Чингиз Тибэй

Dark Déco

Dark Déco – стиль изображения, в котором в качестве основы используется черная бумага, чтобы усилить мрачную атмосферу происходящего.

– Urban Dictionary

1

Неоновая вывеска горит обещанием: «Все, что вы только можете себе представить. Открыто каждую ночь».

Ниже, крупными буквами – каждая буква по отдельности – слегка покосившись, висит наименование клуба. «Новый Орлеан» – это одно из тех заведений, у которых острые грани стерты временем и людьми. Будь то стены или углы столов. Его можно было бы даже назвать уютным. Если очень осторожно и не вслух.

В комнате царит полумрак. Светлее там, куда направлен взгляд. Мой скользит по стенам, украшенным обложками джазовых альбомов, газетным вырезкам вместо обоев, кое-каким винилом в деревянных багетах. Обойдя комнату вдоль, взгляд упирается в барную стойку. Секунды спустя оказываюсь там сам.

Спрашиваю вслух: «Что наливают в этом заведении?»

Вопрос остается без ответа – за стойкой никого. Оглядываюсь. Музыка звучит отовсюду сразу. Окутывает тело, словно туман в промозглую погоду. Вслушиваюсь, пока жду хоть какой-то реакции.

Гитарист щиплет струны, выделяя каждую ноту. Тише и в такт с сердцем бьется барабан. Когда музыкант переходит с щипков на ритмичный бой, вступает саксофон и сразу же обозначает свое лидерство. Все это время вдалеке, за пределами клуба, шелестит дождь, идеально дополняя ансамбль.

– Ничего. В этом забытом клубе только ты и твои сомнения.

Я оборачиваюсь на голос. Чарующий, низкий, объемный – он вызывает доверие. Отдает теплом и нежностью. Пробуждает желание. Едва, но уловимы акценты в окончаниях. Столик с высокой ножкой у дальнего угла. За ним женщина в красном платье с черной вуалью на лице.

– В баре «Новый Орлеан» ничего не наливают, – говорит она мне. Или мне это только кажется. Если ее губы и движутся, то этого не видно. По крайней мере, с такого расстояния.

Ее слова звучат с придыханием. За вуалью очертания скорее угадываются, чем их можно увидеть: узкое лицо с высокими скулами, тонкие губы, глубоко посаженные глаза с нависающим верхним веком.

– Здесь ты наедине с собой.

Она задает вопросы и тут же отвечает себе.

– Ты слышишь музыку? Каждый посетитель слышит свою. Как тебе оформление? Вини в этом свое воображение.

Я принимаю это за приглашение и без спроса сажусь напротив. Ее глаза подведены черным карандашом, подчеркивая миндалевидный разрез, губы – матово-красной помадой.

– Здесь много людей, каждый видит, слышит и обоняет только то, из чего состоит сам. Никому не снится то, что его не касается.

Я даже не слушаю, что она говорит – достаточно того, как она это делает. Мне хочется верить, я готов подчиняться.

– Ты прекрасна, – говорю я вслух. Или мне это только кажется. Я не слышу собственного голоса. – Впрочем, как и всегда.

Прекрасное создание улыбается в ответ. Тонкие черты лица обрамляют волосы. Волосы сливаются с окружающей темнотой. Создание словно выглядывает из ниоткуда и видит меня насквозь.

– Нгуен, – выдыхаю я. Или мне только кажется.

Столик между нами пропадает на раз-два, раз-два-три и мы растворяемся в танце. Музыканты проживают печальную сцену из песни словно впервые, полностью отдавшись смыслу слов, озвученных хриплым вокалом. Пианист с необычной легкостью, присущей людям, слишком близко, почти интимно, знакомым с инструментом, бьет по клавишам. Мир на мгновение замирает. А потом… в воздухе остаются только клавиши и вокал. И ни один из этих двоих не собирается сдаваться.

Воздух вокруг нас плотный, но куда бы нас не забрасывал танец, у нас есть пространство. Я жадно хватаю до боли знакомое хрупкое тело женщины, в котором я знаю каждый изгиб.

Ночь окутывает нас одеялом: меня, предвосхищающего сожаление, и ее, прекрасное создание, мою единственную слабость.

2

– Тут пять комнат. И все пусты, – заключает она.

Контур ее упругого тела зарисован пепельным светом луны. Она молода, но в ней уже есть эта утомленная жизнью грусть, что обычно приходит позднее с годами и опытом. Этого более чем достаточно, чтобы попадаться в ее сети снова и снова.

– Теперь здесь есть ты.

Мятного цвета мятый плащ бесшумно скользит по ее смуглой коже на деревянный паркет.

– Я, ведь, пожалею об этом, – шепчу ей в шею, слившись с ней в объятии.

Она ускользает из них. Вспархивает на подоконник. Ее силуэт грациозно передвигается вдоль. А после, словно найдя наиболее эффектное место, она садится ровно посередине кадра. Свешивает ноги. Луна нимбом застывает за ее головой. На фоне ее тела перемигивается огнями ночной город.

– Я побуду, – не спрашивает она.

Разливаю по бокалам виски. Закуриваю. Наблюдает. Затаилась, чтобы напасть, думаю я.

– Надеюсь, ты не возражаешь.

– Мы с тобой знакомы, скажи, сколько? Ты пользуешься тем, что я не могу тебе возражать.

Словно ангел, спускающийся с небес, она едва слышно приземляется, изящно сойдя с подоконника. Идет ко мне кошачьей походкой, обозначая каждый свой шаг как особый акцент. Тянется за бокалом, искажая само пространство. Я передаю его ей, а после и сигарету. Она никогда не отказывается, если ее угощают сигаретой.

Длинные распущенные волосы с пробором слева. Чёрные брови с черными ресницами. И будто стеклянные, зелёные глаза, смотрят на меня, не отрываясь.

Раненый не знает ничего, кроме своей боли. И, черт с ним, – с тем, что было и с тем, что будет.

– Все, как ты захочешь.

Я думаю о боли, которую она уже причинила мне. Каждый раз казалось, что сильнее невозможно. Каждый раз я ошибался. Только в ней это уживается гармонично – убийственная красота и невообразимая жестокость.

– Поднимайся, выпей со мной и после мы ляжем.

Я решаю, что уже не боюсь последствий. Я готов взять ее сейчас же, в этом платье, под этой луной.

– Я здесь, – отвечает она.

Она вдыхает дым, наблюдая как светится при затяжке красным табак. Передает самокрутку обратно.

– Я изменилась. Ты можешь мне верить.

Я чуть не смеюсь ей прямо в лицо. Но вместо этого шепчу:

– И я. И я бы этого хотел.

Мы слишком близко. Утопаем в луже собственной тени.

– Я изменилась. – повторяет она.

Я говорю, что верю, не веря себе.

3

Город еще спит, когда я покидаю ее. Она тоже или только делает вид.

Спускаюсь по лестнице, словно в царство теней. По пути кручу самокрутку, но не успеваю ее подкурить. На выходе меня поджидает ветер. Крепким хуком он сносит с меня шляпу, со свистом унося ее прочь. Случайный прохожий, такой же полуночник, приходит мне на помощь, на лету поймав ее.

Обвитый серой лентой, мягкий фетр возвращается на мою голову. Я опускаю ее поля пониже. Прохожий подкуривает мне сигарету, щелчком извлекая огонь из потертой зажигалки.

– Эффектно, – говорю ему. – Но я такое уже видел.

Я не вижу его лица, оно мне и не нужно. В этом городе каждый имеет право остаться неузнанным. Я киваю в благодарность и на этом наши пути расходятся. Тень в черном пальто, мелькнув в переходе, тут же пропадает возле вокзала рядом с метро.

Иду переулками, в голове играет пара нот, перебивая друг друга. Затихая и усиливаясь. Словно дождь несмело ступает по асфальту, перебегает дорогу. Озирается в новом незнакомом ему мире. И не оборачиваясь бежит дальше.

– Черт, где я? Что я потерял здесь? Почему мне всегда хочется бежать от нее? И почему я так отчаянно хочу к ней?

Похоже, я говорю вслух.

Я нахожу себя на мосту. Отсюда прекрасный вид на город, и город просыпается, постепенно оживая. Самые безнадежные из его жителей расползаются по своим делам. Словно по клавишам пианино, по пешеходному переходу спешит человек под зонтом. Пара нот, что играла в голове струнными, дополняется неспешным перебором нот в такт шагам идущего.

Я смотрю на его зонт и понимаю, что дождь, действительно, идет. И уже давно, судя по тому, как промок мой плащ. Насквозь, до глубины души.

– Какая глупость!

Классик рекомендовал поддаваться соблазну, чтобы избавиться от него. Но это не лучший способ, когда ты зависим. А я от нее зависим.

Дождь оставил следы, и я иду по ним, не поднимая глаз. Асфальт пульсирует отражениями: включаются и отключаются огни в окнах, мерцает неон на вывесках, безлико проплывают мимо люди.

– Как я оказался в том клубе? Почему именно она была там?

«Здесь люди видят только то, что их касается», – сказала она тогда.

– Что же было дальше?

Кадром позднее мы оказались у меня. Два тела на полу в ночи. И была гроза. И, казалось, мир аплодирует нам.

Но было что-то в том клубе, что мелькнуло мыслью и затухло, затмеваемое желанием. Знакомый силуэт. Тень в тени. Кое-кто из прошлой жизни. Кое-кто, кто любил щелчком извлекать огонь из зажигалки.

– Черт!

В мире, где выйти из комнаты – ошибка, оставить дом – катастрофа. По канону жанра, с самого начала по тексту раскиданы прозрачные намеки, но осознание совершенной ошибки приходит слишком поздно. И я бегу так быстро, как могу. Так быстро, будто от этого зависит моя собственная жизнь.

Значит теперь он знает, где я живу. Сколько меня не было? Что он с ней сделал?

– Черт!

Я кричу его имя, пугая редких прохожих в мятых одеждах и в перекошенных очках. Где-то воет сирена. Город сжимается в кольцо.

Но меня это не волнует. С каких-то пор мой старый знакомый считает себя моим кровным врагом. Что же было причиной? Женщина? Деньги? Что бы там ни было, он поклялся отомстить. И плохи мои дела, если причиной была женщина.

4

Он огромен в своем сложении. Боксерское прошлое дает о себе знать. Смуглый брюнет, чёрные усы, чёрные глаза. На лице старый шрам от виска до левой щеки.

Он прижимает ее лицо к стеклу и улыбается себе в отражении. Держит ее голову, намотав на кулак волосы. Она слышит, как где-то позади свободной рукой он расстегивает свой ремень. Звук упавшей бляшки разрывает тишину комнаты. И комната наполняется мычанием Нгуен. Он резкими движениями направляет ее таз: к себе и от себя.

Нгуен безвольно опирается плечом о подоконник. Ее лицо прижато к стеклу. По стеклу, по обе его стороны, стекают капли – дождя и ее слез. На подоконник с шумом капают черные подтеки от ее карандаша, по лицу размазана помада. По нагому телу расползаются волосы и ссадины, на нежной коже почти сразу проступают свежие синяки.

Я бегу и в голове возникают различные кадры. Они гонят меня навстречу к тому, что неизбежно. Я во тьме и тьма внутри меня – плотная, как войлок.

5

Дверь не выдерживает напора, сдается с треском. Я врываюсь в квартиру. Застаю ее на полу, в постели. Нагую, свернувшуюся в кольцо, словно повторяя татуировку уробороса на плече. Его – застегивающим запонки на рукаве.

Я перевожу взгляд. Он ухмыляется на мой немой вопрос. Да, говорит его ухмылка. Свет фонарей за окном, отражаясь, косыми линиями разрезает его и без того шрамированное лицо.

Один рывок отделял его лицо от моего кулака. И это расстояние сократилось быстрее, чем я мог ожидать от себя. Еще один удар отделял от серии последующих. И этот рубеж пройден быстро.

– А ведь ей понравилось, – хрипит он в ответ, продолжая ухмыляться. Он не сопротивляется. – Она этого захотела сама.

Я держу его за ворот, он стоит на коленях, моя рука зависла над его лицом.

Я ищу ее по комнате, нахожу в углу. Свет и тени, проникавшие сквозь стекло, скользят по ее лицу. Я снова вспомнил вечер и клуб, когда впервые увидел ее. Сейчас ее лицо казалось мне чужим. Все еще красивым, полным таинственного очарования, но уже не тем же самым. Без нежности во взгляде, без сожаления. Она же смотрит на меня так, будто впервые видит.

Это была игра. И я проиграл.

Я слышу ее голос, кажется, впервые за все время. И звучит он резче, чем это звучало ранее в моей голове:

– Нельзя же быть таким наивным, малыш. Твои персонажи могут быть такими, но ты не должен.

Она улыбается. И от этого становится холодно, как от чужой стали в собственном теле.

6

Удар в челюсть укладывает моего оппонента на пол. Я, на всякий случай, добиваю его ударом с ноги. Думаю, он отключился надолго.

В этой квартире пять комнат. И все пусты. Любой звук обретает продолжение в эхе.

Я иду к ней, сажусь рядом. Ее взгляд ожидает всего, но не этого. Я обнимаю ее. Так крепко, как могу. Неожиданно для себя она всхлипывает у меня на плече.

– Все. Все.

Ее голова упирается мне в грудь. Я прижимаю ее сильнее к себе.

И отпускаю, когда она перестает брыкаться. Осторожно кладу ее тело на матрац. В стекла пустых комнат стучит дождь. Контуры разводов, отражаясь, тянутся по полу. Фары проезжающих автомобилей изредка освещают потолок комнаты, пропитанной ароматом спермы и смерти.

Все, что у меня осталось – это мой плащ и моя шляпа. Цепляю все на себя и выхожу из комнаты. Мой силуэт растворяется в городе, похороненный под дождем.

7

Я сижу в клубе, в котором не наливают. Смотрю на милую азиатку напротив – японку или китаянку. Нгуен, ей бы хорошо подошло это имя.

Короткая стрижка и бездонные синие глаза. В джинсовой рубашке, концы завязаны узлом на животе. Рубашка в цвет глаз. Она не морщится, пока курит крепкие сигареты, которые достает из нагрудного кармана по одной, не извлекая самой пачки. Сигареты всегда мятые.

Она говорит, что в пятнадцать повстречала дьявола и влюбилась в него. Описывает его как невозможно красивого человека. Она идет к бару, искусно виляя задом. Длина ее шорт только подчеркивают длинные, чувственные ноги.

Столь обаятельная внешность должна компенсироваться холодной, циничной и абсолютно беспринципной натурой. Я примеряюсь и соглашаюсь с тем, что мог бы любить такую.

На исходе ночи выхожу из клуба на пыльные улицы. Вывеска над входом клуба горит обещанием: «Все, что вы можете себе представить. Каждую ночь».

Надпись тает на рассвете, как и любое обещание.

Content

Чингиз Тибэй
Dark Déco

1

2

3

4

5

6

7