим последствиям для княжества. Его четырнадцатилетний младший брат Марак был бы гораздо лучшим выбором. Но он был младшим братом, и отказ Жоэла в его пользу только усугубил бы то, что неизбежно превратилось бы в ожесточенный спор о престолонаследии, если бы для начала Дейвин был отстранен в пользу кого-то другого.

— Если это не Жоэл, тогда это должен быть Дейвин, — сказал Тартариэн вслух, — и это само по себе размораживает ящера-резака.

— Расскажи мне об этом, — сухо сказал Энвил-Рок.

— Жэймс ни за что не отпустит его обратно в Корисанду, — продолжил Тартариэн. — Даже если бы он был склонен сделать это, у него должен был бы возникнуть законный вопрос о безопасности Дейвина. Если бы Кэйлеб действительно приказал убить князя и молодого Гектора, он, конечно, не колеблясь, убил бы и Дейвина. И независимо от того, стоял ли Кэйлеб за убийством князя или нет, Жэймс должен знать, насколько ценной картой только что стал Дейвин, особенно учитывая тот факт, что он тоже воюет с Кэйлебом.

— И если бы был какой-то возможный способ, которым Жэймс мог этого не заметить, Клинтан и Тринейр, черт возьми, это сделают. — Выражение лица Энвил-Рока было мрачным.

— Вот именно, — кивнул Тартариэн. — Итак, если мы настаиваем на том, что он законный князь Корисанды, тогда мы должны установить законное регентство от его имени, и, как ты только что указал, твой указ о регентстве касался молодого Гектора, а не Дейвина. Что означает заставить совет согласиться признать князем Корисанды девятилетнего мальчика, которого даже нет в княжестве, и который, вероятно, будет рассматриваться как ценная пешка каждым амбициозным политиком в мире, и назначить кого-то его регентом.

— Замечательно. — Энвил-Рок откинулся назад, устало потирая лицо и глаза.

— Честно говоря, не думаю, что у нас с тобой большой выбор, Райсел, — мрачно сказал Тартариэн. — Как ты говоришь, Жоэл, несомненно, был бы катастрофой на троне, и мы не можем позволить себе нарушать преемственность дальше, чем мы можем избежать. И, к сожалению, единственные два человека, которых я знаю, чьей преданности князю и Корисанде я доверяю — и у кого есть сила заставить решить весь вопрос — это ты и я.

— Я не буду участвовать ни в каких переворотах, — категорически заявил Энвил-Рок, отнимая руки от лица и спокойно встречаясь взглядом с Тартариэном через стол. — Как только мы откроем эту дверь — как только кто-нибудь откроет эту дверь — мы вступим на путь прямой гражданской войны. Гражданская война с чарисийской оккупацией прямо посреди нее!

— Ты прав, и я не предлагаю никаких переворотов. — Тартариэн встретил эти глаза, не дрогнув. — Я адмирал. Ты же генерал. Даже если бы нам удалось захватить власть, как бы нам удалось воспользоваться ею, не столкнув карету прямо с края обрыва? Ни один из нас не является политиком, как Филип, но он покинул княжество. Без его совета нам нужна замена, по крайней мере, такая же хорошая, чтобы удержать нас от какой-то катастрофической ошибки, и я не знаю другого политика здесь, в княжестве, которому я бы доверял. Хорошая новость, какая бы она ни была и что бы в ней ни было, заключается в том, что присутствие Кэйлеба означает, что традиционные политические договоренности в любом случае не будут применимы. Или ты думаешь, что Кэйлеб Армак, вероятно, оставит любого корисандца в положении, которое может угрожать его собственным планам?

Энвил-Рок открыл рот, затем сделал паузу и снова закрыл его.

— Точно, — снова сказал Тартариэн и изобразил ледяную улыбку. — На самом деле мы здесь говорим не о захвате власти. Это будет вопрос поддержания наилучших условий, на которые мы способны, когда передадим власть Кэйлебу. Уверен, что, по крайней мере, некоторые из наших уважаемых собратьев-дворян не будут смотреть на это таким образом. Они решат, что мы заключаем какую-то сделку с Кэйлебом, потому что это именно то, что они сделали бы на нашем месте. Вот почему я говорю, что ты единственный человек, способный действовать, в чью преданность я верю.

— Что бы мы ни делали, мы столкнемся с врагами, наступающими на нас со всех сторон, — сказал Энвил-Рок через мгновение. — Те, кто подумает, что мы заключили какое-то соглашение с Кэйлебом, будут в ярости, что у них не было возможности сделать это первыми. И те, кто признает, что мы сдались Кэйлебу, будут обвинять нас — и, вероятно, особенно меня — в том, что Кэйлеб в первую очередь надрал нам задницу.

— И пока ты перечисляешь всех людей, которые будут злиться на нас, — согласился Тартариэн с гримасой, — давай не будем забывать, в порядке важности, наших собственных сторонников Храма, Церковь и храмовую четверку. Особенно великого инквизитора.

— Прелестно.

— Поверь мне, — очень искренне сказал Тартариэн, — если бы в мире был хоть какой-то способ, которым мы могли бы переложить ответственность за это на кого-то другого, я бы принял это в мгновение ока. К сожалению, мы не можем.

— Ну, технически, мы могли бы, — указал Энвил-Рок. — Ты знаешь, что здесь, в Мэнчире, с нами законный кворум совета. Мы всегда можем позволить им самим решать, что с этим делать.

— Я просто вижу, как ты это делаешь, — фыркнул Тартариэн. — На самом деле, как ты сам отметил только что, нам придется собрать кворум, но лишь для того, чтобы мы вдвоем могли положиться на них и официально назвать Дейвина князем.

— Конечно. И ты собираешься сказать мне, что, когда мы соберем кворум, ты доверишь кому-нибудь из них заезженного тяглового дракона? Те, кто не украл бы его или не продал бы кому-нибудь другому, вероятно, заморят беднягу голодом до смерти!

— Ты, наверное, слишком добр к ним. И, нет, я бы не доверил им заезженного тяглового дракона. — Значит, мы пришли к согласию?

После вопроса Тартариэна повисла тишина. Он мог видеть противоречивые эмоции за измученным лицом Энвил-Рока, и их было легко распознать, поскольку он полностью разделял их. Желание избежать ответственности. Позор признания военного поражения. Горький гнев, вызванный убийством, и давнее подозрение — что бы ни говорила логика, — что Кэйлеб Армак на самом деле заказал это двойное убийство. Осознание того, что, что бы они ни решили, их обоих будут поносить другие люди, которым не приходилось принимать такие же решения… или чьи собственные надежды на власть рухнули. И осознание того, что для храмовой четверки не имело бы значения, что у них не было другого выбора, кроме как вести переговоры с раскольниками Чариса. Было гораздо больше причин, чем Тартариэн мог сосчитать, чтобы они вдвоем уклонялись от решений, которые стояли перед ними, и они оба это знали. И все же…

— Да, — тяжело произнес сэр Райсел Гарвей, граф Энвил-Рок. — Мы согласны.

.II

Штаб-квартира императора Кэйлеба, герцогство Мэнчир, Лига Корисанды

Кэйлеб Армак поднялся, когда графов Тартариэна и Энвил-Рока проводили в его командный шатер. — Граф Энвил-Рок и граф Тартариэн, ваше величество, — сказал лейтенант Астин. Два корисандца чопорно поклонились, и Кэйлеб ответил на любезность полупоклоном.

— Милорды. — Император слегка улыбнулся и махнул рукой другому мужчине, который только что встал из-за стола. — Полагаю, вы помните генерала Гарвея.

— Отец, — сказал сэр Корин Гарвей. — Милорд. — Он поклонился Тартариэну, и его отец протянул ему руку.

— Рад снова видеть тебя, Корин, — сказал он. — Хотя, — его собственная улыбка могла бы заморозить воду даже в Мэнчире, — я бы хотел, чтобы это было при других условиях.

Младший Гарвей пожал руку отца и кивнул. Затем Кэйлеб тихо прочистил горло, и все трое корисандцев посмотрели на него.

— Милорды, — обратился он к ним, — уверен, что все мы хотели бы встретиться при более счастливых обстоятельствах. К сожалению, нам это не дано. Тем не менее, каковы бы ни были обстоятельства, у хозяина есть определенные обязанности. Пожалуйста, садитесь. Позвольте мне предложить вам освежиться.

Остальные уселись на указанные стулья, и Кэйлеб кивнул единственному высокому голубоглазому стражнику, стоявшему за его собственным стулом. Капитан Этроуз ненадолго вытянулся по стойке смирно, затем лично налил бренди в четыре бокала. Он предложил первый из них Кэйлебу, но император покачал головой и указал на Энвил-Рока, старшего из трех корисандцев. Граф принял бокал, вежливо пригубил и одобрительно кивнул, а Мерлин обслужил двух других корисандцев, прежде чем поставить последний бокал перед Кэйлебом.

— Понимаю, — сказал тогда император, — что обычные правила требуют, чтобы вы похвалили меня за качество моего бренди, чтобы я отмахнулся от комплиментов с некоторой скромной оговоркой, и чтобы мы вчетвером обсудили сравнительные достоинства наших национальных вин, местную охоту и поговорили о погоде, прежде чем приступить к нашему настоящему делу. С вашего позволения и в интересах сохранения нашего взаимного здравомыслия предлагаю считать, что все эти вежливые разговорные гамбиты уже позади.

Граф Энвил-Рок сохранял восхитительно бесстрастное выражение лица. Губы Тартариэна, возможно, слегка дрогнули, и сэр Корин снова поднял свой бокал с бренди, сделав еще один глоток, только немного поспешно.

— Как пожелаете, ваше величество, — ответил Энвил-Рок через мгновение. — В таком случае, однако, я…

— Прошу прощения, — вежливо прервал его Кэйлеб, подняв руку. — Понимаю, что просьба об этой встрече исходила от вас, но прежде чем мы начнем, я хотел бы сказать несколько вещей. Уверяю вас, — он изобразил кривую улыбку, — что это не разговорные гамбиты.

— Конечно, ваше величество.

Энвил-Рок откинулся на спинку стула, его глаза были настороженными, а Кэйлеб наклонился вперед, положив руки на стол.

— Милорды, — тихо сказал он, — дипломатия, невысказанные договоренности и вежливая ложь, несомненно, имеют свое место. Однако в данном случае, думаю, нет особого смысла кому-либо из нас притворяться, что вы, граф Энвил-Рок, и вы, граф Тартариэн, не должны, по крайней мере, подозревать, что я приложил руку к убийству князя Гектора и его сына. На вашем месте я бы, конечно, так и сделал, и совершенно уверен, что большая часть остального мира автоматически предположит, что князь Гектор был убит по моему приказу. И, если быть до конца откровенным, учитывая… историю между моим и его Домами, а также недавнее нападение на Чарис, считаю, что у меня было бы полное право убить его.

Тартариэн и Энвил-Рок заметно напряглись, и Кэйлеб снова улыбнулся. На этот раз в выражении его лица не было абсолютно никакого юмора, и его глаза спокойно встретились с их глазами. Они никак не могли знать, что он использовал свой защищенный коммуникатор, чтобы лично просмотреть передачи от снарка, который шпионил за их частными встречами. Наблюдать за голографическими изображениями было все равно что позаимствовать у Бога собственный глаз. В то же время этот опыт помог ему еще лучше понять, почему даже Мерлин не мог уследить за всем, что происходило на поверхности целой планеты. В нем также предлагался по крайней мере один возможный способ облегчить бремя Мерлина в этом отношении, хотя он еще не поднимал этот вопрос.

Однако, более важным было его точное знание, что Тартариэн и Энвил-Рок говорили друг другу по этому самому вопросу. Более того, он видел выражения их лиц, слышал тон их голосов. Это было преимущество, которым никогда не пользовался ни один другой участник переговоров в истории Сейфхолда, и он намеревался им воспользоваться.

— Я сказал, что был бы оправдан, если бы его убили, милорды, — напомнил он им, — и полагаю, что вы оба, вероятно, достаточно осведомлены обо всех причинах, по которым это было бы правдой. Однако я не сказал, что с моей стороны было бы разумно это сделать. И какое бы оправдание у меня ни было для его убийства, я не занимаюсь случайным убийством детей.

Между возрастом Кэйлеба и наследного княжича Гектора отстояло не так уж много лет, но ни один из корисандских графов не видел ничего ироничного в использовании императором слова «дети».

— Даже если отбросить все соображения оправдания или справедливости и игнорировать тот факт, что наследный княжич также был убит, в данных обстоятельствах приказ об убийстве князя Гектора был бы особенно глупым поступком с моей стороны. Я полностью осознаю, что, несмотря на все причины, по которым мои подданные и я могли бы… думать о нем недоброжелательно, его собственные подданные видели его совсем в другом свете. Посадить его в тюрьму или даже казнить, дав ему время примириться с Богом, было бы одним делом. Возможно, им было бы все равно, но они поняли бы это, учитывая все, что произошло между нами. Однако приказать его убить было бы совсем другим делом, и я не могу придумать ничего лучшего, чтобы усилить любое негодование и сопротивление здесь, в Корисанде. И, если уж на то пошло, — он посмотрел им прямо в глаза, — я не могу придумать ничего, что более эффективно могла бы использовать против меня храмовая четверка. Уверяю вас, джентльмены, что какими бы ни были мои другие недостатки, я не настолько слеп и не настолько глуп, чтобы не понимать все десятки причин, по которым убийство князя Гектора было бы одним из худших поступков, которые я мог бы совершить.

Ни Энвил-Рок, ни Тартариэн ничего не сказали, но ему показалось, что где-то в глубине их глаз прокручивается воспоминание об их собственном разговоре. И он увидел, как напряглись их лица — особенно у Энвил-Рока — при упоминании о храмовой четверке.

Это подтекст, о котором он не хочет думать, — сказал себе Кэйлеб. — По выражению лица Тартариэна тоже, хотя тот уже думал об этом.

— Корисанда была врагом Чариса почти тридцать лет, милорды, — продолжил он. — Хотя понимаю, что у нас с вами неизбежно будут разные взгляды на эту вражду, полагаю, что простая честность заставит вас признать, что вплоть до моего нынешнего… визита в Корисанду практически вся агрессия в наших отношениях исходила из Мэнчира, а не из Теллесберга. У меня нет ни желания, ни радости обсуждать причины этого или распределять вину. Однако чего я действительно желаю и чего я намерен достичь, так это положить конец опасности для Чариса, которую представляет Корисанда. И, джентльмены, я намерен положить этому конец навсегда.

С последним предложением его голос стал мрачнее, жестче, и он позволил тишине продержаться несколько ударов сердца, прежде чем продолжил.

— Не вижу необходимости ни для кого из нас повторять все, что произошло с тех пор, как храмовая четверка предложила финансировать и посредничать в нападении князя Гектора на Чарис. Однако я знаю и уверен в вашем понимании того, что Клинтан и Тринейр никогда не видели в Гекторе ничего большего, чем нож, которым они могли бы перерезать горло Чарису. Уверяю вас, если бы Корисанда действительно смогла занять место Чариса в качестве торговой державы или построить настоящую Корисандскую империю, как того хотел Гектор, храмовая четверка в конечном итоге уготовила бы ей ту же участь, что и Чарису. Коррумпированные люди не меняются, и в их глазах было бы просто заменить одну угрозу их власти другой.

— Что никогда не приходило в голову храмовой четверке, так это то, что их план по уничтожению Чариса может не увенчаться успехом. К несчастью для них, этого не произошло, и в результате природа угрозы, которую мы представляем для их власти, резко изменилась. Если мы выживем, мы докажем, что кто-то может бросить вызов жадности и требованиям продажных людей, которые злоупотребляют властью Бога, и поскольку это правда, у них нет другого выбора, кроме как полностью уничтожить нас. Они могут прикрыть этот факт религиозной риторикой и страстно апеллировать к воле Бога, чьи законы они нарушают каждый день, но это остается правдой. И поскольку это так, я не могу позволить, чтобы Корисанду снова использовали как оружие против нас.

— Я говорю вам это с самого начала, потому что отказываюсь пытаться обмануть вас. Корисанда, добровольно или нет, станет частью империи Чарис. Я не могу ни разрешить, ни согласиться ни на что иное, кроме этого, по причинам, которые должны быть очевидны для вас обоих. Что еще предстоит выяснить, так это условия и обстоятельства, при которых это будет достигнуто. Очевидно, вы двое хотите добиться наилучших условий для подданных князя Гектора. Столь же очевидно, что у меня нет никакого желания оказаться втянутым в бесконечную череду местных восстаний против имперской власти здесь, в Корисанде. С точки зрения личных интересов, если не чего-либо другого, в этом случае мне надлежит навязать наименее карательные условия, которые я могу, обеспечивая при этом достаточную безопасность для включения Корисанды в империю. Это, кстати, вероятно, самая веская причина, по которой я бы избежал убийства князя Гектора. Честно говоря, я не собирался оставлять его на троне по нескольким причинам, но его смерть, особенно обстоятельства, при которых он был убит, неизбежно станут естественным объединяющим фактором для тех самых восстаний и сопротивления, которых я больше всего хочу избежать.

Он видел, что его рассудительный тон возымел действие. Ни Энвил-Року, ни Тартариэну не могло понравиться то, что они услышали, но было очевидно, что они ожидали от него гораздо более жесткого отношения.

— С нашей точки зрения, вполне понятный гнев, который вызовет убийство князя Гектора, — это прискорбная вещь, — продолжил он. — Тот факт, что я признаю оправдание, которое это дает для потенциального сопротивления власти Чариса, также означает, что я должен настаивать на условиях, которые будут более суровыми и ограничительными, чем они могли бы быть в противном случае. Сопротивление всегда было бы вероятным; теперь, к сожалению, я подозреваю, что оно неизбежно и что оно вполне может быть как более серьезным, так и более распространенным, чем было бы в противном случае. В таком случае у меня нет другого выбора, кроме как предпринять шаги, которые позволят мне справиться с ним, когда оно возникнет.

— Это будет иметь последствия как для вас лично, так и для знати и простолюдинов Корисанды. Я сожалею об этом, но не могу этого изменить. Я также осознаю… шаткое положение, в котором оказались вы двое, потенциальную возможность фракционной войны в случае оспаривания престолонаследия и все другие крайне дестабилизирующие последствия, которые вызвало убийство князя Гектора. Несомненно, условия, которые вы двое можете принять и, что еще более важно, убедить или заставить принять других великих дворян Корисанды, также будут затронуты убийством. Я тоже это признаю и буду иметь это в виду при любых обсуждениях между нами. Тем не менее, любые условия, к которым мы в конце концов придем, будут моими условиями. Я не могу согласиться ни на что меньшее, и, если быть до конца откровенным, ваше военное положение не дает вам права требовать ничего большего.

Он снова сделал паузу, давая своим словам полностью осесть, затем откинулся на спинку стула, все еще глядя на них через стол.

— Есть причина, по которой я говорю с вами напрямую, без толпы советников и без экранов послов. Я хочу, чтобы не было никаких недоразумений, никаких серых зон. И хочу, чтобы вы знали и могли сказать любому, кто спросит, что вы говорили непосредственно со мной. Что любые условия, которые в конечном счете будут предложены Корисанде, — это мои условия. Что если я не приму ничего меньшего, то и постфактум ничего больше требовать не буду.

— Ценю вашу искренность, ваше величество, — сказал Энвил-Рок через мгновение. — Не буду притворяться, что мне понравилось слушать все, что вы хотели сказать, потому что это не так. И хотя могу понять и оценить вашу позицию, я не испытываю большого искушения пожертвовать интересами Корисанды или князя Дейвина ради интересов Чариса. Тем не менее, я также не могу оспаривать ваш анализ текущей военной ситуации. И независимо от того, были ли вы причастны к убийствам князя Гектора и наследного княжича Гектора или нет, ваш анализ внутренних последствий для княжества тесно связан с нашим с графом Тартариэном взглядом на них. Никто из нас не хочет ситуации, в которой вооруженное сопротивление правлению чарисийцев или даже конфликт между нашими собственными внутренними группировками приведет к карательным мерам чарисийцев против подданных князя Дейвина.

Он внимательно следил за выражением лица Кэйлеба, пока тот говорил, и теперь император слегка улыбнулся.

— Я заметил, что вы только что упомянули «князя Дейвина», милорд, — заметил он.

— Он законный наследник князя Гектора, — указал Энвил-Рок.

— Верно, — согласился Кэйлеб. — К сожалению, в данный момент его нет в княжестве, не так ли?

Оба корисандских графа напряглись, а Кэйлеб пожал плечами.

— Понимаю, что это не общеизвестно даже во дворце, джентльмены, тем не менее, моим агентам и мне стало известно о его отсутствии и об отсутствии княжны Айрис. На самом деле, я скорее думаю, что один из моих крейсеров был очень близок к тому, чтобы схватить их обоих. Скажите мне, правильно ли я подозреваю, что харчонгский галеон «Уинг», который по какой-то странной причине перевозил груз чарисийской сельскохозяйственной техники из Чариса в Швей прямо в разгар нашей блокады Корисанды, на самом деле вез в то же время гораздо более ценный груз?

На этот раз тревога корисандцев была очевидна, и Кэйлеб покачал головой.

— Милорды, хотя мне больно признавать, что мой флот на самом деле не непогрешим, на этот раз ваши усилия увенчались успехом, и мы отправили «Уинг» в путь с нашего благословения. — Он поморщился, но в его глазах тоже появился легкий огонек. — Некоторые из моих других источников подтвердили отсутствие княжны Айрис и княжича Дейвина на Корисанде, однако, и изучение отчета капитана «Даун стар» указывает на присутствие трех пассажиров на борту таинственного «Уинга». Я также отмечаю отсутствие графа Кориса на нашей сегодняшней встрече, и весьма сомневаюсь, что вы вдвоем просто по рассеянности оставили бы его позади. И, наконец, если бы я был князем Гектором и решил отправить свою дочь и младшего сына в безопасное место, я могу вспомнить очень немногих из моих советников, которым я бы доверил их с чувством комфорта. На самом деле, могу вспомнить только трех или четырех, и двое из них сегодня утром сидят с вашей стороны стола. Это наводит мой мощный интеллект на мысль, что «торговый представитель» и двое его детей, указанные в декларации «Уинга», на самом деле были графом Корисом, княжной Айрис и княжичем Дейвином.

Тартариэн и Энвил-Рок посмотрели друг на друга. Затем Тартариэн снова повернулся к Кэйлебу.

— Поскольку в конечном счете нет смысла притворяться, что это не так, полагаю, мы можем также признать, что вы правы, ваше величество.

— Я так и думал, — кивнул Кэйлеб. — И, отвечая на вопрос, который вы не задали, милорд, я бы предположил, что все трое благополучно добрались до места назначения. Очевидно, что никто не может гарантировать капризы ветра или погоды — вы, как адмирал, знаете это так же хорошо, как и я, — но ваша маленькая уловка полностью одурачила единственный из моих крейсеров, который действительно перехватил «Уинг», за что я вас хвалю. Хотя на данный момент это невольно усложняет обе наши проблемы, не так ли?

На самом деле, Кэйлеб знал, что Айрис и Дейвин добрались до залива Швей без дальнейших происшествий.

— Полагаю, вы могли бы сказать, что это представляет собой, по крайней мере, небольшое осложнение, — с гримасой ответил Тартариэн.

— Вряд ли могло быть иначе, — согласился Кэйлеб. — И из вашего выбора слов, милорд, — он посмотрел на Энвил-Рока, — кажется очевидным, что вы и граф Тартариэн — и, я полагаю, совет — согласились признать Дейвина князем Корисанды, несмотря на его отсутствие. И несмотря на любых других потенциальных претендентов на корону.

— Да, согласились, — коротко ответил Энвил-Рок.

— Думаю, что это был, вероятно, ваш самый мудрый выбор в данных обстоятельствах, — сказал Кэйлеб. — С другой стороны, это, несомненно, создаст ряд трудностей. Я буду откровенен, милорды — учитывая отношения Чариса с Корисандой на протяжении многих лет, идея оставить кого-либо из дома князя Гектора на троне Корисанды, даже в качестве вассала Чарисийской империи, едва ли привлекает меня. Мысль о том, что наследник престола находится за пределами княжества и — простите меня, но мы все знаем, что это правда — в положении, которое наши враги могут использовать в качестве инструмента против Чариса, еще менее привлекательна.

— Каким бы привлекательным или непривлекательным это ни было, ваше величество, граф Тартариэн и я не имеем ни права, ни желания свергать нашего законного князя.

— И я вижу, что вы намерены быть упрямыми в этом, — короткая улыбка Кэйлеба лишила его слова большей части их остроты.

— Да, ваше величество, — непоколебимо ответил Энвил-Рок.

— Это может удивить вас, милорд, но я не только уважаю вашу честность, но и во многом согласен с вашим решением.

Невольно брови Энвил-Рока слегка приподнялись, а Кэйлеб хрипло усмехнулся.

— Не поймите меня неправильно, милорд. Согласиться с вами — это не значит, что мне нравится ситуация. Тем не менее, создание спора о престолонаследии в настоящее время не пойдет на пользу ни одному из нас. Это означает, что я готов признать молодого Дейвина законным князем Корисанды и герцогом Мэнчира.

Язык тела обоих корисандцев, казалось, слегка расслабился, но Кэйлеб еще не совсем закончил.

— Что именно в конечном итоге станет с притязаниями Дейвина на корону, еще предстоит выяснить. Если он хочет сохранить ее — или, если на то пошло, свое герцогство — он должен будет поклясться в верности мне и императрице Шарлиэн, что также будет справедливо для любого другого члена корисандской знати. И я не буду утверждать его ни в одном из его достоинств, пока он стоит на земле любого другого королевства. Я не буду лишать его их, но и не буду подтверждать их, пока не буду уверен, что он действует сам по себе и не находится под чьим-либо контролем. До тех пор, пока я не буду в этом уверен, его герцогством будет управлять кто-то по моему собственному выбору. Я бы предпочел, чтобы этим кем-то был корисандец, а не иностранец, навязанный Мэнчиру, и я был бы признателен за ваши предложения относительно подходящего управляющего.

Энвил-Рок и Тартариэн снова посмотрели друг на друга. Однако ни один из них не произнес ни слова, и они снова повернулись к Кэйлебу.

— Чего именно вы требуете от Корисанды, ваше величество? — прямо спросил Энвил-Рок.

— Думаю, что я уже изложил свои основные моменты, милорд. В частности, я потребую, чтобы Корисанда признала суверенитет Чариса и чтобы все члены корисандской знати индивидуально поклялись в верности чарисийской короне. Мне потребуется сотрудничество вашего собственного парламента и ваших собственных юристов для интеграции корисандского и чарисийского права. Я потребую официального признания Корисандой роспуска Лиги Корисанды и признания уже завершившейся постоянной интеграции Зибедии в империю в качестве отдельной провинции. Я назначу губернатора Корисанды, действующего от моего имени и от имени императрицы Шарлиэн при поддержке чарисийского гарнизона. Все военные корабли Корисанды после их сдачи будут включены в состав имперского чарисийского флота, а все подразделения корисандской армии будут расформированы. И я буду настаивать, по причинам, которые, уверен, вы оба поймете, на строгом ограничении числа вооруженных слуг, которых разрешено содержать любому корисандскому дворянину.

Лица корисандцев снова напряглись, пока он говорил, но он продолжал тем же спокойным, размеренным тоном.

— В свою очередь, я гарантирую защиту личности и собственности подданных Корисанды. Не будет общего захвата частной собственности, и будет уважаться собственность короны, хотя она также будет интегрирована в имперскую структуру. Все права чарисийских подданных будут распространены на любого корисандца, который поклянется в верности и лояльности империи, и корисандцам будет разрешено служить в чарисийских вооруженных силах, если они того пожелают.

— А Церковь, ваше величество? — тихо спросил Тартариэн.

— А Церковь, милорд? — голос Кэйлеба был почти таким же мягким, как у Тартариэна, а его улыбка была неприятной. — Церковь Чариса следует за короной Чариса.

— Что именно это означает, ваше величество? — спросил Энвил-Рок, его голос был резче, чем раньше.

— Это означает, что епископы Церкви и служащее духовенство в Корисанде должны будут подтвердить свою лояльность Церкви Чариса и признать архиепископа Мейкела предстоятелем этой церкви, — категорично ответил Кэйлеб. — Любой епископ или священник, который не может с чистой совестью сделать это утверждение и признание, будет лишен своего сана. Его не посадят в тюрьму за его отказ, не отправят в изгнание и не лишат его священнической шапки. Как согласился архиепископ Мейкел, священник остается священником навсегда, и, несмотря на обвинения «храмовой четверки», у нас нет желания наказывать или преследовать кого-либо просто потому, что он с чистой совестью не может согласиться с позицией и организацией Церкви Чариса. Мы будем наказывать любые предательские действия, независимо от их оправдания и независимо от того, кем могут быть предатели, но никаких произвольных арестов или тюремного заключения не будет.

— Многие из наших людей отвергнут ваше право диктовать условия Матери-Церкви, как бы разумно вы их ни обставляли, ваше величество, — предостерегающе сказал Энвил-Рок.

— Для себя, как личности, они имеют на это полное право, — непоколебимо заявил Кэйлеб. — Если они выходят за рамки вопросов личной совести в открытое неповиновение закону, который связывает всех людей, или в организованное сопротивление короне, тогда они становятся преступниками, и с ними будут обращаться как с таковыми. Хотя, — его глаза стали тверже коричневого агата, — я бы рекомендовал им принять к сведению тот факт, что архиепископ Мейкел специально отверг указания Книги Шулера, касающиеся «надлежащего наказания» за ересь. Что бы ни решила сделать храмовая четверка, Церковь Чариса не будет нести ответственности за зверства, подобные тем, что были совершены над архиепископом Эрейком. Также Чарисийская империя не будет сжигать невинные города или убивать, насиловать и терроризировать своих граждан, как храмовая четверка предложила сделать с Чарисом.

Энвил-Рок попытался встретиться взглядом с этими жесткими карими глазами. Через мгновение его собственный взгляд не выдержал.

— Как бы то ни было, милорды, — сказал Кэйлеб через несколько мгновений, его голос был несколько легче, чем раньше, — вы можете утешить себя знанием того, что императрица Шарлиэн и я остаемся под указом великого викария Эрика об отлучении от церкви. Теоретически, я полагаю, это означает, что любая клятва, которую вы можете дать нам, не является обязательной в глазах Матери-Церкви. Или, возможно, я должен сказать, совета викариев и храмовой четверки. Имейте в виду, я намерен привести в исполнение любые клятвы, которые вы можете принести, в точности так, как если бы они были обязательными, но если это поможет вам или другим дворянам Корисанды, когда речь идет о вашей совести… — Он пожал плечами.

— Ваше величество, мы… — немного резко начал Энвил-Рок, но Кэйлеб покачал головой.

— Простите меня, милорд, — прервал он. — Я не хотел, чтобы это прозвучало так, как будто я легкомысленно отношусь к ситуации, и я бы ни на мгновение не поставил под сомнение личную честь вас или графа Тартариэна. С другой стороны, хотим мы признать это или нет, все мы знаем, что кто-то в Корисанде собирается придерживаться именно такой точки зрения, чтобы оправдать активное сопротивление империи. Это произойдет, милорды, и все мы это знаем. Когда это произойдет, я сделаю все, что в моих силах, чтобы избежать чрезмерной реакции, но для тех, кто несет ответственность, будут последствия, и эти последствия будут серьезными. В этом отношении у меня не больше выбора, чем у любого другого светского правителя, как бы замешанные в этом люди ни пытались оправдать свои действия. Я не буду пытаться обманывать вас в этом вопросе, и вы бы мне не поверили, если бы я это сделал.

Энвил-Рок мгновение смотрел на него, затем кивнул с искренним, хотя, возможно, и неохотным уважением.

— В любом случае, милорды, — сказал Кэйлеб более оживленно, — полагаю, что мы все понимаем исходные позиции обеих сторон. Как я уже сказал, мои условия и требования по сути просты, хотя я не настолько наивен, чтобы полагать, что их реализация не будет сложной, трудной и — к сожалению — вполне возможно, сопровождающейся дополнительным кровопролитием. Я бы предложил вам сейчас вернуться в Мэнчир, чтобы обсудить их с другими членами совета. Если вы не согласны, я бы рекомендовал нам встретиться снова завтра, когда вы сможете объяснить мне смысл ответа совета, и мы сможем продолжить эти обсуждения, если таково будет решение совета. Тем временем перемирие между нашими двумя армиями будет продолжаться.

— Полагаю, что это звучит разумно, ваше величество, — серьезно согласился Энвил-Рок, хотя, в конечном счете, он, должно быть, понимал так же хорошо, как и Кэйлеб, что у совета не было другого выбора, кроме как принять условия императора. И, как подозревал Кэйлеб, хотел ли Энвил-Рок признать это или нет, они с Тартариэном должны были признать, что предъявляемые требования были не просто разумными, но и минимальными в данных обстоятельствах.

— Однако, прежде чем вы вернетесь в город, — сказал император, — я надеюсь, что вы окажете мне честь отобедать со мной и моими старшими офицерами. Я договорился, чтобы некоторые из наших гостей присоединились к нам за столом, — добавил он, и хотя его улыбка была слабой, она также была теплее, чем любая из тех, которыми они когда-либо обменивались, когда он кивнул сэру Корину.

— Ваше величество, — сказал Энвил-Рок со своей собственной улыбкой, — честь будет оказана нам.

III

Королевский дворец, город Черейт, королевство Чисхолм

Императрица Шарлиэн оглядела маленький, знакомый зал совета. За эти годы она многого достигла в этой комнате, — подумала она. И она никогда раньше не была вдали от него так долго. Прошел ровно год и два месяца с тех пор, как она покинула Чисхолм, чтобы выйти замуж за Кэйлеба Армака, и временами ей казалось невозможным поверить, что за такое короткое время произошло так много всего.

Она подошла к открытому окну, положила руки на подоконник и выглянула в него, и ее глаза смягчились от воспоминаний. Это правда, что отсутствие заставляет видеть знакомые вещи свежими, новыми глазами, — подумала она, и наслаждалась видом холмов, крыш и деревьев. — За ними виднелся живой голубой мрамор бухты Черри, а воздух был прохладным, не совсем свежим, словно предупреждая ее о приближении чисхолмской осени. Без сомнения, после долгого пребывания в Чарисе ей показалось еще прохладнее, и она внутренне содрогнулась, глядя на листья, зависшие на грани сезонных изменений, и думая о приближающейся зиме. Если она думала, что Чарис сделал ее чувствительной к этой прохладе, зима действительно обещала быть ледяной! Но даже когда она подумала об этом, она поняла, что в идее зимы было что-то такое, что казалось почти утешительным, частью жизни, которую она всегда знала, и ее дрожь превратилась в улыбку, когда она подумала о том, как будет отличаться эта зима.

И насколько теплее будет твоя постель, ты имеешь в виду, — сказала она себе и усмехнулась.

— Ты не представляешь, как сильно я скучала по тому, как ты это делаешь, — произнес голос позади нее, и она обернулась с улыбкой. Ее мать улыбнулась в ответ, затем подошла и села за стол для совещаний. Барон Грин-Маунтин добрался туда раньше нее и выдвинул для нее стул, и она посмотрела на него через плечо, когда он придвинул его ближе к столу, как только она села.

— Спасибо, Марак, — сказала она.

— Не за что, ваше величество.

Он с улыбкой поклонился ей, и глаза Шарлиан сузились от внезапной мысли. Жена Грин-Маунтина, с которой он прожил более тридцати лет, умерла три года назад, и королева-мать Эйлана была вдовой почти тринадцать лет. Они знали друг друга буквально с детства и всегда были близки, даже до смерти короля Сейлиса. С тех пор они работали друг с другом — и с ней — как политические союзники, которые полностью полагались друг на друга, и императрица внезапно задалась вопросом, как ей удалось упустить другие способы, с помощью которых они неуклонно сближались. Интересно, если..?

Она поспешно отбросила эту мысль, главным образом потому, что это было не ее дело, пока они были достаточно сдержаны, чтобы их отношения не превратились в политическую проблему, но также и потому, что она так долго думала о них как о матери и дяде Мараке, что думать о них как-то иначе казалось неясным, каким-то неправильным.

— Как сильно ты скучала по тому, что я делала что, мама? — невинно спросила она теперь.

— Смеялась, — просто сказала королева-мать Эйлана. — Конечно, я еще больше скучала по твоему хихиканью.

Шарлиэн усмехнулась и покачала головой, затем решительно повернулась спиной к окну и заняла свое место за столом.

— Я тоже скучала по тебе, мама, и по тебе, Марак, — сказала она, выражение ее лица стало более серьезным.

— Это чувство взаимно, — сказал ей Грин-Маунтин, — и не только потому, что у нас есть такая стопка документов, ожидающих вас. Конечно, — настала его очередь многозначительно взглянуть в окно, — мы бы предпочли, чтобы вы уже давно вернулись домой.

— Я знаю, знаю! — сказала она с раскаянием. — Это было просто одно за другим, и мы с Кэйлебом оба подумали…

— Дорогая, мы все знаем, что вы с Кэйлебом подумали. Если уж на то пошло, мы согласились с тобой, — сказала Эйлана, протягивая тонкую руку, чтобы положить ее на предплечье дочери. — Не буду притворяться, что я не возмущалась решением, которое удерживало тебя там так долго… то есть пока не встретила Кэйлеба на его пути в Корисанду. — Она тепло улыбнулась дочери и закатила глаза. — Такой восхитительный молодой человек! С ним тебе удалось поймать неплохой улов, Шарли!

Если ее целью было послушать хихиканье дочери, то ей это превосходно удалось, и Шарлиэн покачала головой.

— Не могу не согласиться ни с чем из этого, мама, — сказала императрица. — С другой стороны, вы, возможно, захотите подумать о том факте, что за последние, о, полгода или около того, он нанес больше визитов в Черейт, чем он должен был сделать.

— Конечно, это так. Вот почему я знаю, что твое решение остаться в Теллесберге было государственным, основанным на холодном политическом расчете и твоем чувстве долга, моя дорогая. Учитывая, какой он… вкусный, это единственная возможная причина, по которой тебя не было здесь все это время!

— Рада, что ты ценишь те жертвы, на которые я была готова пойти.

— Мы, конечно, знаем, — сказала королева-мать гораздо более серьезно. — И тот факт, что мы, возможно, согласились с вашим решением, не означает, что мы не скучали по вам.

— Если бы только я могла быть в двух местах одновременно, — вздохнула Шарлиэн.

— Если бы вы могли, жизнь была бы намного проще, — согласился Грин-Маунтин. — Раз мы не можем, нам просто придется сделать все, что в наших силах, не так ли?

— И если я не упоминала об этом раньше, хочу, чтобы вы знали, как я благодарна, что у меня есть вы двое, чтобы помочь мне сделать это, — сказала Шарлиэн с полной искренностью.

— Полагаю, вы упоминали об этом раз или два, — сказал он.

— Возможно, даже чаще, — добавила королева-мать. — Конечно, я должна была бы проверить свой дневник, чтобы быть уверенной в этом.

— Хорошо. — Шарлиэн улыбнулась. — Моя мать воспитала меня в том, чтобы благодарить людей всякий раз, когда они оказывали мне маленькие услуги, например, управляли моим королевством в течение года, пока я отправилась покататься, чтобы выйти замуж.

Грин-Маунтин рассмеялся, но кожа вокруг глаз Эйланы напряглась.

— Меня беспокоила не предстоящая свадьба, дорогая. По крайней мере, после того, как мы встретились с Кэйлебом. — Она старалась, чтобы ее голос звучал непринужденно, но ей это не удалось, и настала очередь Шарлиэн успокаивающе коснуться ее руки.

— Мама, я не могу выразить словами, как мне жаль, — тихо сказала она.

— Не говори глупостей, — сказала Эйлана. Бодрость, которую она вложила в свой голос, противоречила непролитым слезам, блестевшим в ее глазах, и она выпрямилась в кресле и глубоко вздохнула. — Биртрим всегда принимал свои собственные решения — ты это знаешь, если кто-нибудь вообще знает. Он сделал это, как и все остальные, и никто другой не несет ответственности за его последствия. Я только благодарю Бога, что у этого монстра Хэлкома ничего не получилось!

— Ты можешь поблагодарить Эдуирда и остальных моих охранников за это, мама, — мрачно сказала Шарлиэн. — Без них…

Она позволила своему голосу затихнуть, покачав головой, и Грин-Маунтин кивнул.

— Я уже поблагодарил Эдуирда, я имею в виду, — сказал он ей. — Я также предложил ему более существенный знак моей благодарности. Он отказался от этого предложения.

— Надеюсь, вежливо?

— Да, ваше величество. — Грин-Маунтин улыбнулся ей. — На самом деле он был очень вежлив.

— Хорошо, — снова сказала Шарлиэн, затем откинулась на спинку стула, думая о последних нескольких пятидневках.

Она вернулась в Черейт почти целую пятидневку назад, и каждый из этих дней был невероятным вихрем событий. Она едва могла перебрать их все в своей памяти, и она была относительно уверена, что некоторые из этих воспоминаний были расположены не по порядку, но, несмотря на ее чувство усталости, она также почувствовала огромное облегчение. Конечно, она получала регулярные письма от матери, и от Грин-Маунтина, и от Кэйлеба, если уж на то пошло, но это было совсем не то же самое, что быть здесь на самом деле. После более чем двенадцати лет пребывания на троне, казалось… противоестественно полагаться на отчеты других, независимо от того, насколько она доверяла этим другим. И им, должно быть, показалось еще более странным, что их монарх живет совсем в другом королевстве.

— Должна признать, — сказала она вслух через несколько мгновений, — что в целом все получилось даже лучше, чем я надеялась.

— Вы имеете в виду, помимо каких-либо мелких заговоров с целью твоего убийства? — голос Грин-Маунтина звучал немного раздраженно, и Шарлиэн поняла, что он был менее спокоен по поводу покушения, чем пытался притвориться. Ее глаза смягчились при этой мысли, и она улыбнулась ему.

— Кроме этого, конечно, — признала она.

— Должна сказать, дорогая, что, как бы хорошо мы ни справлялись в долгосрочной перспективе с тобой в Теллесберге, решение вернуться домой было правильным, — сказала ее мать. Шарлиэн посмотрела на нее, и королева-мать пожала плечами. — Когда до нас дошло известие о нападении в церкви святой Агты, реакция общественности была… недовольной.

— Как всегда, ваша мать — мастерица преуменьшать, — сухо сказал Грин-Маунтин. — С положительной стороны, я ожидаю, что любой из ваших дворян, которые, возможно, снова почувствовали беспокойство из-за остро ощущаемой несправедливости, связанной с простой королевой, пересмотрел свою позицию. Конечно, встреча с императором Кэйлебом лицом к лицу, вероятно, произвела бы такой же эффект в любом случае. Хотя он, возможно, и не произвел на них впечатления «восхитительного молодого человека», сомневаюсь, что кому-то из них понравилось бы, если бы он рассердился на них. И даже если бы они были готовы рискнуть этим, реакция королевства на покушение на вашу жизнь должна была стать достаточным предупреждением для любого, кроме полного идиота. Вы знаете, ваше величество, ваш народ не забыл, что случилось с вашим отцом.

— Я тоже, — мрачно сказала Шарлиэн.

— Нет, конечно, нет, — сказала Эйлана, и ее собственные глаза были жесткими. — Я скорее с нетерпением жду возможности отдать наш долг Гектору Дейкину. В полном объеме, со всеми отсроченными процентами.

— Как и все мы, мама, — ответила Шарлиэн, напомнив себе, что известие об убийстве Гектора еще не дошло до Чисхолма. Или, скорее, это не дошло ни до кого другого в Чисхолме. Конечно, это должно было измениться достаточно быстро, но она начинала в полной мере осознавать огромное преимущество, которое действительно давали «видения» Мерлина Этроуза и способность почти мгновенно передавать информацию на огромные расстояния.

Не говоря уже о боли в заднем отделе позвоночника, должно быть, Кэйлеб обнаружил это, когда не мог поделиться со мной такой информацией.

— Самое главное, помимо того факта, что вы все еще живы, — это то, насколько хорошо вам удалось донести до всех здесь, в Чисхолме, кто на самом деле стоял за этим, — сказал Грин-Маунтин. Она посмотрела на него, и он одобрительно улыбнулся ей. — Ваша мать права насчет вашего решения вернуться домой. Никакое сообщение от вас не могло бы быть таким убедительным, как то, что я действительно увидел вас здесь, на чисхолмской земле, и очень хорошо, что вы прибыли так близко к самой новости. Что бы сейчас ни говорили другие, в течение первой пятидневки или около того было огромное количество подозрений. План Хэлкома вбить клин между Чисхолмом и Чарисом почти сработал. На самом деле, если бы ему все-таки удалось убить вас, это бы сработало.

— Знаю. Я боялась этого с самого начала, — призналась Шарлиэн. — Вот почему я достаточно долго ждала расследования барона Уэйв-Тандера, чтобы подтвердить хотя бы некоторые детали. Мне нужно было иметь возможность рассказать присутствующим здесь людям, кто на самом деле планировал нападение и почему.

— И о цене, которую заплатили твои чарисийские стражники, чтобы помешать этому, — тихо сказала ее мать. — Никогда не забуду, что эти люди сделали для тебя, дорогая.

— Я тоже не забуду.

Шарлиэн почувствовала, как ее глаза снова загорелись, и заставила себя сделать еще один глубокий вдох.

— Я тоже, — повторила она. — Но поскольку им удалось сохранить мне жизнь, полагаю, нам троим пора приступить к работе.

— Конечно, ваше величество, — сказал Грин-Маунтин более официально, и она улыбнулась ему.

— Во-первых, Марак, — сказала она, — я бы хотела услышать ваше мнение о том, как союзники дяди Биртрима в совете, скорее всего, отреагируют на все это. Затем я хотела бы узнать ваши личные впечатления — и ваши, мать, — о том, как, вероятно, отреагируют наши собственные сторонники Храма. После этого есть пара проблем с казначейством, рассмотреть которые я обещала барону Айронхиллу. Нам с Кэйлебом давно пора учредить общую имперскую валюту, и теперь, когда имперский парламент почти полностью организован, мы можем начать думать о других вещах. Так что…

Ее мать и ее первый советник откинулись на спинки стульев с напряженными выражениями лиц, в то время как Шарлиэн быстро принялась за работу.

* * *

Шарлиэн поднял глаза, когда Эдуирд Сихэмпер открыл дверь и вежливо откашлялся.

— Прошу прощения, ваше величество, но только что прибыл курьер от императора.

— От него? — Брови императрицы изогнулись дугой, и Сихэмпер серьезно кивнул, но, как она подумала, без особого выражения, чтобы не выдать тот факт, что он и Шарлиэн уже знали, что этот человек в пути. Она молча улыбнулась этой мысли.

По крайней мере, есть один человек, с которым я могу обсуждать подобные вещи, не беспокоясь, — сказала она себе. — У Кэйлеба может быть Мерлин, но у меня есть Эдуирд, и это почти так же хорошо.

— Он говорит, что его депеши срочны, ваше величество, — добавил ее личный оруженосец, и она решительно кивнула.

— В таком случае, во что бы то ни стало, впустите его немедленно.

— Да, ваше величество.

Сихэмпер ненадолго удалился, и Шарлиэн оглядела лица своей матери и своего первого советника. Она была немного удивлена тем, как много им удалось сделать после обеда. Конечно, предстояло сделать еще гораздо больше. Вряд ли могло быть по-другому после ее долгого отсутствия, но они проделали значительную брешь в отставании. К счастью, большая часть этого состояла просто в одобрении и подтверждении решений, которые они уже приняли.

И самое лучшее в этом то, что, по сути, мама управляла Чисхолмом вместо меня, и не было даже заминки. По крайней мере, не со светской стороны. Может быть, мне действительно удалось убедить королевство, что монарх не обязательно должен быть мужчиной?

Конечно, всегда существовала религиозная сторона. Хорошей новостью было то, что между ними были архиепископ Поэл, Грин-Маунтин, сэр Албер Жастин, чисхолмский эквивалент барона Уэйв-Тандера, и граф Уайт-Крэг. Лорду-судье королевства удавалось твердо стоять на шее любого искушения лоялистов Храма к какому-либо активному сопротивлению. Тот факт, что именно сторонники Храма в Чарисе пытались убить их королеву, и то, как отреагировала на эту новость остальная часть королевства, несомненно, усилили склонность сторонников Храма в Чисхолме не высовываться.

К сожалению, это не означало, что они решили принять шарлиэнское «еретическое неповиновение Матери-Церкви». Благодаря Мерлину и его снаркам Шарлиэн, вероятно, знала об этом даже лучше, чем Жастин или Грин-Маунтин, ни один из которых не питал никаких иллюзий на этот счет. На самом деле Шарлиэн знала, что по меньшей мере три члена ее собственного совета в настоящее время общаются с отстраненным епископом-исполнителем Ву-шеем.

На данный момент они с Мерлином оба были убеждены, что определили «основных игроков», как их описал Мерлин, но у этого тоже были свои недостатки. Знание того, за кем нужно следить, было бесценным преимуществом; было нелегко бороться с искушением арестовать их за то, что, как она знала, они делали, но что было бы трудно доказать в открытом суде. На самом деле, она почувствовала сильное искушение сфабриковать нужные ей доказательства. К счастью, она давно решила, что подобная политика — это то, из-за чего короли и королевы свергаются их собственной знатью. Тот факт, что она всегда была скрупулезно справедлива в своем обращении даже со своими врагами среди чисхолмской знати, был главным фактором готовности, с которой большинство ее дворян приняли правосудие, которое она отправляла, когда у нее были четкие и убедительные доказательства неправомерных действий одного из них.

Что ж, в конце концов вы дадите мне эти доказательства, милорды — или, по крайней мере, покажете мне, где один из моих простых смертных агентов может «обнаружить» их. И когда этот день настанет…

Дверь зала совета снова открылась, когда вернулся Сихэмпер с курьером Кэйлеба.

— Ваше величество, — сказал, низко кланяясь, курьер — чисхолмец, — отметила Шарлиэн.

— Ваше имя? — спросила она.

— Коммандер Трейвир Гоуин, ваше величество. — Гоуин улыбнулся, явно довольный, что она проявила достаточно заботы, чтобы спросить. — Имею честь командовать вооруженной шхуной «Сентинел».

— Спасибо, — сказала она, улыбаясь ему в ответ, затем откинулась на спинку стула. — Сержант Сихэмпер говорит, что ваши депеши срочные, коммандер Гоуин?

— Боюсь, что так оно и есть, ваше величество. — Улыбка Гоуина исчезла, сменившись серьезным выражением лица.

— В таком случае, коммандер, можем мы их забрать?

— Конечно, ваше величество. — Гоуин открыл свой кейс и извлек толстый конверт, запечатанный личной печатью Кэйлеба и адресованный Шарлиэн четким, ровным почерком Клифирда Леймхина. Он вложил его в ее протянутую руку с еще одним поклоном.

— Спасибо, — еще раз сказала она, взвешивая его на ладони. — Вашему судну требуются припасы или услуги, коммандер?

— Я бы предпочел набрать пресной воды, прежде чем возвращаться в море, ваше величество. С этим условием «Сентинел» может отплыть в течение часа.

— Не думаю, что нам нужно будет так быстро отправлять вас обратно, коммандер Гоуин, — сказала Шарлиан с улыбкой. — Рада слышать, что мы могли бы, если бы нам пришлось, но надеюсь, что у вас будет время, по крайней мере, на свежий салат и еду, приготовленную на берегу, прежде чем мы отправим вас обратно в Корисанду.

— Благодарю вас, ваше величество, — ответил Гоуин, еще раз поклонившись перед тем как удалиться. Сихэмпер проводил его обратно из зала совета, и Шарлиэн повернулась к Грин-Маунтину и своей матери.

— А теперь, — капризно сказала она, криво улыбнувшись, когда ее тонкие пальцы сломали тяжелые восковые печати, — давайте посмотрим, какие свежие плохие новости сочла нужным сообщить нам Корисанда.

* * *

— …так что я не слишком уверен, что они тебе верят.

Если бы кто-нибудь из подданных императрицы Шарлиэн, кроме ее личного оруженосца, случайно заглянул в ее спальню, у них могли бы возникнуть серьезные сомнения в разуме своего монарха. Она сидела в одном из огромных мягких кресел, поджав под себя ноги, и разговаривала, по-видимому, в пустоту. Было уже очень поздно, и несколько часов назад она отправила Сейрей Халмин спать. Мейра Ливкис все еще восстанавливалась после травмы, полученной, когда Биртрим Уэйстин «устроил» ее падение во время верховой езды, чтобы уберечь ее от опасности в конвенте святой Агты, и заставить ее лечь спать достаточно рано тоже не составило труда. Теперь Шарлиэн сидела в освещенной свечами спальне, наблюдая, как все выше за ее окном неуклонно поднимается серебряный шар Лэнгхорна, единственной луны Сейфхолда, и, склонив голову набок, прислушивалась.

— Хотел бы я сказать, что был удивлен, услышав это, — произнес голос Кэйлеба в ее правом ухе. — К сожалению, если бы я был на их месте, то вполне мог бы подумать, что так бы и поступил.

— Думаю, что в конце концов они смирятся с правдой, — заверила Шарлиэн своего далекого мужа. — Марак уже более чем на три четверти пути к признанию того, насколько удивительно глупо было бы с твоей стороны убить Гектора в это конкретное время. В данный момент он, похоже, разрывается между восхищением вашим, по-видимому, безжалостным прагматизмом, недоумением, как вы могли быть настолько глупы, чтобы сделать это, и беспокойством по поводу того, что в долгосрочной перспективе это говорит о вашем характере.

— А твоя мать?

— Ну, мама уже считала тебя «восхитительным молодым человеком», — усмехнулась Шарлиэн. — Я думаю, она была и довольна, и удивлена тем, как сильно ты ей нравишься, и, честно говоря, мысль о том, что ты мог убить Гектора после того, что случилось с отцом, только заставляет ее любить тебя еще больше. Честно говоря, думаю, она будет разочарована, когда наконец поймет, что ты действительно, действительно этого не делал.

— Полагаю, это лучше, чем заставлять ее в ужасе убегать от хладнокровного убийцы, который мог сделать такое, — сухо сказал Кэйлеб.

— Доверься мне, Кэйлеб. Единственное, что могло бы заставить мать полюбить тебя больше, чем мысль о том, что ты снял голову с Гектора, — это рождение ее первого внука. О чем, кстати, она довольно многозначительно упомянула мне сегодня днем. Похоже, она придерживается мнения, что если ты будешь в Корисанде, а я в Чарисе или Чисхолме, то вряд ли это обеспечит преемственность. Мысль, которая тоже приходила мне в голову, хотя и не по таким чисто прагматическим причинам.

— Вы не единственные, кому это пришло в голову, — с чувством сказал Кэйлеб. — И, как ты говоришь, не обязательно по чисто прагматическим причинам.

— Так когда же ты собираешься появиться в моем дверном проеме, чтобы мы могли начать работать над этой маленькой проблемой? — спросила Шарлиэн, и Кэйлеб заметил, что ее собственный тон был довольно резким.

— Думаю, скоро, — ответил он более серьезно. — Сегодня днем я встретился с Тартариэном и Энвил-Роком в пятый раз. Было несколько моментов, о которых они хотели поговорить, но они, очевидно, понимают, что в итоге у них нет другого выбора, кроме как подписаться под окончательным обязывающим соглашением. Они собираются это сделать, Шарлиэн, и как только они это сделают, я назначу генерала Чермина своим временным вице-королем, а мы с «Эмприс оф Чарис» отплываем в залив Черри.

— Хорошо!

— Единственный вопрос, который у меня в голове, — это как меня встретят, когда я приеду, — продолжил Кэйлеб.

— Если ты имеешь в виду здесь, во дворце, не думаю, что в любом случае кого-то должно волновать, убил ты Гектора или нет, — ответила Шарлиэн. — О, некоторые люди будут беспокоиться об этом, и еще больше, вероятно, будут притворяться, что они в ужасе от самой идеи, но правда в том, что все знают, что Гектор в одно мгновение приказал бы убить тебя и твоего отца, если бы думал, что это сойдет ему с рук. На самом деле, я бы предположила, что половина знати в Чисхолме считает, что он был вовлечен в заговор с целью убийства Тириэна, что бы ни говорил об этом Нарман или ты. И возможность того, что ты действительно заказал это, в некотором смысле работает в нашу пользу. Я бы ни капельки не удивилась, узнав, что снарки Мерлина сообщают, что представители знати, которые, скорее всего, вступят в сговор против нас с приверженцами Храма… пересматривают свои позиции в свете убеждения, что ты просто убьешь их, если они станут слишком большой проблемой.

— Замечательно. — Воображение Шарлиэн почти буквально представляло, как Кэйлеб закатывает глаза. — Кто был тот политический писатель Старой Земли, о котором ты упоминал мне на днях, Мерлин?

— Макиавелли, — ответил Мерлин. Его голос звучал даже четче, чем у Кэйлеба, и это, как поняла Шарлиэн, было связано с тем, что он передавался непосредственно из встроенного коммуникатора Мерлина.

— Это был тот самый, — согласился Кэйлеб. — Думаю, я собираюсь выяснить, был ли он прав насчет того, что лучше бояться, чем быть любимым. — Он вздохнул. — Ну, отец всегда говорил, что очень важно, чтобы твои враги боялись тебя. Хотя я не слишком уверен, что мне нравится мысль о том, что меня боятся мои собственные подданные.

— Думаю, тебе нужно беспокоиться об этом только там, где речь идет о дворянстве, — успокаивающе сказала Шарлиэн. — Простые люди еще более склонны думать, что ты убил Гектора. Разница между ними и знатью в том, что у них нет никаких оговорок по этому поводу, если бы ты это сделал. На самом деле, с тех пор, как появились новости, они разжигали костры, чтобы отпраздновать смерть Гектора — и отдать дань уважения тебе за то, что ты это сделал. — Я уже упоминала, что Гектор был не очень популярен здесь, в Чисхолме, не так ли?

— Один или два раза, полагаю, — признал Кэйлеб.

— Ну, вот и все, — пожала плечами Шарлиэн. — Мы ничего не можем поделать с тем, как Церковь собирается использовать это для пропаганды, и Нарман и Мерлин оба правы. Даже если Церковь — или, по крайней мере, Клинтан — на самом деле не заказывали убийства, они все равно собираются использовать случившееся как молоток, чтобы избить нас обоих. Но что касается наших собственных людей, то даже если бы мы это сделали, с ними все в порядке. На самом деле, некоторые из них, похоже, считают это своего рода подходящей местью за попытку Хэлкома убить меня.

— Что? — Шарлиэн услышала замешательство в его голосе и хихикнула.

— Конечно, это так, глупыш! Знаю, что мы официально оправдали Гектора в непричастности к заговору Хэлкома, но мои люди ни за что не откажутся от совершенно хорошей теории заговора!

— Замечательно, — снова сказал Кэйлеб, его тон был более чем умеренно отвращающим. — Если они все в это поверят, тогда будет чертовски трудно убедить кого-либо еще в правде.

— Мы просто должны сделать все, что в наших силах. А тем временем, возвращение тебя сюда, в Чисхолм, чтобы мы провели несколько месяцев вдвоем в резиденции — как того требует конституция империи, если мне не изменяет память — должно в значительной степени закрепить принятие Чисхолмом новых политических договоренностей. Конечно, — она лукаво улыбнулась в окно, — это будет означать, что ты проведешь зиму здесь, в Чисхолме. У нас здесь есть кое-что, чего ты, возможно, не видел в Чарисе. Это называется «снег».

— Я слышал об этом феномене, — с достоинством сказал ей Кэйлеб. — Но, конечно, ты не хочешь сказать, что в Чисхолме так холодно, что снег прилипает к земле, не тая, не так ли?

— Это, как известно, случается, — торжественно заверила она его.

— Ну, в таком случае, с этого момента мы проводим зиму в Чарисе.

— Это был бы и мой выбор, учитывая все обстоятельства вместе взятые. А может, и нет. Во всяком случае, в данный момент.

— Почему нет? — Он старался говорить легким тоном, но она услышала внезапный всплеск беспокойства в его глубине и снова улыбнулась.

— Не волнуйся. Это не потому, что я не доверяю нашим чарисийцам больше, чем нашим чисхолмцам. Просто мне только что пришло в голову, что здесь, в Черейте, будет холодно, не так ли?

— И? — спросил Кэйлеб с подозрительной осторожностью.

— Ну, если действительно холодно, тогда бедный, малокровный южный мальчик, такой как ты, будет искать любой источник тепла, который он сможет найти.

— И? — повторил Кэйлеб.

— И, — сладко сказала она, — мне сразу пришло в голову, что нет ничего более теплого, чем хорошая, большая кровать прямо здесь, во дворце, с большими, толстыми стегаными одеялами и покрывалами. Если мы все сделаем правильно, нам, возможно, вообще не придется выходить до весны.

СЕНТЯБРЬ, Год Божий 893

.I

Храм, город Зион, земли Храма

Мы проводим слишком много времени в подобных залах совета, — подумал Робейр Дючейрн. — Если уж на то пошло, мы проводим слишком много времени внутри Храма и слишком мало времени вне его в Божьем мире. Мы слишком заняты, наслаждаясь роскошью Храма, чтобы оценить остальной мир, который архангелы построили для нас. И тот, в котором у всех остальных нет другого выбора, кроме как жить круглый год.

Эта мысль приходила ему в голову все чаще и чаще за последние год или два, и он предпринял попытку что-то с этим сделать. И все же, как бы он ни старался, обязанности, связанные с его служением, а также усиливающиеся опасности и вызовы, с которыми Церковь сталкивалась со всех сторон, продолжали тянуть его назад.

Будет еще хуже, когда снова наступит зима, — предупредил он себя. — Как только снег станет достаточно глубоким, как только на улице станет достаточно холодно, ты найдешь еще больше причин оставаться внутри с комфортом, изолированным от всех этих… неприятностей.

В этом есть метафора, — подумал он. — И ничто из этого не имело никакого отношения к погоде.

Он поднял глаза, когда в дверь вошел Замсин Тринейр. Канцлер опаздывал, он прибыл последним из храмовой четверки, и коротко, натянуто улыбнулся им в знак извинения.

— Простите меня, братья, — сказал он. — Мой офис только что получил депешу от Деснейра, и я подумал, что лучше расшифровать ее до моего прихода.

— И там было сказано что-нибудь интересное? — прорычал Жэспар Клинтан со своего места за столом совета.

— В ней было несколько интересных наблюдений, — ответил Тринейр. — Ничего особенно потрясающего. Большая часть состояла из сообщений из вторых рук о том, что делали чарисийцы, чтобы полностью покончить с судоходством Делфирака. По-видимому, их адмирал Рок-Пойнт теперь начал посылать диверсионные экспедиции даже в нейтральные порты — чаще всего средь бела дня — чтобы уничтожить или сжечь любой корабль под флагом Делфирака. Я заказал копии для всех нас, особенно для тебя, Аллейн.

Аллейн Мейгвейр кивнул в знак благодарности, хотя эта благодарность на его лице едва ли была искренней. Он с болью осознал, что его положение было самым шатким из всей четверки. Несмотря на то, что официально именно он понял, что Церкви потребуется флот из галеонов, а не галер, факт оставался фактом: никто — за возможным исключением Дючейрна — не мог толком сосчитать, сколько марок было вложено в их бесполезный флот галер. И ходили упорные слухи, что на самом деле именно Клинтан признал первоначальную ошибку Мейгвейра. Слухи, как сильно подозревал Мейгвейр, исходили от самого великого инквизитора… и которые несли с собой проклятие собственного суждения Мейгвейра, которое, к сожалению, было слишком точным в данном случае.

— Было ли что-нибудь еще об убийстве Гектора? — спросил Клинтан.

— Только о слухах и спекуляциях, циркулирующих в Деснейре, — сказал Тринейр. Он посмотрел на Клинтана с тщательно скрываемым любопытством. — У меня не было никаких новых сообщений о самом событии. А у тебя?

— Нет. — Клинтан покачал головой. — Если бы я получил, я бы, конечно, привлек к ним всеобщее внимание.

«Все» в данном случае, конечно, означало других членов храмовой четверки, — кисло подумал Дючейрн.

— Я хотел бы, чтобы у нас было больше достоверной информации об этом, — сказал он вслух, наблюдая за выражением лица Клинтана за внешне спокойными глазами. — Все это дело все еще кажется… странным для меня.

— Что в этом «странного»? — презрительно фыркнул Клинтан. — Очевидно, Кэйлеб приказал убить этого человека. По его мнению, у него было достаточно причин, даже до того, как он женился на Шарлиэн. И весь мир знает, как сильно эта сука ненавидела Гектора!

Что-то в пренебрежительном, почти небрежном приписывании Клинтаном вины со щелчком сработало внутри Робейра Дючейрна. Глаза генерального казначея метнулись в сторону Тринейра, и он увидел там то же самое понимание. Дючейрн знал, что оба они с самого начала задавались этим вопросом. Теперь они знали.

— Да, хорошо, — сказал Тринейр, — кто бы это ни устроил, — Дючейрн понял, что он очень старательно не смотрел в сторону Клинтана, — это ставит нас перед некоторыми интересными дилеммами.

— За последние пару лет у нас их было достаточно, — заметил Клинтан. — Не понимаю, как еще несколько человек смогут что-то изменить.

— Надеюсь, ты простишь меня, Жэспар, — сказал Тринейр с легким оттенком резкости, — но довольно многие из этих дилемм попадут на политическую арену. Это делает их более чем мимолетным интересом для меня и моего офиса. И, думаю, они, несомненно, будут иметь значение и для инквизиции.

Скуластое лицо Клинтана на мгновение напряглось, но затем снова разгладилось, и он кивнул.

— Ты прав, — признал он, что было настолько близко к извинению, насколько он когда-либо подходил.

— Спасибо.

Тринейр устроился на своем месте во главе стола и оглядел остальных троих.

— На данный момент, конечно, как мы все хорошо знаем, вся наша информация об убийстве Гектора в лучшем случае фрагментарна и получена из вторых рук. Уверен, что мы все надеемся получить более надежные отчеты от епископа-исполнителя Томиса, желательно — в ближайшее время. С другой стороны, уже сентябрь. Пройдет еще не так много пятидневок, прежде чем погода начнет закрывать нашу способность отправлять и получать сообщения, даже с помощью семафора. Думаю, нам придется пойти дальше и решить, как начать реагировать на это с помощью уже имеющейся у нас информации, какой бы неудовлетворительной она ни была в некоторых отношениях.

— Очевидно, что первое, что нужно сделать, — сказал Клинтан, — это осудить кровавые действия Кэйлеба, Шарлиэн и остальных членов отступнического руководства. Понимаю, что Гектор и его сын были всего лишь еще двумя жизнями против всех тысяч, которые уже погибли из-за их неповиновения Матери-Церкви. Но если они готовы так небрежно убивать правящих князей и их наследников, это указывает на совершенно новый уровень опасности.

— В каком смысле, Жэспар? — спросил Дючейрн. На самом деле он был немного удивлен, что смог сохранить свой тон таким нейтральным.

— Во-первых, это просто наглость, — ответил Клинтан. — Тот факт, что они готовы так открыто убивать своих противников, только подчеркивает их презрение к суждениям и осуждению остального мира. И, конечно, это будет иметь последствия для других князей и королей, не так ли? Кто может быть уверен, что их не преследует чарисийский убийца, если они кажутся каким-то препятствием для непристойных амбиций Кэйлеба и Шарлиэн? Кроме того, мы говорим об акте убийства, Робейр. Убийства не кого-нибудь, а князя, посвященного самой Матерью-Церковью, и того, кто вел собственную Божью борьбу против сил отступничества! Понимаю, что в Фирейде они уже продемонстрировали, что были готовы убивать даже священников Бога, но теперь они доказали, что убьют любого, и даже без показательного процесса, подобного тому, что был в Фирейде. Гектор — мученик, еще один мученик в священной войне против Чариса и сил Тьмы. Мы обязаны перед его памятью, перед Богом и Матерью-Церковью разъяснить это каждому из верующих!

— Понимаю.

Дючейрну удалось сдержать рвотный позыв, хотя это было нелегко. Пыл, сиявший в глазах Клинтана, напугал его. Это было почти так, как если бы великий инквизитор действительно верил в то, что он говорил об ответственности Чариса за смерть Гектора. Тот факт, что он мог сначала так небрежно отдать приказ об убийстве, а затем так цинично использовать его, был достаточно плох. Вероятность того, что он действительно мог поверить в свою собственную ложь, была намного хуже, особенно для того, кто обладал властью инквизиции.

— Думаю, мы все можем согласиться с этим, Жэспар, — спокойно сказал Тринейр. — Как ты говоришь, независимо от того, умер ли Гектор — на поле битвы, в постели или сраженный рукой убийцы, — он, очевидно, вел войну против врагов Матери-Церкви. Хотя я бы никогда не хотел показаться чрезмерно циничным или расчетливым, — Дючейрн задался вопросом, был ли он единственным, кто заметил, как на мгновение посуровели глаза Тринейра, когда канцлер пристально посмотрел на Клинтана, — простая пропагандистская ценность публичного и громкого заявления об этом будет неоценимой.

— Я и сам так думал, — согласился Клинтан с легким намеком на самодовольство.

Мейгвейр резко поднял глаза, и Дючейрн почувствовал что-то похожее на жалость к капитан-генералу.

До тебя дошло только сейчас, да, Аллейн? — сардонически подумал он. — Что ж, полагаю, лучше поздно, чем никогда. Но тебе действительно нужно поработать над тем, чтобы контролировать свое выражение лица.

Судя по выражению глаз Мейгвейра, он наконец понял, что Тринейр и Дючейрн подозревали все это время, и тот факт, что Клинтан действовал в одностороннем порядке, даже не посоветовавшись со своими коллегами, должно быть, пугал его еще больше, чем Дючейрна. В конце концов, Мейгвейр был самым уязвимым из храмовой четверки. Остальная часть викариата была, мягко говоря, недовольна, когда весь новый галерный флот был объявлен устаревшим перед его самой первой битвой с силами тьмы. Даже те, кто был слишком осмотрителен — или напуган — чтобы открыто критиковать великого инквизитора или канцлера, начали бормотать о явной некомпетентности капитан-генерала. Теперь Клинтан небрежно бросил Гектора на растерзание ящерам просто потому, что этот человек был более ценен как достойно умерший мученик, чем как живой. Если великий инквизитор мог сделать это, то он, безусловно, мог бы предложить самых слабых и уязвимых из своих коллег, чтобы успокоить гнев остальных членов викариата.

И он сделает это, Аллейн, — подумал Дючейрн. — Без малейших колебаний или раздумий, если он видит в этом какую-то выгоду.

Перед ним возник образ — образ ледяных виверн на острове дрейфующего льда, сталкивающих одного из своих собратьев в воду, чтобы посмотреть, там ли еще кракены. Нетрудно было представить одну из них с лицом Мейгвейра.

— Однако одна из дилемм, о которых я упоминал минуту назад, — продолжил Тринейр, — заключается в том, что нам делать с княжичем Дейвином.

— Я не уверен, что есть какие-либо причины торопиться с решениями, когда дело касается его, Замсин, — сказал Дючейрн. Канцлер посмотрел на него, приподняв одну бровь, и он пожал плечами. — На данный момент он и его сестра — и граф Корис — в достаточной безопасности в Тэлкире.

— И «на данный момент» у Жэймса тоже есть все основания держать его там, — сказал Клинтан с глубоким, веселым смешком.

Как бы мало Дючейрну ни было дела до веселья Клинтана по поводу войны между Делфираком и Чарисом, которая возникла из-за собственной политики великого инквизитора по захвату кораблей, он должен был признать, что Клинтан был прав. Пока король Жэймс воевал с Кэйлебом и Шарлиэн, он вряд ли отдаст дальнего родственника своей жены чарисийцам.

И, по крайней мере, Тэлкира находится достаточно далеко от материка, чтобы чарисийцы не смогли добраться до нее, — язвительно подумал Дючейрн. — Кажется, они могут отправиться в любое другое место в его королевстве, куда захотят!

Он упрекнул себя. Король Жэймс не был виноват в том, что имперский флот Чариса мог высадить морскую пехоту в любой точке вдоль его побережья, которую он выбрал. Однако было очевидно, что чарисийцы поняли, что он ничего не может с этим поделать, и они намеренно и методично закрывали все порты и гавани, которыми когда-то хвастался Делфирак. Они больше не сжигали города, но их блокада была практически непробиваемой, и они продолжали нападать на каждую военную цель, которую находили. К настоящему времени делфиракский флот вымер, и хотя чарисийцы были скрупулезно осторожны, чтобы избежать сопутствующего ущерба не-делфиракской собственности в ходе своих тайных экспедиций по захвату делфиракских торговых судов и галер в нейтральных портах, никто на самом деле не хотел рисковать гневом Кэйлеба, предлагая этим делфиракским судам убежище.

Тем не менее, в собственных мыслях Дючейрна о безопасности столицы Жэймса II было много правды. Тэлкира действительно находилась слишком далеко в глубине материка, чтобы ей могла угрожать какая-либо чарисийская атака. Что, по-своему, подводило окончательный итог ограничениям власти Чариса. Несмотря на их успехи на побережье Делфирака, или их способность вторгнуться в Корисанду, или даже сбивающие с толку отрывочные сообщения, которые до сих пор получал Мейгвейр о пугающем новом оружии и тактике их морской пехоты, им просто не хватало сухопутных сил, чтобы пробиться к жизненно важным органам любого материкового королевства.

— Я не особенно беспокоюсь о физической угрозе или безопасности Дейвина, — сказал Тринейр. — Я обеспокоен его политической ценностью. Я бы предпочел проследить за тем, чтобы никто другой не пытался использовать эту ценность таким образом, который может противоречить нашей собственной политике.

— Оставь пока мальчика в покое, Замсин, — сказал Клинтан почти нетерпеливо. — Он никуда не денется. Куда он может пойти, в конце концов? Никто из тех, кто уже не борется активно с отступниками, не захочет рисковать рыбалкой в таких водах, по крайней мере, пока мы им этого не скажем. И если придет время, что он нам понадобится, мы сможем добраться до него, когда захотим.

— Все не так просто, Жэспар. Особенно, если мы намерены признать его законным князем Корисанды.

— На самом деле, думаю, что Жэспар прав, — сказал Дючейрн, хотя ему и не нравилось, что он согласен с великим инквизитором. Тринейр снова посмотрел на него, и Дючейрн пожал плечами. — Это не так, как если бы у Дейвина — или Кориса, который действительно имеет значение в данном случае, — был кто-то еще, чтобы отстаивать его дело. Если мы объявим, что Дейвин — законный принц Корисанды, и если Мать-Церковь возьмет на себя обязательство восстановить его на троне, когда раскол будет полностью побежден, этого должно быть достаточно. Конечно, Корис достаточно умен и опытен, чтобы понять это. Давайте оставим его там, где он есть, по крайней мере, на данный момент. Мы можем справиться со всем, что нам нужно, посредством переписки. Или, если уж на то пошло, мы всегда можем вызвать Кориса сюда, в Зион, чтобы дать ему более конкретные личные инструкции. Думаю, мы можем позволить девятилетнему мальчику, который только что осиротел, попытаться найти хоть какую-то стабильность в своей жизни, прежде чем втянем его на какую-нибудь политическую сковородку.

Тринейр несколько мгновений пристально смотрел в глаза Дючейрну, затем медленно кивнул. Дючейрн не сомневался, что Тринейр пожертвует мальчиком без малейших колебаний, если решит, что это целесообразно. Но, по крайней мере, у канцлера было достаточно сострадания, чтобы оставить скорбящего мальчика в покое до тех пор, пока это не станет целесообразным. Возможно, Клинтан тоже это сделал, но Дючейрн лично никогда не сомневался, что позиция Клинтана была результатом безразличия — или даже самодовольного удовлетворения тем, насколько хорошо сработало его убийство отца мальчика, — а не какой-либо заботы о юном Дейвине.

— Хорошо, — сказал Тринейр вслух. — Я подготовлю послание Корису, в котором мы признаем Дейвина и предложим способы, которыми Корис и князь могли бы помочь нам в борьбе с убийцами его отца. Конечно, я разошлю черновик всем вам, прежде чем отправить его, — добавил он, бросив слегка острый взгляд в сторону Клинтана.

Этот взгляд отскочил от доспехов великого инквизитора, даже не поцарапав их краску.

— В то же время, — вставил Мейгвейр, — должен признать, что я немного обеспокоен тем фактом, что, как ранее указывал Замсин, в ближайшие несколько пятидневок погода будет сильно препятствовать нашей способности общаться.

— Обеспокоен в каком смысле? — спросил Дючейрн.

— Я не очень беспокоюсь о нашей способности координировать наши планы в других местах, — сказал Мейгвейр. — Наши существующие инструкции достаточно всеобъемлющи, так что они, вероятно, не потребуют больших изменений. И думаю, мы все согласны с тем, что, мягко говоря, маловероятно, что отступники предпримут какие-либо крупные операции против материка до следующей весны. Так что маловероятно, что нам придется реагировать на какие-либо немедленные военные кризисы.

— Ты имеешь в виду, какие-либо более неотложные военные кризисы, — пробормотал Клинтан голосом, уровень которого был тщательно рассчитан так, чтобы его было едва слышно. Губы Мейгвейра на мгновение сжались, но он продолжил, как будто великий инквизитор ничего не говорил.

— Что меня действительно беспокоит, — сказал он, — так это то, что произойдет здесь, в Храме и в Зионе, когда действительно наступит зима. Всегда есть такая тенденция… сосредотачиваться внутри после первого сильного снегопада.

В глазах Клинтана промелькнуло то, что можно было бы назвать невольным — и удивленным — уважением, и Дючейрн обнаружил, что разделяет удивление великого инквизитора. Обычно никто не ожидал такого замечания от Аллейна Мейгвейра. Хотя, мгновение спустя подумал генеральный казначей, это могло бы просто объясняться осознанием Мейгвейром своего собственного ослабленного положения.

Как метко заметил Мейгвейр, как только вокруг города Зиона наступала зима, интересы Храма, как правило, переключались на более чисто внутренние дела. Связь с внешним миром замедлялась, становилась менее надежной, а вместе с ней замедлялся и ритм жизни Матери-Церкви. Викарии и архиепископы, проживающие в Зионе, как правило, использовали это время, чтобы отшлифовать свои союзы и наверстать упущенное в бумажной работе и рутинных административных вопросах. А вражда и мелкие обиды друг на друга, как правило, вырисовывались даже сильнее, чем обычно, внутри соперничающих фракций иерархии.

Но эта зима обещала быть другой. Эту зиму предстояло провести в тревогах, размышляя над обращением великого викария Эрика с трона и размышляя о последствиях для будущего. Очевидно, непрерывная череда триумфов Чариса должна была стать огромным фактором в этом мышлении, как и любая потенциальная критика руководства «храмовой четверки». Обычно сонная зима обещала быть какой угодно, только не спокойной, с потенциально ужасными последствиями для храмовой четверки.

Или, по крайней мере, для его наиболее уязвимого члена.

— О, думаю, мы найдем, чем себя занять, — сказал Клинтан, и что-то в его тоне вернуло внимание Дючейрна к нему. Свет в глазах Клинтана был не просто уверенным, он был предвкушающим. Свет человека, с жадностью предвкушающего какое-то угощение, которое он себе пообещал.

Крошечные ледяные ножки, казалось, танцевали вверх и вниз внутри костей Дючейрна. Возможно ли, что…?

— У тебя есть какое-то конкретное «что-то» на уме, Жэспар? — спросил Тринейр. Судя по выражению лица канцлера, он, казалось, заметил то же самое, но задал свой вопрос гораздо спокойнее, чем, по мнению Дючейрна, он мог бы его задать.

— Что-то всегда происходит, Замсин, — почти весело заметил Клинтан. — На самом деле, я заметил, что это, как правило, происходит в самые удивительно полезные моменты.

Мышцы живота Дючейрна напряглись, когда он вспомнил, казалось бы, невинный разговор с викарием Сэмилом Уилсином. В то время он на самом деле не думал об этом так глубоко, главным образом потому, что это казалось таким подходящим к моменту. С тех пор как его призвали в «оранжевые», Дючейрн пропустил слишком много неделовых отступлений, на которые его регулярно приглашали. Он пытался компенсировать часть этого — во всяком случае, настолько, насколько это было возможно в соответствии с ненасытными требованиями его расписания, — и обнаружил, что сидит рядом с Уилсином на одном из молитвенных завтраков, которые он посещал. Он не придавал большого значения совпадению, которое свело их вместе. Не тогда. Только позже, когда у него была возможность поразмыслить над, возможно, более глубоким смыслом того, что сказал Уилсин.

С тех пор у него было еще два или три разговора — конечно, кратких — с Уилсином. Все они, как и первый, могли быть не более чем невинными совпадениями, но Дючейрн ни на мгновение в это не поверил. Уилсин о чем-то расспрашивал его, и, учитывая заслуженную репутацию семьи Уилсин, это было бы не то, что одобрил бы Клинтан.

Если Уилсин действительно что-то замышляет, и если Жэспар пронюхал об этом…

Дючейрн работал с Клинтаном столько лет и понимал, как работает разум великого инквизитора. В любое время его сильно привлекла бы подвернувшаяся возможность окончательно сокрушить своего самого ненавистного соперника. И он с особым удовольствием подождал бы, пока не смог бы в самый подходящий момент использовать шанс осудить Уилсина за «измену Матери-Церкви», чтобы отвлечь внимание своих коллег от неудач «храмовой четверки». Что еще лучше — по крайней мере, с его точки зрения — обнаружение «предателей» в рядах самого викариата могло бы только подстегнуть еще больший пыл против всех врагов Церкви… и укрепить позиции Клинтана как человека, которому поручено искоренять этих врагов, где бы они ни прятались.

Даже если это означало среди его коллег-викариев… и особенно среди тех, кто, возможно, осмелился бы критиковать великого инквизитора — и его союзников — за неправильное управление расколом.

У Тринейра не было преимущества от обмена мнениями Дючейрна с Уилсином, но он тоже, очевидно, почувствовал что-то еще под внешней веселостью Клинтана. Однако, что бы он ни подозревал, он явно не был готов настаивать на этом в данный момент.

— В любом случае, — сказал он, отметая замечания Клинтана, как будто они действительно были такими безобидными, как предполагал Клинтан, — есть еще несколько моментов, которые я хотел бы обсудить сегодня днем. Во-первых, есть вопрос о том, каким образом Сиддармарк, по-видимому, сговаривается продолжать торговлю с Чарисом. Боюсь, Сиддармарк — не единственное место, где это происходит. Как предупреждал нас Робейр, люди, которым грозит разорение из-за начинающих сказываться экономических последствий эмбарго, склонны искать решения своих трудностей. Мне приходит в голову, что было бы неразумно ожидать чего-то другого, а это значит…

Он продолжал говорить, занимаясь повседневными делами управления Матерью-Церковью в такие смутные времена, но Робейр Дючейрн обнаружил, что слушает его лишь вполуха.

Остальное его внимание было сосредоточено где-то в другом месте, беспокоясь о чем-то совершенно другом.

.II

Королевский дворец, город Черейт, королевство Чисхолм

— Вот, понимаете, что я имею в виду, говоря о хороших теплых кроватях? — потребовала императрица Чариса, прижимаясь к императору и кладя голову ему на грудь.

— Уверен, что в одну из этих ночей это будет хорошая теплая постель, — ответил он тоном человека, явно уделяющего таким важным вопросам должное внимание, которого они заслуживают, когда он положил руку ей на спину, и его ладонь легла на влажную, сладко пахнущую кожу. — На данный момент, однако, не могу сказать, что температура воздуха такая уж низкая. Даже здесь, в далеком северном Чисхолме.

Он преувеличенно вздрогнул, и Шарлиэн усмехнулась. Если бы на нее надавили, она была бы вынуждена признать, что за месяцы, проведенные в Теллесберге, она была виновна лишь в небольшом преувеличении в том, что касалось ледяного климата Черейта. Она предполагала, что ей действительно не следовало этого делать, но оказалось невозможным устоять перед искушением сыграть в соответствии с очевидными ожиданиями своей чарисийской аудитории. Судя по тому, с какой доверчивостью они слушали ее рассказы, она была уверена, что большинство из них были убеждены, что чисхолмцы провели всю зиму, закутавшись по самые брови в меха и парки.

На самом деле, она знала, что сентябрьская ночь действительно была немного прохладной для чарисийских чувств Кэйлеба. К тому времени, как наступит зима, все станет намного хуже, и она тоже это знала. Так же, как она знала, что во время карьеры Кэйлеба в королевском чарисийском флоте его корабль плавал в водах, столь же холодных, как и все, с чем ему предстояло столкнуться здесь, в Черейте.

Что ни на йоту не уменьшает удовольствия дразнить его по этому поводу, — призналась она себе. — Кроме того, мы оба будем дорожить теплом нашей постели до того, как весной растает лед.

— На самом деле, — сказал Кэйлеб, его дыхание было мягким и теплым на ее ухе, — я готов признать — не при свидетелях, заметьте, а исключительно наедине, — что есть немало причин рекомендовать эту конкретную кровать.

— В самом деле? — Она приподнялась на локте, чтобы заглянуть ему в глаза. — И что, скажите на милость, могут представлять собой эти «несколько вещей»?

— Ну, — рассудительно ответил он, протягивая один палец руки, чтобы нарисовать нежные круги вокруг одного из ее сосков, — во-первых, она достаточно большая. Я не могу начать считать количество виденных мной кроватей, которые были просто слишком короткими. Ваши ноги свисают с одного конца, или ваша голова свисает с другого. И к тому же она хорошо набита.

— Это всегда важная особенность. Иногда матрасы набивают соломой или даже старой кукурузной шелухой, и это никогда не бывает очень приятно. Простыни тоже хороши, теперь, когда я думаю об этом, и вышивка на наволочках первоклассная. Возможно, не совсем соответствует стандартам Чариса, но, учитывая ограничения, доступные декоратору, вполне удовлетворительно. Тогда есть…

Он замолчал, когда его жена бесстыдно воспользовалась его собственным нынешним обнаженным состоянием.

— Сейчас, сейчас! — поспешно сказал он, когда ее хватка усилилась. — Давай не будем делать ничего такого, о чем мы оба пожалеем!

— О, я не собираюсь делать ничего, о чем потом пожалею, — заверила она его с лукавой улыбкой.

— Ну, в таком случае, полагаю, должен также добавить, что самой важной особенностью всей этой кровати является то, что я в ней не один, — сказал он.

— Это движется в правильном направлении, — сказала она. — Возможно, не совсем соответствует стандартам Чисхолма, но, учитывая ограничения, доступные говорящему, почти удовлетворительно.

— Только «почти»?! — возмущенно потребовал он.

— Я единственная, кто в данный момент может выдвигать свои законные требования… среди прочего, — сладко заметила она.

— О, хорошо. — Он широко улыбнулся, подхватывая ее на руки и прижимая ее тело к себе. — Полагаю, я мог бы также пойти дальше и признать, что это вторая самая красивая кровать, в которой я когда-либо был за всю свою жизнь. Надеюсь, ты простишь меня, если у меня всегда найдется особое теплое местечко для нашей кровати в Теллесберге.

— О, — она поцеловала его медленно и тщательно, — наверное, могу простить тебя за это. В конце концов, я тоже так думаю.

* * *

Несколько часов спустя они вдвоем сидели бок о бок в гостиной своих апартаментов, глядя в окно на полированный серебряный диск луны, плывущий по иссиня-черному бархатному небу. Замигали звезды, и Кэйлеб медленно покачал головой.

— Трудно поверить, что каждая из этих звезд такая же большая и яркая, как наше собственное солнце, — пробормотал он.

— Труднее поверить, чем в то, что Мерлин — девятисотлетняя женщина? — спросила Шарлиэн, положив голову ему на плечо.

— Вообще-то, да. — Кэйлеб улыбнулся. — В конце концов, я всегда могу просто вернуться к идее, что Мерлин действительно волшебный, что бы он ни говорил!

— Идиот, — нежно сказала она, протягивая руку, чтобы дернуть его за теперь уже полностью отросшую бороду.

— Тебе это нравится? — спросил он. Она посмотрела на него, и он пожал плечами. — Я имею в виду бороду. Тебе это нравится?

— Это щекочет в некоторых довольно неподходящих местах, — строго сказала она, — и я бы не хотела, чтобы это вышло из-под контроля. Никаких огромных, лохматых облаков бакенбард, ты понимаешь. Но с этим условием, думаю, что смогу это вынести.

— Теперь это звонкое одобрение, если я когда-либо его слышал, — криво усмехнулся он.

— Ну, к этому нужно привыкнуть, — заметила она.

— Почти так же, как привыкнуть к мысли, что Корисанда теперь часть империи Чариса? — спросил он, и выражение его лица стало более серьезным.

— Полагаю, это зависит, в конце концов, от того, насколько Корисанда является частью империи, — сказала она, ее собственное выражение лица соответствовало его. — В конце концов, на данный момент присяжные все еще не пришли к этому выводу.

— Это верно, — согласился он. — Хорошая новость заключается в том, как я думаю, что Тартариэн и Энвил-Рок теперь искренне убеждены, что я не заказывал убийство Гектора. Имей в виду, я не думаю, что Энвил-Рок хотел, чтобы его убедили, но у этого человека довольно существенная честность, и его сын приложил немало усилий, чтобы привести его в чувство.

— Значит, ты убежден, что они намерены соблюдать условия мирного урегулирования?

— Мерлин показал тебе те же «образы» из своих снарков, что и мне, любимая. Это означает, что твоя догадка так же хороша, как и моя. Однако на данный момент я должен был бы сказать, что, по-моему, ответ — да. Не думаю, что им это нравится. Если уж на то пошло, если бы я был на их месте, мне бы это тоже не понравилось. Но они достаточно умны, чтобы признать неизбежное, когда видят его.

— Тот факт, что ты гарантировал личную безопасность Дейвина, независимо от того, сохранит он свой трон или нет, не повредил, — проницательно сказала Шарлиэн.

— Может, и нет. Но это также не помогло бы, если бы они не решили, что могут доверять мне в том, что я сдержу свое слово, пока они держат свое. И что бы они ни думали или ни намеревались делать в том, что касается мирного урегулирования, в данный момент они и остальные члены совета находятся на спине особенно раздраженного ящера-резака. Что бы ни случилось, им придется нелегко, и мы мало что можем сделать, чтобы помочь, не усугубляя ситуацию.

Шарлиэн серьезно кивнула. Одна из главных причин, по которой Кэйлеб вернулся в Черейт, заключалась в том, чтобы дать сэру Корину Гарвею, Тартариэну, Энвил-Року и остальным членам совета Корисанды, который технически действовал как коллективный регент князя Дейвина, возможность восстановить и поддерживать порядок в Корисанде, не беспокоя своим присутствием сторонников Храма и их союзников, патриотов-корисандцев, не сплачивая оппозицию против себя. Он оставил достаточно морских пехотинцев под командованием генерала Чермина, как официального имперского вице-короля новой провинции Корисанда, чтобы контролировать ситуацию, по крайней мере, в городе и герцогстве Мэнчир, даже если случится худшее, но это был определенно не тот способ, которым он или Шарлиэн хотели установить свое правление в Корисанде.

— Будут какие-то восстания, Кэйлеб, — сказала Шарлиэн через мгновение. — Ты знаешь это, не так ли?

— Да, — вздохнул он, — это неизбежно, учитывая тот факт, что мы завоевали Корисанду силой оружия, а не путем взаимного соглашения, как с Эмерэлдом. Или даже Зибедией, если уж на то пошло. Обязательно найдется кто-то, кто попытается «вышвырнуть иностранцев вон», будь то из-за подлинного патриотизма или как средство достижения личной власти для себя. А религиозный аспект только усугубит ситуацию. Я не питаю никаких радужных иллюзий относительно того, насколько послушными и добродушными будут наши новые корисандские подданные, Шарли. Но, по крайней мере, Тартариэн, отец и сын Гарвеи хотят ограничить кровопролитие в Корисанде, насколько это возможно, и они знают, что, в конечном счете, у нас есть огневая мощь — и военно-морская мощь — чтобы подавить почти любое восстание, которое может быть поднято. Конечно, они знают, что мы не хотим этого делать, но знают, что мы можем, если потребуется. Более того, они знают, что мы это сделаем.

Лицо императора Кэйлеба было жестким, решительным, и, когда Шарлиэн посмотрела на него в лунном свете, она поняла, что ее собственное выражение лица такое же. Ни один из них не хотел кровопролития, которого можно было избежать. Ни один из них не хотел видеть, как сжигаются города или поселки, как казнят людей за измену их новому императору и императрице. Ни один из них не хотел, чтобы его заставляли прибегать к суровым мерам подавления, которые предусматривали для завоеванных провинций правила ведения войны на Сейфхолде. Но, учитывая угрозы, которые окружали их, и долгую историю вражды корисандцев как к Чарису, так и к Чисхолму, ни один из них не стал бы колебаться, если бы это стало необходимым.

— Хорошо, если предположить, что любые восстания достаточно незначительны, чтобы генерал Чермин мог справиться с ними имеющимися у него ресурсами, что дальше? — спросила она через мгновение.

— Это то, над чем мы с тобой — и Мерлин — проведем довольно много этой зимы, размышляя, любимая, — ответил он. — Правда в том, что то, что мы только что закончили, было самой легкой частью. К весне Мейгвейр добьется большего прогресса, чем мне хотелось бы думать, в том, что касается его флота галеонов. Слава Богу, что он сначала потратил столько времени и денег на галеры! Но из того, что Мерлин видел до сих пор, кто-то действительно читал отчеты графа Тирска. И к настоящему времени они получили достаточно информации об артиллерии нового образца, чтобы мы могли столкнуться с хорошо вооруженными галеонами в чужих руках. Имей в виду, они не будут знать, что с ними делать, настолько хорошо, как мы, и я намерен продолжать в том же духе, обрезая их как можно более жестоко и как можно чаще. Как сказал мой отец, для любого адмирала Храма важно быть наполовину побежденным в своем собственном сознании, прежде чем он когда-либо выйдет в море против нас.

— Однако, помимо этого, я не знаю, каким будет наш лучший вариант. Я надеюсь, что ты и барон Грин-Маунтин сможете помочь мне разобраться в этом. На данный момент это похоже на битву между роковым китом и великим драконом. В нашей стихии мы должны быть в состоянии победить любой флот, который Храм может бросить против нас, даже если численное превосходство против нас, хотя бы потому, что мы будем знать, что делаем, а они нет… пока. Но если мы попытаемся высадить армию на берег против армий материка, нам надерут задницы. Может быть, не поначалу, но в конце концов. Мы просто не можем проникнуть достаточно глубоко на материк, чтобы заставить Храм сдаться, прежде чем он придумает, как дублировать наши преимущества в вооружении.

— Ты хочешь сказать, что это будет противостояние? Тупиковая ситуация?

— Я говорю, что это может быть противостояние. Или, по крайней мере, что это может начаться именно так. Но Храм будет пытаться найти способы добраться до нас, даже в то время, как мы пытаемся найти способы добраться до них, и со всеми этими умными и решительными людьми с обеих сторон, пытающимися найти способ, я почти уверен, что один из них найдется. В идеале это будет на наших условиях, а не на их, но я не настолько безрассуден, чтобы пытаться гарантировать это. До сих пор мы добивались успеха почти в каждом пункте. В конце концов, мы должны оступиться, Шарли. Хитрость в том, чтобы убедиться, что мы не упадем и не сломаем себе шеи, когда это произойдет.

— Что ж, — сказала она, прижимаясь к нему и снова прижимаясь щекой к его плечу, — как ты и сказал, на нашей стороне тоже много умных людей, включая тебя и меня. И у нас есть Мерлин, и архиепископ Мейкел, и я совершенно уверена — у нас есть Бог. Вместе мы должны быть в состоянии справиться со всем, что может бросить в нас кто-то вроде Клинтана.

.III

Город Зион, земли Храма

— Мне это не нравится, Сэмил. — Хоуэрд Уилсин покачал головой с серьезным выражением лица, когда он и его старший брат сидели лицом друг к другу над остатками ужина. Осенний ливень бил в огромное окно столовой, стекая как по прозрачным простыням, которые превращали затянутый облаками сумрак сгущающегося вечера за окном в колеблющийся гобелен, похожий на неясное видение какого-то оракула о неопределенном будущем.

— Есть довольно много вещей, которые не очень волнуют меня самого в данный момент, Хоуэрд, — ответил Сэмил. — Не мог бы ты быть немного более конкретным?

— Не пытайся шутить, — прорычал его брат. — Я не в настроении для этого.

— В сложившихся обстоятельствах не думаю, что кто-то из нас может позволить себе просто отказаться от своего чувства юмора, — отметил Сэмил. — Нет, если только мы не хотим размышлять обо всех наших потенциальных проблемах, пока это не сведет всех нас с ума, и Клинтан не сможет избавиться от нас без каких-либо усилий с его стороны.

— Очень смешно, — кисло сказал Хоуэрд. Затем он глубоко вздохнул и выпрямился в кресле. — Но, вероятно, точно, — признал он. — Имей в виду, не думаю, что этой зимой найду много поводов для смеха.

— Мы найдем их там, где сможем, — философски заметил Сэмил. — В остальном все, что мы можем сделать, это довериться Богу.

— Я бы чувствовал себя лучше, если бы у нас было Его обещание, что доверие к Нему поможет нам пройти через все это с целыми шкурами.

— Я бы тоже. К сожалению, Он никогда этого не обещал. Так что давай, расскажи мне, что у тебя на уме сегодня вечером.

— Это… резкость, с которой Клинтан и Тринейр возлагают на Кэйлеба предполагаемую ответственность за убийство Гектора, — сказал Хоуэрд.

— Что? Ты не думаешь, что это сделал он? — невинно спросил Сэмил.

— Забудь, что ты шулерит, и перестань играть в адвоката Шан-вей, — прорычал Хоуэрд. — Во-первых, нет, я не думаю, что он это сделал. Я уже говорил тебе это раньше. Он слишком умен, чтобы сделать что-то настолько глупое. И, во-вторых, был ли он ответственен или нет, на самом деле не имеет отношения к тому, что меня беспокоит.

— Тогда что же имеет отношение к делу? — спросил Сэмил… Хоуэрд заметил, что он никогда на самом деле не говорил, верит ли он в то, что Кэйлеб Армак приказал убить князя Гектора.

— Это то, как они это делают. Складывая это поверх всей «неспровоцированной агрессии» Чариса против Делфирака. — Хоуэрд покачал головой. — Соедини это с обращением с трона, и что ты видишь? Ты видишь, как они готовят почву для объявления священной войны, как только растает лед в проходе Син-ву, вот что ты видишь, — сказал он, отвечая на свой собственный вопрос.

— Вероятно, так, — согласился Сэмил, его собственное выражение лица стало более серьезным. — С другой стороны, если бы они не использовали эти предлоги, ты знаешь, что они нашли бы другие. Такова природа зверя.

— Кракены действительно склонны нападать, когда чувствуют запах крови, не так ли? — с горечью спросил Хоуэрд.

— Да, это так, — вздохнул Сэмил. — С другой стороны, мы мало что можем с этим поделать, кроме как увидеть, чего может достичь сила молитвы. Вот почему я рассматриваю более насущные проблемы.

— Дючейрн?

— Вот именно. — Сэмил тяжело кивнул. — Я не знаю точно, что происходило внутри этого человека, Хоуэрд, но я сильно склонен полагать, что мы наблюдаем подлинное возрождение с его стороны. Что, конечно, ставит его в положение смертельной опасности так близко к Клинтану. Последнее, что может позволить себе Клинтан, — это человек, который серьезно относится к Писанию, сидя там в середине храмовой четверки.

— На самом деле, — серьезно сказал Хоуэрд, — это может быть лучшей защитой Дючейрна. Клинтан по своей природе неспособен всерьез принимать веру любого, кто с ним не согласен. Или, скорее, воспринимать любого, кто с ним не согласен, как серьезную угрозу, если им движет искренняя вера.

— Нет? Тогда как насчет предупреждения Дючейрна?

— Жэспар Клинтан беспокоится о нас не из-за нашей веры, Сэмил, он беспокоится о нас, потому что мы представляем угрозу для его базы власти, и, — с несчастным видом добавил Хоуэрд, — потому что он думает, что мы можем устроить великолепную диверсию.

— Точно, — снова подтвердил Сэмил.

Он был более чем немного удивлен предупреждением Дючейрна. Генеральный казначей рискнул поговорить с ним лично, и, несмотря на собственные усилия Уилсина говорить дипломатическими околичностями, Дючейрн с сокрушительной откровенностью перешел прямо к делу.

— У Клинтана должен быть кто-то внутри Круга, Сэмил, — сказал теперь его брат напряженным голосом.

— Мы работаем уже давно, — ответил Сэмил. — Есть множество других способов, которыми мы могли бы выдать себя.

— Конечно, есть и другие способы, которыми мы могли бы выдать себя, — нетерпеливо сказал Хоуэрд, — Но это не то, что произошло, и ты знаешь это так же хорошо, как и я. Если Дючейрн прав, то Клинтан только ждет самого подходящего момента, с его точки зрения. И он не стал бы ждать, если бы не был уверен, что знает все, что мы делаем, знает, что мы не собираемся внезапно исчезать, прежде чем он будет готов наброситься. И единственный способ, которым он может это узнать, — это то, что у него есть кто-то внутри, кто рассказывает ему о наших обсуждениях, о наших планах. И поскольку мы не добавили никого нового, это должен быть кто-то, кто уже был там.

Рот Сэмила сжался, когда его брат изложил свой разрушительный анализ. Это не беспокоило бы его так сильно, если бы он сам не пришел к точно таким же выводам.

— К сожалению, я понятия не имею, кто этот «кто-то» может быть, — отметил он. — А ты?

— Если бы я это сделал, ты бы узнал первым. Или, возможно, — Хоуэрд обнажил зубы в самой нечестивой улыбке, — вторым.

— Тебе действительно нужно забыть тот факт, что ты когда-то был храмовым стражником, — сказал ему Сэмил. — Прямое действие — не всегда лучший вариант. Хотя, в данном случае, должен признать, что и сам испытал бы сильное искушение.

— Все хорошо и прекрасно. Но поскольку мы не знаем, кто это, что нам делать?

— Я не знаю, — признался Сэмил. — Все, что знаю, это то, что мы потратили слишком много времени, посвятили слишком много себя этой задаче, чтобы просто взять и убежать. Я не готов оставить Божью Церковь ради таких людей, как Клинтан и Тринейр, Хоуэрд. Если мне придется умереть, то есть гораздо худшие причины.

— Без сомнения. Но есть и гораздо лучшие смерти, — мрачно сказал Хоуэрд, вспомнив судьбу Эрейка Динниса.

— Да, есть. К сожалению, мы оба только что согласились, что Клинтан не стал бы давать нам столько веревок, если бы у него не было кого-то внутри. Он наблюдает за нами, и мы никак не можем предупредить всех членов Круга, не предупредив также и шпиона Клинтана. Это означает, что Клинтан будет знать все, что мы делаем, если мы попытаемся предупредить остальных.

— Разве мы все еще не должны их предупредить, что бы ни случилось? — Выражение лица Хоуэрда было обеспокоенным, и Сэмил кивнул.

— Конечно, мы знаем. В любом случае, мы просто не можем им этого дать.

— Так что мы можем сделать?

— Я уже начал делать все, что в моих силах, — сказал Сэмил. — Я вывожу как можно больше наших младших членов из Зиона под тем или иным предлогом. Требуется некоторая изобретательность, чтобы придумать достаточно «рутинных миссий», чтобы я мог отослать их с приближением зимы, но я уже отослал более дюжины наших епископов и верховных священников из города. На миссии, которые не позволят им вернуться в город до окончания снегопадов. Не знаю, смогу ли придумать что-нибудь, чтобы вытащить кого-нибудь из архиепископов, не вызвав подозрений Клинтана и не заставив его нанести удар раньше. Канир — единственное исключение из этого правила, поскольку он вот-вот должен совершить свой зимний пастырский визит в Гласьер-Харт. Но пока мы с тобой все еще здесь, Клинтан должен чувствовать себя достаточно уверенно в том, что он может наложить на нас руку в любое время, когда захочет.

— Почему-то это не внушает мне большого личного доверия, — сухо заметил Хоуэрд.

— Знаю. — Сэмил улыбнулся брату, зная, что Хоуэрд видит любовь в его глазах. — Мне жаль, что я втянул тебя в это.

— Чепуха. Превращение себя в занозу в заднице для таких людей, как Клинтан и Тринейр, было частью семейного бизнеса с тех пор, как я себя помню. На самом деле, это было фирменным блюдом Уилсинов с самого Творения.

Тон Хоуэрда слегка изменился, и он выгнул бровь, глядя на своего брата.

— Я знаю, — ответил Сэмил через мгновение.

— Ты думаешь?..

— Нет. — Сэмил твердо покачал головой.

— Самил, если мы не воспользуемся Ключом сейчас, когда мы сможем им воспользоваться?

— Ключ никогда не предназначался для использования против тех, кто находится в Церкви, — ответил Сэмил. — Не только это, но это оружие последней инстанции, и его можно использовать только один раз. Шулер дал понять это предельно ясно. И ты действительно думаешь, что Кэйлеб и Чарис уже переступили порог, который он установил?

— Конечно, нет, — сказал Хоуэрд. — Мы договорились об этом с самого начала. Но этот раскол становится все глубже и глубже, Сэмил. Слишком вероятно, что рано или поздно это скатится в настоящую ересь, чего бы ни хотели Стейнейр или Кэйлеб, если Клинтан продолжит двигаться в этом направлении. И если для Круга случится худшее, если не останется никого, кто мог бы остановить его…

Он позволил своему голосу затихнуть, и Сэмил мрачно кивнул.

— Я знаю, — сказал он, — знаю. Но это одна из причин, по которой Пейтир находится в Чарисе, Хоуэрд.

Хоуэрд несколько секунд пристально смотрел на него, затем тяжело вздохнул.

— Иногда я жалею, что мы не родились в другой семье, — сказал он с кривой улыбкой.

— Я тоже… иногда, — согласился Сэмил. — К сожалению, это не так. Вот почему в первую очередь нас так чертовски любит остальная часть викариата.

Хоуэрд усмехнулся. Затем он покачал головой. — Ты знаешь, я с самого начала был рад, что Пейтир остался в Чарисе, но я не думал об этом с точки зрения Ключа.

— Это потому, что я никогда не говорил тебе, что отдал его ему, — сказал Сэмил. — Не то чтобы я действительно ожидал, что до этого дойдет, когда я помог Клинтану «организовать» его назначение туда. На самом деле, не могу честно сказать, что я предвидел что-либо из этого, когда он впервые отправился в Теллесберг, но Бог всегда действовал таинственными путями. Должно быть, это было то, что Он имел в виду… И, по крайней мере, Пейтир в данный момент вне досягаемости Клинтана.

— И моли Бога, чтобы он остался там, — тихо сказал Хоуэрд. Сам он никогда не производил на свет детей, и, размышляя о том, что такой человек, как Клинтан, вполне может сделать с семьями его врагов в викариате, он был глубоко благодарен за этот факт.

— Я посылаю сообщение Лисбет через Анжилик, — тихо сказал Сэмил. — Советую ей оставаться дома и оставить других детей с собой, вместо того, чтобы этой зимой привозить их в Зион.

— Ты думаешь, Клинтан не будет наблюдать за ними?

— Знаю, что Клинтан будет наблюдать за ними, — голос Сэмила был мрачен. — Но также знаю, что он должен был следить за Эйдорей Диннис и ее мальчиками, и договоренности Анжилик вывели их наружу. Думаю, она может сделать то же самое для нас. Во всяком случае, я молюсь об этом.

— Ты отправишь их в Чарис?

— Где еще они могут найти что-то отдаленно похожее на безопасность?

— Не могу придумать другого места, — признался Хоуэрд.

— Очевидно, я также предупрежу ее, чтобы она сама принимала меры, — продолжил Сэмил, — хотя, честно говоря, я был бы удивлен, обнаружив, что она еще не подумала об этом. Она не из тех, кто преждевременно покидает тонущий корабль, но она определенно из тех, кто заранее готовит себе путь к отступлению, благослови ее Бог!

— Аминь, — согласился Хоуэрд с ироничной улыбкой.

— И, — сказал Сэмил, снова глядя в глаза своему брату, — я собираюсь отправить ей еще одно письмо. Это для Пейтира… на всякий случай.

.IV

Королевский дворец, город Тэлкира, королевство Делфирак

Прохладный ветерок, дующий с озера Эрдан, теребил волосы Айрис Дейкин, как игривые пальцы. Над огромным озером опускался вечер, и она наслаждалась знакомым зрелищем колышущейся водной глади. И все же, что бы это ни было, озеро не было Мэнчирским заливом. Она скучала по прибою, запаху соли, запаху приливных болот, ощущению столкновения жизни суши и моря через плотно утрамбованный песок линии прилива и более мягкий, рыхлый песок дюн.

И она скучала по своему отцу.

Она стояла на зубчатой стене дворца короля Жэймса II на скалистом холме над городом Тэлкира. Это был более грубый и старый дворец, чем дворец ее отца в Мэнчире. Несмотря на свои размеры, Делфирак никогда не был таким богатым королевством, как Корисанда, и семья Жэймса, как правило, в большей степени полагалась на железный кулак для поддержания своей власти. Периодическое беспокойство, вызываемое этой техникой, потребовало дворца, который все еще оставался замком, крепостью, которую можно было защитить в случае необходимости. Хотя и король, и королева Хейлин заверили ее, что те времена давно прошли.

Но я тоже так думала об отце, — подумала она и сердито смахнула слезу рукой. — Никогда не позволяй им видеть, как ты плачешь. Я помню, как ты говорил мне это, отец. Я помню все.

Ее руки легли на твердый, выветренный камень зубчатой стены и сжались так сильно, что костяшки пальцев побелели. Оглядываясь назад, она задавалась вопросом, знал ли ее отец каким-то образом, что это произойдет. Если это было истинной причиной, по которой он вытащил ее и Дейвина из Корисанды. Она надеялась, что нет. Она надеялась, что он был честен с ней в их последнем разговоре. Но о чем бы он ни думал, каковы бы ни были его конечные мотивы, он вытащил их наружу, и однажды Кэйлеб и Шарлиэн из Чариса узнают, насколько дорого это обойдется.

Она смотрела в сгущающийся вечер, и доставшиеся от ее покойной матери глаза были суровыми, суровыми, когда она, не мигая, смотрела на ветер.

Ей повезло, что у нее был Филип. Она знала это, даже если временами ей хотелось накричать на него. Он слишком долго был мастером шпионажа, — подумала она, — и разучился мыслить иначе, чем холодно и аналитически, как шахматист. Его настойчивость в том, что они все еще должны были держать свои умы открытыми для возможности того, что кто-то, кроме Кэйлеба, мог отдать приказ, вероятно, подходила для шпиона, но у Айрис не было никаких сомнений. Нет вопроса о том, кто несет ответственность… или кто в конечном итоге заплатит.

А пока она последует тактическому совету Филипа. Он был прав в том, что они вдвоем каким-то образом должны были уберечь Дейвина от цепких лап Церкви. Как бы горячо храмовая четверка ни заявляла о своем признании его законным правителем Корисанды, он был всего лишь маленьким мальчиком.

Кто-то вроде Клинтана скрутил бы его, как крендель, уничтожил бы так же небрежно, как прихлопнул муху, если бы это служило его целям. У Айрис не было никаких иллюзий на этот счет, так же как у нее не было никаких иллюзий относительно оснований для внимательной заботы короля Жэймса о Дейвине.

Такой маленький мальчик, — подумала она, и у нее снова защипало в глазах. — Такой маленький мальчик, оказавшийся в такой глубокой воде. Они высосут из тебя мозг, если у них будет такая возможность, Дейвин. Они будут использовать тебя, а потом выбросят. Если только их кто-нибудь не остановит.

И Айрис знала, кем должен был быть этот «кто-то».

Посоветуй мне, Филип, — подумала она. — Посоветуй мне. Помоги мне сохранить его в безопасности — сохранить ему жизнь. Теперь он не просто мой младший брат, он мой князь и все, что у меня осталось. Все, что оставил мне мясник Кэйлеб. Никто — никто — не сделает с ним того, что они сделали с отцом и Гектором. Бог мне свидетель, я вырву им глотки своими голыми зубами, прежде чем позволю этому случиться!

Без сомнения, было глупо со стороны незамужней восемнадцатилетней девушки думать о таких мыслях. Без сомнения, король Жэймс погладил бы ее по голове, сказал бы, чтобы она бежала и оставила беспокойство тем, кто лучше подходит для таких задач. Без сомнения, Жэспара Клинтана позабавила бы мысль о том, что она может даже подумать о том, чтобы противопоставить свою слабую волю и ничтожные ресурсы его собственному плану в отношении ее брата. И, без сомнения, Кэйлеб из Чариса посмеялся бы над мыслью, что когда-нибудь она увидит, как он вдвойне страдает от боли, которую причинил ей и ее семье.

Но, — сказала она себе, пообещала Самому Богу, глядя мрачными глазами в лицо ночному ветру, дующему с севера, — они обнаружат свою ошибку.

О, да. Они обнаружат свою ошибку.

ПЕРСОНАЖИ

Абат, Жефри — личный секретарь графа Грей-Харбора, выполняет многие функции заместителя государственного секретаря по иностранным делам.

Абат, Ливис — шурин Эдминда Уолкира; старпом торгового галеона «Уинд».

Адимсин, Жирэлд, епископ — епископ-исполнитель Эрейка Динниса.

Азгуд, Филип, граф Корис — глава разведки князя Гектора.

Ардин — ящерокот архиепископа Мейкела.

Армак, Жанейт, королева — покойная жена короля Хааралда; мать Кэйлеба, Жанейт и Жана.

Армак, Жанейт, принцесса — младшая сестра короля Кэйлеба.

Армак, Жинифир — вдовствующая герцогиня Тириэн, мать Рейджиса и Калвина Кэйлеба Армака, дочь Рейджиса Йованса, графа Грей-Харбора.

Армак, Калвин Кэйлеб — младший брат герцога Тириэна, сын некогда убитого двоюродного брата короля Кэйлеба.

Армак, король Кэйлеб II — король Чариса (см. Кэйлеб Жан Хааралд Брайан Армак).

Армак, Кэйлеб Жан Хааралд Брайан — король Чариса.

Армак, наследный принц Жан — младший брат короля Кэйлеба.

Армак, Рейджис — герцог Тириэн, коннетабль Хейраты, сын убитого при попытке узурпации двоюродного брата короля Кэйлеба.

Артир, Эйлик, сэр, граф Уиндшер — командир кавалерии сэра Корина Гарвея.

Астин, Фрэнз, лейтенант, королевская чарисийская стража — заместитель командира личной охраны короля Кэйлеба II.

Ашир, Брайан, отец — младший священник, личный секретарь и наиболее доверенный помощник архиепископа Мейкела.

Банир, Гектор, граф Мэнкора — один из старших офицеров сэра Корина Гарвея; командир правого крыла в битве при Харил-Кроссинг.

Бармин, Борис, архиепископ — архиепископ корисандский от Церкви Ожидания Господнего.

Барнс, Ранилд — король Долара Ранилд IV.

Бейц, Мария, княжна — старший ребенок князя Нармана Эмерэлдского.

Бейц, Нарман — правитель княжества Эмерэлд князь Нарман II.

Бейц, Нарман Гарейт, княжич — второй ребенок и старший сын князя Нармана Эмерэлдского.

Бейц, Нарман Хэнбил Грейм — см. князь Нарман Бейц.

Бейц, Оливия, княгиня — жена князя Нармана Эмерэлдского.

Бейц, Травис, княжич — третий ребенок и второй сын князя Нармана Эмерэлдского.

Бейц, Филейз, княжна — младший ребенок и вторая дочь князя Нармана Эмерэлдского.

Бейц, Хэнбил, герцог Солэмэн — командующий эмерэлдской армией, дядя князя Нармана Эмерэлдского.

Биркит, Жон, отец — священник Церкви Ожидания Господнего, настоятель монастыря Сент-Жерно.

Брейгарт, Хоуэрд, сэр, полковник, королевская чарисийская морская пехота — законный наследник графства Хэнт.

Бриндин, Дарин, майор — старший артиллерийский офицер, прикрепленный к колонне бригадного генерала Кларика в Харил-Кроссинг.

Бэйнар, отец Азуолд, приор — глава приората святого Хэмлина, город Сарейн, королевство Чарис.

Великий викарий Эрик XVII — светский и мирской глава Церкви Ожидания Господнего.

Винейр, Адим, сержант, королевская чарисийская стража — один из оруженосцев короля Кэйлеба II.

Винсит, Жиром, архиепископ — примас чисхолмский.

Гарвей, Корин, сэр — командир полевой армии князя Гектора, старший сын графа Энвил-Рока.

Гарвей, Райсел, сэр, граф Энвил-Рок — командующий армией князя Гектора и его дальний родственник.

Гардинир, Ливис, граф Тирск, адмирал — лучший адмирал короля Ранилда IV, в настоящее время в опале.

Гармин, Ранилд, лейтенант, королевский делфиракский флот — первый лейтенант галеры «Эрроухед».

Гейрат, Уиллис, капитан, королевская чисхолмская стража — командир отряда стражи королевы Шарлиэн в Чарисе.

Грейвир, Стивин, отец — интендант епископа Эрниста, человек по сердцу самому Клинтану.

Грейсин, Уиллис, епископ — епископ-исполнитель архиепископа Лиэма Тирна.

Гэлван, Нейтин, сэр, майор — старший офицер штаба графа Уиндшера.

Дарис, Тимити («Тим»), капитан, королевский чарисийский флот — командир КЕВ «Дистройер», 54, флаг-капитан сэра Доминика Стейнейра.

Дариус, Эдвард, мастер — псевдоним епископа Милза Хэлкома.

Даркос, герцог — см. мичман Гектор Эплин-Армак.

Дейвис, Митран — чарисийский приверженец Храма.

Дейкин, Айрис, княжна — старший ребенок князя Гектора Корисандского.

Дейкин, Гектор, князь — князь Корисанды.

Дейкин, Гектор, наследный княжич — второй по старшинству ребенок и наследник князя Гектора Корисандского.

Дейкин, Гэлвин — камердинер короля Кэйлеба.

Дейкин, Дейвин, княжич — младший ребенок князя Гектора Корисандского.

Дейкин, Рейчинда, княгиня — покойная жена князя Гектора Корисандского; родилась в графстве Домейр, королевство Хот.

Джинкин, Хоуирд, полковник, королевская чарисийская морская пехота — старший командир морской пехоты адмирала Стейнейра.

Джинкинс, Эрнист, епископ — епископ Фирейда. Он не экстремист и не одобряет чрезмерное применение силы.

Дикин, Аллейн, сержант, королевская делфиракская армия — один из сержантов капитана Кейрмина.

Диннис, Стивин — младший сын архиепископа Эрейка Динниса, одиннадцати лет в 892 г.

Диннис, Тимити Эрейк — старший сын архиепископа Эрейка Динниса, четырнадцати лет в 892 г..

Диннис, Эйдорей — жена архиепископа Эрейка Динниса, ее псевдоним после ареста мужа — Эйлиса.

Диннис, Эрейк, архиепископ — бывший архиепископ Чариса, обвинен в ереси, казнен в 892 г.

Дойл, Чарлз, сэр — старший артиллерийский командир сэра Корина Гарвея.

Дрэгонер, Рейджис, сэр — посол Чариса в республике Сиддармарк.

Дрэгонмастер, Макинти («Мак»), бригадный главный сержант, королевская чарисийская морская пехота — старший сержант бригадного генерала Кларика.

Дючейрн, Робейр, викарий — генеральный казначей Церкви Ожидания Господнего, один из так называемой храмовой четверки.

Жастин, Албер, сэр — глава разведки королевы Шарлиэн.

Жеффир, Уилл, майор, королевская чарисийская морская пехота — командир подразделения КЧМП, КЕВ «Дестини», 54.

Жирар, Эндрей, капитан, королевский чарисийский флот — командир КЕВ «Эмприс оф Чарис».

Жонейр, Гармин, майор — командир батареи в гавани Фирейд, пролив Фирейд, королевство Делфирак.

Жорж, Валис, сэр, полковник — старший командир наемников Тадейо Мантейла.

Жэзтро, Хейнз, коммодор, княжеский эмерэлдский флот — старший офицер эмерэлдского флота на плаву (технически) в Эрейсторе.

Жэксин, Томис, лейтенант, королевская чарисийская морская пехота — помощник генерала Чермина.

Жэнстин, Жоэл, полковник, королевская чарисийская морская пехота — командир первого батальона, третья бригада КЧМП, старший из командиров батальонов бригадного генерала Кларика.

Зейвьер, Эйбрэм, герцог Торэст — действующий министр военно-морского флота и старший офицер королевского доларского флота, шурин генерал-адмирала Фейдела Алвереза, герцога Мэйликея.

Иллиан, Антан, капитан — один из командиров рот сэра Филипа Миллира.

Йерли, Аллейн, капитан, королевский чарисийский флот — старший брат капитана сэра Данкина Йерли.

Йерли, Данкин, сэр, капитан, королевский чарисийский флот — командир КЕВ «Дестини», 54.

Йованс, Рейджис, граф Грей-Харбор — первый советник Чариса.

Какрейн, Сэмил, герцог Ферн — первый советник Долара.

Канир, Жэйсин, архиепископ — архиепископ Гласьер-Харт, участник круга реформистов.

Канклин, Жоэл — младший сын Тейрис Канклин.

Канклин, Тейрис — замужняя дочь Ражира Маклина.

Канклин, Хааралд — средний сын Тейрис Канклин.

Канклин, Эйдит — младшая дочь Тейрис Канклин.

Канклин, Эйдрин — старшая дочь Тейрис Канклин.

Канклин, Эйзак — зять Ражира Маклина.

Канклин, Эрейк — старший сын Тейрис Канклин.

Кейри, Трейвир — богатый торговец и землевладелец в графстве Стивин, королевство Чарис.

Кейрмин, Томис, капитан, королевская делфиракская армия — один из офицеров сэра Вика Лэйкира.

Кестер, Ардин, мадам — замужняя дочь архиепископа Мейкела.

Кестер, Лейринк, сэр — зять архиепископа Мейкела.

Килхол — ротвейлер графа Лок-Айленда.

Кларик, Кинт, бригадный генерал, королевская чарисийская морская пехота — командир третьей бригады КЧМП, один из старших офицеров КЧМП при вторжении на Корисанду; автор учебной программы КЧМП.

Клинтан, Жэспар, викарий — великий инквизитор Церкви Ожидания Господнего, один из так называемой храмовой четверки.

Колмин, Льюк, сэр, граф Шарпфилд, королевский чисхолмский флот — командующий флотом королевы Шарлиэн, одновременно фактически ее военно-морской министр.

Королева Исбелл — ранее правившая королева Чисхолма, которая была смещена и убита в пользу правителя-мужчины.

Ларак, Нейлис — один из лидеров сторонников Храма в Чарисе.

Ласал, Шейрмин, лейтенант, королевский чарисийский флот — первый лейтенант КЕВ «Дистройер», 54.

Лафтин, Брайан, майор — начальник штаба бригадного генерала Кларика.

Леймхин, Клифирд, отец — духовник и личный секретарь короля Кэйлеба, приставленный к нему архиепископом Мейкелом.

Лейн, Жим, майор, королевская чарисийская морская пехота — подчиненный бригадного генерала Кларика, участник разработки оригинальной учебной программы, сейчас старший офицер по подготовке на базе морской пехоты Хелен-Айленд.

Лектор, Тарил, сэр, граф Тартариэн, адмирал — старший оставшийся в живых флотоводец князя Гектора.

Ливкис, Мейра, леди — главная фрейлина королевы Шарлиэн, двоюродная сестра барона Грин-Маунтина.

Лок-Айленд, Брайан, граф Лок-Айленд, верховный адмирал, королевский чарисийский флот — командующий КЧФ, двоюродный брат короля Кэйлеба.

Лэйкир, Вик, сэр, королевство Делфирак — командующий гарнизоном Фирейда, примерно соответствует званию бригадного генерала.

Лэтик, Робейр, лейтенант — первый лейтенант КЕВ «Дестини», 54.

Макилин, Робейр, лейтенант, королевский чарисийский флот — четвертый лейтенант КЕВ «Дестини», 54.

Маклин, Исбет — покойная жена Ражира Маклина.

Маклин, Ражир, доктор — глава королевского колледжа Чариса.

Маклин, Томис — неженатый сын Ражира Маклина.

Макнил, Хоуирд, капитан, королевский делфиракский флот. — командир галеры «Эрроухед».

Малик, Стивирт — личный рулевой капитана Йерли.

Мантейл, Тадейо — узурпатор графства Хэнт.

Мантин, Эйлас, капрал — разведчик-снайпер, приписанный к взводу сержанта Эдварда Уистана.

Марис, Жирилд — секретарь сэра Рейджиса Дрэгонера.

Мейгвейр, Аллейн, викарий — генерал-капитан Церкви Ожидания Господнего, один из так называемой храмовой четверки.

Мейджи, Грейгейр, капитан, королевский доларский флот — командир галеона «Гардиэн».

Мейр, Жэксин, капитан — один из командиров войск полковника сэра Валиса Жоржа на службе у Тадейо Мантейла.

Миллир, Филип, сэр — один из полковых командиров сэра Корина Гарвея.

Мичейл, Милдрид — жена одного из внуков Рейяна Мичейла.

Мичейл, Рейян — деловой партнер Эдуирда Хаусмина и основной производитель текстиля в королевстве Чарис.

Мичейл, Стивин — младший сын Милдрид Мичейл.

Мичейл, Эйликс — старший внук Рейяна Мичейла.

Мэйкейвир, Жош, бригадный генерал, королевская чарисийская морская пехота — командир первой бригады КЧМП.

Мэнтир, Гвилим, коммодор, королевский чарисийский флот — флаг-капитан наследного принца Кэйлеба в кампании «Риф Армагеддон».

Нетол, Хейрим — старпом, каперская шхуна «Блейд».

Нилз, Коди, адмирал, королевский чарисийский флот — один из недавно назначенных командующих флотом короля Кэйлеба.

Ноулз, Ивлин — Ева, которая бежала в Теллесберг и спаслась при уничтожении Александрийского анклава.

Ноулз, Джеремайя — Адам, который спасся при разрушении Александрийского анклава, заранее бежав в Теллесберг, где стал покровителем и основателем Братства Сент-Жерно.

Оливир, Дастин, сэр — ведущий проектировщик кораблей в Теллесберге, главный конструктор военно-морского флота Чариса.

Олсин, Травис, граф Пайн-Холлоу — первый советник князя Нармана Эмерэлдского и его двоюродный брат.

Палзар, Акиллис, полковник — заменил сэра Чарлза Дойла на посту командующего артиллерией сэра Корина Гарвея.

Поэлсин, Алвино, барон Айронхилл — хранитель кошелька (казначей) королевства Чарис, член совета короля Кэйлеба.

Ралстан, Гарт, граф Мандир, адмирал, княжеский эмерэлдский флот — командующий флотом.

Рейз, Карлсин, отец — духовник королевы Шарлиэн.

Рейзинджир, Артту, полковник, королевская чарисийская морская пехота — командир второго батальона третьей бригады КЧМП.

Рейминд, Линдар, сэр — казначей князя Гектора Корисандского.

Рейнейр, Эколс, капитан — командир, каперская шхуна «Блейд».

Рейно, Жэймс II — король Делфирака.

Рейно, Уиллим, архиепископ — архиепископ Чьен-ву, адъютант ордена Шулера.

Рейно, Хейлин, королева-консорт — жена короля Делфирака Жэймса II; четвероюродная сестра князя Гектора Корисандского.

Рейс, Бинжэймин, барон Уэйв-Тандер — член совета короля Кэйлеба, глава разведки Кэйлеба.

Рихтейр, Ниниэн — имя при рождении Анжилик Фонда. Названа в честь Ниниэн Рихтейр — сейфхолдского эквивалента Елены Троянской, женщины легендарной красоты, родившейся в Сиддармарке, которая в конце концов вышла замуж за императора Харчонга.

Рожир, Бартол, полковник, королевская чарисийская морская пехота — старший офицер-комиссар.

Рок-Пойнт, барон — см. адмирал сэр Доминик Стейнейр.

Салмин, Хейн, старший сержант, королевская чарисийская морская пехота — старший сержант батальона полковника Жэнстина.

Сандирс, Марак, барон Грин-Маунтин — первый советник королевы Шарлиэн.

Сармак, Дженнифер — Ева, которая бежала в Теллесберг и выжила при уничтожении Александрийского анклава.

Сармак, Кейлеб — Адам, который бежал в Теллесберг и выжил при уничтожении Александрийского анклава.

Селлирс, Пейтир, барон Уайт-Черч — хранитель печати королевства Чарис; член совета короля Кэйлеба.

Сикэтчер, Ранилд, сэр, барон Мэндолин — член совета короля Кэйлеба.

Симин, Жорж, сержант, имперская чарисийская стража — сержант-чарисиец, приписанный к отряду охраны императрицы Шарлиэн.

Симин, Хал, лейтенант, королевский чарисийский флот — первый лейтенант КЕВ «Торрент», 42.

Симминс, Томис, великий герцог Зибедии — старший дворянин Зибедии, возведен в это звание князем Гектором для управления островом после его завоевания.

Синклир, Эйра, лейтенант, королевский доларский флот — первый лейтенант галеона «Гардиэн».

Сифармер, Рижард, сэр — старший следователь барона Уэйв-Тандера.

Сихэмпер, Эдуирд, сержант, королевская чисхолмская стража — один из охранников королевы Шарлиэн; ее личный оруженосец с десяти лет.

Соэл, Расс, отец — младший священник ордена Чихиро, шкипер одного из курьерских кораблей Храма.

Стейнейр, Ардин, мадам — покойная жена архиепископа Мейкела.

Стейнейр, Доминик, сэр, барон Рок-Пойнт, адмирал, королевский чарисийский флот — командующий блокадной эскадрой Эрейстора; младший брат епископа Мейкела Стейнейра.

Стейнейр, Мейкел, архиепископ — старший прелат Церкви Ожидания Господнего в Чарисе, уроженец Чариса; назначен королем Кэйлебом прелатом всего Чариса после казни Эрейка Динниса.

Стивирт, Зозеф, сержант, королевская делфиракская армия — один из сержантов капитана Кейрмина.

Стонар, Грейгор, лорд-протектор — избранный правитель республики Сиддармарк.

Стэнтин, Никлас, архиепископ — архиепископ Хэнки, Деснейрская империи, участник круга реформистов, выдал круг инквизиции.

Сумирс, Жер, сэр, барон Баркор — один из старших офицеров сэра Корина Гарвея; командир левого крыла в битве у Харил-Кроссинг.

Тейсо, Дейшин, рядовой, имперская чарисийская стража — чарисиец, приписанный к отряду охраны императрицы Шарлиэн.

Тейт, Сейлис, король — покойный отец королевы Шарлиэн Чисхолмской.

Тейт, Шарлиэн, королева — королева Чисхолма.

Тейт, Эйлана, королева-мать — мать королевы Шарлиэн Чисхолмской.

Тиман, Квентин — глава Дома Квентин, одного из крупнейших, если не самого крупного банковского и инвестиционного картеля в республике Сиддармарк. Лорд-протектор Грейгор занимает место в совете директоров Дома Квентин, и картель управляет республиканским монетным двором в городе Сиддар.

Тирн, Лиэм, архиепископ — архиепископ Эмерэлда.

Тирнир, Бриндин, сержант, королевская чисхолмская стража — один из стражников королевы Шарлиэн.

Тирнир, Сэмил, сэр — специальный посол Кэйлеба в Чисхолме; был уволен/заменен/ усилен прибытием Грей-Харбора.

Тиэн, Ву-шей, епископ — епископ-исполнитель архиепископа Жирома Винсита.

Томпкин, Хоуэрстат, граф Уайт-Крэг — лорд-судья Шарлиэн.

Тринейр, Замсин, викарий — канцлер совета викариев Церкви Ожидания Господнего, один из так называемой храмовой четверки.

Тринтин, Жейримия, капитан, королевский чарисийский флот — командир КЕВ «Торрент», 42.

Тэйнир, Гейрит, викарий — участник круга реформистов.

Уилсин, Пейтир, отец — священник ордена Шулера, интендант Чариса, в этом качестве служил Эрейку Диннису и продолжает служить архиепископу Мейкелу.

Уилсин, Сэмил, викарий — лидер реформистов в совете викариев, священник ордена Шулера, отец Пейтира Уилсина.

Уилсин, Хоуэрд, викарий — участник круга реформистов, священник ордена Лэнгхорна, дядя Пейтира Уилсина.

Уистан, Анейна — жена Эдварда Уистана.

Уистан, Эдвард, сержант, королевская чарисийская морская пехота — разведчик-снайпер, приписанный к первому батальону третьей бригады морской пехоты.

Урбан, Хал — старпом, каперский галеон «Рэптор».

Урвин, Жак, лейтенант, королевский чарисийский флот — первый лейтенант КЕВ «Уэйв», 14.

Уолкир, Грейгор — сын Эдминда Уолкира.

Уолкир, Жорж — старпом торгового галеона «Уэйв», младший брат Эдминда Уолкира.

Уолкир, Лизбет — жена Эдминда Уолкира.

Уолкир, Мичейл — старпом торгового галеона «Уинг», младший брат Эдминда Уолкира.

Уолкир, Стив, сэр — главный советник Тадейо Мантейла.

Уолкир, Эдминд — командир торгового галеона «Уэйв».

Уоллис, Франклин, лорд — канцлер республики Сиддармарк.

Уэймин, Эйдрин, отец — интендант епископа-исполнителя Томиса..

Уэйстин, Биртрим, герцог Холбрук-Холлоу — командующий армией и казначей королевы Шарлиэн; не одобряет союз с Чарисом, но верен Шарлиэн как ее дядя.

Фармин, Тейрин, отец — священник, назначенный в церковь святого Чихиро, деревенскую церковь рядом с конвентом святой Агты.

Фейркэстер, Пейтер, сержант, королевская чарисийская стража — один из оруженосцев короля Кэйлеба II, переведен из отряда морской пехоты охраны наследного принца Кэйлеба.

Фейрли, Адим, майор — командир батареи на Восточном острове, пролив Фирейд, королевство Делфирак.

Фишир, Харис — командир каперского галеона «Кракен».

Фонда, Анжилик, мадам — владелица одного из самых респектабельных публичных домов в городе Зион.

Форист, Эрейк, викарий — участник круга реформистов.

Фрейдмин, Вик, сержант, королевская чарисийская стража — один из оруженосцев короля Кэйлеба II.

Фэлхан, Арналд, лейтенант, королевская чарисийская морская пехота — командир телохранителей наследного принца Жана.

Халинд, Поэл, адмирал — командир антипиратского патруля, пролив Хэнки, друг адмирала Тирска.

Халмин, отец Марак — верховный священник Церкви Ожидания Господнего; личный помощник епископа-исполнителя Томиса.

Халмин, Сейрей — личная горничная королевы Шарлиэн.

Харис, Жоэл, капитан, княжеский корисандский флот — командир галеры «Ланс».

Хармин, Баркли, майор, княжеская эмерэлдская армия — офицер эмерэлдской армии, назначенный в Северную бухту.

Хаскин, Андрей, лейтенант, имперская чарисийская стража — чарисийский офицер, приписанный к отряду охраны императрицы Шарлиэн, заместитель капитана Гейрата.

Хаусмин, Эдуирд — богатый владелец литейного завода и судостроитель в Теллесберге.

Хаусмин, Жейн — жена Эдуирда Хаусмина.

Хвистин, Вирнин, сэр — депутат чарисийского парламента, избранный от Теллесберга.

Хейли, Ролф, мастер — псевдоним, используемый лордом Эврамом Хьюстином.

Хеймин, Марис, бригадный генерал, королевская чарисийская морская пехота — командир пятой бригады КЧМП.

Хивит, Пейтрик, коммандер, королевский чарисийский флот — командир шхуны КЕВ «Уэйв», 14; позже повышен до капитана в качестве командира КЕВ «Дансер», 56.

Хиллэйр, Фарак, сэр, барон Дейруин — один из чисхолмских аристократов.

Хиндирс, Данкин — казначей пиратского галеона «Рэптор».

Хиндрик, Алфрид, сэр, барон Симаунт, коммодор, королевский чарисийский флот — старший артиллерийский эксперт чарисийского флота.

Хирст, Зозеф, адмирал, королевский чисхолмский флот — заместитель графа Шарпфилда.

Хисин, Чиян, викарий — харчонгский участник круга реформистов.

Холдин, Ливис, викарий — участник круга реформистов.

Хьюстин, Эврам, лорд — двоюродный брат Грейгора Стонара, чиновник среднего ранга для специальных поручений, министерство иностранных дел, республика Сиддармарк.

Хэлком, Милз, епископ — епископ Маргарет-Бей.

Чарлз, Йерек, мастер, королевский чарисийский флот — артиллерист КЕВ «Уэйв», 14.

Чалмирз, Карлос, отец — личный помощник архиепископа Бориса.

Черинг, Тейвил, лейтенант — младший офицер в штабе сэра Вика Лэйкира; отвечает за клерков Лэйкира и передачу сообщений.

Чермин, Хоуил, генерал, королевская чарисийская морская пехота — старший офицер корпуса морской пехоты Чариса, командующий морской пехотой во время вторжения на Корисанду.

Шайлейр, Томис, епископ — епископ-исполнитель архиепископа Бориса.

Шейкир, Ларис — командир, каперский галеон «Рэптор».

Шейн, Пейтер, капитан, королевский чарисийский флот — командир КЕВ «Дредфул», 48; флаг-капитан адмирала Нилза.

Шумей, Алвин, отец — личный помощник епископа Милза Хэлкома.

Шэндир, Хал, барон Шэндир — мастер шпионажа князя Нармана Эмерэлдского.

Эдуирдс, Кивин — старпом, каперский галеон «Кракен».

Эйбилин, Чарлз — один из лидеров сторонников Храма в Чарисе.

Эплин-Армак, Гектор, герцог Даркос, мичман, королевский чарисийский флот — мичман КЕВ «Дестини», 54; приемный сын Дома Армак.

Эрейксин, Стивин, лейтенант, королевский чарисийский флот — флаг-лейтенант адмирала Стейнейра.

Эрейксин, Уиллим — чарисийский производитель текстиля.

Этроуз, Мерлин, капитан, королевская чарисийская стража — личный оруженосец короля Кэйлеба II; кибернетический аватар лейтенант-коммандера Нимуэ Албан.

ГЛОССАРИЙ

Аншинритсумей — буквально «просветление», с японского. Однако в Писании Сейфхолда это обозначается как «маленький огонь», меньшее прикосновение духа Божьего и максимальное просветление, на которое способны смертные.

Бурильщик — разновидность сейфхолдского моллюска, который прикрепляется к корпусам кораблей или бревнам причалов путем сверления в них. Существует несколько видов бурильщиков, наиболее разрушительные из которых на самом деле постепенно проникают все глубже в деревянную конструкцию. Бурильщики и гниль являются двумя наиболее серьезными угрозами (помимо, конечно, пожара) для деревянных корпусов.

Великий дракон — самый крупный и опасный наземный хищник Сейфхолда. Великий дракон на самом деле вообще не связан с горными драконами или драконами джунглей, несмотря на некоторое поверхностное физическое сходство, это скорее увеличенный ящер-резак.

Виверна — экологический аналог наземных птиц. Существует столько же разновидностей виверн, сколько и птиц, включая (но не ограничиваясь ими) посыльных виверн, охотничьих виверн, подходящих для ручной охоты на мелкую добычу, скальную виверну (летающий хищник с небольшим размахом крыльев в десять футов), различные виды морских виверн и королевскую виверну (очень крупный летающий хищник, с размахом крыльев до двадцати пяти футов). У всех виверн две пары крыльев и одна пара мощных когтистых лап. Известно, что королевская виверна может унести детей в качестве добычи, когда отчаивается или когда появляется возможность, но они довольно умны. Они знают, что человек — это добыча, которую лучше оставить в покое, и обычно избегают мест обитания людей.

Вивернарий — место гнездования и/или инкубатор для разведения одомашненных виверн.

Глубокоротая виверна — сейфхолдский эквивалент пеликана.

Горный дракон — тягловое животное размером примерно со слона, обычно используемое на Сейфхолде. Несмотря на свои размеры, они способны к быстрому, стабильному движению.

Горный шиповник — особый подвид шиповника, встречающийся преимущественно в тропических горах. Наиболее распространенный оттенок цветков — глубокий, насыщенный красный, однако особенно ценится белый горный шиповник за его цветок в форме трубы, который имеет глубокое, почти кобальтово-синее горло, переходящее в чисто-белое по мере приближения к внешнему краю цветка, который, в свою очередь, окаймлен бахромой глубокого золотисто-желтого цвета.

Дракон — самая крупная аборигенная наземная форма жизни Сейфхолда. Драконы бывают двух разновидностей: обыкновенный дракон и великий дракон. Обыкновенный дракон примерно в два раза больше земного слона и является травоядным. Великий дракон меньше, примерно от половины до двух третей размера обыкновенного дракона, но плотояден, занимая самую высокую кормовую нишу в наземной экологии Сейфхолда. Они достаточно похожи, если не считать их размера и того факта, что у обыкновенного дракона типичные зубы и челюсти травоядных, в то время как у великого дракона удлиненные челюсти с острыми пилообразными зубами. У них шесть конечностей, и, в отличие от ящера-резака, они покрыты толстой, хорошо изолированной шкурой, а не мехом.

Дракон джунглей — несколько общий термин, применяемый к равнинным драконам в отличие от горных драконов. Серый дракон джунглей — самое крупное травоядное животное на Сейфхолде.

Душащее дерево — низкорослый вид деревьев, произрастающий на Сейфхолде. Имеет несколько разновидностей и встречается в большинстве климатических зон планеты. Растет густо, выносливо, и его трудно искоренить, но для его процветания требуется довольно много солнечного света, что означает, что он редко встречается в зрелых старовозрастных лесах.

Жевательный лист — слегка наркотический лист местного сейфхолдского растения. На большей части поверхности планеты используется как замена земного жевательного табака.

Запреты Джво-дженг — определение допустимой технологии в соответствии с доктриной Церкви Ожидания Господнего. По сути, запреты ограничивают допустимую технологию той, которая приводится в действие ветром, водой или мускулами. Как правило, Запреты могут быть истолкованы издаваемыми интендантами приказами Шулера, которые обычно склоняются в сторону консерватизма.

Инжирная хурма — местный сейфхолдский фрукт, чрезвычайно терпкий и с относительно толстой кожурой.

Интендант — священнослужитель, назначенный в епископство или архиепископство в качестве представителя управления инквизиции. Интенданту конкретно поручено следить за тем, чтобы не нарушались Запреты Джво-дженг.

Катамаунт — уменьшенная версия сейфхолдского ящера-резака. Катамаунт очень быстр и умнее своего более крупного собрата, а это значит, что он склонен избегать людей. Однако это смертоносный и опасный охотник сам по себе.

Кесей хи — буквально «великий огонь» или «великолепный огонь». Термин, используемый для описания сияющего нимба света, который команда командования операции «Ковчег» создавала вокруг своих аэрокаров и скиммеров, чтобы «доказать» свою божественность первоначальным сейфхолдцам.

Кинжальный шип — местный сейфхолдский кустарник, достигающий в спелом состоянии высоты около трех футов, с острыми как нож шипами длиной от трех до семи дюймов, в зависимости от вида.

Комментарии — разрешенные толкования и доктринальные расширения Священного Писания. Они представляют собой официально одобренное и санкционированное толкование оригинального Священного Писания.

Косынка — традиционный головной убор, который носят в королевстве Таро, специально разработанная бандана, повязанная поперек волос.

Крабопаук — местный вид морских обитателей, значительно крупнее любого наземного краба. Это не ракообразное, а скорее сегментированный, прочно упрятанный, многоногий морской слизень. Несмотря на это, его ножки на самом деле очень вкусны и считаются деликатесом.

Кракен — общий термин, обозначающий целое семейство морских хищников. Кракены очень похожи на акул, скрещенных с осьминогами. У них мощное, похожее на рыбу тело с сильными челюстями с наклоненными внутрь, похожими на клыки зубами и пучком щупалец за головой, которые можно использовать для удержания пожираемой добычи. Длина самых малых прибрежных кракенов может достигать трех или четырех футов; сообщалось о глубоководных кракенах длиной до пятидесяти футов, а о тех, что еще крупнее, ходят легенды.

Крысопаук — местный вид паразитов, который примерно заполняет экологическую нишу земной крысы. Как у всех млекопитающих Сейфхолда, у него шесть конечностей, но он выглядит как помесь волосатого ядозуба и насекомого с длинными, многосуставчатыми ногами, которые на самом деле выгибаются выше его позвоночника. У него противный нрав, но в основном он труслив. Полностью взрослые самцы крупных разновидностей крысопауков достигают примерно двух футов в длину тела с двумя футами хвоста. Более распространенные разновидности составляют в среднем от трети до половины этих размеров.

Кузнечик — сейфхолдский аналог насекомого, который вырастает в длину до девяти дюймов и является плотоядным. К счастью, они встречаются не в таком количестве, как земные кузнечики.

Ледяная виверна — нелетающая водная виверна, достаточно похожая на земных пингвинов. Виды ледяной виверны обитают как в северных, так и в южных полярных регионах Сейфхолда.

Мастер Трейнир — в развлекательной традиции Сейфхолда персонаж кукольного театра, поочередно неуклюжий заговорщик, чьи планы всегда терпят неудачу, и кукловод, который управляет всеми «актерами»-марионетками в пьесе.

Мигающая ящерица — маленькая биолюминесцирующая крылатая ящерка. Хотя она примерно в три раза больше светлячка, но занимает примерно ту же нишу на Сейфхолде.

Монастырь Сент-Жерно — материнский монастырь и штаб-квартира братьев Сент-Жерно, относительно небольшого и бедного ордена в архиепископстве Чарис.

Морская корова — моржеподобное морское млекопитающее, которое в зрелом возрасте достигает длины тела около десяти футов.

Нарвал — вид морских обитателей Сейфхолда, названный в честь одноименного вида Старой Земли. Сейфхолдские нарвалы достигают около сорока футов в длину и снабжены двойными роговидными бивнями длиной до восьми футов.

Озарения — записанные высказывания и наблюдения великих викариев Церкви Ожидания Господнего и канонизированных святых. Они представляют собой глубокие духовные и вдохновляющие учения, но, будучи произведением подверженных ошибкам смертных, не имеют такого же значения, как само Священное Писание.

Песчаная личинка — очень похожий на шестиногого слизняка отвратительный хищник, обитающий на пляжах чуть выше линии прибоя. Песчаные личинки обычно не охотятся на живую добычу, хотя не возражают против поглощения мелких существ, случайно попадающих в их досягаемость. Их естественная окраска хорошо сочетается с песчаной средой обитания, и они обычно прячутся, зарываясь телом в песок, пока не будут полностью покрыты или пока не будет видна только небольшая часть их спины.

Проволочная лоза — похожая на кудзу лоза, произрастающая на Сейфхолде. Растет не так быстро, как кудзу, но столь же живуча, и, в отличие от кудзу, некоторые ее разновидности имеют длинные острые шипы. По сравнению с многими местными видами растений, довольно хорошо сочетается с земным импортом. Часто используется фермерами Сейфхолда как своего рода комбинация живой изгороди и колючей проволоки.

Псевдодуб — дерево с грубой корой, похожее на дуб Старой Земли, встречающееся в тропической и субтропической зонах. Хотя оно действительно напоминает земной дуб, это вечнозеленое растение, и семена его содержатся в «сосновых шишках».

Пятидневка — «неделя» Сейфхолда, состоящая всего из пяти дней, с понедельника по пятницу.

Ракураи — буквально «удар молнии». Термин Священного Писания для обозначения кинетического оружия, использованного для уничтожения Александрийского анклава.

Рогатый ящер — ящер размером примерно с лося с единственным рогом, который разветвляется на четыре острых конца около последней трети своей длины. Они травоядны и не особенно свирепы.

Роковой кит — самый опасный хищник Сейфхолда, хотя, к счастью, он редко обращает внимание на что-то столь мелкое, как люди. Известно, что роковые киты достигают ста футов в длину, и они являются чисто плотоядными животными. Каждому роковому киту требуется огромный объем вод, и встречи с ними редки, чему люди так же рады. Роковые киты съедят все, что угодно… включая самых крупных кракенов. Известно, что в крайне редких случаях они нападали на торговые суда и военные галеры.

Рыцари земель Храма — корпоративный титул прелатов, управляющих землями Храма. Технически, рыцари земель Храма — это светские правители, которые просто случайно также занимают высокие церковные должности. Согласно букве закона Церкви, то, что они могут делать как рыцари земель Храма, является полностью отделенным от любых официальных действий Церкви. Эта юридическая фикция не раз представляла значительную ценность для Церкви.

Свидетельства — безусловно, самые многочисленные из писаний Церкви Ожидания Господнего, состоят из непосредственных наблюдений первых нескольких поколений людей на Сейфхолде. Они не имеют такого же статуса, как Священное Писание, потому что они не раскрывают основные учения и вдохновение Бога. Вместо этого, в совокупности они формируют важное обоснование «исторической точности» Писания и убедительно подтверждают тот факт, что события, которые они в совокупности описывают, действительно имели место.

Святой Жерно — покровитель монастыря Сент-Жерно в Теллесберге.

Сейджин — мудрец, святой человек. Непосредственно с японского языка через Маруяму Чихиро, сотрудника Лэнгхорна, который сочинил Писание Церкви Ожидания Господнего.

Серорогая виверна — ночной летающий хищник Сейфхолда, примерно аналогичный земной сове.

Снарк — самонаводящаяся автономная разведывательно-коммуникационная платформа.

Совет викариев — в Церкви Ожидания Господнего эквивалент коллегии кардиналов.

Стальной чертополох — местное сейфхолдское растение, которое очень похоже на ветвящийся бамбук. Несет семенные коробочки, наполненные мелкими колючими семенами, прикрепленными к тонким прямым волокнам. Семена чрезвычайно трудно удалить вручную, но из волокна можно сплести ткань, которая даже прочнее хлопчатого шелка. Его также можно скрутить в чрезвычайно прочную, устойчивую к растяжению веревку. Более того, растение растет почти так же быстро, как настоящий бамбук, а выход сырого волокна с акра на 70 процентов выше, чем у земного хлопка.

Сургой касаи — буквально «ужасный (великий) пожар». Истинный дух Божий, прикосновение божественного огня, которое может выдержать только ангел или архангел.

Теллесберг Кракенз — профессиональный бейсбольный клуб Теллесберга.

Флеминговый мох — абсорбирующий мох, произрастающий на Сейфхолде, который был генетически сконструирован терраформирующими бригадами компании Шан-вей, чтобы проявлять природные антибиотические свойства. Один из основных элементов медицинской практики Сейфхолда.

Хейрата Дрэгонз — профессиональный бейсбольный клуб Хейраты, постоянный соперник Теллесберг Кракенз в борьбе за чемпионство королевства.

Хлопчатый шелк — произрастающее на Сейфхолде растение, волокно которого обладает многими свойствами шелка и хлопка. Оно очень легкое и прочное, но сырое волокно содержится в стручке растения, который еще больше наполнен семенами, чем хлопок Старой Земли. Из-за большого количества ручного труда, необходимого для сбора и обработки стручков, а также для извлечения из них семян, хлопчатый шелк стоит очень дорого.

Храмовая четверка — четыре викария, которые доминируют и эффективно контролируют совет викариев Церкви Ожидания Господнего.

Час Лэнгхорна — тридцать одна минута непосредственно перед полуночью для компенсации некратной часу дополнительной продолжительности 26,5-часовых суток Сейфхолда.

Шиповник — цветущий кустарник, различные подвиды которого встречаются в большинстве климатических зон Сейфхолда. Его цветы бывают самых разных цветов и оттенков, а тропические разновидности, как правило, более высокие и имеют более нежные соцветия.

Ящерокошка — пушистая ящерица размером примерно с земную кошку. Они содержатся как домашние животные и очень ласковы.

Ящер-резак — шестилапое, похожее на ящера, пушистое яйцекладущее млекопитающее. Один из трех главных хищников Сейфхолда. Пасть содержит два ряда клыков, способных пробивать кольчугу; на каждой лапе по четыре длинных пальца, заканчивающихся когтями длиной до пяти-шести дюймов.

Примечание о мерах времени Сейфхолда

Продолжительность сейфхолдских суток составляет 26 часов 31 минуту. Год Сейфхолда длится 301,32 местных дня, что составляет 0,91 стандартного земного года. Планета имеет одну большую луну по имени Лэнгхорн, которая обращается вокруг Сейфхолда за 27,6 местных суток, так что лунный месяц длится примерно 28 дней.

Сутки Сейфхолда разделены на двадцать шесть 60-минутных периодов плюс один 31-минутный период, известный как «Час Лэнгхорна», который используется для преобразования местных суток во что-то, что можно равномерно разделить на стандартные минуты и часы.

Календарный год Сейфхолда делится на десять месяцев: февраль, апрель, март, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь и ноябрь. Каждый месяц делится на шесть пятидневных недель, каждая из которых называется «пятидневкой». Дни недели: понедельник, вторник, среда, четверг и пятница. Дополнительный день в каждом году вставляется в середину июля, но не нумеруется. Он называется «Божий день» и является одним из великих святых дней Церкви Ожидания Господнего. Это означает, среди прочего, что первым днем каждого месяца всегда будет понедельник, а последним днем каждого месяца всегда будет пятница. Каждый третий год является високосным, при этом дополнительный день, известный как «Мемориал Лэнгхорна», переносится, опять же, без нумерации, на середину февраля. Это также означает, что продолжительность каждого месяца Сейфхолда составляет 795 стандартных часов, как указано выше, по сравнению с 720 часами для 30-дневного земного месяца.

Равноденствия в Сейфхолде приходятся на 23 апреля и 22 сентября. Солнцестояния приходятся на 7 июля и 8 февраля.

Content

Дэвид ВЕБЕР
РАЗДРАЖАЮЩИЕ УСПЕХИ ЕРЕТИКОВ

ОКТЯБРЬ, Год Божий 892

.I

НОЯБРЬ, Год Божий 892

.I

.II

III

.IV

ФЕВРАЛЬ, Год Божий 893

I

.II

.III

.IV

.V

.VI

МАРТ, Год божий 893

I

.II

III

IV

V

.VI

.VII

.VIII

.IX

X

АПРЕЛЬ, Год Божий 893

.1

.II

.III

.IV

МАЙ, Год Божий 893

.I

.II

ИЮНЬ, Год Божий 893

.I

.II

.III

.IV

.V

.VI

.VII

VIII

.IX

X

.XI

.XII

XIII

.XIV

.XV

XVI

.XVII

XVIII

ИЮЛЬ, Год Божий 893

I

.II

.III

.IV

.V

АВГУСТ, ГОД БОГА 893

VI

.II

III

СЕНТЯБРЬ, Год Божий 893

.I

.II

.III

.IV

ПЕРСОНАЖИ

ГЛОССАРИЙ