Кен Кизи

Песнь моряка

Ken Kesey

Sailor Song

© Ken Kesey, 1992

© Ф. Гуревич, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Для Фэй,

кто

глубокий киль в бурю

полярная звезда во тьме

товарищ по команде

А Иисус моряком был

Когда брел пешком по водам

Наблюдал он очень долго

С одинокой дальней мачты

И лишь только убедился:

Его видит тот, кто тонет, —

Моряками стать велел всем

Пока море не отпустит

Только сам он надломился

Не успело небо лопнуть

Почти смертный, всеми брошен

В твою мудрость погрузился

Камнем он[1].

Леонард Коэн

1. Сон о Джинни и легкость в сером веществе

Айк Саллас спал, когда это началось, – в красной алюминиевой «Галлактике» довольно близко и чуть-чуть в будущем. То были лучшие времена, то были худшие времена[2] – и это было только начало.

Ему снилась Джинни, бывшая жена, как хороша она была во Фресно, в те запорошенные пылью дни – в ясные простые дни, когда еще не появились на свет их ребенок и движение Отдачи.

Когда еще не наступило десятилетие, которое потом назовут Лихие Девяностые.

Там, во сне, Айк возвращается после смены в 3-ЗИ, после возни с дросселями, и видит в свете утреннего солнца Джинни, как она сидит голышом за столиком для завтрака. В поле за окном работают культиваторы, мигают, взлетая и падая, лопасти-лезвия. Мутный туман еще висит в утреннем воздухе.

В те платиново-обольстительные времена лицо Джинни еще умеет выражать удовольствие. Угловой столик для завтрака был ее любимым местом в доме, так она всегда говорила, – не считая, разумеется, койки. Джинни, Джинни…

Она читает вслух бабушкину Библию. Библию в переплете из мягкой белой замши. На носу у Джинни темные очки для чтения, волосы выпрямлены утюжком, на голове шляпа, как у Салли Филд из «Летающей монахини». Ее любимый ситком, из тех, что она никогда не пропускала, – после, разумеется, «Я мечтаю о Джинни»[3].

Шляпа как у монашки, темные очки и этот восхитительный поток платиновых волос на плечах, словно льняная мантилья, белее книги у нее в руках. И больше ни одной нитки.

Айк видит, как шевелятся ее губы, но слышит лишь далекий гул поливочных самолетов и где-то совсем вдали тонкий сдавленный получеловеческий плач.

Эта живая картинка кажется ему печальной карикатурой: чисто американский столик для завтрака, религиозный мотив, то, как она прижимает к телу книгу – слишком близко, могла бы водить по тексту соском. Что-то нелепое и обидное в этой сцене, как насмешливо наставленный палец.

Чтобы не засмеяться над этим сном, он кричит на жену, как-то вроде: «Что за дерьмо, прекрати стриптиз! Брось эту дурацкую книгу и сними мудацкую шляпу, что за нелепый маскарад!»

Но и она, кажется, его не слышит, заточённая там, в конусе солнечного света. Она не поворачивает головы. Она облизывает подушечку пальца и перелистывает страницу, губы снова шевелятся. И Айк чувствует тот, другой проклятый наставленный палец. Он снова кричит, но ругательства лишь вспыхивают и отскакивают от этого ее конуса, точно маленькие градины. Он поворачивается к книжной полке, где на месте Библии остался свежий зазор. Старый «Моби Дик» в кожаном переплете – вот его бомба. Айк выхватывает его из нижнего ряда, поворачивается и одним точным броском отправляет в полет. Тяжелый стук – и яркая живая картинка становится подводно-серой. Солнечный уголок во Фресно оборачивается льдистым рассветом на Аляске, в допотопном трейлере, долгие годы спустя. Где-то в этой серости слышится снова безвоздушный плач, далекий и смутно женский. Затем тишина.

– Маскарад, – говорит Айк вслух. – Прекрати.

Повернувшись к тумбочке, он смотрит на будильник. До встречи с Гриром в доках еще несколько часов. Спать. Но едва он закрывает глаза, чтобы обдумать сон, как тут же чувствует: что-то бьется о трейлер, совсем близко и совсем наяву! Холодный воздух заполняет легкие, Айк высовывает руку из заклеенного на липучку мешка и нащупывает Тедди. Тедди – это пистолет двадцать второго калибра от «Хай-Стандарт», который он держит под подушкой.

– Грир? – Выдох в застылом воздухе. – Ко́мрад, это ты? Марли? Марли, это ты, придурок?

Стук прекращается. Сжав теплый ствол, Айк выпрямляется и тянется к окну над койкой. Слишком грязное, ничего не видно. Он берется за алюминиевую ручку, поворачивает, и рама слегка отходит. Стук возобновляется, прямо под окном.

Не выпуская рукоять пистолета, Айк коленом раскрывает спальник и сует обе ноги в унты.

– Грир? Марли?

Нет ответа. На ковре из овчины перед пропановым обогревателем виден темный бугор. Это дрыхнет старый Марли, недоступный миру, как и призрак, в честь которого он назван. Грир, наверное, где-то гуляет – «кутит с телками», как это у него называется. Редкое развлечение в наши дни. Когда ООН своими прививками уничтожила СПИД в самом источнике – грязном члене, – она, похоже, убрала и большую часть потребностей, благодаря которым эта болезнь возникла и распространилась. Мужская прыть остыла и с тех пор не восстановилась. Грир, однако, исключение. То ли он открутился от прививочного десятилетия в джунглях своей Ямайки, то ли его половая потребность, мощь его козлиной силы, оказалась столь высока, что выстояла, если можно так сказать, в борьбе с побочным эффектом вакцины.

Обогнув спящую собаку, Айк прощупывает перегородку своего трейлера и находит фонарь. Отключает его от розетки и цепляет к эластичному поясу термоштанов. Глубоко вздохнув, рывком распахивает дверь и пинает решетку. Двадцать второй калибр наготове в правой руке, левая вынимает из-под ремня фонарь – движения плавные, словно у вооруженного двумя стволами pistolero[4] давних времен. Когда фонарь поднят наполовину, а пистолет еще стоит на предохранителе, ошеломленным глазам Айка предстает зрелище.

Второй раз за этот день он чувствует тычок наставленного пальца.

У основания алюминиевых ступенек сжалось в комок нечто. От толчка решетки оно поднимается вертикально и достает человеку примерно до пояса. Идеальный рост для демона. На глазах у очумевшего Айка нечто начинает вальсировать на задних лапах, задрав передние и помахивая ими, словно предлагая некую непристойность. Средняя часть у нечто практически отсутствует, темная дыра под ребристой грудью прокачивает воздух. Задние лапы похожи на сломанные палки, заляпанные кровью с колючками. Длинный тощий хвост держит равновесие, болтаясь туда-сюда, как у ящерицы.

Зато голова этого проклятого замораживает воздух у Айка в горле. Выше плеч у твари гладко, лысо, ровно и безупречно. Айк моргает, застыв на месте и чувствуя себя в некотором смысле реабилитированным. Это не сон, это угробище реально. Реально! Нечто в себе, вот оно наконец-то, порождение ада и творение человека одновременно, прямо перед ним… противоестественный плод наглого вмешательства, как в классическом хорроре «Человек-невидимка», когда Клод Рейнс нагло влез в То, Что Человеку Лучше Оставить в Покое[5].

Айк нащупывает переключатель фонаря, и при свете зрелище становится еще ужаснее. Голова у гнусной твари все такая же гладкая, ровная и без складок, точно хромированная, но в луче света видно, что глаза и рот на ней есть. Они различимо пульсируют под стеклянной оболочкой в какой-то внутриутробной слизи. Угробищное порождение, несомненно, – изыди! Но как только прицел совмещается с мушкой, тварь резким пируэтом обретает сущность. На боку цилиндрической головы Айк видит ободранную наклейку:

ЧШИЙ СОУ

ЯЩИЙ МАЙО

КИЙ ХОЛЕ

– Черт, это же кошка – голова застряла в майонезной банке.

Тем же резким пируэтом кошка поворачивается на звук, все еще на задних лапах, цилиндрическая голова резко дергается назад. Видимо, только эта мучительная поза и позволяет животному держать горло открытым, чтобы туда попадал воздух.

– Повезло тебе, кузина. – Айк откладывает пистолет. Опускает колено на усыпанную ракушками землю. – И давно ты так гуляешь? Давай я тебя обним… черт!

Животное принимает вытянутую руку Айка всеми четырьмя и тут же обдирает оба предплечья от локтей до кончиков пальцев. Айк ругается и спихивает тварь на землю. Кошка запрыгивает обратно. Айк спихивает ее на землю опять и быстро хватает, чтобы не успела подняться. Зажав в кулаке скользкий мех, прижимает тварь к ракушкам, замахивается фонарем, как рыбной дубинкой. Но животное больше не дергается. То ли потеряло сознание, то ли эти когтистые приступы ярости его вымотали. Айк тоже перестает злиться, опускает фонарь и принимается осторожно стучать по банке. Стекло наконец трескается, но слизь удерживает осколки на месте. Они расползаются медленно, словно яичная скорлупа с вылупившегося птенца.

Появляется голова, распухшая по форме банки, зубы почти проткнули кожу губ, прижатых к стеклу, к вмятине на макушке прилипли уши. Краем фонаря Айк отлепляет осколки, освобождая сначала рот, потом ноздри. Во время процедуры кошка лежит неподвижно, только хватает воздух. Наконец нижняя часть морды чистая, и Айк выпускает из кулака мех, намереваясь стереть с кошачьих глаз остатки протухшего салатного соуса. Едва почувствовав свободу, тварь снова бросается в атаку на руку Айка, теперь не только когтями, но и зубами.

– Ты склизкая вонючка!

Айк отпихивает кошку. Та перекатывается на четыре лапы и с воем кидается опять. Айк толкает ее, но пока несильно. Кошка взбирается по ноге и метит лапой прямо в лицо. Айк отпихивает ее и снова бросает на землю. Кошка разворачивается, но теперь Айк пускает в дело унту, пиная скользкий мяч так, словно вознамерился забить гол с пятидесяти ярдов. Тварь летит над ракушечными обломками, завихряясь и воя. Достигнув земли, она продолжает движение вокруг баллонов с пропаном, через папоротник, вверх на валуны, к соснам. Злобный камень, который Айк швыряет ей вслед, будит спавшее в кустах трио ворон. Они взмывают спиралью, хрипло ругаясь на кошку за это безобразие. Оставив ворон разбираться с тварью, Айк тяжело прислоняется к поленнице, чтобы перевести дух.

И тут, словно занудный повтор в занудной комедии, он снова слышит крик. Теперь это точно не кошка: крик доносится с противоположной стороны, из-за свалки, тонкий, придушенный и – Айк в этом уверен – женский.

– По-мо-ги-и-и-те.

По голосу похоже на дочку Лупов, Луизу. Айк хмуро вслушивается. Мужская половина Лупов нередко устраивала по ночам шум на этой городской окраине: они ругались и дрались, хрюкая при этом не хуже свиней, которых у себя выращивали, – особенно если добивались перед тем грандиозной победы в кегельном турнире на дорожках папы Лупа в центре города. Но Айк не слыхал сегодня о турнирах – не приходилось ему слышать и подобных воплей от девушки. Она держалась провокационно, но спровоцировать на скандал ее саму было трудно; девица корявая – да, но не крикливая.

– По-мо-ги-и-и-те кто-ни-и-и…

Вопль резко задохнулся. Айк тоже задерживает дыхание. Тихое утро. Только ноет на отмели свистун и три вороны на пригорке все еще гоняются за кошкой. Больше ничего. Он вслушивается целую долгую минуту, не дыша. Наконец набирает воздух: надо садиться в фургон и ехать проверять. Он тащится вдоль трейлера и видит, что фургона нет. Зато есть старый джип соседа.

– Черт бы тебя побрал, Грир.

Хрустя ракушками, Айк подходит к зачехленному драндулету, стаскивает с капота брезент. Сиденье обито инеем.

Айк начинает заводить двигатель. Пять раз, напоминает он себе; потом дать отдохнуть. Не залить. Еще пять раз и еще отдохнуть. Высасывая из аккумулятора последние крохи, четыре цилиндра дымятся жаждой жизни. Айк катится вниз на все еще холодном моторе.

Чтобы поддержать хилый аккумулятор, он не зажигает фары. Дорогу к свалке он находит по запаху дыма. Горы тлеющего мусора проплывают сбоку, похожие на миниатюрные вулканы, вполне действующие и мерцающие огнями – оранжевыми, зелеными и метаново-синими. Свалка тлеет уже не один десяток лет. В девяносто третьем жители города надеялись, что сумасшедшая зима наконец-то ее заморозила, но пришел июнь, солнце растопило ледяную раковину, и оказалось, что пожар все так же тлеет в магме мусора, такой же мерзкий.

Айк задирает губу, пытаясь дышать сквозь усы и фильтровать таким способом воздух. Вообще-то, он ничего не имеет против свалки – она служит пограничным рвом между ним и остальным городом. Но в последнее время сюда все чаще свозят конфискованные дрифтерные сети, сделанные в основном из китайского молекумара. Эта дрянь воняет, как прогнившие династии.

Рыча мотором, Айк минует дымящиеся горы так быстро, что едва не проскакивает поле боя, откуда и раздавались отчаянные крики. Он ухватывает взглядом призрачный бежевый силуэт «хонды-геркулес», припаркованной задом к одному из многочисленных отростков свалки: двери нараспашку, свет в салоне рисует застывшую картинку переплетенных человеческих конечностей.

Айк тормозит, машина идет юзом, он включает задний ход, зажигает фары. Разворачивается и сдает назад до тех пор, пока в лучи фар не попадает запутанная арабеска. Внутри, за раскрытой задней дверцей фургона, возвышается, надо понимать, верхняя часть Луизы Луп. Белое круглое лицо плавает праздным воздушным шаром над парой вздымающихся грудей – три светящихся круга, словно лого над дверью захудалого порноломбарда на Мясной улице. Затем круги резко исчезают из виду, и Айк различает голую мужскую спину. Мускулистые плечи, белые, как те груди, трясутся от ярости.

– Эй, отпусти ее!

Не выключая мотор, Айк выпрыгивает из машины. Орудуя фонарем, как пикой, продирается через груду мусора. И только почти добравшись до парочки, он оценивает силу мышц на этой белой спине, плечах и вспоминает о пистолете, оставленном на ступенях трейлера.

– Эй, ты! Отпусти ее!..

Мужчина будто не слышит. Айк не видит его лица, но догадывается, что мужик не в себе. Значит, скользкого ублюдка придется хватать руками.

– Эй, – Айк подцепляет голый локоть, – отвали, пока не придушил бедную цацу. Отвали!

Тело под его рукой такое же скользкое на ощупь, как и с виду, но Айк держит его до тех пор, пока мужик не вываливается из транса. Плечи расслабляются, дрожь стихает. Не выпуская женского горла, мужик медленно поворачивает голову и подставляет под фонарь физиономию, почти столь же чумную, как и та, что недавно торчала в майонезной банке. Абсолютно гладкая и белая. Ни бровей, ни ресниц. Глаза и рот цвета лососевой икры. Яркий фарфоровый лоб обрамляет грива волос еще ярче, похожая на хром, как ни посмотри, расплавленный угробищный хром!

– Господи! – Айк отшатывается. – Господи Исусе!

Икорный рот раздвигается в смущенном мурлыканье:

– Звиняй, чувачок, я не исусе. – Мужик как ни в чем не бывало отворачивается и продолжает то, что не успел закончить, – душить потерявшую сознание женщину, лишь добавив углом рта блудливо и запоздало: – А это не цаца, а моя жена, ха-ха-хмммм…

Айка сшибает даже не это как-ни-в-чем-не-бывалое душегубство, а тон. Знакомый, осточертевший хихикающий тон. Айк наслушался его в тюрьме – этого панибратского, между-нами-говоря тона, который всегда несет в себе яд оскорбления и одновременно оттенок близости: «Эй, мужик, ну ты понял, ха-ха-ха». Придется хватать его снова. Айк откладывает фонарь, вцепляется обеими руками в длинную гриву белых волос, разметавшихся у мужика вокруг шеи (как воротник у дзюдоиста), разворачивается, прижимается спиной к его спине, потом швыряет. Длинная серебристая фигура прокатывается у Айка над головой и растягивается на куче мусора мокрой тряпичной куклой. Айк выпускает волосы и застывает на месте, переводя дыхание. Самые храбрые из Луповых кабанов уже высунулись из своих дымных гротов и с любопытством озирают место конфликта – если что-то падает на землю с такой силой и чпоканьем, оно обычно там остается и, бывает, годится в пищу. На секунду Айку хочется, чтобы мужик оказался мертв – чистый труп, дело сделано.

Серебристое тело перекатывается и с трудом встает на четвереньки. В свете фар оно неожиданно выглядит хрупким и хлипким, как поганка. Мускулы на торсе снова дрожат, но теперь как-то беспомощно. Мужик поднимается на колени и с мольбой складывает перед собой длинные белые руки:

– Не надо, не бей, все уже нормально. Ты же знаешь, как это. – Рот растягивается в улыбке, но теперь мужик не хихикает. – Ну, понесло. Ты ж должен понимать: столько лет… идешь через весь город, думаешь, как оно будет: слезы, лунный свет, одиноко сидит у окошка… а тут машина у помойки, и какой-то клоун-регги ее дрючит… вот и понесло. Но я уже в норме. Не надо, не бей.

– Я тебя и не бил, вообще-то.

– Ну и сейчас не бей. Я в норме, и я извиняюсь. Окей?

Мужик все стоит на коленях, покаянно заламывая руки. Айк неуверенно смотрит вниз. Раскаяние выглядит настолько наигранным, что трудно не увидеть в этой сцене постановку.

– Ладно, прощаю. Вставай.

Мужик не встает. Он все так же на коленях и все так же покаянно заламывает руки. В тенях хрюкают свиньи, полны сострадания. Джип за спиной Айка кашляет, давится и затихает, мутные фары резко гаснут. Каркает ворона. Затем дальше по дороге клацает, открываясь и захлопываясь, дверь дома Лупов, в консервных банках слышны шаги. Айк надеется, что это Грир – выползает из укрытия, когда опасность миновала. Но легкое дуновение в подвешенном дыме указывает, что это не Грир. Это папа Луп. Его кегельбанскую походку не спутаешь ни с чем. Омар Луп ходит медленно, прицельно сгорбившись, словно сейчас отправит грохочущий шар на последний кегельный ряд и тем добудет себе очередной кубок.

– Это ты, что ли? – Луп пыхтя приближается к стоящему на коленях мужику и не обращает внимания на Айка. – Ребята говорили, что ты вроде как опять на территории, только я в то не поверил. Сказал им, что у тебя хватит ума. Сплоховал, выходит, – зато теперь будет плохо тебе. Предупреждали тебя, красноглазый козел, что мы… звини, Саллас, – Луп отодвигает Айка в сторону, занимая позицию поудобнее, – что с тобой будет, если явишься обратно приставать к Луизе. Семья своих не сдает.

После чего мужик получает по физиономии – хруст, короткий действенный апперкот со всей силы, на которую еще способны согнутые ноги и кегельбанская спина. Голова трещит, и чужак со стоном валится на землю. Папа Луп замахивается для нового удара, но Айк выступает вперед:

– Эй, Омар. С него хватит…

– Его предупреждали, Саллас, давным-давно, когда его отсюда выперли! Я человек свободных взглядов, но всему есть предел.

Серебристое тело снова ползет и поднимается на колени. Омар Луп переносит вес с одной ноги в резиновом башмаке на другую и поводит плечами.

– Погоди, Омар… – Айк пытается встать перед старым Лупом.

– Отойди, Саллас. Это семейное дело.

– Пожалуйста, папа Луп, ну пожалуйста, пожалуйста. – Мужик сплетает руки перед окровавленным носом. – Меня понесло, когда я увидел, как она с этим раста-ублюдком. Но теперь я в норме, все окей. Вообще-то, – поразительно, но сквозь кровь на лице вновь проступает та же вялая подобострастная улыбка, – эта бедная цаца мне жена.

Хруст. Омар отпрыгивает в сторону, новый апперкот. Голова серебряного трещит и болтается, но он остается на коленях, подставляясь под следующий удар.

Не разжимая зубов, Айк набирает в легкие новую полноценную порцию воздуха – теперь придется хватать старика Лупа.

– Стоп, Омар… – Айк обвивает руками бочкообразный торс, морщась от вони табачного сока и свинины. – Хватит.

– Айзек Саллас, лучше ты меня отпусти! – Торс еще перетаптывается, голова примеряется для нового удара. – Я ценю твою заботу, но это семейное делооооп!

Просунув руки Лупу под мышки, Айк запирает его шею в полный нельсон. Омар Луп выкручивается и рычит, грозя страшными последствиями, если его сейчас же не отпустят. Айк держит крепко и ждет: ударить рукой старик не может. Но ничто не удерживает его ноги. Армированный резиной носок ботинка погружается с размаху в голое брюхо серебряного. Айк крепче сжимает нельсон, дивясь стариковской силе.

– Я буду сжимать сильнее, Омар, – хотя на самом деле он уже не уверен, что сможет удержать этого мелкого дьявола, – придется зажимать, пока ты не…

Но тут, как избавление от неуверенности, а заодно и от других забот, за их спинами чудесным образом возникает луч света. Он исходит из ниоткуда и выбивает звезды прямо у Айка из-под черепа. Он успевает повернуться как раз в ту секунду, когда девица Луиза поднимает большой фонарь для нового удара. Снова мягкий звездный дождь. С вершины холма доносится пронзительный хохот. Такие шутки они любят больше всего, эти вороны: спасенная дева открывает глаза, и кого она видит – героя? Рыцаря, освободителя? Ничего подобного. Она видит, как злодей в красных кальсонах ломает шею ее папе, а рядом в куче мусора валяется истекающий кровью муженек. Перед этим она, естественно… впрочем, к делу не относится. Это лишний раз подтверждает – а то нет: не трогай джинна! Как бы он ни стонал, как бы ни рыдал… оставь его как есть, сам знаешь с чем.

А не то смеяться будут сам знаешь над кем.

Может, Айк и посмеялся бы с ними вместе, если бы снова не провалился в подводную серость.

2. Свинячья история, утиные желоба и полотенце, пропитанное ромом

Это свинячье семейство обитало на свалке на несколько десятилетий дольше всех своих соседей. Привезенное в Куинак поросятами, оно первоначально разместилось в неудавшемся складе-леднике на углу Док и Бэйшор. Как и сам ледник, поросята были собственностью Пророка Пола Петерсона.

– Бекон из рыбьих потрохов! Золото из отбросов! Я предрекаю, что, не пройдет и года, морская свинина Петерсона разойдется по всей территории.

Подобно многим знаменитым пророчествам Петерсона, это предвидение сбылось, но не совсем так, как ожидалось. Злополучный склад-ледник, например, возник из провидческого видения о том, как возрастет летом спрос на колотый лед, ведь число заезжих спортсменов-рыболовов, безусловно, умножится, как только Куинак станет международно признанным центром спортивной рыбалки. Петерсон не ошибся. По мере того как истощались запасы Кетчикана, Джуно и Кордовы, все больше спортивных лодок появлялось в Куинаке. Сделало свое дело «Ночное радио», а еще журнал «Поле и река». Так что раскрутка Пола оказалась успешной, деньги собрали. Результатом стал девяностофутовый серый куб, лишенный окон и построенный из блоков пемзы с пенопластовым наполнителем, чтобы хранить в нем холодным лед, который, по проекту Пола, поползет с ледника.

– Единственное каменное здание на сто миль вокруг! – похвалялся он перед инвесторами, стуча об угол щипцами для колки льда. – Сто лет простоит.

Ровно через неделю в Куинак из Норвегии приполз пыхтящий плавучий завод-холодильник, и Великий Северный Ледниковый Банк оказался банкротом, не прошло и ста дней. Много позже норвежские хозяева продали свое предприятие «Морскому ворону» и поселились в Инсбруке.

Умение угадывать победителя, но самому при этом каждый раз вылетать из гонки сломило бы любого неудачливого пророка.

Однако Пола так легко не сломишь. Он умел видеть светлую сторону своего гроссбуха. У него ведь имелся большой серый блок, похожий, например, на сейф в ожидании ценностей или на – погодите! вот же оно! – на Свинью-копилку! Есть же на свете твердый продукт – свинина. Пол же выращивал свиней в Коннектикуте. Грязный бизнес, зато ни один серый волк в него не сунется. И выглядело осмысленно. Зачем возить замороженное мясо из далекого Сиэтла, когда можно растить его прямо здесь, на берегу, на жидких отходах, которые город выбрасывает тоннами? Великолепный способ для инвесторов возместить убытки, равно как и возвести прочный фундамент будущего благосостояния.

Капитал постепенно рос, баржи на откорм приплывали с визгом. Хряки семенили по скатам прямо в большой каменный блок, устремляясь к приготовленным Полом деревянным корытам. Запах потрохов и жабр притягивал их, словно магнит – свинячье железо. Визг, драки, жор и наращивание сала слышны были в чистом «Крабб-Потте», где укрывались Пол с деловыми партнерами, выпивая и произнося тосты.

– За морскую свинину Петерсона! По всей территории!

В ту ночь все причастные спали глубоко и крепко. На последовавшем за ней рассвете их что-то разбудило: мощный всасывающий звук исходил словно из темного чрева на другой стороне бухты. Лодки, буи, пирсы и сваи в ту ночь куда-то втянуло – само море словно влилось в чудовищного размера мешок. Звук постепенно стих. Мешок был полон. Затем море полилось назад. Это было цунами 1994 года, через тридцать лет после последнего большого подводного землетрясения. Приливная волна надвигалась, как сотворенный из воды волчище, дуя изо всех сил, через бухту и доки, на всех своих девяноста милях в час; вот и пала целиком передняя стена поросячьего домика, кирпичного, но что с того (ветки, солома и вощеная бумага как раз устояли), а те визгуны, что уцелели под обломками, умчались куда-то вверх, на твердую землю. Пророк Пол умчался на север.

Свиньи не прекращали бега до тех пор, пока не добрались до горной границы леса на Куинакской городской свалке. Боров по имени Пригам[6], юный и мормонистый, провозгласил: «Здесь нам место», и они стали окапываться. Столетней высоты кучи тлеющего мусора дали им кров и пищу. А те, кто за пару следующих сезонов пережил мерзкую погоду и гадов-медведей, стали в конце концов крепкими прародителями свинячьего стада Лупов. Омар Луп наткнулся на хряков случайно, когда разгребал куинакский мусор. Он был профессиональным игроком в кегли, чем гордился, но много больше денег зарабатывал как старьевщик-любитель. Он гонял свой безбортовый «шеви» взад-вперед по побережью, вечерами катал по кегельным дорожкам особо удачливый мяч из красной резины, а днем объезжал на том же безбортовом грузовичке разнообразные свалки, выискивая, что бы такое задешево купить и чуть менее задешево продать. Сети по большей части. Столько рыбаков выбрасывали вполне еще годные сети, вместо того чтобы потратить несколько минут на их чистку и починку. Луп любил жить широко, знал наперечет все кегельбаны и свалки городка – подобно тому как бездельник-серфер знал бы наперечет все пляжи и бары – и слал каждый месяц в Джуно достаточно денег, чтобы держать детей и миссус подальше от своего горба. Лупу нравилось пари́ть свободно и независимо, он намеревался продолжать так и дальше. Однако в то утро, когда, повернув за угол ее курящегося величества, Куинакской свалки, он разглядел среди тлеющих обломков этих диких свиней – первобытных, обгорелых, доисторических тварей с бронированной шкурой и щетиной с восьмипенсовые гвозди, как они заглатывали целиком лососевые головы вместе с пластиковыми молочными бутылками и памперсами, – намерениям Омара пришел конец. Это был нужный ему размах, и это была скотина его породы.

Наведя справки, он узнал, что стадо свиней превратилось в своего рода охраняемый вид. О них писали в «Железной хватке». Город ими гордился. Они олицетворяли собой тех, кто пережил толчок девяносто четвертого, не говоря про годы медведей, комаров и морозов. Они выжили, зарываясь в тлеющие угли, вот эти козявки!

– Должон быть хозяин, – настаивал Омар.

Кто-то вспомнил, как старый Пол Петерсон привез их в Куинак, однако Пол исчез. После толчка он развалился на части, как тот ледник. Последнее, что о нем говорили, – он в Анкоридже, в лечебнице для невротиков.

Омар Луп сел в свой грузовик и некоторое время спустя обнаружил Пророка Пола недалеко от Уиллоуса, где тот рулил сетью мотелей для рулящих нефтепроводом работяг. Самая грязная порода – рабочие нефтепровода: каждый за день производил кучу хлама из одних только пивных банок, не считая другого мусора. На этот раз раскручивать пришлось самого Пола. Годный безбортовый грузовик стоил три тонны по «Синей книге»[7], $2500 запросто, самое то для рулежного бизнеса. Справедливая цена за блочный дом с тремя стенами. Пол согласился; двадцать пять сотен – нормальные деньги, и, конечно, чертовы неблагодарные свиньи тоже включены в сделку, где бы их ни носило. Он про них и думать забыл.

Имея в собственности ледник, Омар получил ссуду на развитие малого бизнеса и заплатил ею первый взнос за бесполезную свалку и примыкающие к ней едкие территории. На части этих земель рос лес, половину которого Омар продал, а на вырученные деньги заключил контракт по превращению ледника в кегельбан на шесть дорожек. Он знал полдюжины заколоченных кегельбанов, откуда можно было забрать мебель и оборудование – если что-нибудь наплести, то почти задаром; в самом же леднике не хватало только сортира, передней стены и неоновой вывески. Омар не рассчитывал на крупный профит – это мало кому удавалось. У него были другие идеи.

Из остатков леса Омар с сыновьями построили примыкающий к свалке сарай, служивший Лупам одновременно бойней и ночлежным бараком. Он стоял достаточно высоко над землей, чтобы свиньи не забирались внутрь, и достаточно низко, чтобы поросята могли спрятаться под полом. Со временем построили отдельный ночлежный барак, который со временем стал новой, более просторной бойней. Потом еще и еще, пока вся конструкция не превратилась в лабиринт из построек и переходов, расползшихся деревянным ленточным червем от свалки к вырубкам.

В новейшую пристройку вселились, как обычно, Луиза Луп и ее мать, Омар с ребятами ютились в старых сегментах. Эта новая часть именовалась столовой, хотя ее с одинаковым успехом можно было звать столовой, гостиной, прачечной или кухней. Дверной проем между ней и остальными помещениями завесили разрезанным пластиком – вертикальными полосами внахлест, толстыми, как прозрачная шкура. Со стороны джентльменов этот пластик был заляпан запекшейся кровью и табачным соком, со стороны дам – украшен наклейками-бабочками. Одной дамы, вообще-то. Мать уже больше года обитала вдали от запекшейся крови и мусора, восстанавливаясь после нервного срыва в одной из анкориджских лечебниц. Одни утверждали, что причиной срыва были свиньи, другие – что кегли. Радиотарелка Лупов редко переключалась на что-то, кроме «Баксов за кегли».

Бабочек придумала Лулу; она утверждала, что с ними пятна на пластике выглядят как букеты красных роз. Не имея ничего против крови и жвачки, она все же предпочитала им цветы и бабочек. На самом деле они нравились ей так сильно, что этот мотив вскоре распространился не только на разделительные полосы пластика. Бабочки украсили изоляционную прокладку между необшитыми стойками. Бабочки прилепились к открытым переплетениям проводов и к слоям грязного вискина, прикнопленного к окнам; бабочки были повсюду – от фибролитового потолка до фанерного пола. Тысячи.

Вышитые бабочки украшали оба пушечных жерла ее любимого орудийного лифчика – она надела его специально сразу после случившегося в фургоне конфуза. Этот бабочковый бюстгальтер и увидел первым делом Айк, когда всплыл наконец на поверхность из забытья, моргая и задыхаясь. Безграничный серый холод уступил место бутылочной духоте – воздух был такой горячий, что чувствовался как поцелуй пара. Голова Айка лежала на нежных коленях примадонны, ворковавшей так, будто в нем наконец-то признали героя.

– …ну а когда вы потом повернулись и я вас наконец рассмотрела… никто бы вас тогда не узнал даже при дневном свете. Ну что делать, вы же были весь исцарапанный! Ну все равно, простите, я так виновата, что вас стукнула. Я не знала. Или судите меня, или давайте прощайте.

За бабочками он рассмотрел Луизу Луп. Похоже, она так извинялась уже давно. Она подняла влажное полотенце, заглянула Айку в лицо и улыбнулась.

– А вообще, я хочу сказать: я вам так благодарна, что вы приехали, – она сжала полотенце и добавила: – сосед. – В рот ему полилась жидкость. Он попытался сесть, но Лулу прочно удерживала его лифчиком двенадцатого калибра. – Не волнуйтесь, это всего лишь ром. «Один-пятьдесят-один». Я позвонила Радисту, и он сказал, что это хороший дезинфектант, не хуже, чем вас лечили тогда в больнице «Свободные дочери». Лежите тихо…

– А где все?

– Все разъехались. Эдгар с Оскаром повезли этого моего ненормального бывшего к лейтенанту Бергстрому – может, посадит его за оскорбления и рукоприкладство. Папа – он поехал на автоцистерне в доки за рыбьими потрохами. От этого шума кабаны совсем свихнулись.

– В доки? – Айк резко сел. – Черт, сколько сейчас времени?

– Столько, сколько вам надо, чтобы лежать и отдыхать. Радист сказал, нужно остановить кровь во всех ранах, а самого раненого держать в тепле и покое.

Айк застонал. Радист – это доктор Джулиус Бек, проктолог из Сиднея с отобранной лицензией, которого на родине звали доктор Невсебек, а иногда даже доктор Совсемневсебек. Здесь его знали как Радиста из-за его коротковолновой станции, установленной где-то в округе, – он транслировал сомнительные медицинские советы, а также краденый регги и риф-рэп. Он сильно заикался и, прорвавшись со своими нерегулярными трансляциями в любительский диапазон, всегда представлялся: «Првет м-м-мореманам. Г-г-г-говорит „Р-рыболовная c-с-с-сеть“!»

– И еще все время проверять зрачки, нет ли сотрясения, – добавила Лулу.

Наклонившись со скалы собственного тела, она вперила взгляд Айку в глаза. Она была крепкой и приземистой, как отец и братья; лицо, однако, приятное, порозовевшее сейчас от жары, обрамлено медовой дымкой тонких кудряшек. Она напоминала Айку тележку со сладкой ватой. Смеясь над его возмущенными криками, она выжала на него новую жгучую струйку рома.

– Вы только посмотрите на этого большого Бандита Отдачи: такой знаменитый – и такой неженка, не могу поверить. – Потом кокетливо добавила: – И я совсем не понимаю, как этот слизняк, мой бывший, мог так сильно вас уделать.

– Слизняк? Да в нем веса на двести тридцать! Дай мне встать, Лулу, у меня дела.

– Он просто меренга, – сказала она. – Банановый крем со станазоном. Ничего бы он вам не сделал, мне ли не знать. – Она покачала головой от вида Айка и снова вздохнула. – Хорошо бы он не заразил вас какой-нибудь инфекцией.

Она отвернулась намочить полотенце. Бутылка с ромом угнездилась в большом сугробе из медицинских оберток – видимо, чтобы не нагревалась. Пока Луиза откручивала крышку, Айк вывернулся и наконец сел прямо. Он разглядел под собой мятое одеяло, окантованное подушками и бабочками. Посередине комнаты стоял стол из красной формайки, весь в круглых пятнах грязных бумажных тарелок. Некоторые тарелки расположились археологическими слоями, перемежаясь с пищей недельной, а то и большей давности. Бумажные стаканы со следами былого питья вложены друг в друга стопками. Другие бумажные тарелки, а также апельсиновые корки, яблочная кожура, молочные упаковки и коробки из-под пиццы громоздились под столом. Лулу заметила, что Айка захватило это зрелище.

– Уже скоро надо убирать. Свиньям нравится, когда тарелки немного вылежатся. Наверное, им так вкуснее.

Айк нашел одну унту и натянул на ногу. Девушка со вздохом вернула бутылку в гнездо, признав, что лечение закончено. Она встала и, пока Айк пинал ногами мусор, разыскивая второй меховой башмак, ходила за ним следом. Когда он наклонился, чтобы обуться, Луиза провела рукой у него под терморубахой.

– Вы такой потный, мистер Саллас. Вам надо успокоиться и поменьше скута. Так все в городе говорят.

– Господи, Лулу, еще бы я не был потный, – выдохнул Айк. – У вас тут как в печке.

– Папе нравится, когда тепло, – согласилась она. – Но вам все равно надо поменьше скута. Я никогда не вижу вас в «Крабб-Потте» на шоу с девушками, например. Вам не нравятся девушки, мистер Саллас?

– Мне вполне нравятся девушки, Луиза. – В некотором смысле он был благодарен ей за это простодушное заигрывание – оно помогало ему прийти в себя. – Вообще-то, на рассвете у меня было назначено свидание с Алисой Кармоди, мы собирались с ней порыбачить. И я уже опоздал.

– Как-то я не уверена, чтобы Алиса Кармоди считалась девушкой, – сказала Лулу и выпятила нижнюю губу. – Зато я уверена, что эти ваши лососи могут минутку и подождать.

– Лососи – могут. Алиса Кармоди – нет. – Он наконец вычислил входную дверь, спрятанную за водяным обогревателем; струей ударил холодный воздух. Перед тем как уйти, Айк обернулся к Лулу, стоявшей с надутым видом в узком дверном проеме. – Тебе не страшно, что этот хмырь еще здесь?

– Вы просто прелесть! – Она перестала дуться и улыбнулась. – Не волнуйтесь, он обычно держится в руках. Просто как бы растерялся: пришел, когда его никто не ждет, а мы с вашим дружком Гриром заняты, ну, козлиными танцами, так у них на Ямайке это называется. Мне не страшно. Подумаешь, меренга. Если что, Эдгар с Оскаром вобьют в него ума. Клянусь, мне и в голову не могло прийти, что он заявится после прошлого раза, он же не совсем дерево. Папа говорит, он меченый. Как порча Ионы, знаете? Папа предупреждал меня с самого начала, что все они с порчей. Такими уродились. Я, понятное дело, не верила. Мне ж всего пятнадцать лет было, и он казался, ну, особенным. Теперь, надо сказать, я, пожалуй что, с папой согласна: они с такой меткой рождаются.

– Спасибо, что вылечила, – сказал ей Айк.

– Всегда пожалуйста. Спасибо, что выручили. – Вымоченным в роме полотенцем она оттерла с шеи пот. – Надеюсь, вы не подхватите вирус оттого, что выскочили на холод так быстро. Папа заставляет нас все время топить эту старую печку. – Перестав вытираться, она подула внутрь лифчика, сначала в одну чашку, потом в другую, словно остужала миски с супом. – Бедная девушка может умереть от теплового удара.

Фургона не было. Зная Грира, Айк не ожидал ничего другого. Он поспешил к джипу, перескакивая с одного заиндевевшего холмика травы на другой, чтобы уберечь унты от тающей весенней грязи и разбросанного повсюду хлама.

Джип застыл намертво, как камень. Однако припаркован он был передом к отростку дороги и на достаточном склоне, чтобы завестись на реверсе. Дав мотору немного прогреться, Айк покатил к дороге. Проскакивая мимо тлеющих гор, он не увидел там знаменитых свалочных свиней. Визгливый припев, яростный и истеричный, раздавался над вершинами. Лулу не ошиблась: шум действительно их раздразнил, и теперь они требовали свою долю мусора.

Айк подъехал к своему ракушечному дворику, дал джипу прокашляться и оставил работать на холостых. Затем подобрал со ступенек пистолет и после секундного раздумья сунул его в висевший за дверью ящик для цветов.

Свет в холодном трейлере был по-прежнему сер. Старый пес лежал так же, как Айк его оставил, уткнув бороду в подогнутые передние лапы. Они хотя бы еще гнутся – задняя часть явно старела быстрее. Марли был у Грира все то время, что Айк знал своего партнера, пересидев трех его жен. Смесь немецкой овчарки и бордер-колли, но большой и длинноногий, Марли походил на поджарого волка, даже когда спал, скукожившись. Все думали, что пес назван в честь Боба Марли, давно покойного регги-радикала, которого Грир поминал во время своих редких гостевых заходов на подпольную короткую волну Радиста. Айк же знал точно, что Марли был тезкой старого призрака[8]. Грир подобрал пса в рождественскую ночь. Он тогда занимался прокладкой кабелей и гнал машину вдоль побережья к Кресент-сити, где жила его знакомая медсестричка, которую создатель благословил тремя грудями и почти выплаченной ссудой за дом. Фары выхватили пса, ковылявшего на север вдоль 101-го шоссе, потерянного и мокрого. За ним от окровавленного загривка тянулась тридцатифутовая стальная цепь.

– Призрак Марли! – Визжа и скользя колесами, Грир съехал на обочину. – Ты будешь дух, чтоб направлять меня на путь, мон? Прыгай на борт.

Освобожденный от цепи, Марли вскоре избавился от хромоты и обернулся великолепной сторожевой собакой – хотя повадками больше напоминал швейцара, чем сторожа. Обычно он прятался под большой гаультерией на краю дороги и выскакивал оттуда неожиданно и молча, стоило какой-нибудь машине въехать во двор. Когда-то он легко перепрыгивал капот старого «лебарона», на котором Айк тогда ездил, и, ухмыляясь во всю зубастую пасть, пролетал перед носом ошеломленного водителя. Казалось, это было совсем недавно, но как-то неожиданно Старый Прыгун Марли вдруг стал просто старым. Сейчас он не смог бы перепрыгнуть садовую тачку.

Айк ткнул носком унты в тощий бок:

– Марл, ты здесь?

Старый пес поднял морду и огляделся. В конце концов глаза остановились на Айке, но засим не последовало обычной приветливой волчьей ухмылки. Вместо этого Марли зарычал в склонившееся над ним лицо, глухо и серьезно.

– Эй, Марли, это я! Дядя Айк!

Он опустился на колени и дал псу понюхать руку. Марли бросил рычать и ухмыльнулся, на морде оттенок смущения. Айк чесал драные уши, пока собачья голова не улеглась обратно в мешок, а мутные глаза не закрылись. Айк заметил кусок какого-то дерьма, прилипший к шерсти у пса на загривке, снял его, выбросил в помойное ведро под раковиной, потом зашел в маленькую ванную смыть запах – все время задумчиво хмурясь. Марли никогда раньше на него не рычал. Включив в ванной свет и взглянув в зеркало, Айк понял, в чем дело. Он также понял, откуда взялась кипа упаковок от пластырей на той раскладной койке. Лулу, похоже, извела на него целую коробку. Лицо в зеркале было все облеплено пластырем с яркими бабочками. Голова от бровей и выше замотана, как у мумии. Он ощупал по кругу макушку, но так и не нашел конца бинта. Попытался отодрать пластыри, но они накрепко приклеились запекшейся кровью и ромом. Поплескал водой – они не отходили. Он посмотрел на часы. Возиться не было времени. Грир подождет, Алиса нет.

Он метнулся за одеждой, потом наружу, к рычащему джипу, – в одной руке сапоги, в другой ножницы. Проезжая через город к бухте, он кое-как надрезал и отмотал с головы четыре или пять бинтов, каждый в несколько футов длиной, но теперь они болтались, хлопали и лезли в глаза так сильно, что пришлось намотать их обратно, на этот раз вокруг шеи.

Добравшись до причала, он убедился, что был прав насчет Алисы Кармоди – она не стала ждать. Хуже того, понял он, вылезая из джипа, эта сука забрала его лодку. А ему оставила – что? – проклятый дырявый реликт «Колумбину». Это старое ведро, скакавшее на волнах за газовыми насосами, ни с чем не спутаешь. Странно, что оно до сих пор плавает.

Он бросился бегом. Домчавшись до пустого причала, увидел, что древний борт уже лениво булькает топливными парами, а окна кабины совсем запотели – Грир на месте. Жуть как благородно, кисло подумал Айк. Пока бежал, он вдруг сообразил, что за ним наблюдают. Окна большой консервной фабрики были облеплены изнутри глазами. Можно представить, какое он являл собою зрелище. Это мальки – все они, и те, кто работал, и те, кто дожидался, когда появится работа, надеялись урвать кусок от больших баксов – скажем, влезть на крупное судно. Шансов ноль. Большинство жило в палаточном городке, под который город отвел сырую площадку у бухты, где когда-то собирались строить многомиллионный завод по утилизации шин. Утильный предприниматель свозил шины со всего побережья, собирая их у мусорных компаний от Сиэтла до Анкориджа – баржу за баржей. К тому времени, когда городской совет Куинака осознал, что у предпринимателя нет никакого многомиллионного финансирования, тот уже исчез на барже в тумане, набив карманы платой за утилизацию – минимум пять баксов за шину, а за большую – все двадцать пять. Мусоросборочные центры тоже поверили в утильный завод. Никто и представить не мог, что обнищавшие юнцы выживут среди комаров и крыс, какое там процветание. Но никто не учел главного таланта мальков: они умели ждать, ждать и смотреть. Что ж, подумал Айк, импровизированный перформанс в развевающихся бинтах и бабочковых пластырях – такого зрелища ждать стоило. Глянь-ка! Айзек Саллас, настоящий Бандит Отдачи. Ну и видок! Судя по всему, геройский бизнес в наши дни идет на спад…

3. «Чернобурка» с крыльевым парусом, ЖЖЖ-ЗЗ и ручная пурга

Эмиль Грир высунулся из кабинки, как только Айк ступил на борт. При виде этой жути Грир тут же превратился в пучок черных пружин: руки, ноги, пальцы и даже скрученные веревки растаманских волос торчали туго во все стороны. Брошенные клещи завертелись в воздухе, как пропеллер без мотора.

– Аааай! – заорал Грир, мгновенно становясь в боевую позицию.

Когда он так дергался, что случалось часто, его и без того крапчатое лицо переливалось разными оттенками, как перепуганная каракатица. Клещи начали было свое падение, но левая рука Грира, метнувшись по-змеиному, поймала крутящийся инструмент прежде, чем тот ударился о палубу. Эмиля Грира нередко обвиняли в трусости, даже в лени, но никто ни разу не сказал, что он недостаточно проворен.

– Сакре пля блю[9], чувак, – осеняя видение спасенным инструментом, – фули ты ко мне крадешься! Я думал, у нас тут «Проклятие мумии»[10]. Твое счастье, я не начал тхэквондить.

Айк хмыкнул и стащил с плеча брезентовую сумку.

– Ты уже потхэквондил сегодня утром с Луизиным мужем.

– Сегодня утром? – Грир стоял в той же позе. Пестрое лицо все так же переливалось. – Гм, да, я отступил, потому что я слишком страшный тип, чувак, – объяснил он, все еще с опаской глядя на партнера. – Запросто сотворил бы с этой большой белой буханкой что-нибудь летальное. Когда он заявился, я встал на путь наименьшего сопротивления.

– Понятно. – Открыв сумку, Айк сменил свой ковичанский жилет на оранжевый пробковый. Начал затягивать веревки. – Очень по-буддистски.

– Рад, что ты оценил. – Теперь, когда Грир почти вышел из режима боевого ниндзя, в нем проклюнулось естественное любопытство. Он шагнул к Айку изучить вблизи забинтованный лик. – Иисус, Мария и Магомет, комрад, чем ты все это время занимался? Целовался с дикими кошками?

Айк застегнул замок на сумке и сунул ее в ящик под настилом. После этого Гриру осталось лишь наблюдать, как его друг, оторвав от рулона кусок бумажного полотенца, счищает соль и сажу с переднего стекла кабины. Сообразив, что не получит на свой вопрос ответа, Грир развел клещи и снова склонился над крепежными гайками. Он успокоился, и лицо вернулось к той расцветке, которую можно назвать привычной, но ни в коем случае не ординарной. Грир был пятнист, как дно приливной лужи. Рожденный в самой черной секции биминских трущоб, Грир был десятым сыном золотистой восточноазиатской пленницы, трахнутой рыжебородым потомком викингов – помощником машиниста на сыровозе из Гетеборга. От этого союза не родился черный человек, равно как желтый или красный. Грир был как пасхальное яйцо, немного треснутое, а потому отложенное в сторону и в самом конце брошенное в чан с остатками всех красителей. Такие яйца получаются коричневатыми и размазанными, с переходящими друг в друга оттенками фиолетового, лилового, терракотового и рыжего. В нем никогда бы не заподозрили уроженца островов, если бы он не пускал в дело толстые намеки: он заплетал свои волосы в упругие дреды, он солил свою речь случайными французскими фразами, хотя нигде, кроме кино, не слышал этого языка, а на вопросы о бороде, как у Эрика Рыжего, отвечал:

– Я ж викинг из Бимини, ни племени, ни имени.

Грир затягивал гайки, и тряска двигателя успокаивалась. Краем глаза Грир наблюдал, как его друг, закончив протирать стекло, хмуро смотрит сквозь него на пустые доски причала. Грир все возился с гайками.

– Значит, – произнес наконец Айк, – Адмирал Алис не мог подождать две минуты.

Грир засмеялся:

– Воа, чувак, два часа, а не две минуты. Она была вполне в настроении – ну, для Алисы Кармоди. Под конец сказала, что уходит, что ей по-любому надо сегодня вернуться раньше и что хотела бы она посмотреть, наловит ли хоть один из нас столько, чтоб отбить бензин. Ну и отчалила.

– Обязательно было отчаливать на моей лодке? Если ей по-любому надо вернуться раньше, почему было не взять это старое корыто и не оставить мою лодку мне?

– Старое корыто не заводилось, вот почему. – Грир повернул дроссель, увеличивая обороты на сцеплении и следя за ржавым крепежом. Ему приходилось кричать, чтобы перекрыть грохот. – Сперва не было искры. Я починил, но все одно глохло. Дохлые мыши в бензобаке – час убил, шоб прочистить. Наконец завелась, я уж решил, пойдет, и тут ее затрясло – думал, слетит с этого гнилого крепежа. Воа! Ну, Алиса и говорит: скажи, она забирает «Су-Зи», а мы шоб встречали ее у донных, когда этот сраный движок заработает. Ничего личного, мон…

Грир хорошо знал об очень опасных встречных потоках, схлестнувшихся между его другом и женой их босса в отсутствие самого Кармоди. Он надеялся, что ему хватит масла на полив этих бурных вод до того, как старик вернется. Заметив прицепившийся к фальшборту комок шерсти, Грир подцепил его клещами, радуясь возможности сменить тему.

– Клёво, правда? У мыши поехала крыша. В «Новом свете» писали, такое делается с причальными насосами по всему берегу: стоит не закрыть шланг, как мыши прутся внутрь к такой-то матери. – Он разжал клещи и отправил грызуна-утопленника за борт. – «Новый свет» считает, это еще один симптом Эф-фекта. Самоубийства даже у зверья.

– «Новый свет» опять гонит старое дерьмо.

– Да ну, а как же эти серые на берегу в Сан-Диего? Олени в Айдахо и в Юте, которые укладываются поперек хайвеев? Вуу.

– Киты всегда выбрасывались на берег. А олени переходят дорогу, потому что ищут еду…

– Потому что из-за Эффекта им в горах нечего жрать, вот они и идут вниз, – не унимался Грир. – У них депрессия. – Подцепил клещами еще один комок шерсти, задержал его на весу. – Вот эта маленькая мышка? Знаешь, что она говорит? «Эй, мон, я чую, щас упадет давление. У меня депрессия. Пойду-ка я выпью „шеврон-суприма“».

Ежемесячник «Новый свет», на который подписался Грир, поставил своей целью объединить все «Зрелые и Светлые Души». Для этого там публиковали фотографии подписчиков, всегда лет сорока, в коротких обтягивающих трусах. Почти год Грир исправно слал им свои фото в разных позах и с накачанными мускулами, пока не сообразил, что ни разу не видел в журнале черной мужской фотографии. Айк над ним смеялся – мол, издатели просто не верят, будто человек столь темной наружности может обладать Светлой Душой. На что Грир возражал, что просто для издателей он выглядит слишком молодо, они вообще не представляют, чтобы цветной мужик мог достичь зрелого сорокалетнего возраста.

Грир выкинул за борт вторую мышь и еще пару раз увеличил обороты двигателя.

– Что ж, пока на пару миль не отойдем, не успокоится. Дай-ка мне проверить трюмную помпу, потом я беру генератор…

– Мы выходим ровно через пять минут, – сказал Айк.

– Пять минут? Эта хрень сто лет воды не видала. Дереву надо пропитаться. Радио должно просохнуть.

– И так нормально.

– Айзек, ради Христа, надо ж льяло посмотреть.

– Пять минут – и мы отходим, комрад.

– Хорошо-хорошо, пять минут – и отходим. Кто будет спорить с такой рожей, прям с хоррора столетней давности. – И Грир торопливо скрылся под брандерщитом.

Прислонясь спиной к рубке, Айк предоставил ему суетиться в одиночестве. Грир тянул резину, это было видно. Старый «Меркурий» держался на болтах не хуже, чем раньше, и работал гладко, – возможно, он работал гладко уже с час под все эти разговоры о механических тяготах. В наше время все, кроме разве что дрянных механиков, способны за считаные минуты диагностировать засор, вытащить из шланга дохлую мышь и прочистить бак. И всем известно, что Грир – хороший механик. Хотя моряк так себе. Со всем своим островным пацанством и годами береговой службы он откровенно боялся океана. Он и не скрывал. Айк слушал описания его морских предрассудков часто и подолгу. Грир готов был переживать из-за любой водной опасности, о которой кто-либо когда-либо слышал, от самых нелепых до традиционных и от мистических до современных. Великий Мальстрём и Бермудский треугольник – две любимые темы. Небылицы или твердые факты, если в них было что-то морское и плохое, Грир всегда принимал близко к сердцу, и тем сильнее, чем таинственнее была история. Он переживал из-за старого corpo santo[11], то есть огней святого Эльма, он переживал из-за нового чуда по имени тинкербеллы, о котором рассказывали краболовы Арктики. «Новый свет» объявил, что все это – проделки оскорбленных ундин, а сами тинкербеллы – месть элементалов мореплавателям за плохое обращение с Матерью Нашей – морем. И кто бы не переживал?

Больше всего – Айк это знал – Грир боялся выйти в море в одиночестве и свалиться за борт. Он слегка хромал на левую ногу – там не хватало трех срединных пальцев. По утверждению Грира, их сожрала мурена, когда он нырял за чем-то на Санта-Крусе. Айк знал другую версию. Пальцы действительно были в некотором смысле сожраны, но не муреной. Во время медового месяца в Рино вторая жена Грира, поссорившись с новобрачным, выставила его за дверь мотеля; тогда резко ударили заморозки, которые и сожрали у Грира пальцы, пока он уговаривал жену впустить его обратно. Эта версия исходила от самой бывшей жены Грира, но Айк никогда о ней не вспоминал и никогда не опровергал историю с муреной. Ампутация трех средних пальцев оставила его партнера с легкой хромотой. Грир утверждал, что это не столько хромота, сколько танцевальный шаг.

– Получается синкопо-страсть, как у Легбы[12], он же бог ритма. Очень эротично.

И действительно, Грир был великолепным танцором и нередко побеждал в соревнованиях по национальному футболу. Он отлично, несмотря на хромоту, справлялся с любой портовой работой, когда она его всерьез занимала; он взбирался на мачту или по засаленной траулерной стреле с проворной уверенностью, гарантировавшей ему кусок хлеба в любом парусном порту на любом море. Никакая работа в бухте его не пугала. Но стоило судну выйти за отмель, как вся уверенность якорем уходила на дно: в открытом море эротическое проворство только мешало, особенно если ты один на такой вот посудине. В том и была истинная причина Грировой неторопливости, и Айк это знал.

Айк отцепил булинь одним резким захватом, сняв петлю со швартовочного столба и не сходя на берег. Этому научил его Кармоди – локтем, а не кистью. Наматывая кольцами влажную веревку, он крикнул Гриру:

– Поднимайся, надо отцепить корму. Если через два часа не отметимся, Адмирал Алис будет целую неделю изводить нас недовольным видом.

Чтобы отцепить свой трос, Гриру понадобилось три захвата. Качающаяся лодка поползла кормой вперед в крапчатый от пены поток. Айк стоял за штурвалом, но не трогал передачу, предоставив лодке идти самой и лишь следя, как эта древняя скорлупка минует сваи. Грир складывал веревку за рыбным садком, неодобрительно поджав губы.

– Зря ты так напрягаешься на Алису, Айзек. Мало ей загула Кармоди? Дай ей немного прийти в себя.

Айк не ответил, наблюдая за медленным качанием кормы. Кармоди улетел в Сиэтл прицениться к шестидесятивосьмифутовой многофункциональной стилумной красавице, о которой прочел в «Рыбаках Аляски». Сказал, что до понедельника, на который назначено открытие, точно будет на месте, просто хочет собственными глазами посмотреть на это супердорогое чудо техники. Однако позвонил на следующий день и объявил, что купил чертову посудину и теперь погонит ее обратно по Внутреннему каналу, так что пусть два Каллигановых парня вылетают ему на помощь. Если погода позволит, он все равно будет дома к открытию.

Это было три понедельника назад, и все время стояла хорошая погода. Телефонные сообщения из портов захода по всему извилистому каналу не оставляли сомнений в том, что старый рыболов действительно пустился в загул, хвастаясь своим высокотехничным рыболовным агрегатом перед каждым другом-приятелем, о котором вспоминал по пути. Он пропустил несколько самых важных в этом сезоне рыбьих косяков, но никто и не думал порицать его за этот финт: Майкл Кармоди тащил на себе Куинак не одно десятилетие, выходил в любую погоду и в любые воды, с кошельковыми неводами и ярусами, с гиллнетами и крабовыми ловушками, за всем, что разрешалось ловить и годилось в пищу, он выстроил предприятие с ежегодным уловом не меньше и не хуже, чем у многих пра-кооперативов. Он заслужил свой отпуск.

Не составляло труда найти замену парням Каллигана. Не все мальки Шинного города оставили давнюю мечту о том, чтобы заработать на дорогу домой и чтобы еще осталось, некоторые все так же болтались в доках, в отличие от своих приятелей, предпочитавших валяться на пустых грузовых покрышках, нюхать клей и вырезать узоры на внутренностях резиновых шин.

Когда прошло десять дней, а Кармоди так и не явился к летнему открытию, Алиса, взвалив на Грира и мальковую замену работы по копчению и консервированию, встала за штурвал «Холигана» – гиллнеттера своего мужа. По тому, как ООН вела подсчет, выходило, что эта лососевая путина вполне может оказаться последней в сезоне, и Алиса хотела удостовериться, что квота Кармоди выбрана полностью. Айку было сказано, что, если уж она справляется с «Холиганом» без Кармоди, то он на своей «Су-Зи» как-нибудь обойдется без Грира.

Айк не возражал поработать на «Су-Зи» в одиночестве. Даже предпочитал. Его раздражало то, как Алиса им командовала. В тот первый день его раздражало буквально все: то, как она ставила свою лодку на грунт слишком близко, как забрасывала сети рядом с его сетями, словно не хотела выпускать Айка из виду. Может, надеялась поймать его на продаже части улова японским посредникам, чем нередко занимались младшие партнеры. Как бы то ни было, в эти последние недели ее темное зудящее соседство все больше походило на колючку в штанах, однако Айк не жаловался, а продолжал забрасывать сети и вытягивать улов. Но позавчера на «Холигане» полетела трансмиссия – не зря Кармоди говорил, что уже пора. Один из Вонов взял Алису на буксир, но лодку мотало так, что она задела пристань. На левом борту открылась хорошая длинная течь. Еще повезло, что это случилось у самого причала. Одного взгляда на этот бардак оказалось достаточно, чтобы оставить «Холиган» на привязи до конца сезона.

Айк полагал, что тем и закончится – Алиса вернется на консервную фабрику, а ему оставит рыбу. Он был уверен, что на одной «Су-Зи» выберет до пятничного закрытия и свою, и Кармодиеву части квоты. Он так и сказал Алисе. Она лишь хмыкнула. Упрямая сука-пра собственноручно выволокла это дырявое корыто и всю ночь конопатила трещины. Вчера вечером Грир немного раскочегарил двигатель и даже уговорил его обогнуть причалы. Айзек втайне надеялся, что упрямой скво удастся разогнать старую «Колумбину» и отправиться на ней за рыбой, – может, хорошая крепкая волна избавит их всех от обеих зловредин. И как все обернулось? Адмирал Алис, наш Атвязный Алеут, вышел в море на прочной надежной «Су-Зи», предоставив Айку Салласу это протекающее корыто.

Убедившись, что течение отнесло их далеко от причала, он потянулся к передаче и добавил газу. У винта вспенилось, и Айк направил лодку в море. Как обычно, свежий ветер растянул его рот в улыбку, сразу стало лучше. Грир прав: ей надо дать прийти в себя. И конечно, это относится ко всему женскому роду.

Всю дорогу до отмели приходилось бороться с приливом, двигатель взвизгивал с каждым подскоком. Грир распаковал спасательный костюм, который всегда надевал в море, и молча его натянул. Саллас стоял за штурвалом. Они прошли отмель, волнение успокоилось, превратившись в длинные южные валы с траверза, и Айк наполовину сбавил обороты. Других лодок не видно. Ветер с моря оказался холодным, и Айк надел ковичанский свитер прямо на пробковый жилет, застегнув молнию на воротнике до самого подбородка. Шерсть пахла неприятно, молния царапалась, но без ветрозащиты подбородок превращался в нос ледокола. Именно поэтому многие рыбаки носят бороды. Если нет особой причины бриться, лучше отрастить натуральное кашне. На рыболовном флоте Айк относился к безбородому меньшинству.

Как только они миновали осколок скалы Безнадежности, он резко взял вправо и направился на север. Слева был виден туманный горизонт, там открытое море; с другой, правой, стороны высились Колчеданы, похожие на зазубренные стены замка.

Наконец Айк вроде бы разглядел сквозь клубящийся впереди туман далекую цепь качающихся лодок. Он подпер ногой штурвал и достал из кармана свитера миниатюрный бинокль. Точно, вон они, толкутся в теснине. Все трудятся на участке, где на прошлой неделе братьям Вон достался крупный клев. Выстроились в очередь, как дети за подарками. От такого зрелища хорошее настроение Айка пошло на убыль. С открытия миновало уже несколько часов, и ему совсем не улыбалось тащиться мимо всех в самый конец очереди, точно малышу, опоздавшему на праздник.

На дальнем краю участка стоял на якоре большой тендер Босли; все остальные суда, кроме тех, с которых или забрасывали, или выбирали сети, выстроились за ним. Как только образовывался просвет, первый в очереди устремлялся вперед к обозначенному участку. Целое море вокруг, а они сбиваются в кучу. Господи.

Айк протер стекла, надеясь рассмотреть синюю кабину «Су-Зи». Ее не было среди работающих лодок. Он провел биноклем вдоль всей очереди и наконец нашел свою в самом хвосте, похожую на крошечную синюю бусину на конце нитки. Тоже перегружена, судя по осадке. Так похоже на Алису Кармоди – натаскать рыбы по самую жопу, прежде чем подумать, что пора остановиться. Что ж, это меняет дело, решил Айк. Будь он проклят, если усядется у нее на заду сосать выхлоп собственной лодки. Он снова поднял дроссель на треть и развернул штурвал на сто восемьдесят градусов. Из кабины высунулась физиономия Грира.

– Шо за фигня, Айзек? – Грир держал в руках две дымящиеся кружки. – Нельзя, что ль, поосторожнее, це ж последняя коробка скута на весь город. Щас разольется, а ты так и не рассказал мне, шо там у вас было с леди Луп…

– Нет настроения, – ответил Айк. – Я хочу попробовать Утиный Желоб.

Одним большим глотком Грир опустошил первую кружку и приложился ко второй: лучший способ сберечь драгоценную жидкость на шаткой палубе – это ее выпить. Потом, остужая язык, он наградил Айка долгим взглядом исподлобья, а когда заговорил, его акцент стал сильно меньше.

– Так. Значит, хочешь попробовать в чертов Утиный. Очень экстремально, но давай пробуй. Сомневаюсь, что ты вообще найдешь этот мерзкий каналец.

– Найду, не сомневайся, – ответил Айк. – Хотя с таким рваным приливом войти в него будет непросто.

– Не говоря уж про выйти, – пробормотал Грир себе под нос.

Утиным Желобом звался мелкий нерешительный ручей, который, виляя, тек с гор к северу от Куинакской бухты; он прокладывал себе негладкий путь через песчаные равнины к морю по тому маршруту, который в этот момент предоставляла ему изменчивая дельта. Иногда он прорывался сквозь банки в одном месте, иногда в другом. В иные дни, когда прилив намывал слишком высокий и широкий береговой вал, не прорывался вообще – вместо этого он образовывал небольшое внутреннее озерцо и ждал, пока вал размоется или русло подвинется. Но если удавалось найти устье Утиного и пробраться сквозь него, там обычно находилась и рыба.

Грир протянул Айку вторую кружку и мог теперь застегнуть на молнию свой спасательный костюм. После того как в Бристольском заливе перевернулся краболов, на котором он работал, Грир постановил, что будет носить спасательный костюм на любой палубе, в любую погоду – и больше никаких краболовов. С тех пор если в его сети и попадалось что-то отдаленно напоминающее краба, то разве что каракатица в мини-юбке. Айк допил чай и отдал кружку обратно. Сбежав от лодок, он снова почувствовал себя на плаву. Он улыбнулся другу:

– Значит, сегодня ночью на ложе страсти явился классический разгневанный муж, и великого любовника Эмиля Грира сдуло ветром.

– Сдуло ветром? Я бы не сказал. Великий Грир не сдувается, пока не кончит, не важно, классически или разгневанно. Это кодекс, это…

Подняв руку, Айк остановил его болтовню, затем указал вперед на темную закручивающуюся воду. У Грира вытянулось лицо.

– А-а, черт, это он. А вон метка после крушения предыдущего дурака, надеюсь, ты ее не пропустишь.

Сквозь дымку прибоя показались ржавые ребра одной из жертв цунами девяносто четвертого. С другой стороны протока прямо напротив этой развалины разместилась еловая коряга, принесенная весенним штормом. Грир покачал головой:

– Слишком плотно, старик. Я бы не советовал лезть туда на чем-то больше байдарки.

Грир знал, что его совет пропадет впустую, – это было наказанием за фургон. Взвыл мотор, и нос лодки понесся вперед. Грир застегнул на молнию неопреновый капюшон и вцепился в планширь.

Айк научился работать в Утином несколько лет назад у Кармоди, когда владел всего десятью процентами и плавал со стариком на этом самом борту. Одно из достоинств древних деревяшек – они умеют проходить настоящие мели. Главное – не останавливаться на полпути. Выбирать наугад и идти до конца. Какая-нибудь мелкая поперечная волна подбросит тебя наверх, не с одной стороны, так с другой, даже если с самого начала ты встал не на самый респектабельный путь. Он врубил полный ход.

Когда они проходили устье, ребра остова возвышались в метре по левому борту, а отростки коряги царапали правый. Десять метров – и желоб виляет вправо на девяносто градусов, потом обратно, потом растекается по миниатюрной отмели. Слышно было, как застонал старый «Меркурий», когда пропеллер нащупал ил, но Айк рывком поставил его на нейтральный ход. Инерция перенесла их через отмель и доставила прямо в бухту, абсолютно не различимую снаружи, большую и ровную, как футбольное поле.

– Так великий кормчий нашел свое персональное море, – поздравил его Грир с вялым сарказмом. – Правь, Британия.

– Плевое дело, – ответил Айк с беспечной ухмылкой. Он уже слышал звон литавр, но шум мотора отвлек его от этих мыслей. Затем он заметил в воде хромированный вал мощной спины, потом еще два. Он поставил передачу на реверс и стал ждать, пока осядут брызги, а лодка замедлит ход. – Разматывай, приятель. Посмотрим, что нам предложит наше персональное море.

В надутых складках неопренового костюма Грир двигался неохотно и неуклюже. Он открыл садок для рыб и сменил кружки на рабочие рукавицы. Со вздохом подошел к сетевому барабану на корме и принялся отцеплять ведущий поплавок.

На барабане старой «Колумбины» не было механического привода. Поэтому Алиса с Гриром и собирались выходить на ней вдвоем: пока один откручивает тяжелые сети с алюминиевой катушки, второй держит руль. Потом на выемке один вертит барабан вручную, а второй собирает улов. По старинке. Когда Кармоди купил «Красную Даму», Айк с Гриром несколько сезонов ходили на «Колумбине»; позже Кармоди занял Айку денег на «Су-Зи», там можно было работать в одиночку. Грир тогда с удовольствием ушел на берег трудиться на консервном заводе, а «Колумбина» накрылась брезентом у Кармоди за гаражом вместе с другим хламом, который тот именовал резервом. «Колумбину» не призывали обратно на службу много лет, даже после того, как ушла на дно «Красная Дама».

Грир отправил ведущие поплавки за борт, и Айк дал полный газ. Гриру предстояло раскрутить вручную еще не меньше пятидесяти метров, прежде чем моторчик наберет достаточно мощи, – дальше сеть размотается самостоятельно. Айк сдал назад и плавной дугой повернул налево. Когда вся сеть оказалась снаружи, а последний поплавок встал на место, Айк выключил сцепление и по кругу вернулся назад к подскакивающему на воде оранжевому шару. По мельтешению спин было видно, что ждать необязательно. Айк пододвинулся кормой к поплавку, и Грир уцепился за поплавок багром. Оставив мотор на холостом реверсе, Айк стал помогать выбирать сеть. Она шла с трудом, трепыхаясь жизнью. Первым появился королевский лосось длиной с человеческую ногу, цена ему – четыре или пять сотен на рыбном рынке, если удастся доставить свежим.

– Выходит, правду говорят, – признал наконец Грир, разглядев добычу. – Бог приглядывает за дураками и ниггерами.

С первым забросом они получили двадцать одного красного, трех королевских и камбалу, такую огромную, что ее не удалось втащить на борт.

– Гребаная сука, – ругался Грир, пока они сражались с рыбой.

Из всей обитающей на глубине мерзости он больше всего не любил камбал. Из-за бродячего глаза. В конце концов он выхватил нож и перерезал державшие рыбину волокна. Она плюхнулась обратно в воду хвостом вниз, белея широким животом.

– Ты сейчас порезал сеть за двести долларов, – сказал Айк.

– Не бери в голову, – успокоил его Грир. – Я вечером починю. А за то время, что долбались бы с этой коровой, мы легко заработаем на новую сеть.

Следующий улов оказался еще больше: четыре королевских и столько красных, что Айк с Гриром сбились со счета. Третий – еще больше. Они работали размеренно, без разговоров, так Айку всегда нравилось. Проснулось радио и затрещало обычной рыбацкой болтовней. Им не было нужды слушать. Из опасения привлечь конкурентов рыбаки никогда не сообщают по радио о крупных удачах – о крупных неудачах, впрочем, тоже. Чтобы скрыть правду от всех, кроме партнеров по квотам, сообщения передавались с помощью специальных кодов, секретных и прозрачных одновременно. Братья Вон, например, постоянно говорили друг другу, что сегодня «ничего», притом что всякий, кто их слышал, знал о двойном смысле этого слова: «ничего» слишком часто означало «неплохо», и все быстро поняли, что на самом деле это и имеется в виду.

Пару раз они слышали Алису Кармоди – та спрашивала, не видал ли кто «Колумбину». «Отрицательно», приходили разнообразные ответы. Грир попытался что-то вставить, но ржавый микрофон передавал лишь болезненное жужжание. Айк сказал, что пусть она попотеет.

– Увидит, когда мы разгрузимся на тендере. У чертовой куклы глаза на лоб полезут.

Часам к трем они уже были слишком полны для нового заброса. Радио умолкло окончательно. Отлив кончился, и вода снова поднималась. Грир предложил выбросить якорь, подождать, пока вода поднимется выше, и только потом лезть на отмель. Айк лишь усмехнулся и на полном газу развернул лодку.

– Долбаный пижон, – разозлился Грир. – Приспичило устроить гранд-шоу с этим грузом.

– Долбаный точняк, – прокричал в ответ Айк, толкая дроссель.

Было видно, как кости заброшенного скелета уверенно вырисовываются в кофейного цвета букву «V». Глубина была немного меньше той, через которую они входили, и Айк на миг замедлил ход и задумался. Он знал, что Грир прав. Но как же гранд-шоу? Столько королевских. Обормоты, должно быть, сидели тут взаперти с ранней весны, дожидаясь, когда Утиный Желоб поднимется. Такие большие королевские лососи обычно уходили первыми задолго до открытия. Он поставил дроссель на полный ход.

– Держись! – прокричал Айк через плечо. – Прорвемся.

Не прорвались. Киль поскребся и уперся в ил. Айк попытался выйти на реверсе, но на этот раз опоздал: мотор закашлялся и затих. Айк поставил на нейтралку и попробовал завести его снова, но аккумулятор не зарядили по-человечески после воскрешения. Айк рывком открыл кожух и несколько раз потянул трос – мотор лишь кашлял и жужжал.

Сверху показалась крапчатая физиономия Грира.

– У нас проблемы? – невинно спросил он.

– Брось, – скомандовал Айк. – Если он сейчас заведется, у нас есть шанс – можно поймать волну.

– А то как же, – согласился Грир, задирая брови.

Они стали дергать трос по очереди. Мотор кашлял и жужжал, кашлял и жужжал, пока при каждом рывке не стало плескаться топливо, и от паров у обоих закружились головы.

– Знаешь что, мистер Саллас. Я думаю, его залило.

– Конечно залило. – Айка покачивало. Он запыхался, и чай Грира ударил ему в голову. Айк не увлекался скутом, поэтому он раньше почти не подействовал. – Надо вытащить свечи, продуть и просушить.

– Есть, сэр! – Грир принялся стаскивать с себя тяжелый неопрен: когда чувствуешь под собой землю, спасательный костюм ни к чему. Хорошему механику он, вообще-то, мешает.

Гриру пришлось дважды вытаскивать свечи и продувать мотор, прежде чем удалось уговорить машину вернуться к жизни. К этому времени мощный прилив поднял киль, и они получили крен на левый борт. Айк взялся за штурвал и осторожно попытался сдвинуться на передней передаче. Ил и грязь вспенились у кормы, но лодка не шла. Он переключился на реверс и добавил газу. Она проползла несколько ярдов назад, после чего стержень винта со скрежетом врезался в дно, и все застыло. Айк заглушил мотор: литавры прозвенели мерзко-саркастичным что-я-говорительным «бу-га-га». Они не просто сели на мель – они сели на мель у самого берега на главном канале, по которому все возвращаются с ловли. Они будут на виду у всего флота. Отличное шоу! Ты утер им сегодня нос, что не так, пижон?

Было спокойно. Ветер стих, и прибой гнал вдоль замусоренного берега легкую волну. Айк некоторое время поругался без особой страсти. Наконец брови Грира изогнулись невинной дугой.

– Даже и не знаю, что б такое сказать мумии, когда у ней все обмотки залеплены чешуей. Пошли под палубу. Там всяко найдется чем размочить клей на этих грязных бинтах, а заодно и разбавить мерзкий скут.

Никто, включая наркоадминистрацию, толком не знал, что такое скут и как он работает. Для финальной заварки требовалось два ингредиента от разных дилеров. Обычно это были два чайных пакетика – черный и зеленый травяной. Пакетики заваривали вместе десять-пятнадцать минут, не доводя воду до кипения, ингредиенты соединялись, и выходил действенный наркотик. Но и тогда его не получалось выделить в чистом виде: алкалоиды, обычные для нормального чая, – кофеин, экстракт мяты, шлемника и ромашки – маскировали вещество настолько хорошо, что никто из светил фармакологии так и не смог вывести формулу. Это делало продукт идеальным для продавцов.

Говорили, что чудо-средство придумали в Новой Германии. Тогда стали продавать без рецептов много отличных легальных веществ, разработанных учеными объединенной Германии, и вполне естественно, что к ним прилагалось много отличных нелегальных. Третий рейх изобрел спиды, помните? Пристрастившись к кокаину, Гитлер боялся, что, если, не дай бог, кончится война, торговые пути из Перу окажутся под угрозой. Он хотел на всякий случай иметь заменитель. Метамфетамин – лучшее, на что оказались способны его химики. До скута.

Обе половины формулы разрабатывались, как считалось, в отдельных секретных лабораториях: одна – во Франкфурте, другая – в Берлине. Кто-то из кайнаков с той стороны Алеутских островов утверждал, что видал такую лабораторию где-то в Сибири. Возможно, филиал восточногерманской. Другая, по слухам, располагалась на Тайване, в подвале фабрики хлопушек. После того как все растительные психогены извели генетически, скут стал главной наркопроблемой Аляски. Слишком много юных экстремалов употребляло слишком много скута во время изматывающих лососевых путин. Рыболовная конкуренция сгущалась по мере того, как истощались рыбные косяки. В дело шли забеги на перегретых гоночных моторках и пистолеты поверх непромокаемых штанов. Выборка лосося ценой в десять штук требовала демонстративной защиты.

Айзек Саллас и Эмиль Грир принадлежали к старшей и менее агрессивной породе. Айк почти совсем забросил стимулятор. Грир мог тянуть весь день одну кружку, словно крепкий кофе. Только скут был лучше, чем кофе: с ним можно работать на износ, потом лечь, когда удобно, заснуть и проснуться свежим и бодрым. Разве что сны не снятся. Вроде бы это самый серьезный побочный эффект. А единственные симптомы ломки, если требовалось завязать, – насморк, легкая нервозность и необходимость глубокого сна в течение нескольких дней. Насморк можно пережить, а нервозность легко глушится небольшой дозой выпивки.

В каюте под палубой Грир залез в косой рундук и нащупал там бутылку рекон-«Сиграма». Для разбавки Айк принес две банки «Доктора Лайта». Пока они пили теплую колу с бурбоном, Грир разрезал и снял с головы Айка последние бинты.

– Пфу, чувак, то ж разве сотрясение. То ж голимый шишак на башке. Я уж думал, тебя и вправду поранили.

Бабочковые пластыри отодрались тем же способом, что и приклеились, – щедрым поливом алкоголя. Закончив дело, Грир отступил, изучил расцарапанные щеки и шею Айка, причмокнул сквозь зубы и вздохнул:

– Дикая кошка, значит? Я б сказал, там было штой-то еще. Расскажи дядьке Эмилю, а?

– Сначала я хочу услышать, что происходило в моем фургоне до меня.

– Што? А? Значит, вот шо за дикая кошка тебя расцарапала? Луиза Луп? – Крутанув питье в чашке, Грир расположился на единственном стуле, довольный, что сейчас узнает финал собственной истории. – Вааа-хо! Лулу-за-Луп.

– Нет, она меня только забинтовала, – сказал Айк, – а до того наградила шишкой на голове. Расцарапала меня настоящая кошка.

Потягивая виски с колой, Айк рассказал о событиях раннего утра, как его разбудила застрявшая тварь, потом раздались задушенные крики в ночи, потом этот странный серебряный мужик. Гриру нравился рассказ, он прищелкивал языком и одобрительно кивал.

– Поскакал на выручку, трубя в рожок. Айзек, я теперь буду страдать, что не остался поглядеть на экзотического серебряного, – пожалел Грир. – Невероятно было б интересно.

– Попробуй разок зайти через переднюю дверь, вместо того чтобы сбегать через заднюю, – познакомишься с интересными людьми.

– Я лучше погляжу, Айзек, понаблюдаю, как ученый. А знакомства оставлю паладинам вроде тебя. Так откуда, – Грир поерзал на стуле, заметно увлекшись, – ты думаешь, заявился этот внезапный супруг Лулу?

Айк пожал плечами:

– Из-под земли, как поганка, – все, что я могу сказать.

– Вчера в «Битых Псах» говорили, будто в Куинаке собираются снимать большое кино. Может, он голливудский скаут. А что сказала Лулу?

– Лулу сказал, что на нем метка Ионы.

– Метка Ионы? Что еще за фигня?

– Приносит несчастье, согласно религии ее папаши.

– Чуу! Какая такая религия может быть у старого Омара Лупа?

– Десять кегельных заповедей. – М-да, он таки был немного под кайфом. – Все то несчастье, что не красный кегельный мяч и не черный боров.

– Чистокровный альбинос, говоришь? Совсем белых мне изучать не доводилось.

– Был один такой в особом лагере при шерифе, – вспомнил Айк. – Тощий мелкий панк-дилер, носил очки с опаловыми линзами, чтобы фильтровать свет. Охрана бесилась, что их нельзя конфисковать.

Грир был в восторге.

– Он приносил несчастья?

– Нет, только шум и нудеж – как все хвастливые панки. Корчил из себя лагерного клоуна: свистелки, брызгалки – все такое. Как-то брызнул суперклеем на зубы лагерному псу за то, что тот его тяпнул. Для заморыша в тюрьме не самый мудрый поступок. За такое могли бы и прибить, но кто-то из крупных Кровников[13] взялся за ним присматривать. Прозвали его Святой Ник.

– Он был похож на Санту?

– Он ходил с важным видом, словно обещал подарки. Но примерно за неделю до конца срока я заметил, что Кровники трясут должников.

– Трясут должников? – Грир обожал Айковы тюремные воспоминания. – А что в этом ужасного?

Айк глотнул смесь из кружки и посмотрел на запотевшее окно:

– У пацана была работа в лагере, он чистил сортиры. А я был в дорожной бригаде. Однажды меня привезли раньше времени, потому что собирались приехать адвокаты консультировать насчет развода. Транспорт высадил у лагеря, а там ни души. Спальни, общие комнаты, столовая – как вымерли. Наконец слышу, из тренажерной доносится смех. Подошел ближе, смотрю, вся банда собралась в углу, где штанги: охрана, начальство – все. И стоят в очереди.

– Ох ты, – сказал Грир.

– Именно. Вскоре из душа приковылял этот панк, все ноги в крови.

– Что ты сделал?

– Нечего было делать. Всё уже сделали.

– Ты кому-нибудь сказал?

– Кому? Все офицеры и так были в курсе. Не думаю, что бедняге пошло бы на пользу, если бы я устроил ему рекламу еще и среди сержантов.

– Что с ним потом стало?

– Он был еще там, когда меня перевели на соцадаптацию. Говорили, что под конец стал слишком выступать и получил на морду подушку.

– Вон оно как. Может, вчерашний мужик – дух того несчастного придурка, восстал из мертвых.

Айк покачал головой:

– Если так, то этот дух стал в три раза больше хозяина. Нет, вчерашний придурок – просто оборзевший муж с проблемами пигментации и злобным тестем.

– Никогда не знаешь, – возразил Грир. – Духи и не такое выделывают.

Лодка мягко шаталась-болталась, бутановая горелка шипела, а двое мужчин тянули питье и обсуждали Луизу Луп с ее внезапным мужем. Айк прекрасно себя чувствовал. Его даже устраивало то, как он торчит здесь, у всех на виду. Именно такая рыбалка и нравилась ему больше всего: новая вода, новые приключения. Что с того, что их будут стаскивать с мели и волочь на буксире, как последних дураков? Зато эти пижоны узнают, у кого хватило яиц хотя бы сунуться в Утиный. А уж когда он вывалит на причал всех своих королевских… да, зрелище стоит того, чтобы побыть некоторое время дураком.

Его благостный настрой не поколебал даже вид «Су-Зи», которая с пеной промчалась мимо них за целый час до закрытия. Она все же сбросила ход, и черная бесформенная фигура Алисы за штурвалом успела разглядеть их в бинокль. Айк помахал, чтоб она плыла дальше.

– Она утопит нас обоих, – объяснил он Гриру. – Подождем Вонов.

– Я не против, – согласился тот. Он встал, чтобы еще раз покрутить радио. – Хотел бы я знать, куда она так торопится. Может, вернулся Кармоди?

– Твоими молитвами, – сказал Айк.

Они сидели в кабине, пили и дремали до девяти часов, когда просвистел свисток закрытия. Тогда они вышли на палубу и стали наблюдать, как лодки устало стекаются в порт. Их было не много – остальные, наверное, ушли раньше. Когда в поле зрения ввалился Норман Вон, они помахали ему, что нужен трос. Он забросил им спиннингом грузило, они прикрепили его к булиню, и Вон стал наматывать катушку. Большому дизелю понадобилось всего несколько минут, чтобы стащить их с мели. Весь обратный путь они качались и барахтались у него в кильватере.

Вон бросил их разгружаться у старого тендера Босли. В громкоговорителях на лодке грохотал Бах. Босли всегда ставил Баха. Или «Битлз». Пока он разбирался с их уловом и отсчитывал деньги, Грир прошел вперед поболтать с дочерьми Босли. Должны же они оценить размер его королевского. Они с Айком оставят его себе, сказал он девушкам, и будут всем показывать. Те помогли выпотрошить рыбу и оттащить ее обратно на «Колумбину». Босли выбросил трос, чтобы дотянуть их остаток пути до порта.

Они обогнули мысы, приблизились к отмели и раскрыли рты. Над мачтами и рангоутами других лодок возвышалось нечто, поначалу показавшееся им громадным спинным плавником: сине-зеленый, серебряно-белый, он сверкал в свете заходящего солнца всей своей высью добрых ста футов. Словно плавник гигантского кита-убийцы. Выхватив бинокль у Айка из кармана, Грир приник к стеклам:

– Боже правый в платье белом, Айзек, то ж «Чернобурка»!

Имя было знакомым, но Айк лишь пожал плечами.

– «Чернобурка», самая крутая яхта на флоте. Крыльевой парус. Чувак, ты шо, не знаешь, шо есть зам?

Айк сказал, что знать не знает никакого зама с тех пор, как давным-давно уехал из Калифорнии.

– Это всемирно известная плавучая студия Герхардта Стюбинса! – Грир плясал от возбуждения. – Герхардт Стюбинс!

– Режиссер?

– Всемирно известный режиссер. Значит, правду говорили: у нас будут снимать кино. Воа! Забудь про рыбу. – Грир пинком отправил выпотрошенного королевского в дальний конец палубы. – Полный вперед, Босли. Нас ждут звезды!

Айк забрал у Грира бинокль. Над баком и сквозь брызги он сумел разглядеть хромированный блеск трехъярусного верхнего мостика под большим крыльевым парусом.

– Какое разочарование для бедной Алисы – а она так спешила посмотреть на новый баркас своего старика.

Но он опять ошибся. Сегодня все шло не так. Когда они пыхтя приближались к ремонтному эллингу, он разглядел на причале Алису Кармоди с улыбкой от уха до уха. Она стояла в толпе у трапа яхты с непокрытой головой: обычно тусклый шмат волос вымыт до блеска, расчесан и уложен вдоль спины переливающейся спиралью. Айк в изумлении подкрутил увеличение бинокля. На Алисе было национальное платье-одеяло, разукрашенное пуговицами из мидиевых ракушек, бахромой из птичьих клювов, к этому браслеты, бусы и побрякушки, а на ногах темные чулки и туфли на каблуках! И что самое поразительное, она пила. Уже много лет никто никогда не видел пьющую Алису Кармоди.

– Это ж «Дом Периньон»! – воскликнул Грир. – Эй, Босли! Поддай газу!

Когда они шли мимо к берегу, Алиса их заметила и помахала рукой:

– Эй, вы! Саллас! Грир! Где вы были, ребята, на уток охотились?

Толпа ответила на шутку лошадиным ржанием.

– Привязывайте это старое корыто или топите к черту, – прокричала она. – Давайте сюда, будем общаться.

Грир обернулся к Айзеку, выгнув дугой брови:

– Сперва плохие новости в майонезной банке, потом Лулу Луп с сюрприз-супругом, теперь Алиса Кармоди транжирит имущество с голливудчиками. Tres[14] интерес, шо не? Какие прячутся тайны, а с виду все тихо.

– Tres, да, – согласился Айк.

Они привязали «Колумбину» под пустым навесом механиков и зашагали обратно к причалу. Их встретила Алиса – лицо ее пылало от шампанского и последних розовых лучей заходящего солнца. Она протянула Гриру бутылку, затем величественно обернулась вокруг себя в шуршащем, бренчащем платье:

– Как тебе мой наряд, Саллас? Классическая этника или нет?

– Как на портретах Эдварда Кёртиса[15], – ответил он.

Алиса сперва нахмурилась, потом засмеялась:

– Давайте, мужланы, – взяв обоих под руки. – Хочу вас кое с кем познакомить.

Она подвела их к собравшейся на причале небольшой толпе: оба брата Вон, Босли, несколько гиллнеттеров и полдюжины разнообразных мальков. Все пили «Лабатт» из жестяных банок и кивали, слушая стоявшего спиной человека – высокого, широкоплечего, на голове капюшон от меховой парки. По тому, как он удерживал всеобщее внимание, Айк решил, что это и есть знаменитый режиссер. Алиса шагнула вперед и хлопнула человека по спине:

– Мистер Саллас? Мсье Грир? Мой сын, Николас Левертов.

Мужчина обернулся, опустил капюшон, и тот улегся у него на плечах, как воротник слишком большого клоунского костюма. Только всклокоченный парик у этого клоуна не был ярко-рыжим – он был чисто-белым, он вился и бился вокруг лица, как ручная пурга.

– Не надо звать меня Николасом. – Его белая рука потянулась к руке Айка. – Зови меня Святой Ник.

Жжж-ззз! Айк отдернул руку и вскрикнул. Сиреневые губы растянулись в улыбку, белая ладонь раскрылась, показывая шутовскую пружинку. Все засмеялись: Грир, Алиса, мальки – все. Даже вороны поднялись в воздух, закружили и закаркали. Айк тоже смеялся. Но сквозь смех в его усталой голове уныло толкались вопросы: Почему здесь? Почему сейчас? Почему Куинак?

4. Барышни в беде, демоны прошлого, яхты будущего

Сначала надо понять, почему Аляска. Потому что Аляска – это конец, финал, Последний Рубеж Мечты Пионеров. Из Аляски уходить некуда. Когда-то таким рубежом была Бразилия, но она пала, отдалась за долги третьего мира второму и первому, которые и скормили ее «Макдональдсу». За десять мегамиллиардов.

Была надежда, что рубежом станет Австралия, но надежда обернулась очередной викторианской фанаберией, проеденной расизмом и термитами. Африка? У Африки никогда не было шанса – колесо стало кривым еще до того, как его изобрели всевозможные фортунщики. Китай? Легендарный спящий гигант пробудился в экономических цепях и смоге. Канада? Пока эти тормоза пялились на свой хоккей, запивая его пивом, из нее выкачали все ресурсы. Луна? Марс? Фрактальная ферма? Вне игры, к сожалению. Планета Земля – вот мяч, который нам брошен, играть надо с ним.

Значит, Аляска, финальный фронтир, раз уж мы ввязались в эту старую больную игру с мячом. Середина последнего иннинга…

Начать с того, что Аляска достаточно широка, а потому, при всех нефтяных разливах и мусорных свалках, заселена относительно слабо. Ее площадь – пятьсот восемьдесят шесть тысяч квадратных миль, или триста семьдесят пять миллионов акров. Даже сейчас, в двадцать первом веке, на большинство этих акров ни разу не ступала нога белого человека, равно как черного, красного или желтого, вообще не ступала нога млекопитающего, если на то пошло; хотите – проверяйте, дюйм за дюймом. Аляска пуста. Жизнь процветает исключительно вдоль береговой линии, которая, если считать в пропорции к линии моря, больше всех прочих береговых линий Соединенных Штатов, включая Восточное побережье, Гудзон, Мексиканский залив и берег от Сан-Диего, Калифорния, до Ванкувера, Британская Колумбия, вместе взятых! Эта протяженность до сих пор неустойчива исторически и геологически.

Алеутский желоб – один из наиболее сейсмически активных участков в мире. Это беспорядочная череда трещин и осколков, оставшихся после разлома Суперконтинента двадцать миллионов лет назад. И ей до сих пор нет покоя. Море давит своей тяжестью, отчего напряженные слои граувакки и осадочного сланца вздымаются и взламываются, подобно тому как открываются старые книги. Здесь самые глубокие стеллажи этой библиотеки (смотрите в приложении). На них первые выпуски «Тайм», «Лайф», «Тру сторис» и «Нэшнл джиогрэфик». В них истории. Одни – долгие и неторопливые, вроде миллионолетней саги об этом раздирающем душу разводе Суперконтинента; другие – напоминают короткие таинственные загадки, например: почему молекулы в определенном слое ракушечных окаменелостей (возраст – двенадцать с половиной тысяч лет), целую вечность укладываясь так, чтобы их отрицательные молекулярные хвостики указывали в одну сторону, на север, в очень близком следующем слое вдруг резко разворачиваются этими же отрицательными на юг? На стеллажах твердые факты – возможно, – но они скользкие. И чем выше поднимаешься, тем больше скользишь, особенно когда доходишь до историй историков. Печатные истории имеют неприятную привычку следовать партийному уклону той партии, в чьей собственности находится печатный пресс. На самом деле, лучший способ найти правильный уклон истории Куинака и окрестностей – это отбросить факты и обратиться к легендам.

Попробуйте представить себе неуловимый Святой Грааль нового времени, дорогу в Ксанаду, радужный мост к сокровищнице Асгарда – знаменитый Северо-Западный проход! Этот мистический водный путь, существовавший в воображении восемнадцатого века, должен был вести от Атлантического до Тихого океана через весь неисследованный Американский континент. Со стороны Атлантики, на чем сходились все эксперты, проход должен был начинаться в болотистой филиграни истекающей возможностями западной оконечности огромного залива Гудзон. После чего ему полагалось утечь далеко на пустынный север, миновать дикарей, преодолеть неким образом помеху Скалистых гор, чтобы в конце концов объявиться – на этом тоже сходились все эксперты – где-то между Золотыми Воротами и Арктикой.

Ах, эта знаменитая, прекрасная и невозможная фантазия – Северо-Западный проход. Как же о нем мечтали – проплыть через весь континент от океана до океана без этой петли-душегубки вокруг забытого богом и дьяволом южноамериканского мыса Горн! О нем мечтали так истово и долго, что мечта превратилась в навязчивую идею. Больше века она дразнила торговцев и мореплавателей – ради всего святого, он должен где-то быть, проток, текущий вверх и над главным водоразделом, – они разбивали сердца в поисках… Роджерс со своими оборванными рейнджерами в болотах Квебека – потерянные, безумные, в конце они буквально сожрали друг друга, лишь бы продолжить экспедицию… Капитан Кук… Ванкувер… бессчетные взмыленные испанцы, что носились на всех парусах вдоль западного побережья, проверяя каждую речку и бухту, которую только могли разглядеть сквозь туманную морось… все искали Северо-Западный проход.

Широкое растекающееся устье Куинакской бухты не могло не вселить в мореплавателей надежду.

Витус Беринг первым нацелил подзорную трубу на этот залив, спрятанный, словно рот слона под загнутым хоботом Алеутов, – 20 июля 1741 года, – но он поплыл дальше после того, как пригребли обратно его люди с докладом, что на берегу нет следов горностая. Вечный исследователь Беринг был бы не прочь заглянуть внутрь небольшой бухты – просто ради интереса, – но он работал на русских, а русское величество ясно дало ему понять, что интересуется мехами, а не фантастическими проливами.

Через сорок лет капитан Кук бросил якорь у отвесной скалы, где сегодня находится Маяк-музей. Не сумев забраться на скалу, чтобы взглянуть с высоты, его команда спустила шлюпку на воду и погребла к берегу расспрашивать куинакских туземцев.

Берег вонял рыбой разной степени то ли сохранности, то ли разложения – трудно сказать, чего именно. На крутом песчаном шельфе лезли друг на друга валуны, кости, пустые раковины и голые дети. Мухи, комары и постепенно люди роем неслись встречать странную лодку с обросшими волосами людьми. Экспедиционный лингвист, секулярный священник по имени Перкинс, известный на борту как иезуит-трещалка, что-то затрещал. Трещал он долго, делая специальные жесты одной рукой, а другой ловя насекомых, пока не дошло до главного вопроса.

Нет, племена понятия не имеют, откуда течет река, но сомневаются, что из Другой Большой Воды За Тем Местом, Откуда Встает Солнце.

Матрос с подзорной трубой вскарабкался на деревенский тотемный столб. Оттуда он возвестил, что у дальнего конца этого небольшого залива ясно видит исток.

– Меньше пяти лье внутрь примерно… река течет в залив с ледника… весьма крутой ледник, отвесный утес слева и справа. Здесь не быть проходу, сэр, и ничего больше, важного моему глазу.

Кук погреб обратно на «Дискавери» и по привычке – он часто так поступал, когда не было важных дел, – взялся давать имена всему, что попадалось на глаза.

Обрыв в северном устье, который не смогли покорить его матросы, он окрестил скалой Безнадежности. Торчащая из облаков заснеженная вершина стала пиком Дувра.

Отвесный ледниковый водопад был окрещен рекой Принца Ричарда в честь второго сына Георга Третьего. Соответственно, сам залив стал заливом Принца Ричарда, а поселение – буде оно возникнет из ракушек и рыбьих костей – следует величать Фортом Принца Ричарда. К несчастью, в тот же год принц Ричард умер от лихорадки, простудившись во время церемонии на промозглых ступенях Букингемского дворца, так что городок, призванный стать Принцем Ричардом, сполз обратно к своему менее царственному, но более древнему имени Куинак.

За Куком последовала вторая волна испанцев, каждый из которых надеялся добавить свое имя в славный и длинный список кораблей бессмертной флотилии, но, увы, скрытая за Алеутами усеченная бухта не имела с Магеллановым проливом ничего общего. Никто и не думал именовать ее заново.

Так сохранилось оригинальное имя. Имя, но не племя. После особенно долгой череды жестоких зим и безрыбных лет – сдобренных опустошающей дозой русского триппера – те туземцы, кто не умер и не стал калекой, ушли к сородичам в другие племена и другие бухты.

Прошли годы, вернулись косяки лососей, а следом кое-кто из прежних обитателей. Они быстро обнаружили, что их земля уже не их. Они не жаловались. Они знали, что сами, покинув ее, в некотором смысле отказались от наследства. Предали первородство. Поселок носил их старое имя, но большинство поселенцев звало себя иначе: хайда, цимшианы, тлинкиты, юпики, алеуты. Так бы и продолжалось, не случись непредвиденного вывиха законотворчества: когда вышел срок моратория на продажу земель аборигенов, кто-то из рыцарей законности провозгласил, что к концу века так называемые коренные жители должны согласиться с общим для всех официальным коллективным именем. Сам президент разъяснил мудрость этого рыцаря на приватном ланче для вашингтонских бонз.

– Они слишком чувствительны. Впадают в неистовство и панику всякий раз, когда наши служащие по ошибке относят их не к той народности. Иннуиты, например, не любят, когда их зовут эскимосами. Эскимос означает «тот, кто ест сырую рыбу». Иннуиты едят много другой еды, а не только рыбу, да и рыбу чаще готовят и хотят, чтобы другие об этом знали.

Он тогда только что вернулся из Джуно, с двухдневного совета племенных вождей, и начал отращивать бороду.

– Что же тогда значит «инуит»? – поинтересовался один из джорджтаунских бонз.

– «Инуит», как и большинство названий племен, означает «люди». Имя племени тлинкитов переводится как «истинные люди», а потому тлинкиты возражают против того, чтобы их называли просто «люди». И никому из них не нравится зваться американскими индейцами. Или коренными американцами. Даже «ранние люди» не всех радует. Они справедливо указывают, что являются не ранними людьми, а их потомками, современными людьми. Формально они правы, но я попробовал произнести это вслух. Звучит немного дико. Проспорив целый день и целую ночь, они сошлись на «потомках ранних аборигенов». Понимаю, что акроним звучит несколько обрубленно и претенциозно, но теперь, по крайней мере, – если законопроект пройдет – всякий раз, когда вы встретите человека высокого или низкого, с коричневой, бежевой или серо-буро-малиновой кожей, с тибетскими глазами, самоанским подбородком и ртом как на затонувшем континенте Му, вы всегда сможете назвать его пра. Или ее. Может быть…

А почему Куинак? Потому что если Аляска – последний рубеж американской мечты, то город Куинак – последний вздох на этом рубеже. Благодаря уникальной географии Куинак почти не затронули разрушительные катаклизмы двадцать первого века. Температура осталась примерно такой же, как и раньше, – от тридцати семи до шестидесяти пяти градусов летом и от семи до тридцати зимой, пики варьируются от рекордных сорока пяти ниже нуля зимой восемьдесят девятого до вполне переносимых девяноста пяти в знаменитом Зажигательном Четвертом, когда градусник в Вашингтоне поднялся до ста девятнадцати[16] и погибли все вишневые деревья.

Море, омывающее этот город, не слишком бурное. Несмотря на все уловки открытой воды, над которой дует сильный ветер, коса и рифы рубят волны так мелко, что те приходят в бухту больше похожими на капустный салат, чем на буруны.

Береговая отмель достаточно устойчива и ровна, так что может регулярно принимать контейнеровозы и танкеры, но недостаточно глубока для расфуфыренных круизных судов вроде «Островной принцессы» – да и с какой стати круизной компании придет в голову добавлять эту унылую лужицу в список портов захода своей любовной лодки?[17]

За отмелью берег бухты изгибается, как ржавая подкова, – сзади пепельно-серая ледниковая река, по бокам гнилые пирсы на гнилых сваях, похожих на подковочные гвозди.

Сам город стоит точно в устье на южном берегу. Точнее, сидит на корточках: самое высокое здание – отель-казино, построенный «Морским вороном», местным Советом Пра. Трубы контейнеровоза, пришедшего из Анкориджа или Сиэтла, и то окажутся выше. В отсутствие уходящих внутрь континента хайвеев, большую часть городских товаров возят взад-вперед такие плавучие товарные вагоны – вместе с продуктами приходят телевизоры, машины, снегоходы и широкие мобильные дома, а уходит консервированная, замороженная или просто разделанная рыба.

Единственная асфальтовая дорога представляет собой четырехполосное трехмильное шоссе из мини-аэропорта. Достигнув окраины города, где кончается федеральное финансирование и начинается местное, четыре асфальтовые линии расходятся пятью грунтовыми пальцами. Самый западный большой палец внезапно утыкается в захламленную лодочную мастерскую, словно просит увезти его отсюда на любой из посудин, которые здесь ремонтируют и заправляют топливом.

Указательный нацелен точно в промышленное сердце города – туда, где расположились доки, консервные заводы и вместительные баржи, а также мелкоразмерные заводы-холодильники, а также площадки со сложной геометрией, на которых автопогрузчики нагружают и разгружают лишенные кабин полутрейлеры, прибывшие на баржах и на них же отбывающие, а также вонючие кипы сетей и люминесцентные ряды поплавков… башни крабовых ловушек… ящики… и невероятных размеров коллекция негодного оборудования, в просторечии именуемая хренью.

Кривые фаланги среднего пальца проходят через торговый район, центр, мимо аптеки и магазина Херки, мимо дилерской площадки «Хонды», где, словно нераспакованные девственники, ждут своего часа башни снегоходов; пересекают бульвар Кука, где на всех четырех углах перекрестка отсыпаются пра и пьяницы, в любой день, в любой час… мимо «Кегельбана Лупа», где, точно бильярдная акула, затаился Омар со своим рубиново-красным мячом… мимо отеля «Морской ворон» и пристроенного к нему бинго-казино… мимо «Крабб-Потте» и «Песчаного бара», отеля «Медвежий флаг» и консервного завода «Консервный ряд» («Медвежий флаг» и «Консервный ряд» получили свои названия в насмешку и поклон Джону Стейнбеку[18]. Редкому постояльцу достанет начитанности оценить этот жест. В том-то и весь смысл)… перекрещиваются затем с безымянным пальцем у блекло сверкающего бриллианта русской православной церкви, где до сих пор молятся приверженцы истинной веры, а кусты сирени отца Прибилова все так же цветут без присмотра… заканчивается этот палец у средней школы Куинака. Всю внешнюю стену школьного спортзала занимает красно-сине-зеленый буревестник хайда – дизайн древний, еще доисторический; при этом во всех прочих полупустых школьных залах и коридорах обычная штамповка, современная смесь, открытая взгляду в любой школьный день с восьми до половины пятого.

Последний палец, мизинец этой обвислой руки, вообще трудно назвать дорогой – это, скорее, пыльная колея летом и санный путь зимой. Она изящно поворачивает на восток, огибает стилумную вышку и цистерну с городской питьевой водой, проходит мимо бойни и рабочего барака Лупов на краю городской свалки мирового класса. Одолев мусорные каньоны и резко сузившись, дорога ныряет в заросли папоротника и гаультерии, чтобы наконец остановиться перед одиноким трейлером.

Колеса спущены, окна заклеены вискином, наружные стены и крыша покрашены вишневой краской. Он похож на сюрприз, столь неуместный выпад цвета. Будто накрашенный ноготь на грязном пальце. Однако есть в этом трейлере какая-то доблесть – благородство, – словно именно эта куча мусора умудрилась уползти от свалки дальше всех других и не развалиться.

Доблесть, благородство и совсем мало жизни.

Тем не менее Айзек Саллас жил здесь последние четыре из своих сорока с лишним лет, обычно один, удовлетворительно, если не сказать счастливо, и жил бы более-менее так же еще сорок, если бы мог выбирать… если бы помешанные кошки, барышни в беде, демоны прошлого, яхты будущего и Алиса Кармоди оставили его в покое. Особенно Алиса Кармоди.

5. Полоса грязи, застрявшая в горле

Алиса Кармоди была пра. Ее называли Атвязный Алеут Алиса, но она не была алеутом. Она была из последних настоящих куинаков. Прослужив пятьдесят лет племенным шаманом, ее дед породил на свет ее мать, которая тоже была не чужда шаманской практике, пока неуклюжий, но обворожительный русский эмигрант не уговорил бедную языческую девушку оставить нечестивый путь и связать жизнь с истовым христианином. Каждое воскресенье с утра и до вечера он истово поклонялся Деве Марии, во все же остальные дни – водке с мартини. Он носил имя Алексис Левертов и тащил за собой полное неудач прошлое, сделавшее его угрюмым и жадным до пития. Прошлое было причиной его пьянства или наоборот? Наверное, мать Алисы не раз задумывалась над этой загадкой – она была женщиной умной, хотя, пожалуй, не слишком мудрой. Она лишь четко видела, что загадка была симпатичной и доступной, а карьера шамана в остатках племени из пары дюжин человек – пустой и медленной. Так последний куинакский шаман отказался от языческого наследия, отбросил трансы, танцы и сны, а мешок с кореньями и поганками променял на четки и коктейльный шейкер.

Младенца Алису окрестили в вышеупомянутой русской православной церкви, этой обветшалой драгоценности на безымянном пальце потрепанного города. Когда Алисе исполнилось тринадцать, ее мать умерла (отравившись грибами – заключили в больнице, неужто старуха тайком отступала от истинной веры?), и черноглазая девочка-подросток заняла ее место рядом с отцом на рыбацкой лодке и в церкви. Она даже научилась мешать водку с вермутом, как это любят делать суровые русские люди.

В первом классе высшей ступени Куинакской средней школы ее выбрали президентом, а через год на осеннем параде второго класса она стала принцессой бала. Она была красавицей: черные глаза с легкой искринкой балтийской синевы, высокая грудь, пухлые губы, широкие плечи и бедра. В отличие от многих своих расцветающих соплеменниц, Алиса Кармоди обладала еще и осиной талией. «Это ненадолго», – бормотали поклонницы, когда в сногсшибательном платье фасона «песочные часы» она выходила перед осенним парадом из «камаро» с откидывающимся верхом. «Мы постараемся», – думали поклонники, глядя тяжело и дыша часто.

Так и вышло. Перед рождественскими каникулами талия резко раздалась вширь. К весенним экзаменам твердая выпуклость под форменным платьем уже могла служить Алисе миниатюрным письменным столом, на который удобно было класть планшет для бумаг, когда, раскаляясь от ярости, словно печь, она заполняла графы экзаменационных тестов.

Ни взглядом, ни жестом не давала она понять, кто из часто-дыхателей был в ответе за выпечку, зревшую в ее печи, а пылающий взгляд отвращал от расспросов кого угодно. Не знал даже отец Прибилов, хотя ему о своей пастве было известно почти все, что только можно знать. За лето Алиса не произнесла на исповедях ни слова о своем состоянии, и тем не менее старый батюшка стал первым, кому она показала ребенка. Как только смогла встать, Алиса одернула платье и понесла новорожденного мимо валявшегося в отключке папаши к своему пикапу. Проехалась по церковному газону и остановилась у задних дверей дома священника. Старый батюшка вышел на крыльцо, дожевывая бутерброд с плавленым сыром и лососем, щурясь от яркого солнца и принюхиваясь. Его глаза не различали цветов и затягивались катарактой, но нюх оставался острым. Священник улыбнулся, когда понял по запаху, что перед ним Алиса, бедная маленькая Алиса, или храбрая маленькая Алиса, и никаких скороспелых абортов! Она сунула ему под нос сверток:

– Помогите, отец. На такое я не рассчитывала.

Священник перестал жевать и наклонился поближе. При всем своем дальтонизме он смог различить, что младенец белый – белый, как сыр на его бутерброде, – а глаза напоминают цветом кусочки лосося.

Мать с ребенком поселились в расчищенной кладовке. Осенью по настоянию батюшки Алиса вернулась в Куинакскую среднюю школу с прежней тонкой талией и куда более свирепым взглядом. Обидно было бы такой способной ученице бросать образование, когда вокруг столько нянек для чудно́го ребенка. Иногда Алиса брала его с собой и катила коляску по запруженным школьным коридорам с лицом дерзким и вызывающим. Иногда она оставалась у себя в кладовке и, укачивая крикливого младенца, перебирала коллекцию иллюстрированных религиозных книг отца Прибилова. Она пробовала копировать иллюстрации цветными карандашами из церковной детской комнаты. Выходило тревожное разностилье. «Поклонение волхвов» ван Эйка напоминало расписную шкатулку квакиутлей. «Распятие Христа» Голбейна походило на тотемный столб из Белла-Кулы. Но у нее было время разобраться с этой проблемой: довольно часто социальные работники церкви увозили ребенка на неделю и больше то в глазной центр Анкориджа, то в аллергологическую клинику Виктории. Для особого лечения. Юный Николас Левертов был, что называется, весьма особым ребенком. Алиса не ошиблась: она нуждалась в помощи. Она на такое не рассчитывала.

В течение трех следующих семестров она закончила третью и четвертую ступени, и во время выпускной церемонии на мелком футбольном поле ее отличные оценки и талант удостоились особого упоминания. Карандаши из детской комнаты сменились латексными красками для стенной росписи. Это она написала буревестника на обшивке школьного спортзала. Картина принесла ей синюю ленту в общенациональном конкурсе стенных росписей и побудила Комитет Аляски по искусству и гуманитарным наукам вручить ей стипендию в любой колледж на выбор. Подразумевалось, что это будет университет Анкориджа. Церковь имела право на общежитие и ясли при кампусе для таких, как Алиса, горемычных пра-мамочек. Комитет сказал ей, что университет Анкориджа – это лучший вариант. Алиса сказала им, чтобы шли в зад. Она сыта по горло грязной убогой дырой под названием Куинак, прогнутыми пра, грубым пьяным папашей, весьма особым ребенком, сочувствием города и всего штата Аляска, – спасибо, не надо. Она уезжает в Сан-Франциско в Институт искусств. Она станет калифорнийской девушкой, гордо заявила она школьной подружке Мирне Хогстраттен. Ребенок? Ребенка церковь может оставить себе.

Она рисовала и зажигала в сан-францисском вихре. Когда кончилась стипендия, нашла работу в большой галерее на Кастро. Ее боссом был прежний инструктор по рисунку с натуры – угрюмый старик с усами, как руль велосипеда. Вскоре она перебралась к нему в комнату над галереей, намереваясь выучиться как любви к искусству, так и искусству любви. Но когда босс решил уложить к ним в постель третьего – юного гладкокожего художника из Вайоминга, писавшего брутальные сцены клеймения скота, объездки лошадей и носившего шпоры с ковбойскими сапогами и без них, – Алиса забрала одежду, свои картины, все деньги из галерейного сейфа и вызвала такси до аэропорта. Картины она отправила самолетом в куинакскую церковь, сама же полетела в противоположную сторону – в Сан-Диего. Она никого не знала в Сан-Диего, но будь она проклята, если вернется на север. Если придется срываться с места опять, это будет Гвадалахара.

Она устроилась преподавать этническую историю северо-западного побережья подросткам – большинство говорило только по-южноамерикански. Она поселилась в мотеле – долгие сроки, низкие цены. Она удалялась от искусства и тонкой талии, приближаясь к пьянкам и ругани. Она полагала, что покончила с искусством. Она была уверена, что покончила с мужчинами. Пусть все эти ублюдки – козлы со шпорами, мудаки с усами и грубые злобные русские с мартини – разбираются друг с другом сами, они заслужили.

Она крутилась между работой и комнатой. Она не полетела домой, даже получив телеграмму от священника о том, что ее отец окончательно свалился за борт. И только снятый мораторий на закон о землепользовании заставил ее вернуться в родные края. Сколь бы грязной и мелкой ни была дыра, она превращалась теперь в недвижимость, готовую к сделкам.

В Куинаке Алиса намеревалась продать свой участок как можно быстрее и свалить к черту, однако в стряпчем, которого наняло племя, неожиданно обнаружилось нечто, застрявшее у нее в горле. Возможно, то, что он был исправленной версией пра – юпик-яппи с портфелем из кожи пятнистого тюленя, – а может, он напомнил ей того гладкосрубленного вайомингского художника. Как бы то ни было, она отказалась продавать свою долю и включать ее в консорциум. Она оставила себе полосу бесполезной грязи за аэропортом и передала на условное депонирование акры своего отца. (Семь лет должно было пройти до того, как земля по закону станет ее, – на случай, если эта старая пропитая русская мочалка вдруг всплывет из соленых глубин.) На вырученные деньги она купила угловой квартал двести пятьдесят на двести пятьдесят с запущенным мотелем и неработающей коптильней. Это она назвала предприятия «Медвежьим флагом» и «Консервным рядом». Курс литературы в колледже подталкивает людей к таким вывертам.

Когда сделки были заключены, а контракты подписаны, большинство пра-участников быстро уехали, оставив «Морского ворона» на попечение юпик-стряпчего и корпоративных менеджеров. Участники консорциума вернулись к тому, чем занимались раньше, а именно к одинокому пьянству, мыльным операм пенсионных домов «Морского ворона», расположенных в пригородах Анкориджа и Ситки, и мирному умиранию. Алиса связалась с сыном, учившимся тогда в церковном интернате Фэрбенкса, сообщила ему о своих вложениях в недвижимость, однако в юном Николасе обнаружилось не больше привязанности к Куинаку, чем прежде в ней самой. Он сказал, что у него в Фэрбенксе друзья, опекунская пара, к которой он вполне привык, может, он приедет к Алисе на каникулы. Ладно, я пошел. Пока.

Вскоре выяснилось, что откровенная Алисина неприязнь к игровым корпорациям, которыми владели местные пра, отнюдь не способствует таким полезным вещам, как дружба с соседями. Они всё спрашивали, какие у нее планы. Если она не собирается вступать в игру, почему бы ей не сдать всё и не свалить в… откуда там ее принесло? Это бесило ее не меньше, чем юпик-стряпчий. В конце концов она объявила, что уважает собственные корни и что ее планы – остаться на прекрасной родине. Из чистого упрямства, заключили соседи, шушукаясь за ее спиной. Она ясно дала им понять, насколько глубоко ей насрать на их мнение. Она остается.

Так Алиса осталась в Куинаке, просто из вредности. Она будет управлять этим чертовым собственным бизнесом, и ей не нужны наследства, наследники и льготы. И тем более ей не нужно устанавливать впереди супертарелку, чтобы позади нее тихо и пристойно нажираться. Если ей захочется выпить, она сделает это на виду у людей, у Господа Бога, и пошли все к черту!

Именно в тот период своей жизни она получила имя Атвязный Алеут Алиса. Для старых знакомых вроде отца Прибилова в ней словно жили два разных человека. Первый – ученица с палитрой красок, мягким голосом и страстным взглядом; всего лишь переставив цветок или свечу, она преображала все церковное убранство. Но стоило мягкоголосой Алисе Левертовой напиться – что случалось с ней очень часто и очень быстро, – она превращалась в бешеную краснорожую ведьму с языком, подобным гарпуну. Этот язык не заплетался от выпивки – он становился острее. Он колол и пронзал, и от него не было спасения тем, кто случайно становился его мишенью, пока полная отключка не обрубала у этого гарпуна трос. Придя в себя, Алиса обычно тихо каялась.

Шло время, однако натиск отвязного Алисиного альтер эго становился лишь сильнее. С годами бешеному гарпуну, чтобы взяться за дело, требовалось все меньше выпивки и хватало лишь намека на обиду. Корни Алисиной отвязности искали новую почву, расползаясь щупальцами под грунтом во все стороны. Ее бесило правительство и те, кем оно правило. Она злилась на белых людей – мало эти круглоглазые ублюдки с рыбьими животами попортили крови ее народу? – и не меньше на сородичей за то, что продались так дешево. Она проклинала человеческий род, просравший все, что только можно, и презирала наивных идеалистов, у которых хватало в голове опилок надеяться, что все когда-нибудь пойдет на лад. Пара стаканов «семь на семь», и Алиса Левертова готова была возненавидеть кого угодно.

После первого стакана это мог быть бармен, официантка, любой другой сукин сын, продавший ей эту безвкусную мочу рекона, которую теперь называют бурбоном. После второго она обрушивалась на всех идиотов в заведении, которые сдуру соглашались это пить. После третьего Алиса с легкостью распространяла свое неистовое омерзение на этот дерьмовый городишко и все, что его окружало: грязное море, колючее небо, злой ветер… саму эту долгую, темную, жуткую ночь. На следующий день, понурив голову, она смотрела хмуро и застенчиво, говорила тихо и почти вежливо.

Но любой бар, куда заходила Алиса, сколь бы вежливой она ни была, в лучшем случае становился полем грядущего боя, спящей западней, которой очень скоро суждено было превратиться в Бар, где Пьет Другая Алиса – Алиса Атвязный Алеут. Из такого бара посетители исчезали в считаные минуты. И он стоял пустым, пока менеджер либо не закрывал бар, либо не выкидывал из него Алису.

Закрыть бар было легче. Всегда можно подождать пятнадцать-двадцать минут, пока она дотащится до следующего безобразия, и открыть заведение заново. Выкидывая из бара Алису, человек рисковал попасть в фокус ее отвязной злобы. Она могла вернуться, запульнуть снежком в окно, насрать на сиденье машины. Когда ее вытурили в полночь на десятиградусный мороз из «Песчаного бара», она соорудила у задней стены шаткие леса из мусорных баков и забралась по ним на крышу. Там она, выбив каким-то способом оцинкованную трубу, нассала прямо в круглую масляную печь. Через несколько секунд улицу заполнили клиенты бара со слезящимися, как после газовой атаки, глазами.

Можно было позвонить в полицию, где лейтенант Бергстром, поразмыслив и пораскачивавшись, все же приказал бы своим ленивым белым полицейским задержать ее и посадить на недельку под замок, но тогда придется разбираться с другими пра. Осуждая Алису в разговорах и сплетнях, многие сородичи втайне восхищались силой ее духа. Как-то в декабре, после того как ее выволокли из «Крабб-Потте» и отправили на неделю в кутузку, кто-то из тайных поклонников тихо вытащил гвозди, державшие алюминиевые панели, которыми были обшиты стены ресторана. Никто внутри ничего не заметил. «Лобо-Леди» выдавали громкий сальса-свинг, а гитаристом в тот вечер был дурковатый канадец Матаморис, мерзко бренчавший слайдом на своей электре – звук по-любому походил на выдергивание гвоздей. В полночь начался прилив, с моря подул легкий завихряющийся ветер. Вскоре он, однако, разогнался и ободрал солидный ресторан «Крабб-Потте», как шоколадную конфету, зашвырнув обертку к водонапорной башне. Изоляция из фольги и стекловолокно украсили город к предстоявшему Рождеству не хуже мишуры и блесток.

Когда обшивку заменили, а «Потте» отремонтировали, Мирна Крабб пригласила на открытие многих именитых горожан – пришло приглашение и ее старой школьной подруге Алисе. Та купила серебристо-серый костюм-двойку, который, как она надеялась, подчеркнет серьезность ее натуры и одновременно замаскирует лишние дюймы на поясе. Этот новомодный рекон, может, и легче для печени, но добавки, в него намешанные, всяко тяжелее для талии.

Она села на табурет у дальнего конца новенькой стойки и заказала легкое пиво – безмятежная, точно глаз бури. Весь вечер она вела себя солидно и достойно, решив разочаровать ожидавшую скандала публику. Почти весь вечер. Она всего лишь улыбнулась в ответ на шутливый вопрос Дэна Крабба, в чем разница между лесбиянкой и белухой: «двести фунтов и костюм-двойка, хе-хе!» Но когда Мирна Крабб, слегка напившись, взялась проповедовать, что, хотя грехи отцов и не передаются сыновьям, бедным деткам слишком часто приходится расплачиваться за рваные материнские джинсы… укол такой глубины спустить было невозможно. С кровожадным воплем выхватив из наплечной «Гуччи» улу, Алиса оказалась за стойкой еще до того, как широкая публика успела понять шпильку Мирны, не говоря о том, чтобы оценить. Острый, как бритва, скво-нож был заказан в «Племенных орудиях» Анкориджа и сделан отлично. Он предназначался для того, чтобы скрепить собой мирный договор, а потому был снабжен гравировкой: «Краббам… Отступает прилив, все садятся за стол». Теперь этот хромированный полумесяц сверкал злобно – в свете барных ламп, среди висячих бокалов.

– Рваные джинсы, говоришь? – Рот у Алисы был в пене. Она перескочила через стойку так быстро, что пивные пузыри еще цеплялись за верхнюю губу. – На колени! Быстро на колени!

Краббы опустились на колени – словно осужденные царствующие особы в дребезжащих коронах. Алиса предоставила им подребезжать пару секунд, потом обернулась и спокойно отрезала кнопочные краны у всех трех аппаратов для подачи жидкости. Шланги забились в неистовстве давления, извергая алкоголь, воду, содовую и газировку, как обезглавленные змеи.

После этой истории Мирна стала заводить разговоры, что надо бы Алису утопить. В семействе Краббов даже начали собирать по секрету деньги. К счастью, именно тогда подули светлейшие ветра и занесли Майка Кармоди в пенную береговую линию Алисы Левертовой.

В ту зиму большие лодки ушли на два месяца за тунцом, и расположенный у бухты дом Майка Кармоди облюбовало медвежье семейство. Видимо, решили поквитаться за Машу из «Трех Медведей». Каши в доме не нашлось, но, процарапав когтями пол в кухне, мишки добрались до подвала с морозильником. Там они почувствовали себя как дома. Оценщики сказали Кармоди, что ремонт будет стоить почти столько, сколько он заработал на тунцовом заплыве, и займет почти столько же времени. Или дольше, если он будет торчать в доме и мешать рабочим. Так что Кармоди собрал вещи и, оставив жилье плотникам с медведями, снял комнату в «Медвежьем флаге».

Конечно, Алиса его знала – этого старого толстопузого моремана знал весь Куинак. Круглый, красноносый, с пушистой и когда-то, вероятно, рыжей бахромой над ушами, он был одним из самых популярных городских персонажей. Помесь Старого Моряка и брата Тука, – таково было Алисино мнение, если бы его сыграл Пончик Пиллсбери[19]. Она лишь пожала плечами. Очередной чертов белый батон, только черствый и жесткий. Но когда скользящим движением он взял ключ из ее ладони, что-то в его прикосновении вынудило ее глаза подпрыгнуть и встретиться с его. Будь она проклята, если этот старый лысый резиновый мяч не подмигнул ей так коротко, что она не могла в это поверить, пока он не дошел по ковру до конца коридора. А тогда засмеялась – вышло глупое тявканье. Давно никто не заставлял ее так смеяться.

Кармоди был хорошим жильцом. Легким и нетребовательным. Он питался продуктами из «Горячо-быстро» и слушал коротковолновое радио. Он любил свою трубку, ирландский рекон и ирландский кофе. Но это должен быть хороший кофе. Кармоди провел слишком много тунцовых сезонов у южноамериканских берегов и знал толк в хорошем кофе – редкость для урожденного британца.

Алиса едва взглянула на этого человека, когда он только пришел снимать комнату, – еще один мореман, за которым придется убирать. Тонкость, однако, заключалась в редком качестве Кармоди: этот мореман добивался настоящего успеха и оставался на вершине рынка при всех переменах окрестных течений. Кармоди находил рыбу, когда весь город таскал пустую воду, а после находил для нее покупателя. И не сбегал на Мауи, чтобы потратить выручку. Он выбирал свободные квоты. Он инвестировал. Он владел небольшой консервной фабрикой, специализировавшейся на копченом лососе, соленом лососе и соленой лососевой икре. Он также владел коптильней. Старомодный просоленный рыболов всегда напоминал Алисе старомодного резинового пупса – круглого, розового и лысого. Но это веселое подмигивание…

Подняв на следующее утро взгляд от бумаг, она увидала в дверях кабинета его ухмыляющуюся физиономию: одной рукой он прижимал к себе пятидесятифунтовый мешок с кофе, другой – чайник, кружку и пакет фильтров… у самого рта болталась огромная электроплитка, шнур застрял в его дурковатой ухмылке… определенно в Кармоди было что-то такое, от чего она не могла не улыбнуться в ответ. Оттого что интересный способ переноски, рассуждала она потом. Особенно пуза. Выпирающее из-под пуговиц клетчатой рубашки пузо Кармоди было на вид тяжелее мешка с кофе у него же под мышкой и тверже электроплитки. Брюхо настоящего моремана, куда там, но он тащил его перед собой с, хм, недоуменной гордостью. На ум ей пришел Хотэй, смеющийся будда.

– Кык нафот кыфе? – спросил он. Алиса непонимающе на него посмотрела. Он сгрузил свою ношу на стиральную машину и вытащил из зубов шнур. – Хотите кофе? Свежесобранный, из Боготы?

Она догадалась, что ему нужны двести двадцать вольт для электроплитки, но кофе пах действительно свежо, и пусть он лучше включает плитку здесь, чем изобретает приспособы у себя в номере.

Он прыгал среди стиралок и сушилок, подключая плитку, насыпая кофе и болтая. Алиса отметила, что старый толстопузый англичанин на самом деле проворен и ловок – так мог бы двигаться медведь, у которого быстрота движений прячется внутри неповоротливого на вид мяча из плоти. Кармоди закончил молоть кофе в собственной ручной кофемолке точно к тому времени, когда закипел чайник. Под его поддразнивания Алисе пришлось признать, что она не пила ничего подобного со времен Сан-Франциско. Подобной болтовни она не слыхала с тех же времен – ни напора, ни заигрываний, без которых мужчины Аляски не представляют себе разговора с женщинами, обычное утреннее перебрасывание словами, заполняющее паузы между глотками кофе. При этом мило. При этом легко. Она улыбалась.

После полудюжины утренних сидений среди барабанной дроби сушилок и хлюпанья стиралок – под кофе, небылицы и околесицу старого морского волка – Алиса Левертова стала замечать, что пламя Алисы Атвязного Алеута понемногу гаснет. Через три недели она отправилась помогать ему стелить новый линолеум на полу кухни. Через месяц она стояла рядом с ним на церемонии в той же церкви, где ее когда-то крестили, и заливалась краской так, что стала розовой, как и он. Она понимала: главной в этом браке была практическая сторона – старому Кармоди понадобилась американская супруга, чтобы не попасться в лапы миграционщиков. Поездка в родной Корнуолл каким-то образом выволокла из правительственного компьютера тот факт, что всеамериканская знаменитость Майкл Кармоди не является американцем, даже натурализованным. Брак превращал его в полноценного гражданина. Алиса, со своей стороны, становилась полуобладательницей процветающего предприятия со всеми его зданиями, лодками, квотами и недвижимостью, а еще полноценной обладательницей возросшего до небес социального статуса. Она была теперь миссис Кармоди. Таких снизу вверх взглядов она не получала с тех пор, как закончила школу, с той самой художественной премии… еще до детки с кремовой кожей.

В ту весну Алиса бросила пить и стала сбрасывать доспехи отвязного жира. Она забрала из церкви свои старые картины и развесила их по стенам особняка Кармоди, выраставшего постепенно вокруг хижины на берегу бухты. Она купила пару волнистых попугайчиков и даже научилась ворковать с ними, точно седенькая перечница из Белла-Кулы, пока один из гулящих псов братьев Вон не забрел в гостиную, не сбросил на пол клетку и не сожрал птичек. Спустившись вниз с двустволкой Кармоди в руках, Алиса обнаружила удобно свернувшегося перед камином пса с перьями на оттопыренной губе. Удивляясь себе самой, она не пристрелила шавку-убийцу, а лишь вытолкала босой ногой за дверь. От пинка у нее подвернулся палец, и, пока она прыгала, зажав его рукой, пес метнулся обратно и цапнул ее за другую ногу, но даже после этого Алиса его не пристрелила. Тогда она поняла, что пламя гнева у нее внутри угасло почти окончательно. И все шесть лет семейной жизни она с облегчением наблюдала, как, постепенно ужимаясь, оно превращается в просто воспоминание, шутку, искру. До сегодняшней ночи в доках она думала, что пламя погасло навсегда. Проклятый Саллас.

Дело не только в шампанском. И даже не в том, что́ он сказал, а в том, как он это сказал:

– Почему здесь? – отчаянно, самовлюбленно и таким многострадальческим тоном, словно кто-то осмелился покуситься на его гребаное священное одиночество. – Почему Куинак?

– Почему, черт тебя дери, не Куинак? – услыхала она собственный голос и поняла, что заводится. – Саллас, ты еще хуже, чем мои долбанутые кузены. Ты думаешь, Куинак не стоит ни хрена? Жирного голливудского хрена так уж точно?

Он отвел глаза и ничего не ответил. Алиса немедленно пожалела, что затеяла ругань при всем народе. Сама ей удивилась – этой своей несдержанности. Капля шампанского? Наверное, она больший алкоголик, чем думала, если пара бокалов превращает ее в фурию. Заткни свою бутылку, предостерегала она себя, пока всех вокруг не залило брызгами.

– Не думаю, что мистер Саллас об этом, мама. – Грациозная попытка Николаса Левертова разрулить ситуацию. – Он удивляется не тому, что Голливуд проложил себе дорогу сюда, в его цитадель, он удивляется, почему я. Видишь ли, мы с мистером Салласом уже имели удовольствие встречаться…

– Два раза, – сказал Саллас, по-прежнему глядя в сторону, поверх серо-зеленой воды.

– …И мне кажется, я лишь на миг упустил прекрасный шанс повстречаться с мсье Гриром.

Он протянул белую руку Гриру, предусмотрительно показав, что пружинки там больше нет. Грир с опаской пожал его пятерню, потом обернулся к Алисе:

– Твой сын, Алиса? Я и не знал, что ты была раньше замужем…

– Не была, – ответила она.

Грир мудро решил не развивать тему.

– Ага! Лодка Герхардта Стюбинса. – Он потер ладони. – Я делаю вывод, что он явился снимать очередной натурный эпос, а? Маленький эскимосский мальчик жуть как любит ведущего маламута своего папы. Псина спасает мальчонку от медведя, но остается без передней лапы. Ветеринар говорит, ему ужо не бегать… но пацанчик вырезает новую лапу из бивня. Они выигрывают «Айдитарод»[20], рекорд скорости, эскимосский мальчик вырастет и будет ваще сенатором.

Серебряный поджал распухшую губу:

– Вы сообразительны, Грир, для француза. По сути близко, очень близко. Только это будет эскимосская девочка, которая полюбит животного духа…

– Шула и Морской Лев! – воскликнул Грир, громко хлопнув в ладоши. – Классика Изабеллы Анютки! – Он обернулся просветить остальных: – История за тыщу лет до первого белого мона, а? Там эта наша сисястая эскимосочка идет с дружком на берег, а дружок у ней калечный, только и может, шо вырезать ложки, как вдруг они видят…

– Все читали сказки про Шулу, Эмиль, – сказала Алиса.

– Ага, Грир, – подтвердил один из братьев Вон, – даже мы.

Грир насупился, недовольный, что его прервали.

– Честно говоря, – признался серебряный, – ваша история про хромого маламута мне нравится больше. Ход с костяной лапой жжет.

– Назовем его Моби-Динг! – снова воскликнул Грир. – Я сляпаю вам сюжетец, как только Алиса отольет мне чуток «Дом Периньона».

Грир опрокинул бутылку и посмотрел на сходню. У верхнего края доски с веревочными канатами замер по стойке вольно могучий азиат. Из-за его спины доносились всплески и женский визг – там кто-то плавал в бассейне. Выгнув брови, Грир посмотрел на Алисиного сына:

– Мистер Стюбинс счас на борту, мон? Как нашчет поговорить? Хорошо б нам продвинуть наш творческий проект, пока он еще шипит у меня в башке на сковородке.

Левертов засмеялся и махнул рукой в сторону кормы:

– Он счас вон в той будке, мон, отдыхает после тяжелого перехода. – Мурлыкающий голос намекал на некие проделки. – Весьма тяжелого, насколько я знаю нашего дорогого режиссера. Потому я и прилетел заранее.

– И кто ты при Стюбинсе, Ник? – Это были первые слова Айзека после рукопожатия. – Мальчик на побегушках?

– Род верный, обстоятельство – нет.

Несколько секунд они рассматривали разбитые физиономии друг друга, напряжение росло. Купальщицы визжали и плескались.

– Ладно, я пошел привязывать лодку, – сказал наконец Айзек. – Рад тебя снова видеть, Ник.

– Грир, – сказала Алиса, – отдай мне бутылку и иди помоги Салласу.

– Я сам справлюсь, Алиса. Пусть мсье Грир порадуется голливудскому дерьму, пока оно еще горячее. – Бросив последний короткий взгляд на ее костюм, он отправился к докам. – А я уже нарадовался.

– Как угодно, – буркнула она, резко оборачиваясь к Гриру. – Но бутылку ты мне, скотина, отдашь. За двадцать лет это мой первый подарок на День матери. Вон в холодильнике пиво, если пить охота. – Затем, повышая голос, чтобы Саллас услышал ее в доках: – Здесь только я одна и одета подходяще для «Дом Периньона».

Все засмеялись. Предоставив мужчинам вести разговор, она с тоской задумалась. Напялив этот идиотский костюм, она выставила себя последней дурой – как обычно. Что он сказал? «Как на портретах Эдварда Кёртиса»? Надо было догадаться: стоит чуть-чуть пофорсить, первый раз за столько лет и совсем немного, по совсем особенному случаю, как тут же явится бывший герой, злой оттого, что его отодвигают в сторону, и уж он-то найдет способ вылить на тебя ушат воды.

Мужчины тянули пиво и чесали языками. Она растягивала рот в улыбку и помалкивала. По небу качалось взад-вперед огромное жесткое парусное крыло, напоминающее грозный палец отца Прибилова.

– Ай-ай-ай, Алиса, вспомни, что я всегда тебе говорил: сперва человек злится, потом в него бес селится.

Когда пиво кончилось, Николас вызвался провести всех на борт для экскурсии по провизионной кладовой, «для легкой репетиции нашей будущей пресс-конференции и фантасмагории!». Алиса вежливо отказалась:

– Идите, ребята. Мне нужно еще кое-что проверить в «Медвежьем флаге».

– Мама, – ее сын наклонился и быстро, театрально поцеловал ее в лоб, не успела она возразить, – ты так много работаешь.

Чтобы скрыть волнение, она гордо пошла прочь, тоже словно по сцене, размахивая бутылкой шампанского, бахромой из птичьих клювов, задирая нос. Но едва пройдя парковку и скрывшись из виду, она прислонилась к штабелю пустых трансформаторных катушек и стала блевать прямо на асфальт. Ее выворачивало с такой силой, что под зажмуренными веками поплыли неоновые рыбки. Когда отпустило, она прополоскала рот «Дом Периньоном» и прыснула им на катушки. Затем, сказав «пошло оно все к гребаной суке матери», проглотила остатки. В конце концов, это был ее подарок на День матери.

Она все еще тащила с собой пустую бутылку, когда добралась до главного городского перекрестка. Отвязный гнев, вспыхнувший на причале, еще тлел, но Алиса его сдерживала. Она любезно кивала прохожим. Если кто-то что-то говорил про ее наряд, она напоминала себе про раскачивающийся палец – «Ай-ай-ай, Алиса…» – и шла дальше, спокойно. Проходя мимо открытых дверей «Крабб-Потте» и услыхав оттуда мерзкий хриплый регот, который вполне мог относиться к ней, она пошла дальше. Она пошла дальше, когда два белых копа при виде нее затянули древнюю пивную песню «На земле с водой небе-е-е-е…». Она пошла дальше, когда один из близнецов Лупов, не вылезая из кабины своего бигфут-пикапа, плюнул ей под ноги кожурой от фисташек, – ну хорошо, почти пошла – и пошла бы совсем, если бы эта чертова громадина, стероидный хаски, которого они возят на цепи в кузове, не вздумал на нее бросаться.

Натянув цепь, тварь лязгнула зубами в шести дюймах от Алисиного лица – девяносто фунтов мерзкого воя! – ну Алиса и врезала ей по голове бутылкой от «Дом Периньона». Псина повалилась на захламленное дно кузова, словно большая плюшевая игрушка. Близнецы Лупы выскочили как ошпаренные, каждый со своей стороны кабины, плюясь пивом и фисташковой шелухой.

– Алиса, ты сука…

– Алиса Кармоди, ты сука…

– …если ты поранила Верного…

– …если ты поранила нашего Верного…

– Поранила? Да что ему сделается? У него вместо головы жир с хрящами. Я всего лишь утихомирила этого раскормленного сукина сына.

Собака лежала на боку, растянувшись на мусоре, – глаза открыты, дышит нормально. Алиса все еще держала бутылку в поднятой руке.

– Видите? Ему понравилось. – Гнев ушел, но собственная зловредность пока еще радовала. – Могу врезать еще разок…

– Алиса, ты сука, – тот из близнецов, который стоял на тротуаре, шагнул вперед, – дай сюда бутылку, пока я еще, слава богу…

Бутылку он получил, не успев объяснить, слава богу что. Рухнул вежливо, как Верный. Его брат, обогнув машину, подошел сзади и схватил Алису до того, как она смогла обернуться. Она вырывалась, вдыхая свиной запах с его одежды и опасаясь, что ее сейчас опять вырвет. К счастью, те два белых копа были недалеко, услышали ее ругань и пришли на выручку.

Изложив в участке каждый свою версию событий, они заключили сделку: Алиса не предъявляет иск «злая собака» Верному (что вылилось бы для псины аж в полтора месяца карантина), если Эдгар и Оскар не вчиняют Алисе иск «буйный пра». Таким образом, белые копы не составляют длинных протоколов, а дежурный сержант не пробуждается ото сна в запасной камере. В два часа ночи, как раз когда после краткого отдыха начало подниматься солнце, все разошлись по-хорошему. Алиса продолжила путь домой, босая, измятая и взлохмаченная, но по-прежнему с уцелевшей и украшенной бантом пустой бутылкой.

Миновав магазин Херки, она стала присматривать место, где можно скрыться от глаз и еще разок сблевать, когда рядом остановился белый «геркулес».

– Залезай, Алиса. Тебе, похоже, лучше ехать.

Она залезла. Она слишком плохо сейчас соображала, чтобы придумать, почему нет. Когда фургон поехал, она спросила, почему он до сих пор катается.

– Я думала, ты ушел домой.

– Я ушел чистить лодку, помнишь? А теперь еду домой.

– Честный хрен, вот ты кто.

Он не ответил. Она терпеть не могла, когда ей не отвечают, особенно этот кудрявый греческий хрен, но сидела молча. Если бы ей и захотелось поговорить о какой-нибудь ерунде, ничего, кроме недавней перепалки с Эдгаром, Оскаром и Верным, на ум не шло.

– Тебе в мотель?

Она лишь хмыкнула. Посмотрим, как это понравится ему. Он объезжал ухабы и рытвины этой убогой улицы, отчего обоих подбрасывало и качало. Птичьи клювы, свисавшие у нее с подола, дрожали и клацали. События этой ночи свисали и клацали точно так же – сухо и разъединенно. Одна несчастная бутылка шампанского! Индейские представители всю дорогу были правы: огненная вода не для индейцев.

Они тряслись, пока она наконец не завопила:

– Стой, черт побери!

Он съехал на обочину, чтобы она смогла выйти. На этот раз она постаралась, чтобы в желудке не осталось ничего. Когда прекратили плавать неоновые рыбки, она забралась обратно в фургон. Дрожа, наклонилась вперед и обхватила колени руками, а он включил передачу и вывел фургон обратно на асфальт.

– Эй, Саллас! – Не поднимая головы, она повернулась к нему лицом. – Я хочу знать, почему я застряла у тебя в горле? Какого рожна ты все время ко мне цепляешься? А? На причале эта хрень насчет платья, например, – какого черта?

Саллас не отвечал.

– Тебе завидно, что у меня хорошее настроение? Что у меня есть не только муж, но и важный сын? А? Ладно, нафиг, с меня довольно! Останови машину!

Саллас повернул фургон и съехал с дороги на этот раз так резко, что Алиса засмеялась:

– Ага, испугался, что загажу твой драгоценный автобус! Нет, я здесь выхожу, спасибо большое, уже не тошнит. – Она захлопнула дверь и не оглядываясь поковыляла прочь. – Спокойной, лять, ночи.

По песчаной обочине, к заросшему сорняками пустырю она ковыляла на негнущихся ногах, точно кукла. Точно кукла в нелепом этническом наряде, делавшем клац-клац-клац при каждом ее шаге. Если не выкаблучиваться, она, пожалуй, одолеет этот качающийся пустырь. И вскоре будет у себя в мотеле. Старый добрый старый добрый старый добрый мотель. Козырной туз в кармане. Она не возражала против покера, только против казино. Покер – хороший учитель. Держи карты поближе к жилетке, а в кармане пусть лежит козырной старый туз. Этим она и привлекла Кармоди – так она всегда думала: ему нравилось, что ее карты всегда у пояса. Она была хорошим осторожным покерным партнером. Кармоди играл азартно, а азартным игрокам нужны осторожные партнеры. Снижает нагрузку.

Дойдя до стоявших полукругом коттеджей, Алиса почувствовала себя лучше. Ее дом, вообще-то: она проторчала среди этих коттеджей – дитя и женщина – дольше, чем в любом другом закоулке города. Кроме, может быть, церкви. Но церковь не считается. Церковь – не дом. Это самое публичное место из всех – рядом с Богом. Зато грубоватые коттеджи, полукруг на пути неприятельских вихрей, защитят и укроют.

В большинстве еще горел свет, хотя уже вставало солнце. Она добралась до дверей подсобки, затем поднялась по винтовой лестнице. Ключ наготове. Она опустилась на лежавший прямо на полу матрас, кружилась голова. Через минуту встала и задернула на окнах шторы. Может, немного успокоит круговерть. Ничего подобного. Комнату несло, как в половодье, от берега к берегу. И дело не в гостях из Лос-Анджелеса и не в шампанском. Дело в – платье с клацаньем упало на пол прямо перед зеркалом – в ритме образов. Бутылка. Тонкий пропорциональный ритм соскальзывает вниз от груди к тонкой талии, где эта утонченность дает ему силу расшириться вновь, а после снова стать изящным и узким. Тонкие ритмы. Модильяни. Ритмы сдерживают. Легко предположить, что девушке, приговоренной кровью и генами превратиться в бабу, достанет разума оставить все как есть и лечь под старого мастера Рубенса… но нет, только не Атвязной Алисе… Алисе, у которой все всегда наперекор, в школу пешком, нет, спасибо, подвозить не надо, и в кино потом не надо, и помогать тоже, и мармеладных мишек на балконе тоже не надо, без масла, пожалуйста, без рук, спасибо… эксурбанизация, нет, спасибо… и эту коричневую карту расстилать не надо, и графическая развертка великого наследия покорителей Аляски, которыми все так гордятся, нам тоже ни к чему… нет, не надо ничего раздвигать, даже после того, как она раздвинула сама, вопреки самым твердым своим решениям… потому что есть разница между раздвигать и позволять раздвинуть… насилие и соблазнение… одно совершено, другое позволено… второе карается строже… так что карты у пояса, и держи их крепко, крепко, цепко и в одну линию – потому что именно это встает у них всех поперек горла!

Алиса снова повалилась на матрас, натянула одеяло. Кружение постепенно успокоилось, но она все равно не могла уснуть. В голове стучало. Птичий щебет возвестил новый день. Она опять встала и отодвинула занавески на большом окне. Над пустым участком тянулись провода, на них уже расселись три истовые вороны и дюжина скептических чаек. Они наблюдали за сумасшедшим вороном в кишках трактора «Катерпиллара». Даже во сне этот ворон выглядел сумасшедшим. Все углы кривые. Перья торчат во все стороны, словно их воткнули в комок шевелящегося дегтя. Иногда, когда его внезапно будил рассвет, ворон принимался топтаться по частям механизма, раскинув крылья, задрав голову и визжа, точно пророк в агонии. Этим утром он еще спал – лохматый, дурковатый черный комок.

За пустырем виднелось нежное море, лодки качались на высокой волне… и над всем над этим высокий вихляющий парус, похожий на железный перст. Она вновь задернула занавески. Забыть это дерьмо.

6. Лай на всех, гав-тяв безумству[21]

Там, на юге, катилось к закату усталое солнце. Оно начало свой путь десять часов назад и продолжит его почти столько же, лишь сместится к северу, когда нужно будет пройти над океаном. Там, у полюса, оно исчезнет из виду, чтобы немного поспать, затем его упряжка вновь покажется на востоке, готовая к долгому низкому кругу. Дом, построенный в этих широтах, сквозь свои северные окна может наблюдать бодрые рассветные лучи, а позже сквозь те же окна – мрачные закатные стрелы. У верхушки склоненного глобуса рабочий день Аполлона и его команды, возделывающей эти летние поля, воистину долог.

С первыми утренними лучами город уже знал о прибытии прославленного режиссера и его яхты – парус был виден из любого окна. Все утро в доки тянулся равномерный поток граждан, желавших рассмотреть вблизи странное металлическое крыло, что вздымалось из замысловатого судна, словно лезвие меча из драгоценной рукоятки. Поглазев в почтительном молчании, они возвращались к своим столам для завтраков за новой порцией кофе. В каждом кафе, баре и просто кухне шли оживленные разговоры. Сколько эпизодов в грядущей эпопее? Каков бюджет? Будет ли работа для местных? И – это вскоре стало самым животрепещущим вопросом – как бы так извернуться, чтобы застолбить себе место в списке гостей на большом приеме, назначенном завтра вечером на яхте?

И не было в городе места, где разговоры велись оживленнее, а вопросы звучали острее, чем на переднем крыльце Дома Битых Псов. К полудню народ уже не помещался на этой небольшой деревянной платформе – почетные и простые члены клуба сползали по ступеням на тротуар и мостовую. Они путались среди машин, из-за чего одинаково рисковали попасть в аварию и водители, и Псы. Передняя дверь большого дома была открыта, но внутрь никто не входил. Старейший и строжайший закон организации провозглашал ясно: «В день воя никто не вступит в логово до темноты». В противном случае ленивые шавки болтались бы там целый день, по обыкновению почесываясь, попердывая и попивая пиво. Священная луна пропала бы впустую, а священное логово стало бы лишней крышей для очередного беспородного сборища, полностью растеряв то, что члены клуба называли песьей гордостью. Этот закон был даже прописан в контракте на совместное владение недвижимостью: в Доме Битых Псов, половина которого принадлежала «Морскому ворону», корпорация «Пра» могла устраивать вечера покера и блэкджека в любую ночь месяца, кроме одной – ночи полной луны. В полнолуние дом принадлежал Битым Псам.

Орден Битых Псов, при всей своей сомнительной репутации, обладал в регионе солидным авторитетом. Это был аляскинский эквивалент клуба «Фрайарз»[22], если кто-то в состоянии представить себе «Фрайарз», состоящий из отборной элиты рыбаков, разбойников, докеров, водил, пилотов-кукурузников, торговых матросов, хоккейных фанатов, тусовщиков, разуверившихся иисусиков и выбракованных ангелов ада. Сие августейшее содружество родилось на свет во время субботне-воскресного концерта «Мертвых Благодранцев»[23] на футбольном стадионе университета Вашингтона. Куинакских фанатов набралось столько, что они зафрахтовали паром до Сиэтла, захватив с собой в путь пива и джерки. А также спальных мешков, скута и палаток, чтобы спать прямо на палубе. И собак. Аляскинцы обожали собак. Больших собак. Больших собак было столько, что под трибунами для них построили специальный проволочный загон. Когда Грир узнал, что его Марли предстоит просидеть весь концерт в этом загоне, он перебрался туда вместе с ним. Когда же к ним присоединились Айк Саллас и его сука-сеттер Пенни, под трибуны проследовал весь куинакский контингент: палатки и кулеры, породистые и дворняги – все. Два дня они провели за проволокой.

После того как были улажены собачьи драки и усмирены буйные, вдруг оказалось, что куинакский контингент получил задешево лучшие места на стадионе. Эффект был тяжел в то лето, и ртутный столб поднимался в Сиэтле выше ста градусов. А посередине Эванс-Филд и того больше. Трибуны давали им милосердную тень – пыльно, зато прохладно. Приятная тяга с залива Пьюджет-саунд всасывала жар, поднимавшийся над синтетическим газоном, непереносимый грохот садистских динамиков приятно приглушен, и что с того, что не видна сцена, если можно наслаждаться развевающимися над головами юбками из варенки.

Куинакский контингент за эти два дня сроднился и сплотился настолько, что, вернувшись домой, основал клуб – Орден Битых Псов. Они разработали правила, ритуалы и логотип – полное имя клуба, изогнутое дугой над пожарным гидрантом так, что некоторые буквы вылетали из него, как из трубы – р-е-в.

Так они и ревели – отвязно и отчетливо. Следующей весной Битые Псы явились на парад по поводу открытия путины с собственной платформой – двадцатидвухфутовым старомодным пожарным гидрантом из папье-маше, скрывавшим в своей утробе четыре бочонка «Генри драфта». О стаканах, стеклянных или пластиковых, никто не позаботился. И это было к лучшему, указал потом Айк. Стаканы привлекли бы внимание парадного патруля, могло дойти до исключения. Закон открытой тары[24] в тот важный день соблюдался строго – отчет о событии мог транслироваться на всю страну.

Так что пиво пришлось сосать. Члены клуба стояли большим кругом у своего качающегося алтаря, обхватив друг друга за плечи, шатаясь и распевая песни в хриплоголосом товариществе, а четыре рукавных шланга незаметно передавались в это время из рук в руки. Приглашенный на праздник шведский антрополог, специалист по первобытным культурам, экстатически восклицал с бордюра, что подобной манифестации мужского братства невозможно найти нигде в современном мире! Пока кто-то понаблюдательнее не указал ему на девочек Босуэлл и на жену Херба Тома. Суки среди братьев?

Парад прошел через город четыре раза: на север по Главной, обратно на юг по Главной, на восток по Кук, обратно на запад по Кук, и наконец влился в карнавал на парковке перед верфью. К этому времени Братьев во Псах, безостановочно вывших собачьи гимны вроде «Старого собачьего лотка» или «Лай на всех, гав-тяв безумству», изрядно замучила жажда. За два первых прохода они умудрились осушить гидрант, а за два следующих – промочить его снаружи, три присоединенных брата-суки в этом тоже участвовали. Когда платформа довихляла до верфи, папье-маше уже вовсю расползалось, а сам гидрант клонился от ветра. Сильный порыв покатил его сначала на палатку, в которой средняя школа выставляла печеные булки, потом на дорожки с пони и, наконец, в залив.

Это лишь закрепило успех Ордена Битых Псов. Их стали приглашать на каждое местное мероприятие, а вскоре и в другие города. Зафрахтовав ролкер, они отправились в Скагуэй на Фестиваль Золотой Лихорадки, где повторили свой трюк с тающим гидрантом. Подходящий порыв ветра в финале репризы им обеспечить не удалось, и гидрант пришлось толкать вручную. Он повалился, как теплый тампон, прямо на оркестр «Большого Молотка» – строительной компании Скагуэя, – маршировавший за Псами. Последовал грандиозный кулачный бой. Оркестр скагуэйских хулиганов имел численный перевес над куинакскими гостями, но среди Битых Псов были и настоящие псы – огромные немецкие овчарки, маламуты и сибирские хаски, выкормленные станазоном и наученные таскать человека за сани, штанины, подолы – короче, за все, к чему можно прицепиться. После учиненного разгрома комитет скагуэйского парада специальным постановлением запретил участие в нем любому четвероногому существу, если его вес превышает пятьдесят фунтов; такое же правило Айк в конце концов убедил принять и самих Псов – «особенно это касается стераноидных ветеранов саночных марафонов, они же как спившиеся боксеры. Построим для них специальное место под крыльцом…».

После укрощения животного начала в Доме Псов взяли верх высшие силы. Было решено открыть Приют для Бездомных Щенков и организовать сбор средств силами авторитетного информационного бюллетеня, который выпускал Уэйн Альтенхоффен. Учредили стипендию в ветеринарный колледж Нормана, Оклахома, присуждавшуюся ежегодно самому одаренному из местных выпускников. При Доме сформировали музыкальную группу и назвали ее «Биглз»: Джон, Пол, Джордж и Фидо. Один из их хитов «Я хочу держать тебя за лапу»[25] даже попал в чарты и продержался там несколько недель. Фидо был Грир, который играл на бонгах и носовой флейте. Несколько лет ходили разговоры о том, чтобы снять мыльную оперу – низкобюджетный дневной сериал, в котором животные играли бы животных, разговаривая для минимального развития сюжета дублированными человеческими голосами. Сняли даже пилотную серию и показали ее нескольким производителям собачьего корма: «Программа для верных друзей, которые охраняют дом, пока хозяин на работе» – так это было представлено. Шоу должно было называться «Пес за псом». «Пурина» проявила интерес, но еще до того, как что-то прояснилось окончательно, главная сериальная леди, которую в пилоте сыграла рыжая красавица Пенни, сеттер Айка, умерла, отравившись лососем.

Айк Саллас после этого словно потерял интерес к Ордену. Он стал пропускать собрания. Все видели, как он переживает: рыжая Пенни была ему как родная. Много раз ему предлагали хорошеньких щенков-сучек, но он всех отвергал. Втайне он радовался поводу уйти от клубного президентства – не для того он поселился в этой рыбацкой дыре, чтобы становиться гражданским лидером. Для этого ему хватило штатов южнее. Он сложил с себя полномочия, и президентом избрали Эмиля Грира, который, будучи, несомненно, лучше среднего Битого Пса, тем не менее не обладал лидерским чутьем, а потому отказался от этой чести в пользу Билли Кальмара Беллизариуса, местного гения и скут-дилера. Сам же Грир скромно и признательно отступил до вице-президентства – этому посту его репутация и склонности соответствовали куда лучше.

Кальмар Билли был злым помпезным прохиндеем, однако оказался хорошим президентом. Он умудрялся вливать в любой проект галлоны творческой энергии, черпая ее из химикатов. Например, заставил город нанять настоящих экспертов для фейерверка в честь Четвертого июля. Билли устроил грандиозное пиротехническое чудо, сняв его на телескопическую камеру. С того дня все доходы клуба шли на пиротехнику. Бездомным щенкам пришлось искать поддержку в других местах.

Тем не менее посещаемость ежемесячных собраний стала снижаться. Дикий азарт явно шел на убыль. Даже предстоящий Летний Вой на Полную Луну уже не вызывал в глазах Псов былого волчьего блеска. Не планировалось ни празднеств, ни ярких событий. Президент Беллизариус отбыл на юг искать новую пиротехнику и заполнять клубные тайники скутом. До последнего дня члены клуба не знали и их не заботило, будет собрание в честь Полной Луны или нет.

Но тут всем на голову свалилась эта роскошная яхта, и электричество Битых Псов вдруг заискрило. Напряжение на крыльце деревянного строения поднималось с самого утра. А сразу после полудня явилась член клуба миссис Херб Том с новостями, распалившими всех в два раза сильнее. У ее мужа Херба взяли напрокат единственный в городе лимузин, каковой и циркулировал сейчас по улицам, развозя приглашения. Первым делом машина остановилась перед библиотекой, и из автомобиля вышла одна из киноцац, энергичная девица крепких славянских пропорций. Сверкая загорелыми ногами, она, сообщила миссис Херб, взбежала по ступеням библиотеки, держа в руках черный веер игральных карт. На одной стороне каждой карты вытиснена чернобурая лиса, на другой – выгравированы приглашения для городских прелатов: мэра, начальника полиции, школьного футбольного тренера и двух членов городского совета – мистера и миссис Хиро Вон. По утверждению миссис Херб, имена были выгравированы чистым золотом. Она видела карту футбольного тренера и успела переписать текст на копировальную доску. Эту доску она пустила по кругу.

Тренеру Джексону Адамсу

Студия «Чернобурая лиса»

хотела бы пригласить вас

на

воскресный торжественный прием,

который состоится на борту

яхты «Чернобурка»!

с 18:00 и до полуночи

подпись:

Герхардт Стюбинс

(предъявите, пожалуйста, это приглашение

береговой охране)

Братья поражались и возмущались. Из какой такой дикой преисподней Герхардт Стюбинс мог вытащить имя задрипанного футбольного тренера «Кижучей Куинака»? И что еще дичее – как он узнал, что тренер каждую пятницу ходит в библиотеку, где вкушает ланч с долбаным мэром, шефом полиции, библиотекарем и горсоветниками? Придется сидеть ровно и киснуть, пока несут приглашения, догадались братья.

Всю вторую половину дня лимузин блуждал по раздолбанным улицам города, развозя свои карты. Несмотря на тонированные стекла, люди видели, что за рулем не Херб Том. Херб Том был коротышкой и всегда привставал на сиденье, чтобы рассмотреть творящееся над щитком машины, как жокей в стременах. Сегодня за рулем маячил огромный силуэт с покатыми плечами и без бровей. Одни готовы были поклясться, что это тот самый гигант, который охранял сходню яхты, на что другие возражали не менее пылко, что были недавно в доках, где гигант так и стоит на своем посту. Должно быть, у них два гиганта-японца.

В кавернозных внутренностях автомобиля различались и другие силуэты – не то четыре, не то пять, – но, кроме длинноногой блондинки, никто из машины не выходил. Всю вторую половину дня она вручала эти драгоценные карты, эффектно сверкая ногами и зубами, и при этом ни слова по-английски – только хриплое и загадочное не то «danke schön», не то «auf Wiedersehen»[26], никто не знал точно, что именно.

Было, однако, одно обстоятельство, которое постепенно, но окончательно осознали все: ни одного приглашения не было вручено членам Ордена Битых Псов. Сначала Братья во Псах предположили, что их просто труднее вычислить, чем владельцев магазинов и городских управленцев. Еще и поэтому члены клуба расползались вокруг крыльца своего конференц-зала – обозначить цель для циркулирующего лимузина. Но после того, как он несколько раз проциркулировал мимо, даже не подумав притормозить, на крыльце стал нарастать рассерженный ропот. И нарастал вот уже несколько часов.

Айзек Саллас и Эмиль Грир были среди тех немногочисленных граждан, которых не затронуло это растущее возбуждение. Грир до сих пор не показался на палубе судна, поглотившего его прошлой ночью, Айк не появлялся в центре города. Сразу после ланча из яичницы с копченым лососем он отправился к эллингу с покалеченной «Колумбиной». Он с удовольствием отметил, что в эллинге никого нет и парковка тоже пуста – все машины стояли у другого края плавучих доков, там, где призывно блестел и качался крыльевой парус. Издалека они напоминали мошек, что лепятся к ночному фонарю. Один хотя бы плюс во всей этой фигне – меньше дураков будет путаться под ногами. Он был рад даже тому, что придется работать без Грира, каким бы тот ни был хорошим механиком. Пусть бедный потрепанный павлин поспит, ему полезно отдохнуть. А Айку полезно одиночество.

У «Колумбины», кроме того, что рассекся штырь карданного вала, еще и прогнулась лопасть – видимо, когда их вытаскивали из ила. Айк выяснил это, осмотрев днище лодки через волоконно-оптическую змею Вонов. Обычно для такой работы запускали под дно люльку на стальных тросах и поднимали лодку из воды, но для этого нужна лебедка, а братьев Вон, которые обычно распоряжались в эллинге, не было. Наверное, они где-то в городе вместе с третьим братом Нортоном, пьют сакэ из табачных баночек, нагревая его над бутановой горелкой. Никто из братьев не был азиатом по крови – азиатами были их приемные родители, которые и заразили всех троих особой чувствительностью ко всему восточному.

Оно и к лучшему, что их здесь не было. Айк никогда не любил поднимать лодки, особенно старые хрупкие деревянные ковчеги вроде «Колумбины». Он съездил к трейлеру за гидрокостюмом с гермошлемом и всего за три погружения открутил винт – быстрее, чем если бы стали устанавливать люльку.

На краю одной медной лопасти были глубокие зазубрины – старые раны, судя по тому, что уже проедены патиной. Вот из-за чего так дрожал мотор. Айк повез винт в сварочную мастерскую к Бобу Моубри, но Моубри тоже не было – наверное, стоял на задних лапках у Дома Псов. Боб был Перспективным Щенком и так хотел стать полноправным членом, что всякий раз, проходя мимо клуба, подобострастно съеживался. Тридцать четыре года, шесть футов шесть дюймов роста, но вид такой, будто в любой момент готов пригнуться и напустить лужу.

Сварочная у него, однако, была хорошая, и задняя дверь не заперта. Айк залепил щербину латунью, потом сжал винт тисками и загрунтовал до гладкости. Вернувшись в доки, он за одно погружение нацепил винт обратно на ось (потому что зачистил и смазал как следует), а за второе – прикрутил гайку и резной штифт. До того как снять костюм, он включил мотор и разогнал обороты. Винт крутился как по маслу – как в старые времена. Айк выключил мотор и нырнул снова с гаечным ключом. Гайка сидела плотно, штифт на месте. Когда он всплыл на поверхность, на грязном полу эллинга стоял Грир. Даже сквозь мутный щиток гермошлема и поднимавшийся от мотора пар было ясно видно, что отдыха бедному павлину не досталось совсем.

– Господи боже, откуда ты взялся? – Айзек протянул руку, чтобы Грир помог ему выбраться.

– С высокопарусной Лодки Любви, мон, откуда ж еще, – отвечал Грир.

Лицо его напоминало обмякшее видение. Он даже не попытался дотянуться до руки Айка, так что тот сам вскарабкался на док и стянул шлем. Глаза у Грира были такими красными и опухшими, что он, скорее всего, руку Айка не видел вообще. Лоскутные штаны выглядели уже не щегольскими, а просто рваными. Длинные руки и спутанные космы болтались грязными веревками.

– Черт возьми, Грир, – Айк покачал головой, – у тебя такой вид, словно тебя вытошнил в ущелье пьяный медведь.

– Возможно, мон ами. Но воа! Какое это было ущелье! Actuellement[27], два – прекрасных глубоких ущелья. Спасибо энтому медведю.

Айк сел на ящик с инструментами и принялся стаскивать костюм. Грир остался стоять, наполовину спрятанный в тени эллинга, шатаясь и улыбаясь.

– Это была ночь magnifique[28], мон, сейчас расскажу. – Он уже готов был приступить к влажному описанию ночных удовольствий, когда перед пирсом резко остановился пикап Кармоди и из него вышла Алиса. Она снова была в комбинезоне и черных резиновых сапогах. Она топала по деревянному трапу, и на шее у нее качался армейский бинокль Кармоди. Она угрюмо кивнула Айку и нахмурилась еще сильнее, посмотрев на лицо Грира:

– Эй ты, мистер вице-президент! Вздрогни и проснись. Там, у Дома, тебя уже всего облаяли.

Глаза снова плоские и закрыты веками, волосы закручены на затылке крепким узлом. Не успел Грир ответить, она протопала мимо него к краю мостков и подняла тяжелый бинокль.

Грир продолжал качаться, словно ничего не слышал. Айк стащил костюм и нырнул за корпус лебедки обтереться грязным полотенцем Вонов.

– От Майка так и ничего? – спросил он.

– Мистер Кармоди не из тех, кто посылает радиограммы. – Алиса все прочесывала биноклем море. – Я не волнуюсь – если бы что-то случилось, мы бы знали, – мне просто интересно, чем старый пират так занят все это время.

– Ты сказала «облаяли»? – Алисино заявление наконец-то проткнуло туманное блаженство Грира. – С чего бы им на меня лаять?

– Я не спрашивала. Но разговоры там крепкие. Саллас?.. – Она все осматривала горизонт. – Мне нужно, чтобы вы с Гриром задраили «Су-Зи». И «Колумбину» тоже. Закрепили и полностью задраили.

Айк нахмурился, натягивая «ливайсы».

– Какого черта? В понедельник мы их первым делом выведем для гиллнетов…

Алиса рывком повернула бинокль к самой южной оконечности мыса.

– Может быть, – сказала она. – А может и не быть. Кармоди наверняка будет завтра, в воскресенье так точно. И наверняка на своей новой игрушке он первым делом займется чем угодно, только не вшивым гиллнеттингом. Может, королевскими крабами. Или тунцом. Вам, наверное, нужно пойти с ним.

– Но ты же можешь сама пойти на «Су-Зи», – настаивал Айк. – Сегодня же ходила?

– Мне предложили работу в фильме, – объяснила она равнодушным тоном. – Я художник-постановщик.

До того как Айк успел что-то сказать, Грир вдруг хлопнул себя ладонями по впалым щекам:

– Господи боже ж мой, я знаю, что это, это ж полная луна! – Он схватил Айка за руку. – Сегодня ж Летний Вой, Айзек!

Айк резко выдернул руку.

– Ничего не понимаю, Алиса, – продолжал он. – В жизни бы не подумал, что ты пропустишь целый день сезона. Что ты вообще понимаешь в киносъемках?

Алиса резко отвернулась от моря:

– Я понимаю то, что заработаю на них в два раза больше, чем если буду возиться с кучей мальков. Они хотят, чтобы я оформила им длинный дом. И в этом я тоже кое-что понимаю.

Грир опять схватил Айка за руку:

– Пожалуйста. Раз Билли уехал, Вожак – я. Поехали со мной, комрад. Ты, я и старый Марли? Сегодня там придется разбираться с очень важным псовым делом.

– Какое еще важное псовое дело? История же про морского льва, если я правильно помню, а не про кучу беспородных дворняг.

– В любой истории про эскимосов будут собаки. Много дублей и массовок. Это дело профсоюза, мон ами, а беспородные дворняги – его уважаемые члены.

Это было правдой. В самом начале клубной работы Айк приложил немало усилий, создавая профсоюз рабочих собак. Сначала это делалось, чтобы защитить гонщиков «Айдитарода» от перспективы нищими доживать свой век в загонах, но идею подхватили, и вскоре она распространилась и на других животных – скаковых лошадей, цирковых львов и тигров, даже на бойцовых петухов. На хозяев животных давили, убеждая записывать своих кормильцев в профсоюз, несговорчивым «Звериная солидарность» устраивала пикеты, так что профсоюз победил. Из каждого доллара, заработанного животными, два с половиной цента уходило в пенсионный фонд.

– О’кей, это дело профсоюза, – согласился Айк. Ему не хотелось спорить на эти темы в пяти шагах от Алисы Кармоди. – Но вам с профсоюзом придется самим разбираться со своими важными делами. Мы со старым Марли сидим сегодня дома. Я почитаю ему «Зов предков»[29].

– Мусор в бумажной упаковке, – было мнение Грира.

– Да что это с тобой, Саллас? – Алиса опустила бинокль и облокотилась на перила. – Я же помню, как ты с пеной у рта рвался на такие акции.

– Я тоже помню. Потому и читаю мусор в бумажках. Насыщает и не пенится.

Грир умоляюще обернулся к Алисе:

– Айзек думает, что он нас перерос, Алиса. Скажи ему, а? Ради старого Марли? Бедный несчастный старик сидит целый день в трейлере один-одинешенек. Как ты думаешь, разве старому псу не полезно выйти в народ и потереться локтями с себе подобными?

– Невозможно быть вечным щенком, Грир, – сказала Алиса. – Но и правда, Саллас, какого черта? Может, ты подумаешь и все же пойдешь? Может, тебе тоже полезно потереться локтями?

– Спасибо, Алиса, – ответил Айк. – Я подумаю.

– Не то чтобы мне лично было до этого хоть какое-то дело, – добавила она. – Только вот что, Псы, куда бы вы там ни пошли, законопатьте сперва обе лодки. И освободите себе календарь на следующей неделе, если надо будет выйти в море.

– О-о-о, – простонал Грир, закатывая глаза.

– Я освобожу, – сказал Айк.

– Что ж, прошу прощения, джентльмены, но у меня работа. – Подняв воротник комбинезона, Алиса потопала туда же, откуда пришла, и деревянные доски плюхались по воде у нее за спиной. – Художественная, – резко добавила она, и слово тоже плюхнулось, как соленая вода.

– Шо ты на то скажешь? – посетовал Грир, когда пикап отъехал. – Первая настоящая акция в этой дыре за стока лет, а она хочет, штоб мы болтались в море?

– Я скажу… – что-то было не то в этом хлюпающем голосе, в поднятом воротнике, в надменном невзрачном узле волос, видневшемся сквозь заднее стекло пикапа, – что мы со старым Марли, пожалуй, сходим на это ваше проклятое собрание. Что смотришь, помоги мне вычистить это корыто…

Был уже десятый час вечера, когда они закрепили обе лодки в желобе около швартовки Кармоди. Назад добирались по земле, стараясь держаться кружных дорог, когда ехали через город. Грир еще не был готов к вою Битых Псов. Алиса сказала правду: ропот собравшейся вокруг крыльца толпы, похожий на предгрозовые раскаты, слышался уже за квартал. В этом звуке все же больше неопределенности, чем гнева, отметил Айк. Рассредоточенности. Похоже роптали толпы рабочих-мигрантов, собиравшихся на пыльных автобусных дорогах у овощных плантаций Фресно, когда ворчливо обсуждали друг с другом, стоит или нет выходить сегодня на работу… угроза есть, но она рассредоточена и присыпана пылью.

Друзья пересекли парковку, когда долгий день наконец-то угасал. В тишине они доехали до трейлера. С каждой минутой Грир становился все молчаливее, напряженнее, и Айк знал: лучше не делать ничего, чтобы не стало еще хуже. Пугливому ямайцу случалось сбегать от ответственности куда менее серьезной, чем нынешняя.

В маломощном бутановом водогрее хватало воды лишь на один теплый душ, и Айк уступил его Гриру:

– Это же тебе придется выступать на публике, а не мне.

Грир достал лаймовую полупрозрачную рубаху, которую надевал в Кингстоне на свою последнюю свадьбу. Рубаха до сих пор пахла темным ромом и марихуаной. Его длинные черные пальцы дрожали, когда он застегивал перламутровые пуговички.

– Спокойнее, – сказал Айк другу. – Тебе же не на ассамблее ООН председательствовать.

– Ага, блин, как же! Весь гребаный город желает знать, что получит клуб от этой гребенематографии. Не только Псы – все, блин, вообще. И если мы не откусим приличный кусок от их сладкого пирога, мон, старый вице-Пес Грир ошэнь дашэ мошэт остаться без зубов, а то и яиц.

Айк засмеялся, но он знал, что Грир в чем-то прав. Орден заработал свою репутацию, добиваясь лучших мест на любом мероприятии, достойном его присутствия, – на внутренних дорожках всех снегоходных гонок, у сцены всех рок-концертов от Анкориджа до Виктории. В Номе, на финальном забеге «Айдитарода», они даже получили ОФИЦИАЛЬНЫЕ бейджи и смогли проверить каждую лицензию у всех двадцати лучших команд. Они сличили отпечатки носов с теми, что хранились в профсоюзных каталогах, – для уверенности, что ни один член клуба не пролетел мимо призовых денег. Без малого десять лет Битые Псы умудрялись накладывать лапу на все выпекавшиеся в округе пироги – а то две или три лапы, если пирог был особенно сладким, – а сейчас готовился к раздаче самый большой и жирный пирог за всю историю города. Если Псы срочно не изобретут способ добыть себе почетный кусок, на статусе Ордена можно ставить крест.

Марли оказался достаточно крепок, чтобы самому дойти до фургона, но Айзеку пришлось подсаживать его за истощенные ноги, когда старый пес забирался в заднюю дверь. Благодарно рыкнув, тот залез в кузов фургона и просунул голову в окно.

– Смотри, старый хрен еще улыбается, – сказал Айк, надеясь отвлечь друга от тревог. – Прошел, наверное, год, а он понимает, что едет на Битый Вой. Надо было отправить в душ его, а не тебя, как считаешь?

Грир не ответил. Он устроился на пассажирском сиденье, поджав под себя пятки и обхватив колени руками. Все линии его крапчатого лица сложились в хмурую гримасу, а губы оттянулись от зубов так жестко, что, казалось, уже не смогут произнести ни слова. Многие излюбленные страхи и фобии Грира вгоняли его в такое состояние, но даже в этом состоянии он редко терял дар речи.

Они приехали в Дом Псов в начале двенадцатого. Толпа прекратила галдеж, и все теперь стояли молча, повернув лица точно на северо-запад. Они смотрели, как солнце выползает из живота затянувшей горизонт небольшой, но плотной черной тучи, словно яйцо из курицы. Лица повернулись, когда фургон остановился на президентской парковке рядом с запруженным крыльцом. Никто ничего не сказал, но, стоило выйти вице-президенту, послышался странный скулеж. Грир взял первый из протянутых ему стаканов и проглотил, не почувствовав, что в нем было. Размер толпы поразил Айка. Люди, не показывавшиеся в городе годами, теперь дергали Грира за рукав и подставляли для приветствия лапы. Кажется, на собрание явились все козлы и бараны, когда-либо случайно отслюнившие пятьдесят баксов за членскую карточку. Айк заметил даже членов далеких ячеек – от Анкориджа на востоке до Уналашки на западе.

Грир присоседился к Уэйну Альтенхоффену.

– От Билла так и ничего? – спросил он глухим шепотом.

– Хрен там, – прошептал в ответ Альтенхоффен. – Даже если Кальмар и слыхал про эти кинопляски, очень ему надо портить себе шопинг. Так что през сегодня ты, Эмиль. Ты человек с планом действий. Что Псам теперь делать?

Грир задрал костлявые плечи, неубедительно показывая, что ему все равно.

– С чем, Бедный Мозг?

– С тем, что об нас вытерли лапы! Ни один Пес не получил приглашения на этот их завтрашний яхтовый прием. Явная перчатка в нашу коллективную морду, ты так не считаешь? На кону честь Битых Псов, брат Грир, и судьба тебе быть главным. Так какой план?

Другие члены клуба жались поближе к шепчущейся паре.

– План, – Грир надел темные очки и повернулся к горизонту со всей церемонностью, на какую был способен, – дождаться, пока сядет солнце, и начать собрание. Как обычно.

Солнце приблизилось к горизонту, и толпа притихла. Умолкло даже бессмысленное хныканье – везде, кроме кучки почетных членов. Этих недовольных со всем почтением оттащили каждого к своему пикапу и привязали – сбитых с толку и пристыженных, но все же не способных прекратить нытье. Меньшие размером, но более цивилизованные псы сгрудились под крыльцом и выглядывали оттуда через решетку в подобающем молчании. Когда солнце коснулось далекой линии воды, умолкли даже нытики у пикапов. Когда же последняя красная капля расплылась и мигнула зеленым, возник отличный модулированный вой – четко, как по команде. Сначала он звучал как бурлеск, самопародия, мелкая поверхностная выходка, но вой нарастал, и из-под пародии все сильнее прорывались ноты истинного пафоса, честной боли и глубочайшего животного отчаяния, какое только можно выразить; бурлеск и неловкость таяли, а поверхностность растворялась в глубине. К хору присоединился сладкий тенор послушных и цивилизованных под крыльцом, затем душераздирающий баритон от пикапов. Ноты вращались, скручивались и сплетались в мелодию поразительной силы, в единый скорбный вой, в Зов Битых Псов. Стон длился, поднимаясь над городом, пока не отразился от небольшого ледника на той стороне бухты и не вернулся эхом назад, переплетясь сам с собой, подобно аккорду органной трубы в огромном соборе. Когда эхо стихло, люди потянулись в зал, оставляя банки, бутылки и стаканы в переполненных мусорных баках – еще одно правило, выработанное опытом.

В полном молчании убирались к стенам карточные столики. Из кладовок добыли складные деревянные стулья и расположили их неровными рядами на деревянном полу. Члены клуба встали каждый перед своим стулом, и Грир на негнущихся ногах пошел к трибуне – большому картонному лого-гидранту. Одной рукой он поднял полированную медвежью бедренную кость, служившую председательским молоточком, другой, выставив палец, указал на пол.

– Сидеть, – скомандовал он. Они сели. Он поднял руку ладонью к толпе и скомандовал снова: – Ждать. – Голос звучал спокойно. Они ждали. – Ночной Летний Вой на Полную Луну Ордена Битых Псов объявляю открытым. Следите за собой и ведите себя соответственно. Честный Писарь, Бедный Мозг? Есть старые вопросы?

Встал Уэйн Альтенхоффен с большим черным блокнотом и торжественно его раскрыл. Когда не надо было рыбачить, Альтенхоффен работал учителем на замену в старших классах, а также редактором «Маяка Куинакской бухты» – городской не то еженедельной, не то ежедвухнедельной, а иногда и ежедвухмесячной новостной газетки. Длинноносый и многословный, он тем не менее представлял немалую ценность как для города, так и для клуба, ибо голову этого разумного и энергичного гражданина настолько плотно заполняли планы общественного устройства и разных проектов, что почти все разговоры он начинал со слов: «Мой бедный мозг сейчас лопнет от этих всех возможностей».

– Предыдущее собрание Ордена закончилось на неожиданно драматической ноте, – прочел Альтенхоффен. – Дело в том, что членам Ордена было представлено постановление суда, обязывающее прекратить и воздерживаться впредь от практики проведения фейерверков в зале заседаний. В ответ на сообщение, что Томас Тугиак-старший и совет «Морского ворона» угрожают нашей организации выселением, президент Кальмар заявил, я цитирую: «В жопу Томми Тугиака вместе с его бандой пивных дикарей. Полезут поперек Псов, я устрою им чайную ломку. Мы будем стрелять хлопушками тогда, когда дух позовет нас». Конец цитаты. Члены клуба поддержали это заявление единодушным гавканьем, исключения составили Томми Тугиак-младший, призвавший не лаять на его отца, и Чарли Фишпул, возразивший против отдельных формулировок: «Пивные – ладно, но мы не дикари, мы потомки дикарей». На что Норман Вон ответил, я цитирую: «Сядь на свой стул, потомок, не то пиво расплещется», на что Чарли Фишпул ответил: «Я хоть чей-то потомок, Вон». В этот момент брат Норман Вон ударил Чарли по затылку скрученным в трубку журналом «Пипл», отчего вышеупомянутый Чарли упал на колени. Затем брат Клейтон Фишпул ударил брата Нормана Вона по затылку скрученным в трубку журналом «Атлантик мансли», опрокинув его тоже на колени. После этого собрание было прервано.

Он закрыл блокнот и поднял сияющее лицо. Грир одобрительно кивнул:

– Спасибо, писарь Альтенхоффен. Свора подтверждает то, что написано?

Зал ответил в унисон:

– Гав-гав!

Альтенхоффен сел:

– Протокол считается утвержденным. Другие нерешенные вопросы?

Грир с притворной уверенностью обвел всех свирепым взглядом. Чарли Фишпул поднял тощую руку:

– Я все-таки хотел бы получить извинения в протоколе, но, может, сейчас не время…

– Гав, гав, – согласились члены клуба, и Чарли опустил руку.

– Доклады комитетов?

Низкое отрицательное ворчание было ему ответом.

– Отлично. – Заключительным жестом Грир стукнул молотком по ребру трибуны: трам-бам! – Значит, новые вопросы? – Большая белая кость застыла в высшей точке. – А? – Никто, казалось, не мог придумать никаких новых вопросов.

В глубине зала у самых дверей Брат во Псах Айзек Саллас наклонил стул к стене, оторвав от пола передние ножки, и расслабился. Грир справится, он это видел, при всех трясучках и тревогах. В бито-псовых ритуалах таился один секрет: они удерживали членов клуба от того, чтобы отнестись слишком всерьез к любым вопросам, старым или новым. Ну наконец-то. Уэйн Альтенхоффен положил свой блокнот на пол и поднял руку. Грир тяжело вздохнул:

– Слово опять предоставляется писарю Альтенхоффену. Что у тебя на уме, Бедный Мозг?

Альтенхоффен встал под легкое рычание. Поднял палец.

– Я буду краток, – пообещал он и набрал воздуха. – Мистер вице-президент… Братья во Псах… Сограждане… Я хотел бы поставить на обсуждение вопрос, который с учетом участия Ордена в столь многих памятных событиях нашего славного прошлого…

– Р-р-р-р, – предупредили члены клуба. Они слишком хорошо знали, сколь многословны бывают преамбулы Бедного Мозга.

– …вопрос в следующем, – заторопился тот. – Как Битые Псы намерены получить причитающийся им кусок от будущих киносъемок?

– Гав-гав, – поддержали члены клуба.

Грир выпятил заросший подбородок:

– Очень интересный вопрос, писарь. Есть другие темы для обсуждения? Если нет…

– У меня вопрос еще интереснее! – перебил кто-то с другой стороны зала. – Как нам, простым Псам, получить приглашения на завтрашний прием, которые уже есть у некоторых жополизов?

– Вы нарушаете очередь, Брат Пес. – Грир стукнул молотком. Он не видел, кто говорит.

– И где же наша очередь, мистер вице-президент? – прорычал кто-то другой. – За луповским свинарником?

Грир попробовал обратить это в шутку и по-галльски пожал плечами:

– От такое ж вам кино… – но у членов клуба пропало настроение шутить.

Встала миссис Херб Том и, словно пистолетом, нацелилась на Грира ярко-красным ногтем:

– Грир, пока что на весь Куинак только у тебя хватило сосалки забраться на эту плавучую кормушку. Не вздумай спорить, весь город знает. А теперь весь город хочет знать, что ты сделал для того, чтобы мы, твои верные Братья во Псах, тоже получили свои объедки, черт бы побрал твою тощую черную жопу! У нас тут клуб первого класса или как? Я не для того плачу свои пять сотен, чтобы сидеть дома и смотреть, как весь мир катается в первом классе. Чем так, я бы лучше отдала эти деньги Хербу, купил бы себе новую тарелку. Так как… – схватив свою черную кожаную сумку, миссис Херб очень целенаправленно сунула в нее руку с красными ногтями, – насчет этого?

Грир немного разволновался:

– Миссис Херб… Братья Псы… Клянусь, я спрашивал о том, чтобы клуб получил приглашения на борт. Только пара, с которой я общался, ни слова не понимала по-английски – они то ли русские, то ли еще кто, – и я вообще не видел Стюбинса.

Миссис Херб это не удовлетворило.

– А как же твой приятель-альбинос? Толковый мужик – сперва посмотрел, как ты трахаешь его жену, потом привел тебе две штуки на замену.

– Провалился под палубу, Брат миссис Херб, сразу после того, как передал нас русским. Провалился под палубу. Я с тех пор его не видел. Клянусь Псовой честью. – Лоб Грира снова сморщился, руки задрожали. – По-любому я этого альбиноса почти не знаю. Послушайте все. Алиса Кармоди – вот кто вам нужен. Она его мать…

Это предложение не удостоилось даже слов, только рычания.

Айк опустил передние ножки стула на пол. Глупые детсадовские разборки – только нельзя забывать ни на минуту, что дети на этом собрании вполне взрослы, обычно пьяны, часто взвинчены и с большой вероятностью вооружены. В бытность свою президентом он не раз лицезрел во время таких вот детсадовских разборок наставленный на него пистолет. А в прошлом году маленький мирный Куинак занял третье место в стране по числу смертей от стрелкового оружия на душу населения – вслед за Хьюстоном, Техас, и Вашингтоном, округ Колумбия.

– Тогда вам надо к Айку Салласу. – Грир в отчаянии наставил на него свою кость. – Айк сидел с этим сукиным сыном в тюрьме, а я только с его женой…

Головы повернулись – лица горят и дергаются. Первый признак послескутного похмелья. Даже женские. Айк сразу вспомнил, почему перестал ходить на эти полные веселья ежемесячные собрания.

– Что скажешь, Саллас? – грозно спросила миссис Херб Том.

– Не надо на меня смотреть. Никакая славянская цаца не притаскивала серебряных карточек с моим именем.

– И с моим тоже, – закричал Грир. – Нет у меня этой вонючей карточки.

Псов это не умиротворило. Одни продолжали таращиться на Айзека, другие – на Грира. Ропот все усиливался. В третий раз за два дня Айк пожалел, что оставил Тедди дома; в тот же миг, словно сама эта мысль спустила курок, в зале раздался громкий выстрел. Норман Вон размахивал над головой револьвером системы «кольт» сорок четвертого калибра, из четырнадцатидюймового ствола поднимался дымок. Это был антиквариат времен Гражданской войны, собственность Ордена. Кольт вручался начальнику службы безопасности на инаугурации и должен был передаваться из рук в руки. И пост, и антиквариат принадлежали Норману со дня основания клуба. К счастью, этот самый хладнокровный из всех Вонов брат прибегал к нему, только если этого требовала процедура.

– Порядок в логове, – заговорил Норман, когда все ошеломленно притихли. Это был приказ. Хлопушки или там «узи» – одно дело, а большой сорок четвертый калибр – исторический авторитет. – Это официальное собрание. Следите за собой и ведите себя соответственно!

Толпа с ворчанием расселась по деревянным стульям, повернувшись обратно к трибуне. Грир показал зубы и попытался выгнуть дугой брови, изображая ямайскую невозмутимость.

– Через два дня вернется Кальмар, о Братья, – заверил он всех. – Уж он-то о нас позаботится.

Утихший было ропот поднялся вновь.

– У Кальмара Билли нет друзей на этом корыте, мистер вице-президент, – отметила миссис Херб. – У тебя есть.

– Гав-гав-вх.

Айк слушал поднимающийся ропот: вопросы, требования, обвинения. Он опять вспомнил звук, слышанный от полевых рабочих и во многих других местах: в бараках Эль-Торо, в камерах шерифского лагеря, полных бессонных мужчин. Рожденный болью звук обычен настолько, что произвести его может любая низкоранговая группа, на дне любой социальной лестницы. То был не мелодичный вой блюзового хора Битых Псов; то была темная и опасная жалоба злой избитой собаки – брошенной, обманутой, зубастой и голодной. Универсальный ропот парней, у которых есть журнальный разворот с девушкой, но нет просто девушки; домохозяек, купившихся на пузыри мыльных опер и не заметивших, как их жизнь стала еще грязнее, – звук обманутых надежд и неудовлетворенных желез. Что будет делать толпа, если этот ропот дорастет до не отмеченного на графике финала, можно только догадываться.

Запертый в передней части зала Грир, запинаясь, все сыпал остротами и заверениями, но ропот нарастал. К пронзительной назойливости миссис Херб добавились голоса сестер Босуэлл. Начальник безопасности Вон помахал большим пистолетом, снова призывая к порядку, но это уже не действовало. Все новые члены клуба, выпучив глаза, вскакивали со стульев. Норман Вон грозил пистолетом; Грир стучал костяным молотком; ропот уже переходил в грозовые перекаты. Как вдруг на пике смятения лампочки в зале вспыхнули и резко погасли – словно по сигналу, – а оглушительный грохот настоящего метеорологического грома заглушил песье рычание.

Должно быть, та маленькая тучка, разобравшись с солнцем, доползла наконец до города посмотреть, что происходит. Несколько минут она размышляла над суматохой у Битых Псов, но потом ее внимание привлекла расположенная в двух кварталах городская электростанция. Ах эти провода, изоляторы и дизельные генераторы! Свою единственную стрелу она швырнула в месиво машинерии с такой страстью, что вздрогнула земля, а ручная тележка приварилась к металлическому штабелю. Удовлетворившись содеянным и освобождаясь на ходу от небольшого дождевого груза, тучка повернула назад к морю.

Разумеется, члены клуба немедленно успокоились, и наступила полная почтительная тишина. Урок, который выучивают все, живущие внизу: почитай манифестации, что приходят сверху, от того, кто над лестницей, – например, от погоды. Высокоранговые могут позволить себе игнорировать такие неприятности, низкоранговые – никогда. Они зависят от милости этих тайн.

И были они тихи и неподвижны, пока барабанил дождь, да выли под крыльцом настоящие псы, проникаясь моментом мистики. Затем включился резервный генератор, и укрощенное электричество вернулось в лампочки. Пауза длилась не больше минуты, но воздействие ее на собрание Битых Псов было огромным. Напряжение в зале мгновенно изменилось, словно кто-то переключил тумблер с минуса на плюс. Никто ни о чем не спрашивал. Все повскакали на ноги, стали смеяться, толкаться, хватать друг друга за плечи и хлопать лапами. Айк чувствовал, как его вместе со всеми подхватывает волна облегчения.

Грир бросил молоток на трибуну, спрыгнул со сцены и направился к дверям. По мнению председательствующего преза, собрание закончилось. Он застыл на полушаге за миг до того, как его ладонь коснулась дверной ручки. С той стороны шершавого стекла кто-то был. Грир стоял так неподвижно, с таким встревоженным, приниженно-удивленным и испуганным лицом, что члены клуба заметили, и веселье стало стихать. Когда все умолкли окончательно, из-за стекла раздалось дружеское мурлыканье:

– Привет, ребята. Можно чужаку в священное логово?

В другое время ответом на такой вопрос стал бы Предупреждающий Рык Битых Псов, но сейчас члены клуба слишком устали – они только и могли таращиться на силуэт за стеклом. Наконец Грир встряхнулся, выводя себя из транса.

– Конечно, почему нет? Собрание закончено, мон. Заходи. – Он щелкнул засовом и распахнул дверь. – Братья во Псах, это Николас Левертов.

Николас шагнул вперед под взгляды удивленных глаз. Он был одет в кремовые брюки и рубашку, с плеч, словно мантия, свисал бледно-персиковый плащ. Специальные очки закрывали глаза, на шее – тонкая цепь с золотым распятием. Он оделся, чтобы подходить под стереотип итальянского киномагната, догадался Айк, вплоть до фетровой шляпы Феллини.

– Джентльмены, надеюсь, вы простите мне столь неуместное вторжение – привет, Айзек, как я тебе? – но я не мог придумать другого способа застать вас всех вместе.

– Ну, застал, – сказал Норман Вон. – Дальше что?

Норману не понравилось, что Грир так быстро отодвинул засов: решать, когда логово открыто для публики, – обязанность начальника службы безопасности.

– Ну, я просто скинуть, Большой Друг, – белые пальцы щелкнули, и в них появилась черная карта, – вот это. – Он сунул ее Норману в кобуру к сорок четвертому калибру. – И вот это. – Веер других карт раскрылся в каждой руке. – Будьте так добры.

Карты выглядели одинаково, все с надписью «Благородный Битый Пес», но тем не менее это были официальные приглашения, и притом для всех. Последняя карта в веере была широким жестом вручена Айку Салласу. Когда тот запротестовал – мол, разлюбил сборища, – гость наклонился и что-то коротко сказал Айку в ухо, после чего вихрем вылетел за дверь – туда же, откуда пришел. Сгрудившиеся на крыльце Братья во Псах смотрели, как лимузин прыгает по ухабам грязной от дождя улицы.

– Что это за мистер Икс? – первым заговорил писарь Альтенхоффен. – Одинокий рейнджер или Зубная фея?

– Наверное, Зубная фея, – рассудила миссис Херб Том. – Одинокий рейнджер не стал бы целовать Айка Салласа в щечку.

– Это был не поцелуй, – возразил Айк. Клуб притих. – Скорее приказ царствующей особы, – продолжил он, неодобрительно поведя плечами. – Ник сказал, что Его Величество мистер Стюбинс желают меня видеть. Лично. Поехали домой, Грир. Я считаю, старый Марли уже достаточно потерся локтями и готов лечь в люльку. Я так точно.

7. Что хочешь ты, с огнем в глазах,

С седою бородой?[30]

На утрене в русской православной церкви отец Прибилов обнаружил больше народу, чем прежде на Рождество и Пасху вместе взятые. Все сидячие места оказались заняты, – когда зазвонил колокол на старой шаткой колокольне, оставались только стоячие. Люди шли, подобно пилигримам, выразить благодарность за нежданный подарок.

Большинство собравшихся были так же стары и шатки, как их молельный дом, да и сам батюшка. Осколки лучших времен: рыбаки былых путин со своими запутавшимися рыбачками, старые пра. Очень много старых пра. Кто бы мог подумать, что в округе обитает так много старых, замшелых, но вполне живых пра. Они толпой валили в церковь, как будто хотели отметить поимку огромного кита. Может, им и не досталась тисненая карта с приглашением в избранный круг китового празднества, но уж ворвань-то при такой добыче поймать всяко будет можно.

Отец Прибилов выбрал текст для проповеди за три дня до того, как явился большой, обитый железом кит, но все в этом осененном благодатью приходе были уверены, что старый хитрый батюшка кроил свою проповедь специально. Темой его свободного плетения словес стала Пагубная Сеть, а книгой – Екклесиаст. И только сам батюшка знал, что любая проповедь – дело судьбы, а не плана, ее невозможно скроить заранее, а стежки в ней прокладывает Игла Господа Всемогущего. Отец Прибилов был всего лишь скромной нитью разума. И если в прялке времени эта нить все дальше сбивалась с православного пути на пророческий, значит так было нужно пастве: перекрученный шнур ничем не хуже для нанизывания слов, нежели золотая тесьма.

– Ибо О, человек не знает своего времени! – гремел Отец, приближаясь к финалу, насколько вообще мог греметь его тонкий девяносточетырехлетний голос. – Как рыбы попадаются в пагубную сеть и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время[31].

Паства заерзала в предвкушении на тесных кедровых скамьях. Бедственное время, говорите? Тащите сюда!

– Жил-был, О, город небольшой, – воодушевленно продолжал Отец, – и людей в нем не много. И О, к нему подступил великий царь и обложил его. Но в нем нашелся добрый человек, бедный, но мудрый, и он спас своею мудростью этот город[32]. И что же, кто-нибудь отблагодарил этого бедного человека? Хоть кто-то во всем городе вспомнил его в своих молитвах?

Толпа затрясла головами в довольном отрицании: ага, щас.

– Но я говорю, О, мудрость лучше силы, и, однако же, мудрость бедняка пренебрегается, и слов его не слушают. Я говорю, Слова мудрых, высказанные спокойно, выслушиваются лучше, нежели крик властелина между глупыми. Мертвые мухи портят и делают зловонною благовонную масть мироварника[33]; О, бедственный запах!

Носы сморщились, а ноздри раздулись, готовые к добавке.

– Так говорю я вам, – и руки с набухшими венами затрепетали над золотой парчой его сутаны, точно ослепленные птицы, – пускайте свой хлеб по водам, но не мечите бисер перед свиньями. Так молю я вас, чтобы помнили: «Блаженны нищие духом[34], хоть и нет у них приглашений на слет богатых». Блаженны, О воистину блаженны. А-минь!

– А-минь! – отвечали они ему быстро, готовые к хлебу, бисеру и свиньям. – О Аминь, а-минь!

Потом на улице, греясь на слабом солнышке и принимая похвалы за вдохновенную проповедь, добрый патриарх вынужденно признался, что да, он лично получил приглашение на сегодняшний прием, и да, он, конечно, пойдет – Герхардт Стюбинс в письме специально его просил. Но он пойдет туда как священник, дабы благословить начинание, а не как местный заправила. Великим китам тоже нужно немного благословения, да и свиньям оно не повредит.

– И тем не менее блаженны нищие духом!

Ко времени воскресного обеда весь город знал, кто из местных заправил удостоился приглашения, а кто нет. Иные граждане узнавали новости по телефону, другие слушали местное радио «Рыболовная сеть». Кто-то прочел экстренный выпуск «Маяка Куинакской бухты», напечатанный за ночь Уэйном Альтенхоффеном, а кто-то еще узнал все от читателей «Маяка». Но большинство услыхало это прямо, через акустический феномен, свойственный многим прибрежным городам Аляски. Запертый с трех сторон отвесными пиками и ледниковым утесом, звук города питает сам себя. Ему просто некуда деться. Он вихрится и кружится, как молитва в плену церковного купола. В обычные дни этот феномен воплощается простым множеством грязных шумов, но по воскресеньям, когда лодки смирно стоят на починке и наконец затихает железный протест консервных заводов, кружащийся вихрь очищается от грязи, и звуки разделяются на четко различимые голоса. Всяк, навострив уши, может услыхать кого угодно, близко и лично. На Аляске нет анонимного дорожного гула, как на более столичном юге. В запертых городках звук мотора индивидуален, он распознается и интерпретируется на каждом городском крыльце.

– Вот старуха Лероя Данестрона рвет с места, чтоб порыдать на плече у мамочки, – старого малибу так надолго не хватит!

А дебаты у дверей каждого из трех баров бывают услышаны и осуждены командами присяжных, что болтаются у двух других:

– Там, в «Потте», Лерой говорит, его старуха крепко обижена, что им так и не дали билетов. Он говорит, что она говорит, единственных хиропрактиков в городе могли бы и пригласить. А я говорю, провались этот мешок потрохов! Лероева старуха пролезет туда по-любому, как и все остальные олухи, а? Хоть билетом, хоть шевролетом.

Изредка между обилеченными и необилеченными возникали перепалки, но ничего серьезного – весь город намеревался явиться в доки с приглашением или без. Все знали, что на причале тоже будет много чего происходить. Приготовления начались с первыми лучами света, собирая толпу олухов. «Морской ворон» соорудил палатку для бинго и пивную. Местное «Орлиное братство» собрало дощатый танцпол и уже сзывало чечеточников. Не меньше дюжины девяностоваттных переносных динамиков бухтели отборными ритмами – чтобы каждому чечеточнику нашлось под что поцокать подошвами.

Омар Луп был из тех немногих, кто отказался участвовать хоть в чем-то, – оскорбленный до глубины души тем, что Бергстром не желал сажать в камеру этого придурочного сукина-сына-зятя, Омар ровно в полдень закрыл на замок парадную дверь своего кегельбана. В знак протеста он будет играть в кегли один. Сыновья, однако, не устояли. Соорудив в багажнике Омарова пикапа вертел и набросав на поддон угольных брикетов, они жарили, отрезали и продавали куски от туши огромной свиноматки, которую за неделю до того потрепал медведь; мягкая свинина и ложка фасоли – двадцать пять баксов за порцию.

Плотным потоком плыли гидросамолеты – в основном кукурузники из соседних городов, но попадались и экзотические пришельцы. Ровно в шесть вечера спикировали вниз два «Морских ястреба» – они проехались по заливу, выгрузили на веерный подъемник яхты сначала техников, потом алюминиевые ящики с оборудованием, после чего взлетели вновь, крыло к крылу, как пара водоплавающих со стальными перьями. Чуть позже явился вертолет и, повертев пропеллером, выпустил из себя полдюжины визжащих девчонок с волосами цвета красных фальшфейеров. Поднялся гвалт. Это были не кто иные, как «Вишенки», группа из Анкориджа, уже почти прославившаяся на всю страну программой «Классические хиты в Четвертом мире». Волосы у всей шестерки были натурально-рыжими, а прославились они тем, что носили костюмы с разрезами, доказывающими эту натуральность. Девчонки стремглав вылетали из-под вихря лопастей и мчались наверх, тряся кудрями под аккомпанемент воплей и аплодисментов зрителей:

– Гребаные ягодки, слопанные вишенки! Гуляем!

Гигант на верхушке сходни, отступив в сторону, пропустил девчонок на борт.

За несколько минут до семи над западным горизонтом появилось радужное зелено-желтое мерцание. Эта переливающаяся химера быстро снижалась в ореоле оглушительного воя и дыма. Над парковкой она вдруг устремила в небо клюв и зависла в воздухе, как огромная колибри; затем снова встала горизонтально и опустилась на вспученный асфальт.

Когда дым рассеялся, показалось слово «МИЦУБИСИ» отчетливыми черными буквами. По веревочной лестнице сошли три азиата в темно-синих костюмах, и им сразу спустили на веревках три чемоданчика. Выдавал им эти чемоданчики отнюдь не азиат. То был настоящий американский бич-бой в белых яхтенных штиблетах, шортах для серфинга и гавайской рубашке с узором из райских птичек. Он тоже спрыгнул на землю, и в струе горячего воздуха из мотора замерцал светлый пух его коротких волос. Лучезарно улыбнувшись и помахав кольцу зрителей, он поспешил вдогонку за тремя своими серьезными попутчиками. Когда все четверо отошли на безопасное расстояние, летательный аппарат с тем же воем завис в воздухе, потом накренил моторы и исчез из виду раньше, чем его пассажиры добрались до края парковки. Стряхнув благоговейный транс, Уэйн Альтенхоффен написал: «После явления прыгучего джета никто бы не удивился, если бы на поверхность всплыла атомная субмарина…»

В самом начале девятого из-за каната вновь показалось лицо вскормленного кукурузой истинного американца, улыбающееся на этот раз в ручной микрофон. При нем был Николас Левертов в шляпе и темных очках. Улыбчивый истинный американец сиял над толпой, кивая во все стороны; вскоре болтовня утихла, динамики замолчали, и тогда он заговорил в микрофон:

– Привет, братва! – Так приветствуют студийную аудиторию ведущие игровых шоу. – Как улов?

Смех и свист были ему ответом. Когда они угомонились, он снова включил микрофон:

– Позвольте мне представиться, люди. Меня зовут Кларк. Кларк Кларк. Кларк Б. Кларк. Теперь слушайте. Плевать, если вы забудете мое имя, плевать, если вы забудете фамилию, но вот к среднему инициалу я весьма чувствителен. Вот вам небольшой трюк для памяти, я его сам придумал. Повторяйте за мной, Кларк-как-Кент…

Они на пробу повторили.

– Б-как-бардак…

Они отозвались с большим энтузиазмом.

– Потом Кларк-как-имя. Кларк Б. Кларк. Думаю, у моей матушки после родов возникли проблемы с речью. Но не у меня. Я рот-огород, официальный спикер корпорации «Чернобурая лиса», и первым делом, чтобы настроиться на правильную волну, я хочу поблагодарить вас всех вместе и по отдельности, граждан Куинака, от всего нашего корпоративного сердца за тот теплый прием, которого вы нас удостоили. Б-как?.. Ну, вы поняли. Подтягивайтесь, подтягивайтесь поближе. Передо мной также стоит приятная задача приветствовать вас на борту «Чернобурки», друзья, поскольку – и тут я перехожу прямо к делу – у вас есть то, что нам надо. Что, спросите вы? Спрашивайте. А я отвечу. У вас есть то, что в бизнесе зовется место, превосходное место с пейзажем, но еще без рамки, – все, что на юг отсюда, уже почти полностью завалено дерьмом, если вы еще не заметили, – зато у вас небо пока чисто, а воздух сладок… если не обращать внимания на запах рыбьих кишок… а у нас есть то, что надо вам. Это большие бабки, друзья, давайте называть вещи своими именами – большие бабки, крупные сделки и движуха. Вам нужно всего-навсего пустить нас к себе. Чистая сделка или как? Подумайте сами. А пока вы думаете, друзья, – он широким жестом отстегнул канат, – добро пожаловать на борт, давайте веселиться и знакомиться. Я был бы рад сказать «все на борт», но не могу. Большой Джо приказал никого не впускать без билета, а я не знаю языка гигантов и потому не могу отменить его приказ. Но знаете, что я вам скажу… – Он быстро посмотрел по сторонам и зашептал в микрофон: – Этот бандит не отбирает карты, сечете? Вам нужно всего-навсего дождаться, пока кто-то с картой сойдет с борта, и… – он заговорщически подмигнул, – кто что узнает? Точно не Большой Джо. Мы все на одно лицо для Большого Джо: мы маленькие. Так что верьте мне, люди: всякий, кому хватит терпения, дождется своей очереди и взойдет на борт, и мы не утонем, как это едва не случилось в Бразилии. В верховьях Амазонки это было. Ладно, Кларк Б-как-бардак, хватит, заткни фонтан. Пришла пора для мууу-зыки и мууу-зама. Тащите их сюда. «Вишенки»! Привет, дорогие…

На палубу выскочили девчонки с беспроводными гитарами и микрофонами у подбородков, заверещали «На север, в Аляску» разрывающим горло фальцетом, невероятно пронзительным. Гости, обступившие группу, едва устояли на ногах под натиском усиленного звука. Прочие шумы исчезли. Люди на парковке сложили переносные динамики и унесли их прочь.

Час спустя, когда приехали Айк с Гриром, главная палуба большого судна была забита до самых поручней, а пролитое шампанское плескалось через фальшборты. «Вишенки» вскарабкались на мостик и орали оттуда свой хит «Петрушка, шалфей, розмарин и „Ньюсуик“»[35] под грязный фоновый ритм и слишком тяжелую перкуссию. Несмотря на ясный день, судовые прожектора уже включили и направили на магниевый парус. Он еще сильнее стал похож на лезвие ножа, а его длинная черная тень простиралась теперь через всю заставленную машинами парковку, доставая до «геркулеса».

– Не становись в этот бардак, мон, – сказал Грир Айку. – Если вдруг какое дерьмо, мы в жизни не выберемся. Паркуйся здесь, гулять полезно.

Две последние ночи выдули много ветра из Грировых парусов. Лицо его распухло, а глаза казались стеклянными даже после восемнадцати часов отключки. Пока они ехали, он, выпросив у Айка бинокль, все время нервно прилаживал и переприлаживал окуляры к глазам, словно высматривая, нет ли засады.

Айк остановил фургон на Приморской у выезда на Кук и вышел. Грир замешкался, хмуро высматривая что-то через бинокль и ветровое стекло. Он искал на парковке «мустанг» с огненными полосами – машину Беллизариуса, – все еще надеясь, что явится спаситель, снимет с его узких плеч тяжелую мантию ответственности и можно будет спокойно наслаждаться вечеринкой. Но никаких следов матерчатой крыши Кальмаровой машины на парковке не было. Грир, однако, нашел утешение в толчках и воплях скакавших по крыше мостика «Вишенок». Увиденное собственными глазами свидетельство того, что рыжий цвет волос у них и впрямь натуральный, прибавило ему храбрости.

– Ммм, спасибо тебе, хоспади. То, что мне надо.

– Рассмотрел что-то знакомое? – спросил Айк.

– «Вишенок», чувак, вполне знакомо. Ого. А еще тысячу пьяных Псов.

– Мы не обязаны туда идти, – предложил Айк.

– Еще как, чувак. Обязаны, – вздохнул Грир, вываливаясь из фургона. Стресс нагнал на него философского спокойствия. – Très amusée[36], шо не? То ли чей-то буйный сон, то ль кошмар. Пошли?

Не успели они отойти от фургона, как на противоположной стороне улицы появился из дверей своего кегельбана Омар Луп. Ярко-красный кегельный мяч болтался у него на боку, как булава. Подсвеченная неоном горбатая фигура напомнила Айку борова из жаровни.

– Увидишь, Саллас, – прокричал Луп с той стороны дороги. – Он пришел домой за тем, что ему недодали, жабья холера. Помог бы ты мне лучше сломать ему шею, а не держал меня за руки. Увидишь…

Айк не ответил. Грир что-то крикнул, но слова потерялись в несущемся над асфальтом вихре усиленной динамиками музыки.

Они прошли через всю парковку, останавливаясь у открытых дверей машин перекинуться словами и пожать руки. Шутки-прибаутки. Ни слова о приглашениях. Все были слишком веселы, чтобы завидовать, притом что билетов ни у кого не было. Вслед за Гриром Айк поднялся по трапу, и гигант взмахом руки пропустил их через ворота, даже не взглянув на карты. Пока они моргали и щурились среди бликов и воплей, к ним через всю палубу устремился Уэйн Альтенхоффен. Глаза у него сверкали.

– Громковато, а, Братья? Вот, я понимаю, техника. А сладости! Ммм! Хотите? Видите хорошенького юнгу? Вам к нему. – Альтенхоффен махнул потертым блокнотом в сторону юного азиата с замотанными в самурайский узел светло-вишневыми волосами. Мальчик нес перед собой стилумный ящик, служивший ему подносом. С одной стороны на подносе стояли бокалы с шампанским, с другой – сакэ и чашечки, посередине дымился расписной чайник.

– С одной стороны подрастешь, – пропел Уэйн Альтенхоффен, – с другой – улыбнешься[37]. Он говорит, где-то под палубой у них припасен настоящий «Фиолетовый туман». Мой бедный мозг содрогается.

– Убери паруса, Бедный Мозг, – посоветовал Айк. – Грир с пятницы не может прийти в себя от их персонального приема.

Бедный Мозг пропустил это мимо ушей.

– Смотрите! – Он указал на поднимающегося по сходне человека, тоже с блокнотом. – Это мистер Клип, как там его, редактор отдела светской хроники «Анкоридж сан». О боже! От зависти позеленел, сука, – такой большой куш, а не у них. Пойду попинаю его… хотя подождите. – Он застыл и нахмурился, вспоминая, зачем вообще поймал этих двоих. – Ох да. Меня просили передать, что вас ищет Николас Левертов. Палубой выше, напротив тачки с барбекю. Русская икра и нордические сиськи. Получите удовольствие.

– Николас Левертов еще немного подождет, – сказал Грир, после того как Альтенхоффена унесло прочь вместе с блокнотом. – Мне надо промочить горло.

Они пробились сквозь толчею к вишневому самураю со стилумным подносом.

– Вот из этого, – указал Грир на расписной чайник. Мальчик коротко кивнул и застыл. Грир понял, что должен сам наполнить свою чашку. – Айк? – спросил он. – Тебе налить?

Саллас покачал головой и взял из ледника у бара бутылку «Короны». Приложившись к напиткам, они пошли через толпу, кивая и улыбаясь знакомым. Музыка была слишком громкой, не поговоришь. Хотя «Вишенки» со своим треньканьем-бреньканьем и убежали вверх на капитанский мостик, их усилители остались на нижней палубе. Этот грохот в конце концов и заставил Айка с Гриром подняться по тиковым ступенькам.

Айк только сейчас стал понимать, насколько огромной была яхта. Перед мачтой располагалась купольная крыша мостика – сейчас сцена для поющих «Вишенок». Парус казался невероятным. Он состоял из восьми выдвигающихся магниевых секций, отполированных, как пьютер. На второй секции сверху нарисована эмблема корпорации «Чернобурая лиса»: голова чернобурки в черном круге диаметром в десять или двенадцать футов переливалась в лучах прожекторов. Должно быть, самая высокая мачта в истории флота.

– Интересно, как они намалевали эту хрень, – заметил Грир, которому раньше приходилось красить высокие мачты.

– Она опускается, – указал Айк. – Видишь сегменты? Наверняка складывается внутрь себя, как антенна у машины. Понтоны по бортам такие же – выносные консоли.

Со стороны моря у металлического паруса был установлен мангал для барбекю, к которому выстроилась длинная очередь людей с пластиковыми тарелками; с другой стороны, под лучами низкого солнца устроили площадку для мини-баскетбола, и там вовсю шла игра. Команда Пра из Битых Псов сражалась с командой Круглоглазых из Битых Псов. Кольцо повесили на стандартной высоте в центре нижней секции мачты. Основание паруса как раз подходило размером под край баскетбольной площадки. Трехсекундной зоны не было, а линию штрафного броска обозначили полукругом: так сделали потому, что корабельный компьютер продолжал автоматически подставлять большое лезвие под ветер, так что и корзина, и щит – а фактически все пространство вокруг кольца – плавно поворачивались из стороны в сторону.

С юта за их спинами пропел йодлем чей-то голос:

– Йо-хо, странная пара.

Это был Кларк Б. Кларк, и он махал им из-под вздымающегося навеса, сделанного из раскрашенного парашюта. Стальные тросы, его державшие, тянулись от юта к паре выстрелов. Радуги шелка раздувались и опадали под легким бризом. В рубке – традиционный капитанский штурвал со спицами и панель с компасом, все покрыто лаком и сверкает. И штурвал, и компас выглядели как драгоценный антиквариат. Вокруг рубки на кипах из подушек и спасательных жилетов расслаблялись гости.

– Идите сюда, джентльмены. Ник хочет вас всем представить.

Николас Левертов полусидел на куче пухлых оранжевых жилетов, там же возлежали несколько девушек и один большой черный лабрадор. Он показался Айку в точности похожим на пса Луизы Луп по кличке Нерд, только этот, похоже, принадлежал самой близкорасположенной к Нику девушке – грудастой брюнетке в полупрозрачном комбинезоне-пижаме. Пес все пихал ее влажным поролоновым мячиком.

В группе было несколько мужчин: пара рыбаков, дилер «Хонды» Чад Эверт и Норман Вон; Норм старался держаться подальше от гиганта-который-больше-самого-Нормана. Остальные, примерно двенадцать, были женщины. Среди них, отметил Айк, Алиса. Как мать Николаса, она стояла на возвышении рубки, выше разгульной гаремной кучи, одетая в еще более этнический костюм, чем два дня назад. Сегодня, по особо торжественному случаю, на ней была церемониальная мантия ее бабушки – красная, с аппликациями из черных птиц и перламутровыми пуговицами по их контурам. Красивая мантия, но, руководствуясь своим дерзким вкусом, Алиса дополнила ее шляпкой-таблеткой из леопардовой шкуры. Возвышавшаяся над плечом Николаса, Алиса напоминала Айку вдовствующую королеву при каком-нибудь изнеженном владыке трех-с-половинного мира. Они поздоровались, и Ник приступил к взаимным представлениям.

– Айзек, я хочу познакомить тебя с Татьяной. – Белая рука встрепенулась, как раньше с картами. – А это Ингрид – мистер Грир, насколько я помню, уже провел несколько приятных часов в обществе Ингрид, – а это Гретхен. Стоит сказать, ты попал в штрудельную секцию корабля, кореш, – если кто предпочитает суши, тому на нижнюю палубу.

Девушки жали руки, улыбались и сипло здоровались – совсем неинформативные, как и говорил Грир.

– Вы, конечно, знаете мою мать, миссис Кармоди, и – мою бескорыстную помощницу, сладчайшую… – длинным белым пальцем ноги он указал на брюнетку в полупрозрачной пижаме, – миссис Луизу Левертову, на случай если вы не узнали ее в новом обличье.

– Миссис Луизу Луп-Левертову, – поправила Лулу, выгибаясь, чтобы продемонстрировать Айку это свое новое обличье.

– Я точно узнал черного лабрадора, – сказал ей Айк.

– Хорошо выглядишь, Лулу, – кивнул Грир.

– И хорошо себя чувствую, Эмиль. Как ты, Айк? Хорошо себя чувствуешь? Может, Ники, ты не все знаешь про своего кореша, но Айзек Саллас не любит, когда он прямо сразу очень хорошо себя чувствует. Наверное, он думает, это плохо для репутации.

– Я это помню по тем временам, когда мы вместе сидели, Луиза. Эй, пес, дай сюда!

Без предупреждения Левертов выхватил хлюпающий мячик из мокрой пасти лабрадора и забросил за поручни. Пес сиганул следом, хотя до воды было добрых тридцать футов. Грир метнулся к планширю как раз вовремя, чтобы увидеть, как лабрадор с громким всплеском исчез из виду.

– Все нормально, – мрачно сказал Норман Вон. – Это уже в шестой раз. Он достанет мячик, проплывет вокруг подзора, а там мой брат Ллойд заведет его на борт. Может, даже в седьмой.

– Когда он еще вернется, – хихикнула Лулу. – А мы пока отдохнем.

Ник уже выбросил пса из головы. Он всматривался во что-то на палубе:

– О, хорошо. Вот и фотограф. Мама… Луиза… Татьяна – двигайтесь поближе.

По трапу на миделе с трудом взбирался человек с огромной старомодной пластиночной камерой восемь на одиннадцать и штативом.

– Айзек, мы собирались делать семейный портрет, – улыбнулся Ник, – но ты и твой друг можете присоединиться. Вы заслужили на нем место, я так считаю…

– Я пас, спасибо. – Грир отпрыгнул, пропуская фотографа.

– Я тоже, Ник. Пусть на портрете будешь ты, твой гарем и твоя королева. – Айк бросил взгляд на Алису. – И конечно, королева-мать.

Он заметил, как напряглась у нее шея, но Алиса смолчала.

Потягивая напитки, Айк с Гриром и другими мужчинами отошли в сторону. Норман Вон подался вперед, склонив большую голову:

– Есть новости от Кальмара.

– Да ну? – Грир схватил его за руку. – Где он? Что случилось? Почему этот мелкий гений еще не здесь и не занимается делами? Меня уже задолбало это бремя государственных…

– Он в Скагуэйской больнице. Что-то кое с кем не поделил. Сломанный копчик, говорит. А еще говорит, что его оттуда не выпустят, пока кто-нибудь не придет и не возьмет на себя ответственность. Он просит, чтобы кто-то из членов клуба за ним прилетел.

– В Скагуэй? – засмеялся Айк. – Совсем свихнулся. Ему там, наверное, не только задницу сломали.

– Мы полетим, – вызвался Грир. – Айк возьмет напрокат самолет, и мы полетим прямо утром. Элементарно.

– Он так и говорил, – сказал Норман. – Вы с Айком.

– Подожди минутку, – сказал Айк.

– Он наш Брат во Псах, мон ами. Наш президент! Вспомни: Братство в кости, встань и спаси.

– Кто его отделал, Норм?

– Помнишь бывшего полузащитника «Медведей», который все спасал бывшую жену Грира от адского пламени? Мазила Гринер.

– Библе-мазила Гринер? – с ужасом повторил Грир. – Шесть и два, двести девяноста, черный мудак-мормон. Божий дристун!

– Он и есть. Вроде бы женился на твоей бывшей.

– У него же уже была жена, – вспомнил Грир. – Как он умудрился завести себе еще одну?

– Еще пять, – поправил Норман. – По словам Билли, Гринеру можно много, ему Бог разрешил, – так он считает.

Грира это впечатлило.

– Пять? Ммм! А где берут такие разрешения?

– Я помню Гринера, – кивнул Айк. – В Скагуэе, на том параде в честь Золотой Лихорадки, он за мной тоже таскался со своим спасением души. Божий дристун и есть. Никогда бы не подумал, что они с Беллизариусом как-то пересекаются.

– У Кальмара в Скагуэе есть подружка, которая держит бургерную точку. Говорит, зашел взять четвертьфунтовый, ну и поболтать, а тут Гринер. Наверное, давно ее обхаживал, чтоб добавить в коллекцию Родственных Душ, Спасенных от Ада. Билли, видимо, стал возражать, и Гринер сломал ему копчик.

– Zut alors[38]. – Грир покачал головой. – Какой позор для бедного Кальмара.

– Хуже, чем ты думаешь. Он забрал у Билли все фейерверки и выбросил их в речку Скагуэй. Билли говорит, дристун запросто утопил бы и его кейс из воловьей кожи, но тот у Билли пристегнут к запястью.

– И замок наверняка взрывается.

– Ни фейерверков, ни скута? – Грир выпустил руку Нормана и вцепился в руку Айка. – Это не просто братская помощь, Айзек. Это чрезвычайная ситуация у нас в районе.

Норман мрачно кивнул:

– Билли говорит, если вы не можете, чтобы прилетали мы с братом Ирвином. А нам никак. Во вторник у предков пятьдесят лет свадьбы; все Воны соберутся, аж из Сан-Франциско.

– Алиса хотела, чтобы мы завтра были на подхвате. – Айк попытался высвободить руку. Он чувствовал, что снова попал в западню. – На случай, если вернется Кармоди…

– Кармоди в ближайшие дни не вернется, Айзек, – сказал большой Норман. – Он в загуле. Смотри. А вот и наш бедный дурной песик…

Явился потерянный лабрадор с поролоновым мячиком. Голова у него висела, а хвост был поджат между лап, словно пес стыдился, что так долго добирался назад. Из-за сильной дрожи он даже не мог стряхнуть с себя воду. Взглянув на мокрое животное, Николас решил закончить фотосессию.

– Финита, мужики. Нам только утопленника не хватало на семейном портрете. Фотограф? Иди отсюда. Айзек? Эй, народ? Давайте сюда. Фотопауза закончена, лампочка горит, пьем дальше.

Айк вздохнул с облегчением. Оставив Грира и Нормана, он бросился к бару:

– Мне нужен джин с тоником, Алиса, если не возражаешь. Наверное, я подхватил малярию.

Облегчение длилось недолго. Не успел он сделать глоток из приготовленного Алисой большого стакана, как на юте поднялся тиковый брандерщит, и из люка вынырнул Кларк Б. Кларк. Он суетливо протолкался к Николасу Левертову. Указывая на Айка пальцем, этот человек зашептал что-то, очевидно срочное, Левертову в ухо. Чем дольше он шептал, тем сильнее расплывались в улыбке помятые альбиносовы губы. Наконец он обратил эту улыбку к Айку:

– Вай-вай, кореш. Великий Герхардт Стюбинс просит вашу честь составить ему компанию в большом конференц-зале палубой ниже. Иди за Кларком Б. Джин лучше взять с собой. От лицезрения великих обычно пересыхает в горле. Между тем… – Резко выхватив мокрый поролоновый мячик из пасти лабрадора, он вновь зашвырнул его за планширь. – Продолжим.

Большой черный пес сиганул за мячиком.

Следуя за коротко стриженным затылком Кларка Б., Айк с хмурым видом спустился по полированному тиковому трапу. Он сам не понимал, почему так послушно подчиняется приказу Стюбинса. Меньше всего его заботили легенды. И он всяко не испытывал желания участвовать в грядущих съемках. Во чреве этого механического кита не было ничего нужного ему, ничего, что принесло бы ему – или еще кому – хоть какую-то пользу. Любопытство, – возможно, в нем дело.

Они проследовали по коридору со стенами, отделанными фарфоровой плиткой, мимо нескольких кают с распахнутыми дверьми. Для вентиляции или чтобы произвести впечатление? Трудно было не оценить ряды блестящего оборудования. Так могли бы выглядеть кают-компании на кораблях НАСА или на военных. В одной каюте установили настоящий трехэкранный монтажный стол «Келлер» с компьютеризированной видеосинхронизацией для семидесятимиллиметровой пленки. В другой оборудовали мини-лабораторию с рядами почти игрушечных бутылочек, трубочек и колбочек. Неудивительно, что официанты предлагали гостям столько разного добра.

Кларк Б. отступил к стене, пропуская Айка вперед.

– Вам туда, – просиял он.

Двери в конце коридора бесшумно разъехались, открыв взгляду набитую народом комнату. Это была главная кают-компания. Однажды в Монтерее, сидя в приемной у дантиста, Айк листал журнал «Форчун» двадцатипятилетней давности. Главным материалом номера было иллюстрированное эссе о двухсотвосьмидесятифутовой яхте саудовского бизнесмена Аднана Хашогги под названием «Наблия». Фотограф задокументировал глянцевую роскошь богатых судовых интерьеров, отметив огромные кровати с водяными матрасами под зеркальными потолками и прикроватные контрольные панели, чтобы регулировать силу света и переключать каналы телевизора. На центральном развороте красовалось фото главной кают-компании «Наблии» с тайскими гобеленами на стенах и замшевыми оттоманками на полу. Все это наводило на мысль о шатре великого паши, готового ко встрече с могущественными шейхами пустыни. На фотографиях были столы ляпис-лазури, уставленные подносами с фигами и гранатами; дымящиеся кальяны и самовары; золотой сфинкс с фонтаном шампанского, бьющим в миску меж его лап. Айк вспомнил название той статьи о яхте Хашогги: «Никому не превзойти этого плавучего величия».

Автор явно не предвидел «Чернобурку».

Переборки и потолок были сделаны из новомодных светящихся панелей, отчего длинная комната походила на пещеру, выдолбленную во льду. Молочно-голубые флуоресцентные лампы освещали углы и закоулки. Мебель как бы парила над ковровым полом, точно группа кожаных спутников. Даже люди в комнате словно левитировали в этом неземном сиянии, стоя или прогуливаясь по воздуху сборищем смущенных привидений.

Айк узнал самых прославленных граждан города. Здесь был отец Прибилов, обязательный реликт. Банковский менеджер Джек Макдермитт и мэр Сол Бисон, хозяин отеля «Беринг», смешно пыхтели длинными сигарами и потягивали бренди, терпеливо слушая, как школьный директор Йоргенсен объясняет принцип работы установленной на барной стойке медной антикварной астролябии. Два самых старших брата Вон сидели впритирку на элегантном английском диване, парализованные страхом раздавить рюмочки с бренди в своих красных ручищах. Напротив, скрестив ноги на настоящих подушках баби, их пожилые родители пили то, что, возможно, было настоящим китайским чаем, из настоящих китайских чашек. Шеф полиции Гилстрап дразнил своего тестя, преподобного Уинсапа, средневековым поясом невинности, который он откопал в коллекции редкого оружия.

Томми Тугиак-старший сидел, опираясь спиной о переборку, – ноги поджаты пятками в одну сторону, в глазах туман. В качестве президента и главного акционера «Морского ворона» он представлял здесь несколько сотен пра, а также местную УКВ-станцию. Сама станция, KDEAP, предметом гордости которой был пятизначный, а не четырехзначный, как у всех, позывной, имела привычку прерывать передачи центрального радио, чтобы сообщить имена местных победителей в бинго или включить трансляцию ток-шоу для юпиков, считая, что таким образом она мешает росту числа суицидов среди пра. Федеральная комиссия по связи никогда не наказывала их за эти вторжения. «В конце концов, – объяснили там однажды, – это их эфир».

Томми Тугиак-старший тоже держал в руках длинную сигару и рюмочку бренди. Похоже, таков был сегодня стандартный набор. Не успел Айк отказаться, ему тоже вручили импортную панателлу и стеклянную рюмочку. Он курил и ждал, глядя по сторонам. Присутствие всех этих граждан ясно указывало на то, что их вскоре удостоят некоего важного для города сообщения. Но он-то почему здесь? Что этот Стюбинс от него хочет? Пока он так размышлял, явился Кларк Б. Кларк, все такой же сияющий и болтливый, и занял место рядом. Айк был тут же замысловато проинформирован, что старина Кларк Б. некогда тоже пребывал в некоторой степени Бандитом Отдачи.

– Да-а, пусть это будет между нами, но старину Кларка Б. исключили из университета Сан-Хосе за то, что он подорвал канализационный коллектор, из которого выходила труба, как я сам выяснил, прямо в залив. Лучшее, что со мной случилось: об этом прознал Лукас, и я получил стипендию в универ Южной Калифорнии. Результат – диплом по кино-вино-домино. Ладно, приятно было поговорить, но… – Кларк Б. похлопал Айка по колену и снова встал, – думаю, пора раскручивать брифинг. Пойду-ка я подгоню ка-а-питана.

Проскользнув сквозь плотные сгустки болтающих горожан, словно угорь сквозь заросли ламинарии, этот человек исчез за узкой дверью в глубине кают-компании. Айк тянул бренди, все меньше и меньше понимая, что происходит. Например, приглашения: немало времени должно было уйти на то, чтобы собрать имена и выгравировать их на картах. Поход в Куинак вовсе не был спонтанным ни-с-того-ни-с-сего-решением.

Кларк Б. Кларк появился вновь из той же узкой двери. В коридоре за его спиной виднелась сухопарая фигура с опущенной головой – поза указывала на эпохальные мысли.

– Господа… – стремительный взгляд Кларка несколько раз прорезал толпу, пока не наткнулся на миссис Вон, – и дама… позвольте мне сказать прямо и со всей искренностью, что все мы на борту «Чернобурки» глубоко благодарны вам за ваше понимание, даже снисходительность, с которой вы ответили на наше импровизированное, ах, ну-ка, ну-ка, как бы это лучше назвать…

– Назови это ближе к делу…

Гнусавый акцент был настолько груб, настолько по-мужицки коряв, что все сначала подумали, будто заговорил кто-то из местных.

– …и прочь с дороги.

Полуприсев, Кларк Б. Кларк отодвинулся на несколько дюймов:

– Господа и дама, позвольте вам представить нашего главнокомандующего, Герхардта Лютера Стюбинса, обладателя четырех Оскаров, пяти почетных докторских степеней, шести исполнительных листов…

– Отвали, глупый щен. Я те щас исполню…

Кларк Б. Кларк отскочил от дверей:

– Народ, это великий Герхардт Стюбинс!

Навстречу раскрытым в молчании ртам шагнул глубокий старик с оловянной сединой и черной глазной повязкой. Если Айк и рассчитывал обнаружить в центре этой вульгарной паутины зловещего пришлого гения, его ждало глубокое разочарование: у гения был южный выговор и ухмылка, напоминающая огрызок вирджинской ветчины. Мировая знаменитость Герхардт Лютер Стюбинс оказался большим костлявым раззявой с индюшачьей шеей, как у многих на этом их чисто американском юге. Айк мог представить это высушенное тело в лучшие времена, когда оно таскало на себе рабочей мускулатуры на пару дюжин фунтов больше, но и теперь старик выглядел поразительно крепким. Загорелые предплечья напоминали канаты, а узловатые кисти, судя по их виду, знали толк в грубой работе.

Стюбинс вдохнул, потом выдохнул, и медленный внутренний гул еще долго доносился изнутри его грудной клетки, а одинокий глаз оценивающе оглядывал комнату. Наконец он поднял большой хрустальный бокал янтарного виски и выпил за своих гостей, по-прежнему не сводя с них глаза. Он еще пил, когда в другом конце кают-компании открылась дверь и вошел Ник Левертов. Рядом с ним шагал коренастый мужчина в белой форме морского офицера и с темной чувственной усмешкой индийского божка. Увидев их, Стюбинс улыбнулся шире:

– Чуть про тебя не забыл, Снеговик.

– Нельзя про меня забывать, капитан Стюбинс.

– Не буду, не буду, мистер Левертов. И про мистера Сингха тоже. – Он поднял бокал и заговорил, обращаясь к гостям: – Люди, кто-то из вас уже наверняка знаком с Ником Левертовым. В этом вторжении больше всех виноват он. Уболтал наших воротил, будто в его родном Куинаке есть все, что надо, для проекта «Шула». Правду говорю, Ник?

– Правду, – кивнул Левертов.

– Правду, капитан Стюбинс, – радостно повторил Кларк Б. из другого конца комнаты.

– А этот расфуфыренный красавец рядом с ним – старший помощник капитана «Чернобурки», мистер Сингх. Красавец мистер Сингх на деле командует этим плавучим радиоскладом, я только кручу руль.

Мистер Сингх даже не кивнул в подтверждение. Айк начал подозревать, что эта компания не тянет на то, что можно назвать дружной командой.

– Да, все, что надо для проекта, как я уже сказал. Потому мы решили взять быка за яйца и выложить карты на стол.

– Да. За яйца, – эхом отозвался Кларк.

Старший помощник Сингх нашел свободное место, но Левертов остался стоять. Он кивнул Стюбинсу, чтобы тот продолжал.

– Да. И я полагаю, что начать нам лучше с показа того, что у нас припасено. С крупных ставок. Кто первым рискнет угадать, сколько на кону? Есть желающие?

Голубой глаз простреливал комнату. Мэр Бисон наконец решился.

– Ну, друзья, у меня старая информация, – усмехнулся он. – Прошлой осенью мы с мистером Кларком – К. Б. – немного обсудили первоначально; тогда шли разговоры о бюджете где-то примерно в девяносто миллионов. Вот это я понимаю – крупные ставки.

– Это только первая, – сказал Стюбинс. – К открытию. Мэр, если расклад будет для нас удачным – хотя бы наполовину удачным, – светит десять раз по столько.

– Так и есть, десять раз по столько и всё ликвидные активы, – защебетал Кларк. – Потекут в Куинак приливной волной.

– Зеленой приливной волной, люди. Потому что вот вам ход, простой и ясный, – настоящая ставка. – Старик глянул на Левертова, затем продолжил: – Мы хотим сделать ваш город партнером, настоящим партнером в этом предприятии. Пайщиками! Мы поплывем вместе, бок о бок. Или вместе потонем. Потому что нам надо, чтобы вы понимали кристально ясно, люди: мы здесь не для того, чтобы вас обобрать; мы здесь для того, чтобы сделать вас богатыми – или лопнуть с вами вместе. Ну что, кудрявый? Давай покажем карту.

Проскочив за спиной у Стюбинса, Кларк Б. Кларк прикатил из коридора зачехленный рулон. Развернул его, начав с головы длинного овального стола. Неожиданно прояснилось, что на этом этапе собрания будущим пайщикам полагается занять места за столом. Айк сел как можно дальше. Перед ним был блокнотик с прикрепленной ручкой, пепельница и подставка под стакан – все, как и приглашения, в виде игральных карт с чернобурой лисицей в центре. Айк поставил джин с тоником на подставку и развернул стул вперед.

– Если кому подлить, просто поднимите руку, – объявил Кларк Б., указывая на мальчика с баром-тележкой. – Герхардт любит, чтобы его слушателям было как можно удобнее.

Весь клан «Морских воронов» взял себе добавку, то же и Воны. Родители Вонов продолжали баюкать свои чашечки, словно нежных колибри. Когда мальчик с тележкой поравнялся с Айком, тот закрыл стакан ладонью и покачал головой. После чего услыхал рядом с собой приглушенное клацанье пуговиц и шепот:

– Моего двойного больше чем достаточно, да? – Алиса опустилась на стул рядом с ним. Она, должно быть, незаметно проскользнула в кают-компанию вслед за эффектным выходом своего сына.

Кларк Б. суетился, рассаживая не поместившихся за столом пра по креслам и диванам. Стюбинс терпеливо ждал во главе стола: руки за спиной, ноги в палубных туфлях крепко расставлены, словно для устойчивости на случай неожиданной волны. Пробравшись у него за спиной, Николас улегся, опершись локтем, на круглый диван. Белый плащ распластался под ним, как меховая накидка.

– Алле-гоп, – прогнусавил наконец Стюбинс и стащил чехол с большой демонстрационной рамы.

Под ним оказалась детальная картонная голограмма Куинака и окрестностей. Все на ней было карикатурно трехмерным и ярче, чем в жизни: ледник, залив и доки; лавки и улицы с изломами и углами, воспроизведенными забавно, однако точно. Карта начиналась от дома Кармоди на дальней стороне бухты и заканчивалась свалкой, свиньями и водонапорной башней у подножия холмов. Айк даже нашел свой трейлер – во дворе его спал мультяшный пес.

– Неплохая работа, а, Саллас? – прошептала Алиса. – Даже тебя должно пронять…

Голограмма в пять футов шириной точно воспроизвела все особенности местности – географические, социальные, мифические. Навигационный знак у южного причала, к примеру, был сделан в форме улыбки, но в правильном месте. Маяк на скале Безнадежности расположился на ее восточной стороне – там же, где и в действительности, только из окна башни высовывал голову крошечный смотритель с фонарем «летучая мышь» в руке. В правильном месте вырастал из бухты маленький ледник, но по его склону катился на лыжах мультяшный бурый медведь в защитных очках и развевающемся красном шарфе. Далекие пики Колчеданов охранял тоже мультяшный баран Далла со своим стадом. В ясном синем небе плыли пушистые мультяшные облака с голубыми глазищами.

– Ладно, значит так, – прогнусавил Стюбинс, когда гости вдоволь натаращились. – Вы видите ваш благородный поселок, как он есть сейчас. Будут вопросы?

У Айка вдруг пересохло во рту, как и предсказывал Ник. Вопросов ни у кого не было.

– Хорошо, – продолжал Стюбинс. – А вот, – он указал на карту, подмигнув с веселой мальчишеской невинностью, – как это будет выглядеть через неделю, если мы все придем к соглашению. Кудрявый?

Подскочив к карте, Кларк Б. раскатал из свитка новую голограмму. Она была прозрачной и покрывала первую, но с изменениями и добавками, выполненными все в той же мультяшной манере. Заведения теперь выглядели куда шикарнее. На месте заброшенного консервного завода высился суровый утес. А у основания ледника расположился красивый длинный дом в стиле северо-западных индейцев с бревенчатыми тотемами с каждой стороны. Передний фасад дома нарисовали в виде стилизованного лица великого ворона – ему на макушку опиралась балка крыши. Из клюва у ворона свисала лягушка с выпученными глазами и лапками в разные стороны. Входную дверь встроили в овальную лягушачью промежность.

– Родовой знак клана Морского Утеса, – шепнула Айку Алиса. – Такого никогда не было. Чистая фантазия. Длинный дом с птицей-лягушкой существует только в рассказах про Шулу.

Услыхав шепот, Стюбинс обернулся. Прищурил голубой глаз.

– Вы ведь мама Ника, верно? – спросил он так, чтобы слышали все.

– Да. Миссис Майкл Кармоди.

– Миссис Кармоди, я так и думал, – усмехнулся он. – Мне вас описывали как блестящую и резкую красавицу, так кто еще это может быть? И разумеется, вы абсолютно правы, мэм. Чистая выдумка. Фантазия. Но прямо за это мы так любим Шулу и ее мир. Потому что этого мира нет и никогда не было, он только и существует в книгах Изабеллы Анютки, урожденной Рэйчел Рут Остсинд, между прочим из Нью-Джерси. Полная выдумка. Но скажите мне. Что для вас реальнее, Изумрудный город из страны Оз или Нью-Джерси? – Он обвел глазом всех, кто был в комнате. – Именно поэтому мы уверены, что снимем здесь хит, люди. Старая выдуманная история и ваш новый выдуманный город. Вы знаете, какая вчера в Нью-Йорке была температура? Сто двенадцать. И опустилась ниже ста только перед самым рассветом. Читайте газеты. Не обижайтесь, но вы отхватили себе кусочек замурзанного рая и больше знать ничего не знаете. Мы хотим показать этот рай всему остальному пыхтящему населению – сначала на большом экране, потом телеверсию на весь мир. И к этому сериалу о Шуле проявлен международный интерес. Серьезный интерес. Да. Вам пока интересно?

Никто даже не кивнул – настолько все были загипнотизированы глубоким голосом и щедрыми обещаниями этого старика.

– Тогда ладно. Вот как это все будет работать. Нам понадобятся помещения: производственные офисы, квартиры для съемочной группы, склады для декораций, столовые для съемочной группы и все такое прочее. Ну, вы представить себе не можете, какая нужна съемочная группа для такого предприятия. Контракты… У этих чертовых водил, например, в контрактах уже написано, что им обязаны предоставить гимнастический зал и сауну, иначе никакого кино. Аренда таких помещений выльется в большие баксы, и очень быстро. Поверьте на слово.

– Верьте ему на слово, люди. – Кларк Б. выразительно кивнул. – Добрый старый Герх настолько перебрал баксов в своем последнем фиаско, что кредиторы чуть не утопили нас еще до того, как мы вышли на экран. Страшное дело! Вся студия отправилась бы на дно, если бы не спасательный вертолет из Азии от друзей-пайщиков.

Трое мужчин в темно-синих двубортных костюмах поклонились в ответ на благодарную улыбку Кларка Б. Это было трио представителей Объединенных Городов.

– Итак… на этот раз наша цель, – продолжал Стюбинс, – своего рода партнерство. Ежели по-простому, как говорил мой дед, можно давать напрокат за наличные, а можно в аренду за проценты. Вы можете сами стать пайщиками. Наши люди все вам разложат, как кому из вас удобно. С некоторыми уже разговаривали. Бисон готов предоставить нам свой отель. Тугиак и люди из «Морского ворона» сказали, что можно рассчитывать на их номера в гостинице «Морской ворон». – Он достал из кармана бумажку. – Херб Том говорит, его прокатный бизнес справится. Много других. Но послушайте: никто не обязан решать прямо сегодня. Подумайте. Обсудите. «Чернобурка» к вашим услугам, что бы вы ни выбрали.

Комната не шевелилась. Приглушенный грохот усилителей «Вишенок» пробивался сквозь шум кондиционеров. Наконец Стюбинс перевел голубой глаз на круглый диван с развалившимся на нем Левертовым:

– Что-то еще?

– Не сегодня, капитан Стюбинс, – любезно промурлыкал тот. – Вы все первоклассно изложили. – Плавно извернувшись, Левертов встал на ноги. – Правда, друзья? Давайте же поприветствуем одного из великих режиссеров двадцатого века Герхардта Стюбинса.

Сопровождаемый аплодисментами в костлявую спину, старик ушел обратно в свою каюту и закрыл за собой дверь.

Алиса бросила взгляд на ручные часы:

– Ну что ж, по крайней мере, они ясно говорят, что им нужно.

– Кроме того, что им нужно от вашего покорного, – ответил Айк. – У меня ни отеля, ни проката машин – что они хотят от меня?

Не успела Алиса ответить, как с другого конца кают-компании раздался голос:

– Эй! Айзек Саллас! – Кларк Б. Кларк жизнерадостно махал ему рукой. – Мистер Стюбинс хотел бы сказать пару слов, если у вас есть пара минут.

Каюта капитана выглядела настолько же по-морскому старомодно, насколько современной была вся яхта. Подвесные лампы освещали дуб, медь и кожу. Картины исторических кораблей в рамах украшали левую и правую переборки, пол покрыт теплым ковром. Под штурманским столом – аккуратные ряды чехлов с морскими картами. Латунный телескоп стоял на штативе рядом с рундуком, инкрустированным слоновой костью. В центре каюты под витражным стеклом лампы расположился стол для покера со сложенными в ожидании картами и фишками.

Стюбинс стоял у орехового буфета, смешивая коктейль. Когда Айк вошел, капитан обернулся к нему с широкой улыбкой:

– Айзек Саллас! Входите и закрывайте дверь. – Старик вразвалку пересек комнату и протянул большую руку. – Сынок, это большая честь, и это правда. Вы мой главный бескорыстный герой-искромет. Две трети моей жизни меня преследуют поклонники, и только теперь у меня появилась возможность попреследовать кого-то самому. Я рад наконец-то с вами познакомиться.

Айку оставалось только бормотать и кивать. Ладонь в его руке оказалась грубее, чем можно было ожидать, особенно в этой автоматизированной роскоши. В долгие жесткие времена этой ладони довелось вытянуть немало длинных жестких канатов.

– Я ваш фанат с самой первой вашей операции – что это было, ярмарка штата в Сакраменто?

– В Мадере. Окружная ярмарка. – Айк чувствовал, что краснеет, как ребенок. – Ярмарка штата была потом.

– Что бы там ни было, вы многих втянули в неприятности, злой разбойник. Я потерял очень выгодную инвестицию от «Кей-Эф-Си». Я так вдохновился, послушав новости, что пришел в студию и вывалил корзину потрохов с соусом прямо на голову этому мудаку, режиссеру-вундеркинду. Они выкинули меня к черту из всех счетов, и только через несколько месяцев агент нашел новый контракт.

– Мне очень жаль, – сказал Айк. – Много народу выгнали из-за меня с работы – прокурор так говорил.

– Жаль? – Старик похлопал своей ручищей Айка по плечу. – Господи боже, не надо никого жалеть. Нас, старых меринов, так уж точно. Может, это единственный справедливый нагоняй из всех, что мы, старые сонные псы, получали. Вы были нашим героем – вы до сих пор наш герой, а герои нужны всем. Хочешь кого-то пожалеть – пожалей себя, я всегда так говорю. Больше будет толку. Как бы то ни было, большая честь прибыть сюда и познакомиться с вами, мой мальчик. Можно я плесну вам четыре звезды? Настоящий «Хеннесси». А гавану?

Айк поблагодарил, но сказал, что на палубе его ждут друзья.

– Да, я понимаю. Но знаешь, что я тебе скажу, сынок, небольшой совет, между мной, тобой и вон той переборкой: держись подальше ото всех этих дел с паями и пайщиками… если не хочешь, чтобы твой держатель тебе что-нибудь припаял, как говорят в торговле.

– Вы, кажется, сказали, это лучшее предложение из всех, что мы можем получить.

Старик стащил повязку и с веселой мальчишечьей невинностью подмигнул обоими глазами:

– Халтура есть халтура, сынок. Это шоу-бизнес. Еще одно: осторожнее со своим лагерным корешем. У него что-то к тебе есть, а его не зря зовут в Вествуде большой белой тварью. Но ни звука, слышишь? Я отмажусь, что бы ни наболтал. Когда надо, я вру, как матрос. Ты играешь в покер? Простой американский, ставка – доллар, три – предел?

– Наигрался в тюрьме, но там была ставка – сигарета.

– Для хорошего покера нет разницы, что в банке. Важно, кто играет. Личности. Ты наверняка знаешь местных любителей.

Айк улыбнулся:

– Мой босс Кармоди отдаст за покер любую еду… а поесть он любит. А мой партнер говорит, что работал крупье в Порт-о-Пренсе.

– То что надо. Назначайте время.

– Я могу уехать на пару дней.

– Значит, когда вернешься. В любой вечер. Не терпится посмотреть, как знаменитый бандит выстоит против жесткого блефа.

Черная повязка скользнула на место, словно закрылась дверь.

Выйдя из каюты, Айк постарался пройти всю кают-компанию и подняться на верхнюю палубу, не глядя больше ни в чьи глаза. Грира не видел, зато нашел Алису на ее барменском посту у нактоуза.

– Я созрел для еще одного двойного, Алиса. И если ты не против, я завтра беру выходной.

– Н-да? Зачем?..

– Надо слетать с Гриром в Скагуэй.

– Эмиль не может слетать один?

– Надо спасать раненого друга.

Не дождавшись подробностей, Алиса пожала плечами:

– Раз Кармоди так и не показывается, почему нет? Увидите этого старого пирата, спасите заодно и его. Можно убить двух зайцев одним героическим полетом.

Айк проигнорировал этот тычок. Ей еще повезло, что она не спросила, о чем они говорили со Стюбинсом. Айк не был уверен, что смог бы смолчать, как того требовал старик, особенно насчет Левертова. А какой матери приятно слышать, что ее сына называют акулой?

8. Держи полетную скорость, хук и под дых

С рассветом Айк был на ногах, закрепляя инструменты и лодки. В десять утра, не дождавшись вестей о загулявшем Майкле Кармоди или о его новой лодке, он поехал к трейлеру будить Грира. Он сам не знал, зачем согласился на эту рискованную экспедицию. У него не было особого желания лететь спасать Кальмара Билли. Не сказать, чтобы этот мелкий жулик совсем того не стоил. Гениальность Билли вполне соответствовала его заявкам. Айк видел собственными глазами, как он выигрывал пари, извлекая в уме квадратные корни быстрее, чем его соперник успевал ввести цифры в наручный калькулятор. И слышал собственными ушами его спор с заезжим профессором гидромеханического моделирования из Вудс-Хола, во время которого Билли дырявил профессорские теории до тех пор, пока бедняга не впал в состояние, самим Билли позже названное «острым шоком должностного несоответствия». Билли Беллизариус мог заговорить кого угодно. Хуже было то, что говорил он слишком много, голосом унылого шершня.

С другой стороны, это был повод выбраться из города, как раз когда впервые за много лет Айзек Саллас вдруг осознал, что хочет выбраться из города.

Разбудить Грира оказалось непросто. Чайник был пуст, и Грир пребывал в скутовом похмелье. Самое серьезное неудобство, которым чреват длительный прием скута, заключается в том, что первую неделю после завязки человек очень много спит, нуждаясь, очевидно, не столько во сне, сколько в сновидениях. Под скутом можно спать, но без быстрой фазы. Сновидениям некуда втиснуться. Они, словно рой самолетов, ждут, когда просохнет посадочная полоса, а пока кружат и кружат, забираясь все выше и выше. Когда Айк вышел из тюрьмы, это варево только появилось на улицах; он пил его целыми днями – не ради стабильных приливов энергии, им приносимых, и не ради крепкого забытья без сновидений, а ради самого послескутового похмелья и самих сновидений, приземлявшихся одно за другим во время первого долгого сна без наркотика. Иногда видения были ясные и добрые, иногда от них плавился мозг, но, хорошие или плохие, прочищающие голову или запутанные до зубовного скрежета, эти сны были, по крайней мере, его собственными. В тюрьме человеку снятся чужие сны.

– Иди в душ, – сказал он голому шатающемуся Гриру. – Я посажу Марли под трейлер.

– Марли любит сидеть в трейлере.

– Марли любит срать в трейлере.

– А если его там под трейлером кто-нибудь достанет, мон? Придет Лупов боров и обойдется с ним по-свински. Марли не сможет убежать.

– Ладно, я оставлю дверь открытой. Пусть зовет свиней в гости. Только пошли, если мы собрались что-то делать. Херб Том заправляет для нас баки.

– На чем мы летим? – поинтересовался Грир из душевой кабинки. – На «трубаче», надеюсь.

– «Трубача» забрали киношники, на все время. Остальные турбо тоже. Нам осталась «выдра».

– Этот хлам? – Грир сразу проснулся. – Эта дура будет тащиться неделю!

– Позвони Алисе, скажи, что мы больше не ждем, и поехали. Попроси ее заодно проведать Марли.

– Я должен ее просить? – Грир вышел из душа, тряся дредами, как пудель. – Я сейчас не в форме для таких подвигов. Почему бы тебе самому ей не позвонить?

– Потому что это твоя собака, потому что ты сейчас исполняешь обязанности президента Ордена Битых Псов и еще потому, что ты сам вызвался лететь. Я всего лишь пилот.

Айк помог большому бордер-колли спуститься по ступенькам. Старый пес вроде бы стал двигаться лучше, – может, выход в свет и пошел ему на пользу. Он сам добрел до края ракушечной площадки, чтобы справить там нужду. Присел и намочил землю вокруг лап. Айк вздохнул. Да, может, двигается Марли и лучше, но поднять заднюю лапу все равно не в состоянии. Прошли те времена. Марли вернулся, улыбаясь и виляя хвостом, Айк почесал его за ушами и потаращился в мутные карие глаза:

– Как поживаешь, Марл? Что мне скажет старый пес?

Вместо ответа пес ухмыльнулся глуповатой волчьей ухмылкой. Айк поставил под трейлер полную миску сухого собачьего корма, Марли поковылял следом. Набрав из крана полное пластиковое ведро воды, Айк отлил немного на несчастный Гриров бонсайский конопляник. Грир растил марихуану еще до того, как придумали генетическое опыление, и любил ее. Теперь, несмотря на то что в живых от этой травы остались только немощные мужчинки-импотенты, он продолжал это дело – больше из сентиментальности, чем для дыма. Активный ингредиент все равно вымер как класс.

Айк посмотрел на двадцать второй калибр в ящике под окном, пораздумав перед тем несколько секунд, не взять ли пистолет с собой. Он был наслышан о весьма неприятных вещах, которые вытворял Гринер во имя своего Господа Последних Дней. Но статистика настаивала: у человека с пистолетом гораздо больше шансов столкнуться с насилием, чем у невооруженного. Кроме того, Айк не видел причин вообще встречаться с Гринером. Они заберут Беллизариуса из больницы, затолкают его прямо на борт и улетят к чертовой матери. Айк знал бутлегерскую заправку, где можно залиться по-тихому и очень быстро. Если Кальмар Билли хочет сводить с кем-то счеты, он с божьей помощью сделает это самостоятельно и по телефону. Если у Айка не будет с собой оружия, это только облегчит задачу.

Он снова налил в ведро воды и привязал его к трейлерному блоку, чтобы старый пес не опрокинул. Затем крикнул, постучав по трейлерной обшивке:

– Грир, поехали!

Грир спустился по ступенькам с большой мексиканской торбой в руках. Душ его взбодрил. Он потряс дредами и запел в такт водяным каплям, что разлетались, блестя на утреннем солнце.

– Пое-е-ехали, пое-е-ехали в лес за конфетами…

– За орехами, – поправил Айк, забираясь на водительское сиденье фургона.

– Точняк, мон. Я иногда забываю, что ты был когда-то военным летчиком и большим героем. Полете-ели, не пое-е-ехали…

Айк крутил руль, предоставив Гриру петь. Иногда Айк и сам забывал. Точнее, старался забыть как можно больше. Но когда они подрулили к прокатной стоянке Тома Херба, один только вид зарезервированной для него старой «выдры» толчком вернул забытое. А когда они погрузились в винтажный гидросамолет и медленно, с ревом и дрожью взлетели над волнами, он не мог не вспомнить свою старую «ночную бабочку», все эти тайные взлеты в прибрежных туманах, все эти героические миссии. Конечно, «бабочка» не ревела. Она едва жужжала своим замотанным пропеллером и двигателем с глушителем. Общей у двух самолетов была медлительность. Предел скорости в воздухе у «бабочки» был не намного больше, чем у этой старой «выдры», зато скорость, на которой она могла держаться над землей, – намного ниже. Великое достижение самолетостроения. «Бабочка» умела держать полетную скорость на шести с половиной милях в час – примерная скорость быстрого человеческого шага. Как только военно-морское начальство осознало, что современные задачи не требуют больших бомбардировщиков, поднимающихся с палубы огромного авианосца, зато самолеты помельче можно запросто поднять на стреле из трюма любого грузового судна и плюхнуть на воду, откуда они взлетят под прикрытием темноты и тишины, пользуясь синим морем вместо полосы и инфраскопами вместо глаз, «ночная бабочка» стала следующим логическим шагом. Прошуршав ниже радара, она могла положить таймер точно на цель и с таким же шуршанием вернуться домой до того, как там, внизу, проснется противник. Или не проснется, зависит от груза. Обычно Айк возил листовки или фальшивые деньги. Он разбросал немало дурных миллионов над разными центральноамериканскими странами во время секретных дестабилизационных вылетов по заказу ЦРУ… можно подумать, Южная Америка сама не справлялась со своей дестабилизацией.

«Ночную бабочку» было сложно обнаружить, а сбить – труднее, чем летучую мышь. Даже если ее засекут наземные службы, ракета с тепловым самонаведением ни за что не нащупает необходимого ей реактивного следа. Зенитки бесполезны, потому что «бабочки» летают ниже нижнего уровня высотных снарядов. Опаснее всего винтовки, поскольку «бабочки» были медленными мишенями с приличной площадью неэкранированного бензобака – легко проткнуть; но, даже подбитые, они редко падали. Они садились на речку или пруд, а то и на поляну, если там было достаточно влажной травы для скольжения тефлона. Пилот из эскадры сопровождения подбирал сбитого товарища быстрой полупосадкой – для этого из брюха между понтонов выбрасывалась люлька-ловушка – и поднимался в воздух задолго до появления наземных сил противника. Айк выловил таким способом троих сбитых пилотов: одного – из узкого болотца недалеко от Заира, второго – с песчаных дюн на окраине Александрии, третьим стал искалеченный пацан у ворот футбольного поля в центре Иерусалима. Парень был легкоатлетической звездой Университета Миссури, он промчался через все поле за время, достойное мирового рекорда. Конец забегу положил острый кусок свинца в левой щиколотке. Пацан не смог даже забраться в люльку-ловушку. Айку пришлось приземляться между хэш-марками, вылезать из кабины, затаскивать окровавленного мальчишку в поставленную на холостой ход «бабочку» и взлетать с пятидесяти под свист штурмовых пуль, злобно скачущих со всех сторон по мокрому дерну. Они проскочили над перекладиной ворот как раз в тот момент, когда сбитый самолет пацана взорвал сам себя во вспышке зеленого магния. В задний масштаб-монитор Айк видел взбешенные лица бегущих израильтян, слышны были автоматные очереди. За этот вылет он получил Военно-морской крест, но его запрещалось носить публично, равно как и раскрывать подробности операции – Штаты никогда официально не воевали со своим старым союзником Израилем.

Как ни странно, Грир нисколько не боялся летать, хотя статистика из года в год ясно показывала, что кукурузники намного опаснее лодок, особенно в малонаселенной Аляске. Грир не боялся настолько, что заснул без единого слова, как только «выдра» оказалась в воздухе. Айк был рад: старые пропеллеры достаточно давили на уши и без того, чтобы напрягать их для болтовни.

Набрав высоту в северо-восточном ветре, Айк повернул на юг и примерно на тысяче футов пролетел над городом. Он успел забыть, как ему нравился мир с такого расстояния – достаточно высоко, чтобы не волноваться, и достаточно низко, чтобы видеть в подробностях, что под ним находится. Город казался большой игрушкой: игрушечные дома, игрушечные улицы, игрушечные машины, лодки и водокачки, все ясное и четкое, как в детской книжке с выдвигающимися картинками. Что-то очень знакомое. Потом до него дошло, что город до боли похож на мультяшную карту – так вот что это было! Утиный Желоб со своим внутренним озерцом напоминал миниатюрный пруд на поле для гольфа. Церковь и школа – театральные декорации. «Крабб-Потте» под жестяной крышей, к примеру, – вполне подходящая площадка для ситкома о людях Крайнего Севера: наслаждайтесь кривляками из аутентичного рыбацкого бара в настоящей Аляске, они вам покажут, как тяжело живется-любится на Крайнем Севере. Старый Стюбинс был прав: в Куинаке есть то, о чем сами горожане даже не подозревают. В некотором смысле неоретро. Они так долго тащились позади всех, что незаметно для себя оказались на переднем крае.

Он опустил крыло над трейлером, но Марли не заметил. Должно быть, старый пес забрался внутрь завершать утренний туалет. Накренив и развернув самолет, Айк начал мягкий гулкий подъем на восток, к солнцу. Его всегда поражало, что нужно лететь на восток, когда на самом деле направляешься к местам, предположительно находящимся на юге, у сорок восьмой параллели. Так всегда кажется, что Лос-Анджелес лежит почти на той же прямой, что и Южный полюс. Но если, имея в виду Лос-Анджелес, лететь из Куинака на юг, промахнешься мимо калифорнийского побережья на несколько сот миль и попадешь на Таити. Если же промахнешься мимо Таити тоже, будешь лететь до самого мирового дна, а землю так и не увидишь.

До Скагуэя было шестьсот миль полета. Что на этой старой жужжалке означало большую часть дня и почти весь запас горючего. Айк попросил Херба Тома позвонить в службу слежения и сказать, что «выдра» будет приблизительно следовать береговой линии, но сам по радио не отметился. Диспетчеры вряд ли будут волноваться – радиосвязь работала отвратительно, если только у пилота не было новейшего защищенного канала. В любом случае Айку так нравилось больше – в небо за орехами без всякого расписания. Если что не так, всегда можно окунуться в какую-нибудь бухточку. Мотор гудел надежно, но полагаться на погоду нельзя, особенно в наше время. Как древние викинги, которые всегда плавали, не выпуская из виду берег, он предпочитал не отлетать далеко от водяной толщи. Пережиток полетов на «ночной бабочке».

Слева попал в поле зрения блеск залива Принца Уильяма, с высоты он выглядел вполне здоровым. Разве только ничтожно малое количество лодок указывало на порчу под его поверхностью. Пара краболовов, несколько ярусников и столько же гиллнеттеров бессистемно копошились на некогда полных жизни рыбацких угодьях. Не наберется и дюжины. Год, между прочим, четный, а не нечетный. В последнее время хорошие путины приходились на четные года – то есть на сезоны, не затронутые не то двух-, не то четырехлетними циклами, установившимися после разлива восемьдесят девятого, но теперь истончались и они, несмотря на удвоенные усилия рыбных питомников. Танкеров тоже почти не было видно. Голландцы предпочитали более продолжительные, но и более надежные вояжи через Берингов пролив и загружались нефтью непосредственно из источника – даже через столько времени трубопроводу в Вальдесе мало кто доверял. За последние десять лет там не задокументировали ни одного бандитского налета, но когда-то они бывали свирепы, и Большая Нефть до сих пор относилась к Принцу Уильяму с опаской. Тогда, давно, случались даже нападения на заходившие в залив танкеры – радикалы-хакеры с виртуальными антеннами ломали компьютеры куда чаще, но несколько танкеров Большой Нефти торпедировали всерьез. Беспилотные катера нагружали пластиком и направляли из темноты вперед на пересечение курса. Вы льете свой жир на нас, а мы на вас – получай отдачу.

Разумеется, и Айк это знал, подобные военные операции не были порождением его безумной летней вендетты – они начались задолго до того, как этим занялся он сам. Но нельзя было не признать, что именно Айзек Саллас дал им в руки флаг, вокруг которого все объединились. Он придумал логотип Отдачи, не подозревая, что благодаря своей универсальности этот знак за считаные месяцы станет третьей по популярности эмблемой на всем земном шаре – простая черная клякса-звезда в центре желто-красной мишени. Она стала появляться из распылителей на опорах фривеев, потом на футболках, наклейках и даже на воздушных шарах. Иногда на мишени с кляксой писали белой краской слово ОТДАЧА! – для символьно-одаренных, – но постепенно оно исчезло. В нем больше не было нужды, как не было нужды в словах STOP или ALTO[39] на шестиугольных дорожных знаках.

Айк не помнил, чтобы когда-либо писал это слово сам. Не было ни места, ни времени. Мишень украшала визитные карточки службы распыления, где он работал, а те кружки́ были всего три дюйма диаметром – жесткие картонные диски с концентрическими красно-желтыми кругами и названием компании маленькими синими буквами в центре. «Распылитель „МИШЕНЬ“. Звонить 1–800-AIR-SHOT. Филиал Cog Weil Inc». Черная клякса закрыла надпись. Может, он и вписал туда слово на нескольких первых картах, он уже не помнил. Как бы то ни было, этого оказалось достаточно. Пресса подхватила фразу, намертво приварив ее к мишени с кляксой. Теперь ее можно найти в любом современном словаре, иногда на букву С, иногда на О, а иногда на Э – экотерроризм. Часто на всех трех.

Он к этому не стремился и этого не предвидел. С его стороны не было ни плана, ни заговора – ничего, разве что вялое бурление, продолжавшееся почти год и напоминавшее подожженный бикфордов шнур задолго до взрыва. Почти ровно год, да. Взорвалось за два дня до воскресенья, которое должно было стать первым днем рождения маленькой Айрин. Была пятница, полдень. Обналичив чек в банке при аэропорте, Айк ехал домой на своем «лебароне». Он ушел раньше, на случай если надо будет говорить с кем-то из врачей. Народ еще трудился в волнах жаркого воздуха, прочесывая овощные поля. Большие транспортеры пыхтели вместе со сборщиками, растянувшимися, лежа на животах, на выдвинутых по бокам стрелах. Он смотрел, как лентами крови текли созревшие помидоры: их срывали и укладывали на ребристые конвейеры стрел. Другие рабочие сортировали и распределяли эту красную ленту по ящикам. На краю поля ящики снимали с транспортера и укладывали в кузова грузовиков, а сама паукообразная машина разворачивалась, чтобы начать новый неспешный поход за урожаем. За один круг она собирала помидоры с двадцати рядов и давала работу тридцати мигрантам – по одному сборщику на ряд с каждой стороны и десять сортировщиков-укладчиков посередине. Собирали помидоры обычно мужчины, сортировали и укладывали в ящики – женщины и дети. Управлял машиной всегда гринго-бригадир – он сидел в высокой кондиционированной кабине со стеклами по всем сторонам, через которые можно было наблюдать за работой и ускоряться или замедляться в зависимости от того, как шли дела на этом участке поля. Опытный водитель мог увеличить дневной сбор своей машины процентов на двадцать.

«Лебарон» проехал под мимозой и остановился во дворе, пробудив от глубокого сна Карлоса Браво, пикетчика от профсоюза сельхозрабочих. Тот дремал в тени, на крыльце Айковой трехсекционки. Вообще-то, ему полагалось не спать, а отравлять жизнь этому конкретному пилоту-пестициднику. Карлос должен был стоять перед домом Салласов с плакатами, протестуя против политики фермеров-овощеводов в целом и департамента сельского хозяйства в частности; но поскольку Айк целыми днями пропадал на работе, а Джинни или в городской больнице, или у сестры в Макфарланде, Карлосу особо некому было отравлять жизнь. Айк сам предложил ему сидеть на крыльце, на подвесной скамейке-качалке. Пока Айк закатывал «лебарон» под жестяной навес, Карлос успел встать с качалки, неуверенно шагнуть вперед и помахать вверх-вниз плакатом. Этот навес Айк с Карлосом построили прошлым летом за два выходных дня, еще до того как начались пикеты. Они были старые покерные амигос и каждую среду встречались друг с другом и с такими же пенни-за-ставку приятелями. Потому Карлоса и поставили на эту работу: пробыв почти полвека активным членом профсоюза, он изрядно подорвал здоровье. Начались проблемы с дыханием, часто кружилась голова. Особенно во время конфликтов. Потому он и попросил, чтобы ему, если можно, поручили поотравлять жизнь пилоту сеньору Салласу, ибо конфликт между двумя компадрес обещал быть менее напряженным. Так и вышло: он уже несколько месяцев пикетировал трехсекционку и отравлял жизнь ее обитателям, а голова не кружилась ни разу.

– Pon un cuño a la cabeza, hombre! – ругался Карлос, тряся плакатом. – Tu madre es puta[40].

– Привет, Карлос. – Айк стащил через голову потный летный костюм. – Как самочувствие?

– Вродь ничё, Ай-зек. Прописали новый ингалятор, от него лучше спится.

– Я заметил, – усмехнулся Айк. Он бросил застегнутый на молнию костюм на куст олеандра – сушиться и проветриваться. Костюмы полагалось стирать каждый вечер, но стиральная машина в ангаре опять стояла сломанная, а олеандр все равно помер. – Миссис Саллас давно уехала?

Карлос пожал плечами:

– Не знаю, Ай-зек. Я не видал, как она уезжала, но, похоже, давно. Когда я проснулся после ланча, ее уже не было.

– Да, – сказал Айк, – уже давно.

По пути из больницы Джинни все чаще заезжала к сестре и все дольше там оставалась: они пили вино, курили крэк и молились. Иногда Айку приходилось ее оттуда забирать.

– Кажется, у нас тут опять одни омбре[41], Карлос. Как насчет пива с начос?

– А то.

Старик засунул плакат под крыльцо. Он держал его там так давно, что под грязью и плесенью невозможно было разглядеть надпись. Лишь три слова проступали четко: «ДОЛЛАР», «РАК» и «МОЛОХ».

Айк протянул Карлосу «Корону» и, пока принимал душ, выпил такую же сам. Одевшись, он достал два свежих пива, чипсов, вынес все это на крыльцо и сел на качалку. Карлос переместился на ступеньки. Через дорогу на поле-душегубке люди сворачивали работу; они пели на испанском «Желтую подводную лодку», и старик тоже замычал в такт. Он взял у Айка бутылку и задумчиво к ней приложился.

– Ну чё, друг Ай-зек, – спросил он наконец, – как там маленькая Ай-рин?

– Намного лучше, – сказал Айк. – Веселее. Они поставили новый шунт в дренажи, он эффективнее, и уши больше не болят.

– Все улыбается?

– Все улыбается, – ответил Айк.

– Это хорошо. – Карлос снова замычал «Желтую подводную лодку».

Айрин родилась со спина-бифида, увеличенным черепом и выступающей наружу частью хребта. Множественные операции и пересадки кожи закрыли изъян, но в черепе все равно скапливалась жидкость. Шунт забивался, голова распухала, и ярко-голубые глаза маленькой девочки становились еще ярче – фебрильнее, говорил врач. Им сказали везти ее в больницу всякий раз, когда глаза начинали лихорадочно блестеть, особенно если это сопровождалось болью в ушах или если она начинала хвататься за уши и их тереть. Только эти признаки и срывали родителей с места: девочка редко плакала, она продолжала храбро улыбаться, даже когда из-за скопившейся жидкости начиналась лихорадка. Ничего, кроме ушных болей, ее вроде бы не беспокоило, и доктора уверяли Джинни, что эти боли тоже пройдут, когда вырастет череп.

Айк был рад видеть Карлоса у них в трехсекционке, пусть и в качестве противника. Еще он был благодарен Карлосу Браво за то, что он ни разу не попытался использовать врожденный дефект ребенка в своей протестной кампании. Более рьяные члены профсоюза ни за что не упустили бы такую возможность, хотя исследователи снова и снова уверяли полевых рабочих, что эти вещи абсолютно не связаны. Рьяные ухватились бы за сам шанс. Но Карлос был натурой философической, как и Джинни. Надо верить в Провидение, любила повторять она, а не в проклятие. Более того, когда сразу после рождения ребенка Айк изводил себя мыслями, не он ли виноват в дефекте (все эти полеты над зарослями кока в Эквадоре, например? Распыление ботанических рекомбинантов?), Джинни первой убеждала его в обратном:

– Эй, – с ясной улыбкой откидывая назад волосы, – как там говорил Иов? Дерьмо падает на всех: и на святых, и на грешников.

Он ушел в тройник и принес еще две бутылки пива. Трудившийся на душегубке народ погрузился на платформу и трясся теперь по грязной насыпи к конторе отмечать время работы. Солнце провалилось в жаркое марево и растеклось по нему, красное и бесформенное, словно кровавое яйцо. Когда Айк допил третью бутылку, зазвонил телефон.

– Пьяная сестра Джинни из Макфарланда, – сказал он Карлосу, соскакивая с качалки.

Это и вправду была пьяная сестра Джинни, но она звонила не из своей макфарландской кухни. Где они? Она звонила из больницы во Фресно. Айк должен срочно приехать. Можно поговорить с Джинни? Нет. И нет, она больше ничего ему не скажет. Приезжай.

Телефон гудел у Айка в руке, а он смотрел, как раскалывается солнце. Оттуда что-то вытекало. Он вдруг почувствовал, как холодный ветер хватает его, будто рукой, сжимает затылок, притискивает к окулярам, заставляет смотреть. Сперва там было мутно, потом он увидел. Как на предметном стекле под микроскопом. Ничего нового. Все давно на виду. Нужно лишь наклониться и разуть глаза. Тайные полеты на маленьких злобных «ночных бабочках», пестицидные самолеты, подавление природных процессов во имя мира-без-вредителей-наркотиков-преступников. И ведь работает – мельчайшие изменения в генах. Почему нет? Имеет смысл, сохраняет персонал, экономит деньги, сводит к минимуму побочный ущерб. Конечно, всегда есть шанс: если с чем-то долго возиться, это что-то перейдет на тебя самого.

Маленькая девочка была мертва уже больше двух часов, когда он приехал в педиатрическое отделение. Осложнения, сказали сестры. Шунт не сработал, жидкость скопилась, давление подскочило. Что-то чем-то как-то, сказал врач. Айк умолял пустить его к ней, несмотря на предупреждения врача и сестры Джинни. Они говорили, нужно сначала поговорить с матерью. Но Джинни спала – под седативами, отрешенная от всего. Айк хотел видеть свою дочь. Он давил. Они уступили. Ребенок был уже в морге, в ящике холодильника, когда его привели к ней. Она была голой, под простыней, с раскинутыми в стороны ногами, как она лежала всегда, ожидая, что ей напудрят попу. Кулачки крепко сжаты. Рот еще улыбался, восемь зубов, совсем не несчастный. Но лоб и виски огромные, раздутые, синюшные, как баклажан. Как что-то на предметном стекле.

Айк уверил врача, что с ним все в порядке, доехал до дома и оставил машину под мимозой. Вошел внутрь и сел за столик для завтрака. За окном было мутно в этот час, но он не стал зажигать свет. Муть – это здорово. Когда глаза настроились, он рассмотрел на краю стола маленькую трубочку Джинни; зажег свечу и прикурил. Один косяк, больше не надо. С ним так всегда. Один косяк чего угодно – и он улетал, как тобоган через край. Сигаретная затяжка работала не хуже этой вонючей трубки. Он всегда понимал, что только из-за этого ни разу ни на что не подсел. Одного косяка достаточно.

Когда он открыл глаза, он увидел на столе рядом со свечой раскрытую книгу. Наверное, ее читала Джинни перед тем, как ее отвлекли. Он думал, Библия, но оказалось, сборник стихов с закладкой на строчках Эрнесто Карденаля[42]. Южноамериканский поэт, подумал Айк. Прошлый век. Мелкий шрифт. Постепенно он разобрал слова:

Вчера я пришел в супермаркет и увидал пустые полки;

почти совсем пустые; и мне стало немного

грустно от вида этих пустых полок,

но гораздо больше радостно от людского благородства,

ясно видимого на этих пустых полках

…такую цену мы платим – маленькая нация, что борется

против Колосса, и я вижу, как эти пустые полки

полны героизма

Он поднял голову от страницы. Грусть пустых полок. Благородство и героизм пустых полок. Он вспомнил, как смотрел в новостях Марш Матерей в Сакраменто: тысячи женщин несли на головах ведра, кувшины и горшки с водопроводной водой из Центральных равнин. Они растянулись на многие мили вдоль обочины хайвея, босые, окровавленные, словно кающиеся грешницы Средневековья, со своим водяным подношением законодателям штата. Они несли всего один плакат: «Если она такая чистая – пейте». Этого оказалось достаточно, чтобы арестовать их за незаконную демонстрацию на транспортной магистрали. Их затаскивали в автобусы. Ни один из сардонических даров воды не прошел десяти миль до Сакраменто; ведра, кувшины и глиняные горшки остались высыхать в заросших травой придорожных канавах. Героизм пустоты. Два года назад, когда Айк смотрел новости, он жалел этих женщин. Сейчас ему было перед ними стыдно.

В трейлере стало слишком темно, чтобы читать дальше, а свеча горела слишком неровно. Он ушел в спальню и лег на незастеленную кровать с водяным матрасом, прямо в одежде, веки сжаты. Постель окутала его стыд, темная, как котомка, мягкая, как облако. Ничего удивительного, что он всегда отворачивался от этого окуляра. Всегда боялся, что случайная жертва, которую он там найдет, будет завернута в звездно-полосатый флаг – в дешевую, лживую, грязную тряпку, сшитую в Корее. Что сквозь увеличительную линзу он увидит прорехи на ткани этого знамени, признаки необратимого распада. Должно быть, в замысловатую формулу основ и утков на корейской флаговой фабрике закралась ошибка. Или ее подсадили туда специально, как вирус-рекомбинант. Неудивительно, что человеку неохота наклоняться и всматриваться, – ведь распадается твой флаг, тот, за который ты сражался. В который вкладывал. Сбережения всей жизни. Неудивительно, что ты не захочешь видеть, как расползаются прорехи, с каждым месяцем все явственнее. Случаев детского рака в Макфарланде на четыреста процентов больше среднего, например. Он вспомнил, как читал эту статистику, последняя страница, одна колонка. Связь, разумеется, не доказана. Не доказана? Что за бред, мы все слепые? Из окрестностей Макфарланда в больницу Фресно детей возят столько, что родители составляют расписание. Расписание! Вода укачала, облако забрало его к себе, и он уснул. Проснувшись в семь утра, сел за стол, выпил кофе, съел кекс и поехал в ангар, как обычно. Диспетчер велел ему брать выходной и отдыхать, Христа ради, но Айк уговорил его разрешить работать.

– Мне сказали в больнице, что будет лучше, если я займусь своими делами. Мне нужно летать, Скип. Я буду медленно. Не волнуйся. Сходи в офис, скажи им, что я буду готов к полуденному вылету.

Диспетчер ушел, пожав плечами, Айк сел на крутящийся стул и уставился на разложенные листы с расписанием. Пилоты заглядывали по пути на поле, бормотали сочувственные слова. Он кивал и говорил, что с ним все нормально, он их догонит. Скоро.

Он долго сидел в пустом ангаре. Он понятия не имел, что будет делать, никакого плана. Когда на поле стихли суета, гул заправщиков и рев взлетающих самолетов, он подошел к своей старой «сессне» и оглядел ее со всех сторон. Ему всегда нравился его самолет. Что-то хищное и нежное было в этих старых винтовых работягах, они напоминали толстых пожилых ястребов. Протекающую гидравлическую прокладку так и не починили, отметил он. Масло капало из двигателя на кипу газет, одна капля в десять секунд. Невелика беда. В полете не текло, только если слишком долго стоять на месте, так что прокладка успевала остыть и съежиться. Тогда оно становилось как часы – одна черная капля каждые десять секунд, шесть в минуту. Он понаблюдал некоторое время за этими каплями и пошел в ангарный офис. Взял с телефонной стойки рулон круглых визиток и вернулся к протекающему самолету. За полчаса посадил в центр каждой мишени по грязной масляной капле. Сто восемьдесят, по шесть за минуту. Как часы.

Он по-прежнему не знал, что будет делать, пока мимо открытой двери ангара не проехал, направляясь к полевым кабинкам, илосос. Когда, завершив свою поденщину, илосос возвращался обратно, Айк вышел ему навстречу и замахал руками:

– Одолжи грузовик, Охо.

– Зачем?

Водитель с подозрительным видом высунул голову в окно, но потом узнал Айка. Охо был родственником Карлоса Браво – кажется, внучатым племянником. Круглолицый парень лет двадцати с дурацкими усиками, задиравшими вверх углы рта.

– На полчаса, омбре. За двадцатник?

– Бери, Айзек, ты чё. Только не заедь с ним на раздачу в «Макдоналдс». Его там не любят.

Двадцать минут спустя Охо получил свой грузовик обратно, Айзек в это время был уже в воздухе, направляясь к ярмарочной площади Мадеры. Мадера подходила лучше всего. Наполнять баки, чтобы хватило до Сакраменто, с таким грузом все же не стоило.

Он долетел до парка перед самым полуднем. Сделал круг на тысяче – разведать обстановку и посмотреть, как там с ветром и проводами. Внизу проплывал сквозь ворота пестрый вихрь счастливых и взбудораженных молодых семейств. Был день рекламной кампании кафе-мороженых «Дейри-Куин» и аттракционов «До десяти». Пустой стаканчик от бананового мороженого менялся на бесплатный билет на карусель. Дети волокли за собой целые мешки этих пустых стаканов.

Пролетев над забитой парковкой, Айк резко развернул «сессну» назад, потом вниз. Ярмарочная площадь показалась сразу и четко. Чепуховое дело. Колесо обозрения находилось у самой границы площади и отражало свет, как дорожный конус. Усмехнувшись, Айк накренился так, что хвостовое колесо оказалось чуть ли не в самой верхней вопящей кабинке, затем опустил нос, ударив одновременно по клапанам и распылителям. В заднее увеличительное зеркало он наблюдал, как раскручивается и стекает вниз длинный свиток перепуганных физиономий. Над площадкой для родео он прибавил газу и закрыл распылители. Приборы показывали, что осталось еще больше половины груза. Он повернул обратно. Взбудораженный вихрь семейств уже не казался особенно счастливым. Центральная аллея больше походила на муравейник после хорошей спринцовки. Зато теперь Айк видел поднятые к небу лица. На них еще был ужас, но паника утихла. Вывалив все до конца, он взмыл над колесом обозрения, с удовлетворением чувствуя прилив легкости и пустоты. Во время третьего захода – неторопливого на этот раз, затеянного лишь затем, чтобы покачать крыльями и сбросить карточки, – он понял, что до толпы дошло, чем их только что обрызгали. Панику и смятение смыло дочиста новым феноменом, новым чувством на их лицах: они были оскорблены, и это оскорбление махало сейчас кулаками, швырялось камнями и выставляло в небо средние пальцы. Заляпанные коричневым мамы и папы, работники и дети скакали под ним вверх-вниз, словно куски дерьма в потревоженной выгребной яме. Распыление вышло отличным – хоть и понемногу, но попало на всех. Он только пожалел, что сделал мало карточек.

Он был дома, в своей трехсекционке, снова спал на неразобранной кровати с водяным матрасом, полностью одетый – на этот раз Джинни спала рядом, тоже одетая и все еще под седативами, – когда в дверь постучался шериф из Фресно с дюжиной полицейских. Когда они уводили Айка в наручниках, Джинни проснулась, но лишь настолько, чтобы открыть один глаз.

– Что происходит? – кое-как проговорила она.

– Спи, – приказал лощеный молодой полицейский.

– Что происходит? – закричала она.

Помощник усмехнулся:

– Задержан Неизвестный Ярмарочный Террорист. Детали – в одиннадцатичасовых новостях.

Деталей оказалось более чем достаточно. И к одиннадцати часам Айк перестал быть неизвестным, он стал всем-известным. Местная телекоманда, освещавшая детский праздник с самого открытия, запечатлела налет во всех подробностях. Сенсационные крупные планы показали крики и панику первого захода, отвращение и оскорбление второго и, наконец, финальный плевок визитными карточками. Телевизионщики добросовестно пробили самолетный номер и явились на овощное поле, когда шериф еще допрашивал Охо Браво.

– А чё, я скажу, – сообщил Охо телекамерам. – Я знаю, чё Айку Салласу надо от моего грузновика, прям сначала. У него ж только померла доча! Он жеж был злой, как все. Думаю я, чё он террорист? Не, Айк, мож, бандит, но террорист – не. Прям бандит, который стал злой. И ваще, чё он такого сделал? Чуток накакал богатеньким на бошки? Так на меня они срут каждый день за минимум платы.

Черные глаза Охо метали искры, дурацкие усы крупным планом тряслись от страсти. Интервью вышло настолько удачным, что его прокручивали каждый раз, когда сообщали новости о налете. Через два дня, когда Айка выпустили под залог, они с Охо Браво обрели всемирную известность и лишились работы. Ни то ни другое не помешало им повторить свой сокрушительный подвиг – нужно было просто подождать сигнала от других мигрантов, что берег чист, а «сессна» и горшочек с медом в их распоряжении. В ближайшее воскресенье на «сессне» с заклеенным номером Айк успел совершить налет на ярмарку округа Стоктон, а в следующую пятницу – на большую ярмарку Сакраменто, прежде чем его повязали снова. На этот раз никого не интересовал Охо Браво. Только Айзек Саллас. И на этот раз никаких залогов. Бандиту Отдачи надлежало ждать суда с подрезанными крыльями и жопой на нарах. К тому времени, однако, легион подобных бандитов уже поднялся в воздух продолжать начатое. Лето выдалось жарким.

Старая «выдра» ровно гудела над мандельбротом береговой линии, погода не менялась, спокойная и ясная. Небо начало затягиваться только после того, как незадолго до двух часов пополудни показался Чилкутский перевал. Оно быстро набухало, и вскоре видимость пропала совсем. Айк вызвал аэропорт Скагуэя, спросил, не могут ли они пробить прожектором сгустившуюся желтую дымку. Ответный визг контрольной башни заставил Грира дико подскочить, пробуждаясь от шестичасовой дремы. Он с вытаращенными глазами озирался в гудящей кабине, лупя себя дредами по щекам. Осознав, что находится в самолете, он благодарно вздохнул:

– Вуу! Слатегосподи. Я уж думал, мы на подлодке.

– Пока нет, – утешил его Айк, – но с таким мылом скоро будем. Я не вижу ни черта вообще, и посадочный прожектор не проходит.

Радио призналось, что солнечные бури временно вывели из строя трансмиссию прожектора, но их самолет у них на радаре и он идет очень хорошо, лишь на несколько миль сбившись с курса в сторону моря – в такой желтизне это вообще самое лучшее. Подальше от коммерческих маршрутов.

– Видимость на пределе, – верещало радио, – выворачивайте на восток-северо-восток двадцать градусов и опуститесь до пятнадцати сотен. Там ясно. И назовите себя, пожалуйста. Алло? Мне нужны ваше имя и бортовой номер…

Айк промолчал и на пробу спикировал вниз. Несколько минут спустя самолетик вынырнул из желтого небесного подбрюшья, и Айк получил потребную видимость. Скагуэй лежал внизу, намертво втиснутый в крохотное ущелье. В порту стояли под всеми огнями два больших туристских лайнера. Вокруг позолоченной статуи золотодобытчика на Скагуэйской набережной собралась толпа туристов. Статуя тоже была вся в огнях. Весь город сиял, словно карнавал в сумерках, хотя до заката оставалось еще много часов.

Айк разглядел голубые огни новой посадочной полосы вдоль реки Скагуэй. Она тянулась дальше в залив по бетонным столбам, словно восьмирядный фривей, и резко обрывалась в пустоте. От полосы только что оторвался гигантский джет израильской компании, везущий еврейских туристов обратно на их осажденную Святую землю. На гиганте тоже горели все его ночные огни.

Диспетчер проинструктировал Айка, чтобы тот садился к югу от города и добирался через бухту до пирса, после чего ему полагалось немедленно явиться к начальству для представлений и объяснений.

– Так и сделаю, – соврал Айк и выключил радио.

Припав к воде, он летел прямо к городу почти на уровне суши, стараясь, чтобы трубы туристских судов загораживали «выдру» от контрольной башни. Будь он проклят, если станет убивать время в конторе бумажной крысы, заполняя формы и рассыпаясь в объяснениях.

Он сел у самого пирса, где кончались железнодорожные рельсы, и нашел себе уютное место между двумя огромными лайнерами. Выскочив на понтон, Грир бросил кольцо толпе юных туристов, улыбавшихся им с пирса. Это была группа немецких студентов-психологов, все с обгоревшими на солнце носами и коленками.

– Но здесь же нет лестницы, – счел своим долгом отметить юный блондин, поймавший веревку. – Как же вы залезете…

– Не боись, мон, главное, привяжи эту штуку к шему-нибудь твердому.

К радости толпы, дикоголовый черный человек резво забрался по двадцатифутовой веревке, словно мартышка по лиане. За ним последовал его белый друг, который выглядел еще дичее из-за месива царапин и шрамов на лице. Вот она, стремительная и безрассудная старая Аляска, не зря они платили столько денег, чтобы на нее посмотреть.

Айк отклонил предложение немцев довезти их до города на повозке с мулом – до больницы было всего несколько кварталов. Они пройдут пешком.

– Зато мы точняк возьмем вашу телегу на обратном пути, – добавил Грир. – Ошень дажо может приспичить тащить раненого.

Однако в клинике им сказали, что больного Беллизариуса Уильяма А. уже утащили.

– Еще утром, – сказал им санитар в регистратуре, – его хорошенькая подружка… ну, так она сказала, когда платила за мистера Беллизариуса по счету. Они вместе с другой такой же подружкой выкатили его на коляске и погрузили на грязный матрас в зад разбитого пикапа, а помогал им такой большой черный мужчина… не кто иной, клянусь, как преподобный Мазеус Гринер. Ну и вот.

– А вы, случайно, не заметили, куда они его повезли? – спросил Айк.

– Конечно заметил. Они забрали его туда, куда преподобный забирает всех своих заблудших овечек, – на ферму «Бьюлаленд» на берегу дивного озера Беннет. Я слыхал, у него там немалая паства, возделывают поля Господни.

– Чего-то я не понимаю! – Грир был возмущен и потрясен. – Вы позволили им везти раненого через Белое ущелье в багажнике разбитого пикапа? Хороший же вы санитар.

– Ой, они не поехали на машине. Слава Господу, нет. Хайвей через Белое ущелье не подходит к «Бьюлаленду» преподобного Гринера. Они сели на историко-туристический поезд «Золотая лихорадка». Он, вообще-то, идет в Доусон, но у преподобного с машинистом договор: машинист соглашается остановиться у Беннета, чтобы выпустить преподобного и членов его паствы, а преподобный обещает не размозжить машинисту голову. Это единственный способ добраться до его маленькой Шангри-лы.

– Когда идет следующий поезд? – спросил Айк.

– Ну, я бы сказал… – Санитар достал часы из нагрудного кармана белой рубахи и всмотрелся в них, наморщив губы. – Через шесть дней и четыре часа.

– Через неделю?! – воскликнул Грир. – Господи, летучий боже, мы не можем столько ждать!

– Даже Господу пришлось бы ждать, так я полагаю. Или лететь. Но он же умеет летать, правда?

Айк оттолкнул Грира от стола.

– Там близко озеро, говорите?

– Да, но не главное, одна из маленьких верхних запруд. Миленькая маленькая лужица, как я слыхал. Спиритуальная терапия. Вы, джентльмены, могли бы воспользоваться, воистину могли бы…

Айку пришлось тащить Грира прочь по больничному коридору.

– Я устрою этому ломаке-мудаке терапию, – протестовал Грир. – Пусти, мне надо отпустить ему грехи.

– Оставь его, пошли. К самолету.

– Бросить несчастного преза? – Грир раскрыл рот, не веря своим ушам. – Мон, я никогда не поверю, что ты на такое…

– Мон, – сказал Айк. – Я сяду на любую лужу – и мне плевать, маленькая она или миленькая.

Немецкий турист отвязал им веревку. Перед тем как запустить двигатель, Айк развернулся, загребая хвостом самолета. Они медленно проползли между двумя лайнерами и двинулись на север, держась у самой воды. Айк знал в Дайе незарегистрированную плавучую станцию, где можно заправиться. Он шел на бреющем у самой воды по десятимильному фьорду, пока не разглядел в устье Чилкута пришвартованный плавучий дом. То была часть сети подпольных заправочных станций, охватывавшей все побережье от Анкориджа до Кресент-сити. Айк пользовался ею раньше, когда время от времени брался возить грузы.

На станции распоряжался знакомый беззубый старатель. Он вышел на ноздреватую палубу, застегивая штаны и щурясь на самолет, ползущий к нему по мелководью. Он узнал Айка, но сказал, что не может сейчас его заправить, вот прямо сейчас точно никак. Он подслушал разговор на частоте диспетчеров про то, что в эту сторону летит незарегистрированная «выдра», и считал, что в любую минуту сюда заявятся ищейки.

– Ползи вон туда и становись вон под теми ивами, они тебя накроют, как зонтиком. Медведям в небе надо полчаса на прилет и улет. Я дам сигнал, когда будет чисто. Вот вам два больших пива. И кстати, я больше не беру наличные… тока кредитки.

Ветки закрыли самолет, с легкостью согнувшись в привычных местах. Там были даже веревки, чтобы привязаться. Убедившись, что «выдра» надежно спрятана, Айк с Гриром взяли поллитровые банки австралийского пива и выползли на берег. Там, на другой стороне заросшей травой дороги, они обнаружили старые деревянные ворота.

– Я ж знаю, шо это, мон! – воскликнул Грир. – Это дайское Лавинное кладбище! Когда мы в первый раз были в Скагуэе, Ванда обожала трахаться на могилах. Говорила, шо чувствует всех тутошних духов. Еще говорила, шо чувствует, как они орут из-под земли «и я хочу любви, и я хочу любви». Ее так заводило, вууу!

Кладбище представляло собой небольшое скопление выцветших белых надгробий, почти утонувших в рощице среди тополей и ясеней. Папоротник, тигровые лилии и высокие поникшие ромашки захватили все могилы. Множество деревьев росло прямо из могил, некоторые стволы были толщиной с нефтяную бочку. Грир с изумлением таращился на эти заросли.

– С тех пор как мы были здесь с Вандой, эти чертовы деревья стали в два раза больше. Вот тебе и сила духов.

– Скорее, корни наконец-то добрались до пищи, – урезонил его Айк.

– Черт, Айк, в тебе никакой романтики, эт уж точно. Слушай! – Грир поднял руку. – Ооновский самолет, шоб я так жил.

Одномоторный турбовинтовик на низкой высоте облетал фьорд, как старик и предсказывал. Он пролетел у них над головами к Чилкуту. Усевшись на траву среди стволов и надгробий, друзья открыли банки с пивом.

– Ничё так, да? А если поближе, можно даже разобрать даты, знаешь…

Глаза Айка привыкли к лиственным сумеркам, и он рассмотрел, что потрескавшиеся доски когда-то были покрашены белой краской и на некоторых еще проступают следы имен и цифр.

– Кажется, у них у всех одна и та же дата смерти, – заметил он.

– Третье марта тысяча восемьсот девяносто восьмого, – кивнул Грир. – Эти несчастные души шли в Чилкут с первой волной старателей. И шо-то – может, те же духи золотой лихорадки? – обрушило чертову лавину прямо на них. Полегли дюжинами. Третьего марта девяносто-блин-восьмого. Мон!

Айк постепенно разобрал некоторые имена, даты и названия городов. Отовсюду. Совсем еще дети… двадцать один… двадцать шесть… девятнадцать… из Акрона… Манси… Хобокена… лупоглазые пацаны со всей Америки по пути к золотому полю Клондайка с мечтой о большой жиле или хотя бы о большом броске. Не добрались даже до первой базы.

Ооновский самолет-ищейка с воем пролетел назад, на этот раз выше. Когда он затих, прозвучал раскатистый взрыв, стряхнувший с надгробий тополиный пух и листья ясеня, а Грир вскочил на ноги:

– Господи грохот всемогущий чертов кровавый боже, это твой старый приятель так сигналит? Или он зениткой обзавелся?

Перед тем как уйти из рощицы, Грир заставил Айка посмотреть на одну особенную могилу. Если только Грир ее найдет. Попродиравшись в разные стороны сквозь сучья, он наконец нащупал странный деревянный столб. Объяснил, что это центр всего кладбища, загадочное место, о котором идет дурная слава. Чтобы рассмотреть деревяшку, Айку пришлось отодвинуть в сторону цветы. Обелиск возвышался над своими соседями, но это не выглядело знаком особого уважения, акцент был противоположным. Никакого креста. Никакого даже самого простого резного надгробия. Никаких религиозных символов и подобающих высказываний. Нет даже места рождения. Похороненный под столбом человек был удостоен одного лишь имени – полустертого, но еще видимого.

МОНТИАК

Застрелен в горах

7 марта 1898

– Ага? Просекаешь? Через четыре дня после того, как лавина накрыла всех этих деятелей! В какую такую жопу залез этот мистер Монтиак, что они сперва его застрелили, а потом поставили самый большой на всю округу памятник? А?

Благочестивая белизна маргариток указывала на то, как, должно быть, роскошно выглядел этот столб больше ста лет тому назад. Выбеленная оболочка каких-то очень темных дел. Теперь на старых сосновых досках остались только выцветшие чешуйки и кое-где торчащие щепки. Кроме той стороны столба, что была противоположна надписи. Продравшись сквозь цветы и папоротник, друзья обнаружили, что сосновую доску покрасили свежей белой краской, причем совсем недавно. В центре восстановленной плоскости красовалось трафаретное лицо Элвиса. Умелое и весьма похожее изображение певца относилось к его белокостюмному корпулентному периоду незадолго до конца. Под рисунком находились взятые в кавычки слова, знакомые по граффити и наклейкам на бамперах.

«А ПОКОЛИСЬ

СЕГОДНЯ!»[43]

– Что-то твои духи нынче распоясались, – сказал Айк.

Когда они подползли обратно к плавучему дому-насосу, старик извинился за неподобающий грохот.

– Вот, оказывается, кончились патроны для сигнального пистолета, – объяснил он беззубым ртом. – Пришлось совать туда пук старых взрывателей. Не стал отлеплять друг от друга, чё-то мне их вид не понравился. Склизкие. Ну и пальнул всей дюжиной. Давайте проверю вам масло пока что.

Готовую и заправленную «выдру» Айк повел вправо, к крутому обрыву, потом над низким северным полуостровом, потом к морю. Так он мог зайти в Скагуэйское ущелье с юга, как будто прилетел из Джуно. Он старался держаться внутри мутно-желтого облачного слоя. Айк не стал включать маяк, следя за изгибами провала только глазами. Внизу под этим странным светом виднелось Белое ущелье, обрывистое и извилистое. По левым склонам проходил новый хайвей, по правым – старая узкоколейка. Точно под самолетом бурлила и корчилась речка, словно змея, которую придавили ногой. Ущелье поднималось все выше, склоны становились круче, но мутный потолок висел так же низко. Айк вскоре понял, что, если он не хочет потерять речку из виду, придется лететь прямо по ущелью – в боковых окнах уже то и дело мелькали то зелень, то гранит, заслоняя обзор и надвигаясь все ближе.

Он летел молча. Он не стал говорить Гриру, что они оказались в ситуации, из которой нет пути назад. Он не сможет набрать скорость, чтобы резко подняться, дать крен тоже нельзя. Без предупреждения от приборов можно воткнуться тем же крылом в незамеченный выступ каньона.

Наконец охряная муть сделалась тоньше, и они вырвались к солнечному свету. Небо было синим и твердым, как алмаз, а впереди остро сверкала седловина самой высокой точки Белого ущелья. Огромное озеро Беннет развернулось по южному гребню, как рулон темно-фиолетового шелка, – рулон, который уже раскроили и разложили в ожидании швеи на темно-коричневом столе.

Найти коммуну оказалось легко: она занимала единственный участок этого поднятого на тысячу футов плоскогорья не темно-фиолетового и не темно-коричневого цвета. Вдоль узкой железной дороги со стороны суши тянулись аккуратные зеленые прямоугольники. Эти поля сияли овощным здоровьем.

– Смотри ты, преподобный брат Гринер занялся чем-то полезным, – сказал Грир. – Не все ж лупить плетками баб и девок. Я таких приличных огородов уже давно не видал.

Айк не стал говорить это вслух, но подумал, что аккуратные грядки внизу, вполне вероятно, – непосредственный продукт этих самых плеток. Он перевидал много разных агрономов-фанатиков – такие грядки не получишь без традиционного труда на разрыв жопы, особенно если без удобрений. Притом что на эту высоту еще нужно затащить грунт, перегной или какую другую огородную смесь, – почва в тундре в какие-то дюймы толщиной в самом глубоком месте.

Он заставил себя посадить самолет на узкий водоем с первого захода. Кем бы ни был этот проклятый Гринер, Айк не хотел предупреждать его заранее. Он подполз к каменистому берегу, Грир бросил задний якорь и спрыгнул с веревкой в воду. Айк спрыгнул с другой веревкой. Они привязали самолет к валуну из пористой лавы, такой жесткой, что Айк ободрал руки в кровь. Все камни вокруг были одинаковыми, зубчатыми и пористыми, как шлак. Странными и ободранными. Пока они ковыляли по этим зубастым камням, он понял, в чем дело: исчез слой тундры, покрывавший и смягчавший эту землю, – он был ободран подчистую, как бывает на полянах вокруг муравейников с красными муравьями. Вот где Гринер добывал свою огородную смесь – обдирал десятки акров мха и восковницы, чтобы получить один акр зеленого горошка.

Они добрались до полотна, потом до обходных веток, потом пересекли гравиевую площадку, заваленную рельсами и железнодорожным оборудованием, мирно ржавевшим среди штабелей облитых креозотом шпал. Единственным агрегатом, не относящимся, судя по виду, к железнодорожному транспорту, было нечто невнятной формы, укрытое полиэтиленом и птичьей сетью, словно военная машина камуфляжем. Сквозь мутный пластик Айк смог разглядеть разве что тусклый золотистый цвет, но размером и разлапистостью агрегат напомнил ему сборочные транспортеры, работавшие на овощных полях Калифорнии. Очевидно, чтобы собрать урожай, заново рожденным приходится точно так же ползать на животе.

Дым шел из трубы длинного, обитого жестью строения у погрузочного мостка, в который утыкался отросток железной дороги. Этим отростком не пользовались уже много лет. На ржавых рельсах в гордом одиночестве стояла древняя вагонетка с ручным приводом – прутья ягодной лозы, пробившись между половицами, обвивали ручки насоса. За этой обходной колеей было поле, засаженное кустами фасоли – пышными, ровными и очень аккуратными. Выстроившиеся в ряд потные рабочие махали вокруг них мотыгами, хотя на поле не было видно ни одного сорняка. Удары мотыг складывались в глухой ритм. Грир был прав: бабы и девки, в большинстве молодые, в большинстве черные. Все голые до пояса.

– «Бьюлаленд», надо понимать, – прошептал Грир, не желая нарушать этот жесткий ритм. – Ты как думаешь, наш босс Гринер строит эту молодую кровь одной палкой? Я так думаю, у него есть и другие методы.

– Мистер Саллас! – Шипение донеслось из фасоли сквозь методичный ритм мотыг. – Мистер Грир!

Это был Арчи Каллиган, один из двух братьев, ушедших с Кармоди на юг. Он продолжал мотыжить несуществующие сорняки, в глазах стояла мольба.

– Арчи, что ты здесь делаешь?

Айк перескочил через рельсы и зашагал вдоль грядки к пацану. Это взбудоражило весь ряд мотыжников, отчего они еще быстрее замахали мотыгами и забормотали. Теперь он разобрал слова их речовки: «Господи-боже, спаси-помоги…» – снова и снова, как множество швейных машинок.

– Арчи! Где Кармоди с Нельсом? Где новая лодка?

– В Джуно, – прошептал пацан, размахивая мотыгой. – Ей заваривают киль. Мистер Кармоди решил покрасоваться перед Внутренним паромом и сел на мель. Мы с Нельсом поругались, и я ушел в Скагуэй. О господи-боже, спаси-помоги, заберите меня отсюда…

Их разговор взбудоражил приглушенную речовку, и она зазвучала еще громче: «Господи-боже, спаси-помоги…»

Шагая через грядки, до них добрался Грир.

– Охренеть, Арчи, посмотри на себя! Надень рубашку. У тебя спина как жареный бекон.

Опустив голову, пацан продолжал мотыжить вместе со всеми. Айку с Гриром приходилось медленно идти за ним. Айк осторожно спросил:

– Где Кальмар Билли, Арчи? Ты видел Билли?

– Он в обители. – Едва заметное движение головой указывало на вагон-холодильник без окон рядом с причалом. – Спасается. Господи-боже, спасите-помогите.

– Мы сюда затем и приехали, Арчи, – сказал Айк. Он чувствовал, как в ребрах у него разгорается жар, сжигая последние отговорки. И вроде бы слышал музыку – как будто далекий звон литавр.

– В обители, Айк. Но будь осторожен с Ним, – добавил пацан. – Не позволяй Ему смотреть тебе в глаза, иначе все пропало.

– Кому? Кальмару Билли?

– Нет, господи-боже… Ему.

На этот раз полузаметный поворот головы Арчи указывал на что-то прямо за их спинами. Обернувшись, Айк с Гриром разглядели на самом краю поля фигуру часового, возвышавшуюся на зазубренном валуне, словно резной полированный столб черного гранита. Несколько секунд им пришлось убеждать себя в том, что этот обелиск на самом деле человек. Он был в комбинезоне с нагрудником, без рубашки, в одной руке держал вилы с длинной ручкой, в другой – книгу. Босой, лысый, с густой курчавой бородой. Вилы, по-видимому, исполняли роль божественного языческого трезубца, а книга не могла быть ничем, кроме Библии.

– Придите к Господу, – воззвало изваяние столь зычно, что звук этот мог исходить из океанской расщелины. – Вы трое… придите сейчас.

Арчи подчинился без слов, двое других последовали за ним. Айк понял сразу, что перед ними отнюдь не заурядный, упивающийся властью, стераноидный святоша. А подойдя ближе, понял и то, что имел в виду Арчи, когда говорил о глазах, – хотя и ожидал другого: под сочувственным лбом глаза с длинными ресницами были нежны и почти женственны – ничего общего с теми всепроникающими инструментами убеждения, которые можно видеть на лицах лидеров культов, то и дело мелькавших в новостях. В мягком карем взгляде читалась тихая уверенность, для которой вовсе не требовалось раздувать пламя фанатизма. Засунув Библию в нагрудный карман комбинезона, человек спустился с камня и протянул руку:

– Вы, должно быть, Айзек Саллас. Мистер Беллизариус говорил, что вы появитесь. Для нас большая честь, что вы решили навестить нашу маленькую ферму. Я преподобный Маз Гринер, ваш покорный слуга.

Пожимая жесткую, ороговевшую руку, Айк вспомнил, что говорили о Гринере бывалые боксеры, когда этот человек променял футбольное поле на боксерский ринг: «За тридцать профи-боев ни одной царапины. Шкура как у носорога. Топором не разрубишь». Он отметил, что камень, на котором Гринер стоял босиком, был из того же вулканического композита, что изрезал им ботинки, пока они шли от самолета.

– Преподобный Гринер, – кивнул Айк. – Это мой партнер Эмиль Грир. Мы пришли за Билли.

– Ну конечно. Мы посмотрим, как мистер Беллизариус себя чувствует. И клянусь Господом, брат, – он по-прежнему обращался к Айку, начисто игнорируя Грира, – я не имел намерения причинять вред этому человечку. Всему виной моя неуклюжесть, и я глубоко сожалею.

Глаза подтверждали искренность этих слов. Айк снова кивнул. Человек развернулся и зашагал босиком по хрустящему шлаку к товарному вагону; Айк, Грир и Арчи последовали за ним безмолвной колонной.

Обойдя вагон, они нашли у противоположной от железной дороги стороны крыльцо со ступеньками от земли до пола, а на нем – Билли. На нижней из побеленных перекладин висела табличка «Лазарет». Над крыльцом соорудили навес из обрезков и остатков гофрированного материала, чтобы защитить больных от солнца, однако оно уже опустилось ниже кривого карниза. Пробившись сквозь слой желтой дымки над Скагуэем, солнце ярко освещало побеленное крыльцо, все целиком и без жалости. Билли лежал, очевидно, на тех самых коротконогих носилках, на которых его забрали из больницы, лицом вниз или, точнее, жопой кверху. Небольшая подушка у него под тазом поднимала зад, заключенный в некое подобие гипсовых трусов. Рука свисала с края койки, прикованная к железному чемоданчику.

– Я случайно слишком резко его усадил, – объяснил Гринер. – Сломал копчик. А мы всего-то обсуждали одну теорию, он был явно не прав, но зачем-то упорствовал. Билли? Тебя пришли навестить друзья. Просыпайся.

– Я не сплю, мудило. – Билли лежал лицом к солнцу, глаза закрыты. В том месте, где щека прижималась к простыне, изо рта натекла лужица слюны.

– Что с ним? – прошептал Грир.

– Просто отрубился. Отрубился, слез со скута, и никакой пользы от этого дьявольского чемодана, даром что прикован. – Гринер уставился своими влажными глазами на Грира. – Ты должен знать, как это бывает, однокровник. Как сливается дурь и приходят сны. Как устаешь держать открытыми глаза. Я же вижу, как ты и сам устал.

Грир закивал под этим понимающим взглядом: устал, устал.

– Может, вы, друзья, выпьете стакан чаю, пока мистер Беллизариус просыпается. Садитесь, пожалуйста. Гретта? Где ты прячешься, девочка?..

Из-за занавески, прикрывавшей дверь вагона, вынырнула юная мексиканка. На ней был поношенный костюм медсестры и шапочка.

– Да, препдоп Гринер?

– Не сходишь ли ты на кухню и не принесешь ли кувшин травяного чаю для наших гостей?

– Да, препдоп…

Она стала спускаться по деревянным ступенькам, но он снова ее окликнул:

– Знаешь, Гретта? – Он положил ей руку на плечо. Дальнейшие инструкции были произнесены так, чтобы Айк с Гриром не расслышали.

Гретта снова сказала:

– Да, препдоп, – и побежала вокруг вагона. Айк задумался, какой именно травой их намерены угостить.

– Что за теорию вы обсуждали с Билли, Гринер, – спросил он, – что пришлось усаживать его с такой силой?

– Телеологический вопрос, мистер Саллас. О Конце Света. В наше время всякий мнит себя экспертом по Концу Света, несет опасную чушь и не задумывается о последствиях. Вот и брат Беллизариус стал делать весьма безответственные заявления, прямо в питательном заведении, полном восприимчивого юношества. Чрезвычайно безответственные заявления.

– С хуля ли, – донесся с носилок невнятный голос. – Я всего лишь утверждал, что лед тоже подойдет.

– Ты про что, Кальмар? – спросил Грир.

Глаза Билли были все еще закрыты, но он облизал губы.

– Лед тоже подойдет, – повторил тот же голос.

Гринер сделал вид, что ничего не слышит.

– Пожалуйста, братья мои, – сказал он. – Садитесь.

Он указал вилами на деревянную церковную скамью у стены вагона. Арчи и Грир мгновенно подчинились. Айк остался стоять, щурясь на солнце. Он не понимал до конца, что происходит, но ему не хотелось садиться на церковную скамью так, чтобы этот подозрительный гранитный столб оказался между ним и крыльцом. Он и без того чувствовал себя словно в окружении.

Когда стало ясно, что Айк не собирается садиться, Гринер переключил внимание на его приятеля. Прислонив вилы к стене, он достал из-под скамьи складное кресло. Разложил его и уселся прямо напротив настороженного лица Грира.

– Позволь мне спросить тебя, мой нервный брат. – Он опустил тяжелые руки на тощие Грировы колени. – Отчего не принял ты Господа нашего Иисуса Христа как своего личного Спасителя?

– Я принял, преподобный, – решительно ответил Грир. Этот факт никогда раньше не приходил ему в голову, зато сейчас Грир был уверен.

– Слава Господу, я рад, рад от всего сердца. Ибо знаем мы оба, что с такой усталостью, как твоя, воистину потребно прибежище для отдыха. Конец Света труден, не так ли, мой маленький брат? Но твой путь сквозь грязь и глупость почти завершен. Манит свет гавани, манит добрый свет очищающего пламени, сразу за отмелью, добрый, сладкий, всепрощающий Грядущий Огонь.

– Грядущий Лед, – прервал его голос с носилок. – Грядущий Лед, слизень. Я могу доказать это математически!

И опять этот человек никак не показал, что слышит неразборчивые возражения Билли. Он остался недвижим в своем складном кресле, лишь холодно улыбался возбужденному лицу Грира. Айк чувствовал разрастающийся жар, несмотря на эту холодную улыбку, – как оранжевое солнце у себя на щеке.

Мягкий голос продолжал:

– Но не тебе ли знать, брат Эмиль, как тянет больного пса к своей же блевотине? Как ищет грязи отмытая свинья? Не тебе ли знать, как это бывает?

Грир кивнул, выразительно соглашаясь, – а то он не видел этих псов и свиней.

– Я молю тебя, кровный брат, покинь сборище зверей. Восстань. Восстань и приди к нам в «Бьюлаленд». Покинь их. Приди к нам. Нам ведом путь. Дорога к спасению начертана простыми традициями: пот на лбу… плод на поле. Неужто ты не веришь в традицию, мой маленький брат?

– Еще как, – сказал Грир.

– Оглянись вокруг. Мы воздвигли себе дом выше этой грязи. Приди к нам. Выбор за тобой. Возделывать чистую землю здесь, в святилище облаков, или погибнуть там, внизу, среди пламенеющей мерзости, в последнем, великом, ужасном, неотвратимом огне огне огне!

– Во льду, – сказал голос с носилок. – Во льду, во льду, во льду!

– В ОГНЕ, – прогремел вдруг Гринер, вставая. – В огне, богохульный ты кусок педерастического дерьма! Огонь и бедствия, каких этот лятский мир не видел с самого своего начала! Знаю я вашу породу – дух Антихриста есть тайна беззакония, – все вы, мудаки-пидарасы, знаете, что этот мир ждет человека! который выведет его на волю! прочь от смрада вашего же собственного неправосудного варева! И настанет день, когда нельзя будет больше выносить это дерьмо, и больной Дух Антихриста заполнит собою Божьи дома и закатит в них такой пир беззакония, что яд Вавилона проникнет в сердце каждого младенца!

Он затопал по дощатому крыльцу, лупя кулаками друг о друга:

– Мутные воды? Черт побери, да ты шутишь! Это сточная канава – лятская горящая сточная канава! И ты будешь искать через нее мост – где? В церквях? Ага, там теперь богохульства и столы для блэкджека. В сердце человеческом? Там теперь параша, болото, трясина, что утягивает в безумие. Тогда на небесах? Сквозь тайну всеведения небесных врат прямиком в рай? Нет, мать твою кирпичом! Нам не пробраться через грязный воздух, какие там небесные врата. Нет! Нам некуда будет идти. Некуда возвращаться! Моря будут кипеть, скалы гореть, а луна истечет кровью, как чрево, вспоротое дешевым абортмахером. И будет жар! Закроются кредитные карты, а недвижимость обратится в дым. Банковские счета в огне! В огне огне огне!

Гринер молчал, тяжело дыша. Айк порадовался, что Билли не повторил снова свое «во льду». Судя по тому, с какой силой Гринер топал по крыльцу, ему ничего не стоило втоптать этого коротышку в землю. Все так же подставляя щеку заходящему солнцу, Айк не мешал Гринеру реветь дальше.

– Вы трое тупых пидарасов, гребари и сводники при вавилонской шлюхе! Не смейте возражать! Вы пускаете слюни на ее прелести! Вы пьете вино ее блуда, словно это лятская диетическая пепси-кола! Но я говорю вам: Божий суд провозглашает, что мерзкую шлюху должно смести Метлою Истребительною – должно смести… и я знаю, что эта Метла – я! – Казалось, эта мысль его успокоила. – А если и нет, то я – почтовый столб на высокой дороге, что проложена для той Метлы, с этим вы должны согласиться. – Он улыбнулся, оглядевшись вокруг, слегка смущенно. – Но одно я знаю чертовски твердо – и вы знаете, братья: этот бордель должен быть сметен начисто. Великим очищающим огнем. Кто из вас, глядя мне прямо в глаза, сможет опровергнуть то, что я сейчас сказал? Что этот мир требует очищения огнем? – Голос сделался скромным и ровным. – Айзек Саллас, мы солдаты одной армии, ты и я. Зачем ты отворачиваешь от меня свое лицо? Прошу тебя, друг, я всего лишь хочу поговорить…

Гринер встал, его молчание требовало ответа. Айк не поворачивал головы, хотя чувствовал на себе его взгляд. И лишь на долю секунды скрестив свои глаза с карими глазами Гринера, он вспомнил другую сцену, чем-то похожую на эту. Он вспомнил, как мексиканский мальчишка на спор гипнотизировал петуха, – это было в Салинасе, на задворках стоянки для грузовиков.

Хозяин стоянки занимался петушиными боями – на пустой бетонной площадке за станцией у него было то ли сорок, то ли пятьдесят клеток.

– Я специально держу их на горячем цементе, пускай скачут.

Петухам приходилось запрыгивать на флуоресцентный дорожный столб, чтобы набрать в клюв немного воды из чашки, которую петушиный тренер водрузил на самую верхушку.

– Я добавляю в воду скут, чтоб лучше старались. Нет моим цыплятам покоя. Не сказать чтоб они все время побеждали, зато не проигрывают. Все скачут. Храбрость – это хорошо, я не спорю, но надо ж и поскакать. Не это ль решает, кто получит крупный куш на боях? Не тот ли, кто дольше проскачет? Мои птички никогда не стоят спокойно.

– Я могу заставить петуха стоять спокойно, – сказал мексиканский мальчишка из тени пустого скотовоза.

Вспоминая, Айк вдруг сообразил, что это был Охо, задолго до того как отрастил усы. Охо Браво был настоящим брухо[44], но Айк это понял далеко не сразу. Охо научил его метить ногтем карточную колоду, вспомнил Айк, и он же показал несколько фирменных ударов пачуко, которые здорово пригодились Айку в тюрьме. От них оказалось куда больше толку, чем от военно-морского карате.

– Разве что стукнешь по башке или напоишь ядом, а так вряд ли, – ответил хозяин.

– Я его загипнотизирую.

Хозяину пришлось ловить своего главного чемпиона, фиолетово-зеленого петуха филиппинской породы. Птица носилась туда-сюда на нейлоновой веревке, словно маленькая электрическая буря. Не без усилий хозяин ухватился за шнур и намотал его на руку. Потом отвязал веревку от укрепленного столба и отдал петуха Охо. Встав коленями на раскаленный асфальт, мальчик зажал птицу ляжками. Веревка лежала на земле, извиваясь вместе с сопротивляющейся птицей.

– Не связывать, – сказал хозяин. – Если свяжешь, считай, проиграл. Мы не на то спорим.

Другие спорщики согласно забурчали. Охо не обращал на них внимания. Судя по сосредоточенному виду, у него на уме было что-то поинтереснее, чем просто связанная цыплячья тушка. Охо почти не двигался. Петух все так же трепыхался у него между коленей, пока мальчик не ухватился за лишенную гребня голову. Он мягко прижал ее к пыльному бетону – шея параллельна нейлоновому шнуру, клюв торчит точно вперед между залатанных коленей. Другой рукой Охо натянул шнур так, чтобы тот шел грязной белой линией дюймов на двадцать, начинаясь от конца клюва. Конец шнура он прижал к бетону коротким большим пальцем.

– Первым делом, tu sabes[45], надо как-нибудь так сделать, чтоб вложить в его мелкую голову концепцию… прямой линии.

Он дернул за шнур. Оранжевые глаза сошлись вместе. Айк понял, что с концепцией все в порядке.

– …потом надо, чтобы он увидел, что она кончается.

Он осторожно поднял большой палец. Петушиные глаза, все такие же скошенные, теперь были прикованы к точке, где обрывалась белая линия, – в двадцати дюймах от его клюва. Охо развел колени, встал и на цыпочках отошел назад, прижимая палец к губам.

– Он под гипнозом. Пробудет в этом трансе, пока что-нибудь не случится. Или уснет, или получит солнечный удар. Платите.

Проспорившие отдали деньги безропотно, настолько всех заворожил этот феномен. Зрители стали шепотом делать ставки, как долго продлится этот транс. Петух пролежал на солнце абсолютно неподвижно, если не считать редких морганий, двенадцать минут и сорок секунд. Затем мимо проехал восемнадцатиколесный грузовик, и порыв ветра пронес через всю площадку пенопластовый стакан. Петух встал, шатаясь и все так же моргая.

Этот Гринер где-то научился трюку Охо: дай им сначала концепцию, а потом медленное, трудное и честное понимание того, что у нее есть конец. Абсолютный конец, гарантированный на входе. Капризом судьбы или по счастливой случайности – гром с неба или хук слева в правый висок – Мазиле Гринеру был открыт этот ошеломляющий факт. Он кричал о себе, словно позывные рок-концерта, из самой глубины мягких карих глаз Гринера. В этом была его сила. Ему не нужен был испепеляющий взгляд, освоенный почти всеми современными распутиными. Ему не нужны были харизма и наглость. Ему не нужен был даже Христос. По крайней мере, до тех пор, пока конец проклятой веревки свешивался с его носа.

Со всей решительностью Айк отдернул глаза и принялся разглядывать бесплодный пейзаж. Он слышал, как Гринер зашаркал по крыльцу; затем этот человек встал рядом с Айком, плечом к плечу, лицом к опускающемуся солнцу.

– Прости меня, – сказал Гринер. – Я заболтался. Забыл, с кем говорю. О чем ты думаешь, глядя в сторону? Айк Саллас не из тех, кто станет просто так отводить взгляд, правда?

Айк улыбнулся и скосил глаза, задержав их достаточно долго, чтобы уверить этого человека: да, правда, он уже смотрел на конец веревки, и не один раз; потом снова отвернулся к оголенному Белому ущелью. Он принял решение. Он знал, что надо делать.

– Знаешь, на что это похоже, Гринер? Твои ребята одним махом порвали хороший кусок тундры на два овощных салата. Отсюда это похоже на луну.

– Оно и так умерло, – запротестовал Гринер. – Сгорело, как завтрак на сковородке. Тундра не выживет при температуре, которую несет Эффект.

– Тундра бы вернулась, когда климат выправится… если бы вы оставили хоть что-то и спорам и семенам было бы за что зацепиться.

– Климат не выправится, – отчеканил Гринер, бескомпромиссно и окончательно. Айк видел, что, если понадобится, этой же веревкой он может хлестнуть.

– Неизвестно.

– Этого не будет! Если даже забыть Слово Господне и читать только сводки погоды, видно, что становится все жарче. Мы построили преисподнюю и теперь погибнем в своем же огне.

Айк порадовался, что больше не поступает возражений от Билли. Кальмар, очевидно, провалился обратно в свой слюнявый сон. Глаза у Грира тоже закрыты. Гринер продолжал говорить тихо, опасаясь разбудить обоих:

– Ты не получишь обратно своих друзей. У всех есть право на образование, даже у наркодилеров и блудодеев. Это Университет Конца Гребаного Света, Саллас, и для этих студентов в нем ускоренный курс. У них нет времени возиться внизу с Голливудом, им надо учиться. Ты это знаешь, и я тоже. Они останутся. Оставайся и ты, друг. Говорю тебе это от всего сердца…

Айк сделал глубокий вдох. Потом скрестил руки и выдохнул:

– Ты действительно хочешь знать, о чем я думал, глядя, как солнце опускается в смог? Я думал о знакомом парне из Калифорнии, который умел гипнотизировать кур. Мексиканский пацан с толстыми щеками. Видишь, как раздувается солнце? Вот у него были такие же щеки.

Так они и стояли бок о бок, смотрели на горизонт, и Айк рассказывал Гринеру историю Охо, филиппинского петуха и куска веревки, стараясь говорить доверительно. Общая тайна, только между ними двумя. Когда история подошла к концу, Гринер всего лишь хмыкнул:

– Забавный трюк, – но ему явно очень понравилось.

– Он научил меня многим забавным трюкам. Один был особенный, закатный трюк, с людьми. Один складывает руки на груди и смотрит, как я, видишь? Другой – он должен стоять рядом, как ты, – поднимает руки над головой и тоже смотрит. Нет, надо их повернуть, чтобы солнце освещало ладони, вот так. Тогда человек слева – я – кладет левую руку на свой правый бицепс – а потом, не предупреждая, стоя на месте, бьет!

Айк это никогда не пробовал ни на ком раньше, только в тюрьме на тяжелом мешке, но точно знал, как должно работать. Правое предплечье свободно отходит в сторону на уровне груди, толчок левой руки усиливает это движение, подобно тралу или атлатлю, и ребро правой ладони бьет в открытый живот жертвы с удвоенной силой, прямо туда, где отходят ребра, открывая доступ к внутренностям. Корзина для хлеба. Единственной неожиданностью оказалась жесткость конкретно этой корзины для хлеба. Через тяжелую джинсу комбинезона она была тверда, как доска. Господи, там Библия! Гринер не пошевелился. На миг Айк в панике подумал, что припадает к источнику трюков Охо слишком часто. Затем поднятые черные руки упали, человек рухнул и растянулся во весь рост на дощатом крыльце.

Звук вывел Билли и Грира из транса и выманил дрожащего Арчи Каллигана из сорняков у края вагона.

– Зууу, Айк! Я не верю своим глазам. Ты вырубил этого коня?

– Напал незаметно и вырубил, – гордо сказал Грир. – С ума сойти. Даже не дышит.

– Свяжите его, – просипел с носилок Беллизариус. – Заклейте лентой. Может, и не дышит, но глаза открыты…

Пока они возились с лентой, карие глаза так ни разу и не закрылись. Билли настаивал, чтоб они пустили в дело все, что найдется. Арчи даже сбегал в конторскую палатку за скотчем. А Грир извел целый рулон спортивного тейпа на один только толстогубый рот. Когда Гринер пришел в себя и снова задышал, Билли предложил заклеить ему ноздри. А заодно и глаза. Гринер моргал, глядя на солнце. Вместо этого Айк перевернул его, чтобы смотрел на облезлую красную краску старого вагона.

Айк встал впереди, Грир с юным Каллиганом взялись за ручки сзади – так они потащили носилки через рельсы, стараясь двигаться как можно быстрее и при этом не уронить Билли на горы шлака. Но никому, похоже, не было дела: мужчины продолжали перемалывать камни, женщины и дети возились на грядках. Только фасолевое поле опустело. И лишь когда они втроем затащили носилки на вершину холма, стало понятно, куда направили фасолевую бригаду. Она мотыжила плавучий самолет, словно тот был покрыт невидимыми сорняками. Один понтон уже утонул, а опустившееся крыло было изрублено до дыр. Айку оно напомнило лоток из фольги для замороженной пищи, провалявшийся у помойки и обработанный дочиста зубами и когтями кабанов и медведей. Несколько женщин, подоткнув длинные юбки, брели по воде ко второму крылу.

– Кранты нашей «выдре», – сказал Грир. – Обдерут шкуру и пустят на мех.

– Они обдерут шкуру с нас, – сказал Арчи, – когда узнают, что вы сотворили с преподобным Гринером.

– Мы сотворили? – переспросил Грир. – Как насчет нас всех, белый человек?

– Мы все в большой жопе, – произнес Билли с носилок. – Ты не поверишь, как он строит этих людей, Айзек. Если прикажет пустить нас на компост, они только и спросят, в какую яму, обычную или со щелочью.

Грир кивнул, поспешно соглашаясь:

– Билли прав, Айк. Надо его кончать, пока он еще замотан. Я, вообще-то, готов. Пусть лучше меня судят за убийство, чем торчать неделю рядом с этой черной бомбой. Он меня расплющит, как пасхальное яйцо.

– Помнишь вагонетку на рельсах? – спросил Айк у Арчи. – Она работает?

– Ни разу не видел… ты что, хочешь ехать на ней до Скагуэя?

– Это ведь все время вниз?

Человек на крыльце был уже вполне бодр и активен – катался из стороны в сторону, выгибаясь, словно куколка, вознамерившаяся прорвать кокон. Билли не удержался и прошипел с издевкой:

– Лед, мудило, – после чего они побежали с носилками дальше, пригибаясь, словно под обстрелом. Чемоданчик, прикованный к руке Билли, тащился по земле и подпрыгивал на камнях.

Носилки оказались слишком высоки для вагонетки, ручки стучали бы Кальмару по голове и по пяткам, так что их бросили, а Билли уложили на деревянный пол животом вниз, головой вперед, а руками вокруг чемоданчика, как вокруг твердой подушки. Грир и Арчи Каллиган взялись за ручки и принялись качать, Айк толкал сзади. Освободившись от травы, древняя машина поползла по ржавым рельсам с трудом и скрипом. Подшипники стонали, старое дерево гнулось и трещало, но постепенно вагонетка двигалась. Когда она разогналась до скорости быстрого шага, Айк вскочил на борт и взялся со своей стороны за ручку. Застонав, дрезина встала, пришлось спрыгивать и толкать ее снова. Они еще поднимались слегка вверх сквозь шершавые валуны. Рельсы соединились с главной веткой лишь на самой вершине. К этому времени у Айка перед глазами уже мелькали звезды. Только убедившись, что дрезина идет достаточно быстро, он наконец запрыгнул на борт и снова взялся за рычаг.

– Хорошо идет, – осклабился Грир. – Я даже не вспотел.

– Меня слишком трясет, не до пота. – Арчи Каллиган качал изо всех сил, вены вздулись, глаза выпучились.

Не считая пронзительно протестующих древних досок на полу, вагонетка была в неплохой форме. Пульсирующий гул, испускаемый шарнирами, звучал ровно, как будто его хорошо смазали. Подшипники в ступицах перестали выть во всех колесах, кроме одного. Можно подумать, дрезину регулярно смазывали на случай такого побега. Даже «Бьюлаленду» не помешает незапертая задняя дверь.

Айк пристроился к рычагу, довольный, что можно заняться физической работой; в ушах еще звенело от адреналина. Вырубил такое угробище, усмехался он.

Вагонетка понеслась рысью. Никто ничего не говорил. Сидевшие на корме Грир и Арчи больше всматривались в уходящие назад рельсы, чем занимались рычагом. Айк чувствовал, что сможет качать и в одиночку, но не знал, как долго.

– Эй, вы двое, хватит пялиться. Качайте! Это еще не спуск, а подъем.

– Вон они! – заверещал Арчи. – О господи-боже, спаси-помоги!

Айк резко повернулся. Действительно, у подножия небольшого уступа что-то происходило, какие-то обгорелые на солнце тела и сверкание фольги, но это больше было похоже на детскую игру, чем на толпу фанатичных преследователей. Билли, приподнявшись на локте, посмотрел назад и согласился с этим мнением.

– Они его еще не нашли. Когда найдут, это будет развороченное осиное гнездо. Так что качайте как следует. Кстати, прекрасные джентльмены, хочу поблагодарить вас за спасение. Преподобный стал слегка давить на Кальмара, признаю. Этот сукин сын не знает ни физики, ни метеорологии, зато хорошо понимает давление.

Они катились уже довольно быстро, и Айк позволил себе расслабиться.

– Как тебя угораздило с ним связаться, Кальмар?

Билли слегка отодвинулся назад, подальше от драных палубных башмаков Арчи; подпираемый чемоданчиком, он даже смог повернуться чуть-чуть на бок. С редеющей шевелюрой и в больничной рубашке он напоминал возлежащего на носилках римлянина.

– Он сам пристал ко мне, Айзек, как магнит. В каком-то смысле я его доппельгангер, только с мозгами вместо мышц, вот он и решил залезть мне в голову. Я не переживал – я и сам могу залезть в голову кому угодно, нет? Лоб в лоб. Но тут выяснилось, что он не соблазняет, а насилует.

– Он примитивное чудовище, мистер Саллас, – сказал Арчи. – До сих пор не верится, что вы с ним так запросто справились. Ка-ФУМ!

– Вот что значит мой главный мон – он не Кальмар, очень надо ему копаться у этого долбогреба в голове. – Грир сиял от гордости за Айка. – Отвлекаешь, чтоб опустил щиток для яиц, а потом раз – бах! Ммм! Звиняйте, преподобный Гринер, сэр, гляньте-ка, у вас шнурок развязался. А потом ка-ФУМ! Бах и ка-ФУМ. Вот это герой.

Айк не смог удержать улыбку от такого дружеского пересказа. Он чувствовал себя так, словно победил в настоящем бою – не на шатком деревянном крыльце, а на ринге под юпитерами.

– Мне повезло, что Арчи предупредил насчет его глазищ.

– Трюк кобры с птичкой, – сказал Билли. – Зачаровывает. Я только один раз видел такие глаза. – Простертый на полу коротышка пустился в воспоминания. – Торчок-буддист из Боулдера. Семь месяцев жрал масло, а потом поджег сам себя. Не пришлось ничем обливаться.

– Гринер не сгорит, – сказал Арчи. – Он сделан из огнеупорной резины. Поэтому он так радуется своему огненному концу света – он не сгорит. Черт возьми, мистер Саллас, я все никак не могу поверить…

– Что еще за огонь и лед, из-за которого вы препирались, Кальмар?

– В этом камень преткновения. Стихи Фроста. «Огонь и лед». Я процитировал их во время нашего диалога. «Кто говорит, мир от огня погибнет, кто от льда – да да да да так так… Но если дважды гибель ждет наш мир земной – ну что ж, тогда для разрушенья лед хорош и тоже подойдет»[46]. Эй, братцы, кажется, мы уже достигли второй космической. Полегче на пистонах.

Все трое отпустили ручки, предоставив рычагу работать самому от движения дрезины. Развернувшись, Грир и Арчи устроились на полу ближе к носу. Грир сидел, скрестив ноги и держась за колени. Арчи Каллиган был достаточно приземист и ноги свесил наружу. Айк присел на корме на корточки, отдышаться. Рельсы резво устремлялись вперед, изгибаясь в кроваво-апельсиновом свете.

– Посмотрите на этот закат, мои храбрые соратники, – сказал Грир. – Мы едем прямо к нему, как герои старых вестернов. Славный выдался денек для Битых Псов.

Грир с Билли завыли во весь голос по-клубному, Айк присоединился.

– Как думаете, сколько времени у нас уйдет, чтобы докатиться до Скагуэя? – Перед Арчи внезапно открылись новые горизонты. – Если до одиннадцати, можем успеть на туристскую лодку в Джуно.

Билли посмотрел на часы:

– Сейчас десять тридцать и тридцать миль до Скагуэя. Будем надеяться, Бог не позволит нам набрать такую скорость. Я не вижу у этой штуки ничего похожего на тормоза.

– Наверное, можно тормозить рычагом. – Грир озабоченно повернулся. – Как-то она должна тормозить, если ездит по таким горам… а?

– Может, она и не ездит по таким горам, – сказал Айк. – Беритесь за ручки. Посмотрим, насколько ее можно замедлить.

После минутной борьбы с болтающимися, как качели, ручками Грир отпустил свою.

– Вообще нинасколько. Придется прыгать.

– Нафиг, – сказал Билли. – Посмотрите, как несутся эти камни. Если никто и не сломает ногу, у меня копчик уже сломан.

– Не знаю, Билли, – сказал Айк. – Эта зараза разгоняется. А мы только начали спуск.

Ровный звонкий рев железных колес становился громче, а вой передач – тоньше. Ручки ходили вверх-вниз, как лапка у швейной машинки.

– Да уж, мистер Беллизариус. Как-то летом мы с Нельсом пошли вдоль этих рельс в поход. Там довольно жестко.

– Телега должна справиться! – Билли визгливо засмеялся. Он начинал дергаться. Ему не хотелось прыгать и не хотелось оставаться одному. – Думаете, паровозные поезда могли бы ездить взад-вперед через этот перевал с тысяча восемьсот девяносто девятого года, если бы тут не рассчитали повороты с кренами? Мы тоже проедем.

– Тогда лучше лечь, – сказал Айк, – чтобы центр тяжести был как можно ниже. Потому что, братья мои, прыгать, похоже, уже поздно.

Рельсы неожиданно повернули в другую сторону, следуя за склоном горы. Слева сквозь раскуроченный динамитом щебень прорывался бурный поток – там был исток реки Скагуэй. Справа почти перпендикулярно полотну возвышалась черная скала. Всем троим пришлось лечь на живот и проползти под гудящими и мелькающими ручками, Айк устроился головой вперед и лицом к Билли с другой стороны рычажного кожуха, Грир с Арчи отползли назад. Едва они успели улечься, как вагонетка заложила резкий вираж и прогромыхала по крытому мосту на другую сторону узкого ущелья. Все четверо заорали, как дети на американских горках. Айк обнаружил, что смеется прямо в лицо Билли.

– Должен тебе сказать, Айзек, – крикнул тот, – это совсем не то, что обычная поездка с билетом, правда?

– Да, Кальмар, чистая правда, – прокричал Айк в ответ. – Давай попробуем держаться друг за друга. Ты точно не можешь снять с руки эту хрень?

– Точнее некуда.

Айк дотянулся одной рукой до руки Билли, а другой, через лодыжку Грира, до борта вагонетки.

– Эй, там, сзади, цепляйтесь за что-нибудь, – прокричал он через плечо. Ответа не было, но он почувствовал, как Грир таким же способом уперся во что-то лодыжкой. Под ребрами гудели шестерни передач, а на лоб падали со скал жалящие капли воды. Когда новый резкий поворот вынес их на новые американские горки, Айк почувствовал, как центробежная сила прижимает его к полу. Может, Билли и прав: все повороты на этой старой железке должны быть выверены, раз уж она прослужила так долго.

Потом они с грохотом въехали на новую крытую эстакаду и завопили снова. Арчи орал:

– Госсссподи-боже, спасииии-помоги… – на что Грир отозвался:

– Пооооздно, – и все засмеялись.

Нырок, наклон, вираж, вопеж. Рельсовые секции под стальными колесами щелкали все быстрее и быстрее, сами колеса выли так пронзительно, что ездокам приходилось или кричать в голос, или сходить с ума, потом вагонетка немного выравнивалась и замедлялась, чтобы все могли перевести дух и подготовиться к следующему стремительному спуску на этих психованных американских горках.

– Здесь можно устроить горки покруче, чем в Аризоне, – прокричал Грир во время очередного затишья. – Только мертвой петли не хватает.

Разница, как они вскоре стали понимать, была в том, что катание на американских горках в парке аттракционов подходит к концу в течение логически осмысленного периода времени – соответствующего тому, сколько воплей и соплей можно извлечь из кинетической энергии, накопленной в депозитном банке во время самого первого подъема. Футов на сто, не больше. Этот же кинетический депозитный банк имел в своем распоряжении тысячи необузданных футов до самого уровня моря и ни единого вторичного, третичного или четвертичного малодюймового подъема, которые делаются на аттракционах специально, чтобы клиенты восстановили дыхание. Дикий вояж все продолжался вниз, вниз, вниз, мимо остро режущих листьев папоротника и гаультерии, вдоль отвесных скал и убийственных каменных насыпей, по растрескавшимся деревянным эстакадам и через полуразрушенные каменные трубы, где еноты и медведи в ужасе прижимались задами к твердым туннельным стенам, пропуская мимо себя это сумасшедшее орущее нечто.

Поток превратился в ревущую реку, влажный воздух стал теплее. Небо набухло, потемнело до ржави, и стали заметны искры, которые они оставляли позади себя на крутых поворотах. Крики и смех превратились в стоны:

– О, черт… больше не могу… стоп!

Но спуск продолжался. После трескучего прорыва через месиво упавших веток Арчи Каллиган объявил:

– С меня хватит, – и начал подниматься на колени, чтобы покинуть судно. Ручка ударила его прямо между лопаток и снова распластала на полу.

Айк поймал себя на мысли, что почти надеется: в этой системе железнодорожных виражей найдется изъян, инженерный просчет, который сбросит их с высокого обрыва и тем положит милосердный конец этому немилосердному спуску. Но вагонетка даже не становилась на два колеса. Неслась вниз и грохотала. Да, Гринер, подумал Айк, что-то еще работает. Небо готово истечь кровью, а море кипятком, но гравитация работает. Все эти эйнштейновские штуки могут быть интересны – приятно возбуждают, – но если твоя цель вложить деньги в надежные доходные акции, покупай ньютонов. Тут он, однако, заметил, что тряска и виражи разболтали винты на деревянной платформе. Если их не сбросит с рельс, то вполне может разнести на куски.

Наконец впереди на рельсах возник первый огонек приближающейся цивилизации. Это была окраина города, железнодорожная станция «Белое ущелье» и историческое кладбище, где когда-то закопали Мыльного Смита[47] с несколькими другими старателями на радость скагуэйским туристам. Дрезина летела мимо погрузочного крыльца музея и сидевшей на нем девушки в шляпе рейнджера. В руках она держала банку кока-колы и журнал «Вог».

– Позвони, – прокричал Айк, – пусть переведут стрелку.

– Куда? – прокричала она в ответ.

– И правда. Куда ее переводить, старина? – спросил Билли Айка идеально сардоническим тоном. – На Ливерпуль? Франкфурт?

– Нет. Дорога идет к развязкам, а потом на кольцевую, они так перегоняют локомотивы назад.

– А куда она пойдет, если перевести стрелку?

– Прямо, – сказал ему Айк. – В доки.

Через город они промчались с новыми воплями. На это их еще хватило. Девушка позвонила. Проход через станцию очистили от вагонов, на случай если вагонетка с беглецами, о которой сообщала девушка, и впрямь существует. Стрелочник одной из старейших американских железных дорог стоял при всех регалиях, держась руками за переключатель, с видом скорее недоверчивым, чем аутентичным. Он так и стоял, окаменев при виде несущейся на него вопящей машины, пока из его нагрудного кармана, где лежало радио, не взвился голос босса:

– Они настоящие! Двигай!

Стрелочник потянул за рычаг, и им открылся путь вперед, прямо через ярмарочную ширь освещенных доков, где продавались златобургеры и наггеты-шмаггеты, сквозь стаю толстых воронов, которых «лоси» из города Лось, штат Невада, обсыпали попкорном, мимо Молчальни, куда постановлением городских властей ссылались лишние мимы, каковые всегда почему-то слетались в город в туристический сезон, точно безликие мухи на дерьмо… прямо вперед к концу путей на краю причала.

Пресыщенные немцы возвращались на своем муле, запряженном в крытую соломой повозку. Они ели на ужин ноги королевских крабов, а также устриц, зажаренных прямо в раковинах, с маслом, лимоном и чесноком. Они пили в «Доусон-Крик» пиво, которое девушки наливали им из кувшинов в перерывах между номерами канкана. На ревю 1898 года «Орлиные дни» они поиграли на доллары времен золотой лихорадки и даже вяло поаплодировали, когда злой разбойник Мыльный Смит пал под ударом верного топора юного Джека Лондона. Они видели ящик, в котором находилась урна с прахом Сэма Макги[48], и склеп от фирмы «Плазтекс», где хранился САМЫЙ БОЛЬШОЙ САМОРОДОК В МИРЕ. Но самым главным воспоминанием, которое все они унесут домой впечатанным, словно доисторическое насекомое в янтарь, в их пропитанные пивом мозги, станет сцена, в которой четверо мужчин – аутентичных аляскинцев – несутся во весь опор на желтой тележке, точно блицкриг из ада, по деревянному причалу, через деревянные ворота, под сорванной с пилона цепью, со все еще качающимися рукоятками, прямо на мешки с песком у опоры, на край океана.

Вагонетка остановилась как вкопанная, резко и внезапно, однако деревянный настил продолжил свое необузданное движение вместе с четырьмя вопящими аутентиками прямо в космос, двадцать, тридцать метров по воздуху, прежде чем ударился о воду и заскользил по ней, как морской тобоган. Немцы были весьма поражены, и их аплодисменты прозвучали отнюдь не вяло. Одно это стоило денег, уплаченных ими за тур «Только в Америке».

Билли Беллизариус мог бы и утонуть – он был сделан из твердого утрамбованного материала, совершенно неспособного плавать, – если бы не пристегнутый к нему чемоданчик. Арчи Каллиган держал коротышкину голову над водой, давая ему возможность кашлять и брызгать слюной на свой алюминиевый спасательный круг, пока их не подобрала приплывшая с пирса шлюпка. На веслах сидела бывшая жена Билли, а командовал ею огромный санитар с волосатыми руками из местной больницы. Они, похоже, ждали уже давно. Погрузив четырех авантюристов на борт, они быстро погребли обратно под пирс, прочь от глаз аплодирующих немцев и сбегающегося железнодорожного начальства.

– Преподобный Гринер тебя прощает, Билли, – нежным голоском объяснила женщина. У нее горели глаза, а на каждом длинном ногте красовался крест. – Он прощает вас всех. Он уже в пути, чтобы забрать вас обратно.

– Как в пути? – решил уточнить Айк. – У него что, наготове еще одна дрезина?

– Ох, ради бога. – Санитара насмешила сама эта мысль. – У преподобного есть личный вертолет!

– Вот тебе и традиции, – сказал Айк, перебирая в голове варианты, пока они втыкались в маслянистую темноту под причалом.

С санитаром будет легко. Насчет бывшей жены Билли, с длинными ногтями и святым фанатичным блеском в глазах, стоит немного подумать. Но он был спокоен. Когда будет надо, он справится. Он только что воскресил в себе давно забытое. Хук, удар под дых, и пусть все говно летит куда может.

9. Потлач вот, один на всех,

Бух в костер – и нет его

Сквозь сон Алиса заметила, как этот человек проскользнул мимо ее окна, – точнее, она заметила, как промелькнул желтый жилет. Эти безрукавки были ей хорошо знакомы: почти одинаковые ливайсы с непременным вышитым на спине традиционным или личным тотемом заказывали себе все племена. Оптом в Корее.

Она выскользнула из-под одеяла, но из опасения, что ее увидят, не стала вставать. Проползла на четвереньках через всю конторскую комнату и подняла голову над подоконником, как любопытная кошка. Вышитым тотемом на этот раз был пурпурный член с крылышками буревестника.

– Понятно, – прошептала она самой себе. – Старый мерзкий сукин сын Папа-папа прямо с индейско-ковбойского шоу.

Папа-папа был, как она думала, потомком тлинкитов. Он не сообщал подробности, и уж точно ни одно племя не собиралось признавать его своим.

Кроме расшитого жилета, старый пра-декадент был при всех родео-регалиях. Спутанные волосы прижимал синий «стетсон» – лента со стразами, – над сапогами сбились в гармошку новые жесткие джинсы «Ли». В одной руке он держал палку с детской лошадиной головой и гривой – судя по виду, от настоящей кобылы. И гриву, и палку покрасили слишком ярко в тот же пурпурно-членистый цвет. На плече Папа-папа тащил пластиковый пакет с эмблемой – кленовым листком. Это означало, что старый мерзкий сукин сын явился из Калгари, где получил приз на очередном идиотском индейском конкурсе. Например, на скачках «Пендлтон» – «Калгарийский Стампид» иногда устраивали традиционные забеги, на которые допускались только чистокровные пра со справкой от Бюро. Возможно, он победил в конкурсе охотников на буйволов или в эстафете с одеялами – скорее всего, потому, что нанюхался амилнитрита и оттого продержался на ногах дольше всех остальных. Эти мероприятия устраивались больше для смеха и сброса напряжения и не столько поддерживали традицию, сколько демонстрировали развал.

Старый дурак крался через заросли кипрея на задах Алисиных коттеджей, похожий с этим своим мешком и лошадью на палке на провинившегося Санта-Клауса. Глядя на Папу-папу, Алиса всегда вспоминала собственного отца. Не потому, что они были похожи. Старый Алексис Левертов был костлявым ленивым пугалом, тогда как Папа-папа – грязно-коричневым чурбаном. Она видела только круглую сгорбленную спину, суетливо продиравшуюся сквозь сухие заросли, но отлично представляла его лицо: круглое, как блин, цвета недельного кофе, слезящиеся глаза, беззубый рот с виноватой ухмылкой. Ну, не совсем беззубый. В нем еще оставалось несколько гнилых пней. Однажды Кармоди поинтересовался у Папы-папы, как тот потерял зубы, и старый туземец переспросил:

– Вам про каждый рассказывать?

– Обойдусь без сериала, – ответил тогда Кармоди. – Дай мне краткое содержание, как в телепрограмме.

– Одни потерялись в пирогах и конфетах, другие – в спорах и выпивке.

Теперь Великий Вождь Беззубая Конфета заглядывал за дальний угол «Медвежьего флага», согнутый, как жирная обезьяна, на штанах темно-бордовое пятно – во что-то он, должно быть, сел, скорее всего в «Бешеную собаку 50–50». А еще шов на штанах разошелся, заметила Алиса; перед тем как Папа-папа заполз за угол и скрылся из виду, в широкой прорехе непристойно мелькнула кофейного цвета задница.

– Гордость голожопого племени, – отметила вслух Алиса. Затем, вспомнив о собственной неприкрытой филейной части, отползла от окна и дотянулась до одежды.

Надо было выйти и разобраться с Папой-папой до того, как в номере своей жены он напьется в хлам и дойдет до состояния «срочно отлупить родственников». Но обычно это происходило не сразу, так что Алиса не торопясь оделась и разогрела в микроволновке чашку вчерашнего колумбийского кофе. Потом еще одну. Ей нужна дополнительная доза бодрости, чтобы разбираться с Папой-папой в такую рань, когда он к тому же нагружен подарками. Он может оказаться слишком резв. В одно прекрасное утро Папа-папа явился с живой росомахой на поводке. Эту тварь он выменял в Мизуле на седло. Алиса предупредила, что росомахи трудно приручаются, но Папа-папа заверил ее, что животное выкормили из бутылочки, он точно знает. После того как тварь укусила сначала одну из дочерей, потом мать, а потом и его самого – за член, – Папа-папа выволок рычащего и вырывающегося зверя во двор, привязал тем же поводком к столбу и показательно расстрелял из «узи». Экзекуция продолжалась долго, он расстреливал обойму за обоймой со страшновато довольным видом. Ему нравится эта чертова казнь, объявил он перепуганным зрителям. К тому времени, когда явился вызванный Алисой патруль, Папа-папа уже наставлял автомат на покусанную дочь с обвинениями, что та сама спровоцировала несчастное животное. Он мог допиться и до такого.

Папа-папа, должно быть, приехал вчера вечером на пароме-джете из Эяка и вместе с другими пра-родичами провел ночь в казино. Стаи пра, плотные и быстрые, стекались сейчас из отдаленных и сомнительных кланов по всему побережью, привлеченные новостями из Куинака о том, какое на этот город свалилось неслыханное богатство из киношных и, соответственно, казиношных денег. Вот почему он объявился так скоро. Обычно это занимало у него не меньше полугода.

Одна из многочисленных Папа-папиных жен жила в номере 5 с двумя или тремя дочерьми старого вождя. Или с четырьмя – Алиса так и не узнала их точного количества. Они всегда умудрялись платить. Девочки время от времени подрабатывали вместе с другими мальками на консервной фабрике, а мать выстругивала из аргиллита безделушки и сдавала их на комиссию в художественную мастерскую Ситки. По большей части у нее выходил обычный псевдоиндейский хлам – медведи, киты, тюлени и прочая псевдохуна, – но в некоторых Алиса чувствовала искру. В работах женщины пробивались те самые строгие чистые линии, которые и есть хуна. Хотя, конечно, хуны никогда ничего не вырезали из аргиллита, нет у них такой традиции. Их традиция – ткани из кедрового волокна и сундуки, но какой разумный турист захочет спать под одеялом из щепок? Или переть на себе большой деревянный ящик? Туристу нужно что-то компактное, чтобы стояло на кофейном столике и говорило соседям: «Смотрите на меня, я аутентичная часть коллекции». Аргиллитовые фигурки вполне для этого годились, и не важно, из какого они племени.

Папа-папина жена обычно делала в год три такие черные фигурки. В них хватало искры, чтобы продаваться за приличные деньги на аукционах в дни равноденствия. В эти же дни можно было ждать, что явится Папа-папа, потребует положенную вождю долю и пустится в положенный вождю загул. После недели пьянства и семейных побоев, вышвырнутый наконец вон, он сбегал на побережье и отправлялся в челночные поездки по другим своим семьям, словно краболовная лодка, проверяющая ловушки по очереди. Но Алиса не думала, что именно сейчас сможет выносить его целую неделю. У нее были заботы поважнее.

Допив вторую чашку, она спустилась в свою тесную контору и проверила автоответчик. Ни слова – ни от чертова Кармоди, ни от рыцарствующих клоунов из Скагуэя. Все сообщения были официальными, от «Дочерей пра». Чуть ли не дюжина звонков напоминала Алисе о том, что наступает Неделя Индейской Гордости и «Дочери» рассчитывают, что все женщины, в которых течет кровь пра, примут в ней участие. В конце этого длинного нытья высветился звонок сына с яхты, а в нем обратный код; Алиса набрала его, и машина на том конце ответила.

– Ма-а-ма! – промурлыкал записанный голос. – Десять утра, а ты все спишь? Ай-ай. Ну а я еще не сплю и хотел напомнить, что сегодня приезжают наши уважаемые актеры. После полудня. Им нужно два номера обязательно, лучше три. Пока-целую.

Алиса уставилась на машину. Уважаемые актеры? Два номера? Что за хрень он несет? Она смутно припоминала, как Ник говорил, что кинокомпания зарезервирует у нее номера, – три месяца назад, больше? – но она пропустила это мимо ушей, списав на его обычный южнокалифорнийский сарказм. На ее памяти никакая кинокомпания ни черта здесь не резервировала. Алиса подошла к раздвижному столику и полистала блокнот, добираясь до старых записей. Охххх. Три месяца назад компания «Лисьи труды» прислала записку и чек в подтверждение телефонного разговора. Они так и лежали в блокноте, сложенные вместе, чек до сих пор не обналичен; в записке говорилось, что семейство Йоханссен прибудет первого числа этого месяца. В журнале Алиса нашла свою собственную запись докофейным почерком: «Восемь человек, возможно больше, подтверждено».

Алиса посмотрела на часы. Первый день месяца сегодня, и почти двенадцать. Она потерла лицо. Она никогда не спала до двенадцати. Она не сидела на скуте, как большая часть города, так с чего бы ей вдруг так долго спать? Обычно она вскакивала с кровати по команде одного лишь внутреннего будильника, даже если не нужно было дежурить на консервной фабрике или выходить в море. Но с прошлой недели, когда она согласилась на эту дизайнерскую работу, – притом что Кармоди нет, а Саллас и его раста-оруженосец где-то болтаются, – внутренний будильник, похоже, тоже ушел в отпуск.

Она стерла записи на автоответчике, перемотала ленту и побежала обратно по маленькой винтовой лестнице разогревать в микроволновке остатки кофе. Затем открыла на ноутбуке подковообразную схему расположения коттеджей и принялась ее рассматривать сквозь кофейные пары. Ладно, с одним будет просто – Старый Норвежец из номера 4. Сроки вышли как минимум месяц назад не только на сам номер, но и на его маленькую плоскодонку. Он укатил на ней из залива за несколько месяцев до того, сказав, что ему скучно и что он идет в Ном на собачьи бега.

– Неделя-другая, да и все, вернусь к открытию гиллнетов.

Звонки в Ном не пролили свет на его местонахождение. Ходили разговоры, что старый скандинав на этот раз уж точно потонул и что его гиллнетную квоту пора выставлять на аукцион, но никто всерьез этому не верил. Норвежец пропадал не в первый раз и всегда рано или поздно являлся на своей скорлупке обратно, обойдя на ней всю карту: Сиэтл… Лима… Пуэрто-Валларта… однажды даже с Гавайев. Никто не понимал, как он умудрялся уплыть так далеко без приборов, а потом еще вернуться.

– Это новое японское течение, – объяснял Норвежец. – Держись потока, да и все.

Вторым будет номер 7, в котором сейчас обитает пара юных отмороженных канадцев, Навидады. Дети родом из Масатлана проскочили в Куинак через Канаду, чтобы «купить жилье и пустить корни». Они, однако, оказались слишком застенчивыми, чтобы ради работы обивать пороги доков, чтобы добыть денег, чтобы купить жилье. Они не платили за номер уже восемь недель. Парень казался достаточно способным и настойчивым, у него были фотографии, подтверждавшие, что еще в Мансанильо он ходил выслеживать тунца, с его энергией и опытом он вполне мог бы стать моряком, если бы не комплексовал из-за плохого английского. Он не мог заставить себя куда-то пойти и спросить насчет работы. Он не мог даже пойти и спросить насчет дров. Так что большую часть времени пара проводила в кровати, перед телевизором с мыльными операми из локалки «Медвежьего флага», укрытая горой отельных простыней.

Алиса их жалела, но продлять им аренду означало просто оттягивать неизбежное. Южане часто приезжают сюда с намерением пустить корни, но это мало кому удается. Навскидку в голову приходил только Грир, как пример успешной трансплантации из тропиков: он прожил здесь уже десять лет, однако и у него с корнями было плоховато.

С третьим коттеджем труднее всего. Расстелив на столе календарь, Алиса глотнула кофе. Но не успела даже начать перебирать варианты, как раздался выстрел – пистолетный, черт побери, выстрел почти прямо под ней – крак! – и следом тонкий девчоночий визг. Еще два выстрела и еще больше визга. Похоже, из обиталища жены и дочек Папы-папы.

Алиса сунула ноги в резиновые сапоги и схватила дробовик, который Кармоди приучил ее держать под крышкой стола. Это была двустволка десятого калибра, обрез со стволом всего на пару сантиметров длиннее законного минимума. Алиса хваталась за нее несчетное число раз, хотя никогда не стреляла. Кармоди говорил, что и не понадобится.

– Сама увидишь: один вид двух черных дырок нахрен отбивает охоту выпендриваться у любого недоделанного головореза. Вот и не стреляй, пока не будешь нахрен знать, что это нахрен надо, – инструктировал он ее, – а если уж стреляешь, старайся не жать на оба курка разом. Десятый калибр хрен потом найдешь. Плюс раздробишь ключицу.

Алиса вышла на ярко освещенный двор с ружьем в руках, готовая перестрелять всех нахрен. Собственная тень на ракушечной земле напомнила ей одну из подделок под пещерные рисунки, на которые так падки туристы, – воин с копьем, правдиво-банальный и всеми любимый. Ощущение было дурацкое. Ничто не превращало ее в полную идиотку в собственных глазах лучше, чем собственный правдиво-банальный вид. Но тут она услыхала новый острый крак! и поспешила вперед, забыв про тень. За этим пистолетным щелчком последовал разноголосый вой и задавленный стон. Звуки доносились из номера 5, откуда же еще. Она побежала по ракушкам к дверям коттеджа. Штор на окнах не было, но она все равно не могла рассмотреть, что делается внутри. Как и многие постояльцы, которым приходилось самим себя отапливать, семейство Папы-папы спасалось от холода, заклеивая окна слоями вискина. Через пленку не было видно ничего, кроме смутно дерганого шевеления. Алиса достала запасной ключ, громко лязгнув им в спешке. Никто за дверью этого даже не заметил. Стоны продолжались – с хрипами и подвываниями. Затем новая серия резких щелчков. По звуку похоже на маленький целевой пистолет, заряженный «пионерами», – возможно, пустяковина двадцать второго калибра. Кто-то весьма удивится, увидев большую десятку Кармоди. Ключ наконец сработал, Алиса пнула дверь и шагнула внутрь, пригнувшись, как спецназовец.

Первым делом ее поразил запах – густая тошнотворная смесь органики с неорганикой. Она раздражала ноздри и до слез обжигала глаза. Оставалось только моргать и кашлять. Когда зрение вернулось, у Алисы перехватило дух при виде сцены, что продолжала разыгрываться, несмотря на ее появление. На голой пружинной сетке кровати качался на коленях Папа-папа, его коричневую задницу, теперь окончательно голую, покрывали красные полосы. Одной рукой он цеплялся за кроватный столбик, другой – сжимал деревянную пони. Пурпурная грива развевалась в воздухе, а пурпурный пластмассовый нос зарывался в заросли одной из дочерей Папы-папы – старшей, подумала Алиса. Девочка полулежала на матрасе с опухшей улыбкой и в персиковой ковбойской шляпе. Средняя дочь была рядом с сестрой – опиралась на локоть и курила сигарету. На ней была замшевая жилетка и галстук-боло. На самой младшей красовался головной убор с перьями, ленточками и колокольчиками. Она стояла перед отцом на четвереньках, выла через нос и бренчала колокольчиками, как северный олень. Алиса с большим трудом удержала в желудке три чашки кофе, – выплеснувшись наружу, они неплохо дополнили бы сцену.

В изножье кровати стояла Женушка-жена. На ней тоже была новая ковбойская шляпа и пара подходящих по цвету сапог. С узором из кленовых листьев. Папа-папа и впрямь явился с «Калгарийского Стампида». Канадские спонсоры по-прежнему предпочитали, насколько это возможно, награждать индейских участников побрякушками. Есть вещи, которые никогда не меняются.

Старуха тоже получила сувенир – небольшой зеленый хлыстик из тех, что продают с подарочных лотков. Так вот что породило пистолетные хлопки и красные полосы.

Хрипы и подвывания доносились из открытой двери в ванную. Подвывал лохматый щенок-полухаски. Вокруг тонкой собачьей шеи по-ковбойски повязали красную бандану, но платок был слишком велик, пес запутался и пытался стащить его с себя зубами. Хрипела еще одна толстая девочка – значит, дочерей было все-таки четыре, – одетая в старую фуфайку и термокальсоны. Неужто этой беспризорнице не досталось подарка с родео? Затем Алиса разглядела в ее широких ноздрях что-то желтое. Амилнитритные ампулы. Вот откуда шел этот неорганический запах. Заботливый Папа-папа не забыл никого.

– Все вон!

Алисин крик потряс эту живую картину. Ее дико колотило – и от страха, и от возмущения; она боялась, что еще немного – и она искоренит подчистую весь этот грязный фриз, к черту ключицу. – Вся ваша гнилая грязная толпа… сию минуту вон!

– Погоди, сестра, – прокудахтал старик, улыбаясь тремя зубами, – полегче, давай поговорим. Все в порядке. Все спокойно. Нюхнуть хочешь?

– Я хочу, чтобы вы все отсюда убрались! Сию минуту! Все! Немедленно! Валите на свалку и гребите свиней, раз это ваш стиль, прямо сейчас! Ваше говно я вам потом отправлю.

– Погодите, миссис Кармоди, сестрица, – повторила женщина вслед за мужем. – Не надо сердиться. Подумаешь, большое дело. Это ж исторический факт, вы же знаете, что многие старые вожди любили затевать отношения со своими…

– Убирайтесь вон! – завопила Алиса.

Они, должно быть, заметили ее дрожащие пальцы на спусковых крючках дробовика, потому что фриз распался в одно паническое мгновение. Без лишних слов и дискуссий они понеслись прочь, завернутые в рваные полотенца, халаты и одеяла, сперва за угол, потом в залитые солнцем заросли кипрея, откуда недавно появился старик. Вороны сообщали об их перемещениях по пустырю.

Все уже давно исчезли из виду, но прошло немало времени, прежде чем Алиса опустила ружье и прислонилась к подоконнику. Ее вырвало горьким коричневым соком, но ей было плевать, на что он попал.

Почувствовав себя лучше, она прополоскала рот и принялась выкидывать за дверь вонючий семейный хлам: теннисные тапки, журналы и коробки с косметикой, грязное белье, тарелки и ложки, спрятанную в шкафу электроплитку, дорогие очки «Слитман», коробку новейших и мерзейших щелок с Мясной улицы. Она выбрасывала крупный хлам, пока не запыхалась, затем с новым отвращением накинулась на мелочь. Даже свиньи не стали бы копить это бесполезное барахло, они втоптали бы его в землю своими острыми копытцами.

Только ванная вызвала у нее меньше отвращения. К ее удивлению, на поддоне там не валялась кучами дешевая косметика, масляные склянки и спутанные волосы. Все это было брошено на туалетный столик в спальне, словно расчищали место для чего-то ценного. Столешницу ванной комнаты покрывал толстый слой черной грязи, на которой лежали инструменты: ножи, зубила и наждачные колеса. Плитки пола полностью покрывала стружка, и на всем аргиллитовая пыль, как блестящий черный снег. Старая жена, очевидно, превратила ванную в студию резчицы – она работала, сидя на стульчаке, пока девчонки в комнате смотрели по локалке свое мыло. Бедные глупые пра. Не сказать чтобы уродки, разве что толстоваты. В добрые естественные времена к ним приплывали бы свататься полные лодки толстоватых храбрецов. Теперь им остается довольствоваться Папой.

Алиса нашла поделку, над которой работала женщина, – почти десять дюймов длиной и почти законченную. Алиса покачала ее в ладони и провела пальцем по всей эбеновой длине. Задумывался ворон, а может, гагара. Но резчица начала с головы и сделала ее слишком большой для такого куска материала, так что пришлось резко сужаться. У фигурки не было ни расправленных крыльев, ни ног, только голова с клювом, а сложенные крылья плавно переходили в изящный полукруг хвоста, похожий на дольку черной луны. Алиса вспомнила «Птицу в полете» Джакометти[49]. Свободный полумесяц Джакометти был, конечно, намного мощнее – суть и сущность парящего полета, заключенная в бескрылую абстракцию, – но и эта старая жалкая корова подошла довольно близко. Фигурка несла в себе искру этой сущности, вполне ощутимую искру.

Алиса поставила фигурку обратно на столешницу и смела все в наволочку.

Покончив с номером 5, она отправилась в номер 2. Юная мексиканская пара, должно быть, за ней следила. Когда Алиса постучала в дверь, они уже упаковали сумки и теперь стояли среди своих вещей с поникшими головами. Уходя, юноша настоял, чтобы Алиса взяла чек, покрывавший их долг.

– Por favor[50], миссис Кармоди, вы были добры так нас.

Взяв чек, Алиса хмыкнула – банк был в Масалтане. Когда эти дети скрылись из виду, она разорвала чек на части.

В апартаментах Старого Норвежца она провела больше времени, аккуратно укладывая в картонные коробки книги, фотографии и коллекцию трубок. В один прекрасный день Норвежец еще объявится. Но даже если нет, эти вещи заслуживали той небольшой порции уважения, с которой он явно к ним относился. Она сложила коробки в кладовку за прачечной, проследив, чтобы та, где были фотографии в рамках, стояла на самом верху. После этого занялась окнами.

Чистые окна – это очень важно. Вискин на скрепках Алиса ненавидела.

– Если вам нужны двойные рамы, купите двойные рамы, – говорила она постояльцам. – Окна существуют для того, чтобы в них смотреть. Вы же не станете заклеивать целлофаном очки, чтобы держать глаза в тепле, правда?

Дело было не только в простынях дерьмового пластика – хотя и они достаточно отвратительны, – но и в грязи, которую они собирали. Пауки устраивали между слоями ловушки, и трупы мух, бабочек и других пауков, туда попадавших, распластывались соседним пластиком. Окна коттеджа Папы-папы превратились в энтомологическую выставку.

Алиса срывала последнюю из этих мутных мембран, когда явилась делегация «Дочерей пра». Они сказали, что пришли за вещами Папы-папы и его семьи. Им уже известно об их безжалостном изгнании. Алиса указала на груду хлама перед номером 5.

– Алиса, ты ведь наша кровная сестра, могла бы обойтись бережнее с имуществом несчастной семьи, – упрекнула ее глава делегации. – Имущество семьи – это часть их духовной жизни.

– Дерьмовое дерьмо, – отвечала Алиса, срывая остатки пластиковых знамен.

Главой была Дорин Орлуша – злыдня с пылающими щеками и огромными оспинами на плоском лбу. Кармоди однажды сказал, что, если бы Дорин Орлуша была половинкой сиамских близнецов, из них двоих получилась бы хорошая вафельница. Это ее голос на автоответчике доставал Алису сообщениями о грядущей неделе пра-гордости.

– Между прочим, это никакая не семья, – сочла своим долгом уточнить Алиса. – Это шоу уродов. Пусть едут в Анкоридж демонстрировать свои таланты – заработают хорошие деньги.

– Ты очень груба, – укорила ее Дорин, – и это очень нехорошо для нашей солидарности и для движения сестер по крови. Мы должны быть добры и бережны друг с другом. Мы должны держаться друг за друга.

Алиса держалась за оконную раму и удержала рот закрытым. Она многое могла сказать о том, что именно надо сделать с пустоголовым движением сестер по крови, но оставила свои мысли при себе.

Лишь когда женщины ушли с драгоценной кучей семейного имущества, Алиса вернулась в коттедж и обнаружила, что ни одна из этих добрых и бережных даже не подумала забрать с собой щенка. Он сжался в комок за опрокинутой корзиной для белья, вокруг горла все так же болтались обрывки платка. Алиса взяла его на руки и отвязала тряпку; щенок оказался девочкой. Она почти ничего не весила, тоненькие ребра под шерстью напоминали стиральную доску.

– Эй, щен. Ты же просто шкура с костями.

Щен скулил и трясся. Алиса никогда не была особой любительницей собак, но эта негодяйка казалась такой худой и жалкой, она так дрожала – господи! Как у этих жирюг могла оказаться такая тощая собачка?

– Ладно, Чмошка. Пошли ко мне, посмотрим, что там есть для тебя погрызть.

В холодильнике нашлись обрезки жареной курицы. Щенок набросился на них со слюнявым остервенением. Когда, испугавшись, что собака подавится, Алиса попыталась убрать большие кости, та ее как следует цапнула. Алиса засмеялась и переманила ее от костей открытой банкой тунца. Мерзавка слопала всю консервированную рыбу, пока Алиса варила свежий кофе. И вот тут-то, сидя за столом и наблюдая, как Чмошка грызет пустую банку, Алиса вспомнила, что обещала проведать Марли, старого пса Айка Салласа.

– Черт, Алиса. – Она хлопнула себя по лбу. – Кто у нас пустоголовый?

Минуту спустя она уже неслась к своему «самураю» с коробкой, набитой консервными банками, в одной руке и щенком в другой. А что еще было делать с этой заразой? Оставить ее внутри – она обосрет и обоссыт весь офис, бросить снаружи – какой-нибудь ротвейлер от скуки порвет ее на клочки.

– Проклятые собаки и проклятые собаководы; я даже не знаю, от кого больше мороки. Полезай назад, Чмошка. Боюсь, ты сейчас приедешь на похороны своего дальнего чмошного родственника.

Но Марли не умер от голода – он и с виду был не особенно голодным. Он неуклюже выполз из-под трейлера, приветствуя улыбкой первое человеческое существо, встреченное им за несколько дней, кем бы оно ни было. Следы на сырой земле вокруг трейлера свидетельствовали о том, что навещали этого пса только мелкие четвероногие хищных пород. Марли даже попрыгал на негнущихся ногах, чтобы произвести на щенка впечатление. Отпуск от полуночных приключений Эмиля Грира и нудных раздумий Айка Салласа пошел старому псу на пользу, подумала Алиса. Лисы, еноты и дикие кошки неплохо его утешили.

При таком количестве хищных следов на дне пятидесятифунтового мешка «Пурины Чоу» осталось еще полно корма. И пятигаллонное пластиковое ведро, привязанное к колесу, тоже было заполнено водой больше чем наполовину. Щенку невероятно польстило знакомство со старым Марли. Она валилась на спину, извивалась и хныкала, на что Марли отвечал глубоким грудным урчанием большого и страшного Папы Волка. Алиса покачала головой. Мужские мачо-церемонии забавляли ее независимо от вида особей: лоси, сцепляющиеся рогами на весенних лугах, точно мальчишки деревянными саблями; то, как кукарекают и задирают головы петухи после победы над обворожительной цыпочкой; даже вид, с которым сахарные бошки в барах скачут перед очередной цацей, – животы втянуты, плечи ходуном, глаза полуприкрыты, словно окна в спальне с задернутыми, но не до конца, шторами. Их барные па мало чем отличались от ворчливых возгласов старого пса – слишком примитивные, чтобы обижаться, и слишком нелепые, чтобы принимать всерьез.

– Кусай его за нос, Чмошка, если начнет приставать. У тебя зубы острее, чем у него.

Но Чмошка была только счастлива поваляться и поскулить. После жизни с Папа-папиным пометом этот старый сердитый ворчун, наверное, тоже был неплохим утешением. Собаки валялись и рычали, пока Алиса наконец не рассмеялась и не швырнула в них ракушками:

– Все, хватит. Не укатайтесь до смерти. Хотите спагетти из банки? Сейчас найду чем открыть…

Так, словно это была команда закончить церемонию, собаки просто завозились в ракушках. С коробкой консервов в руках Алиса зашагала по грязной темной дорожке енотовых следов к металлической лестнице и открытой двери.

Трейлер лежал в руинах: порванные упаковки от «Орео», разбросанные кукурузные хлопья, повсюду макароны-рожки, разбитая бутылка кулинарного хереса, пожеванная колода покерных карт с голенькими цыпочками на рубашках – хуже, чем в берлоге у Папы-папы, честное слово. Весь интерьер, как легким снегом сцену, обсыпало гусиным пухом из разорванного спального мешка. Алиса также отметила коричневые кучки, оставленные в разных местах, но не без умысла: в чашке для сакэ на столешнице, в ящике для вилок и ножей, на северном полюсе небольшой лампы-глобуса, стоявшей у книжной полки. Алиса снова заусмехалась. Ага, старый Марли устроил себе неплохой мальчишник: поел пасты, поиграл в покер, попил сладкого вина – ну, и не смог удержать себя в руках. Или в лапах, если точнее. Подожди она еще день, наверняка застала бы его за просмотром порнухи: Бэмби в постели с Дамбо.

Она нашла под раковиной пакеты для мусора, а в том, что, вероятно, было шкафом Грира, – метлу. Одежда выглядела так, словно ее долго мучили на Марди-Гра, и пахла тем же – черным ромом, и брютом, и одеколоном «Кул-спайс». Метла служила вешалкой для галстуков – ее перевернули вверх ногами, а галстуки цепляли между соломинок. Повесив галстуки на воротник лиловой спортивной куртки, Алиса взялась подметать мародерский бардак. Все-таки она чувствовала себя отчасти за это в ответе. Если бы она заходила регулярно, как обещала, дебош никогда бы не случился. Эти первобытные животные ритуалы приводят к беспорядкам, если не следить за ними как следует.

Больше всего требовала уборки территория Грира – основное буйство происходило вокруг его незаправленной койки. Его особенное цветочное амбре, должно быть, привлекало животных – территория Айка, с другой стороны, осталась сравнительно чистой. Порван спальный мешок, но, судя по всему, чисто для красоты. Ни тебе крошек «Орео» на подушке, ни коричневых букетов на вещах. Здесь жила мужская особь, к которой другие мужские особи относились с уважением и держали дистанцию. Или вообще не замечали. Может, со всеми этими умерщвлениями плоти Саллас достиг просветления и лишился запаха, – говорят, это удается некоторым отшельникам и святым мужского пола. Женского тоже – Алиса могла бы таковых вспомнить, правда, они не были святыми.

Как только был изведен гусиный пух, а опрокинутые фотографии поставлены прямо, маленькая ниша Салласа превратилась в образец умеренности и аккуратности. Все расположено с толком и удобством – как в каюте, вдруг поняла Алиса, или в камере… там, где нужно занимать поменьше места, потому что ничего другого у человека не будет, пока не выйдет срок. Привычка времен флота и тюрьмы.

На прикроватной книжной полке стояли часы и лампа на гибкой ножке. Часы старомодные, с круглым циферблатом, в лампу вкручена старая лампочка накаливания. Не простой спартанец, отметила Алиса, а сентиментальный. Единственным настенным украшением служила забавная открытка из тех, что продаются в любой сувенирной лавке: черно-белое фото Куинака и его зазубренных окрестностей с шутливой надписью большими красными буквами: «ПРИВЕТ ВАМ С КРАЯ СВЕТА!»

Она подошла поближе – посмотреть, что предлагал книжный шкаф. Верхнюю полку отвели под фотографии в рамках, которые она только что ставила вертикально. Теперь она рассмотрела их получше. Это, должно быть, знаменитая платиновая блондинка-жена, сидит в садовом кресле, одета в шорты и блузку с открытыми плечами и воротником-стойкой, банка с чем-то ледяным и фруктовым балансирует на алюминиевом подлокотнике. А здесь молодая пара на полосатых ослах – классически тихуанский черно-белый снимок. Может, медовый месяц. А это эскадрилья военных моряков на палубе с «ночными бабочками». И вся команда на палубе «Су-Зи» восемь лет назад. Кармоди усмехается и дурачится, наставляя водяной шланг на Грира, спящего на кипе сетей. Последовавшая расплата в кадр не попала.

Еще фотографии блондинки и Салласа вместе – за столиком в каком-то ночном клубе… на крыльце передвижного дома, немногим отличающегося от этого реликта с красной крышей, – но ни одного снимка с ребенком; нигде ни одной фотографии знаменитого ребенка.

Две нижние полки занимали книги – старые книги в твердых переплетах. Прислонившись бедром к кровати, Алиса стала читать названия. Глаза у нее постепенно становились все круглее. Через минуту она сказала:

– Ладно, Саллас, я впечатлилась.

Дело было не в самой подборке, хотя и она впечатляла достаточно: каждый том – проверенная американская классика: «Моби Дик»… «Когда я умирала»… «И восходит солнце»… «Гроздья гнева»… «На дороге». Дело было в том, каких книг там не было. Никакого легкого чтива, никаких мануалов, биографий или гонзо-порно. У Салласа, похоже, оставалось место только для самого важного и отборного. И тут она увидела на нижней полке пластмассовую коробку.

Набор из серии «Сокровищница литературы», которую можно заказать, не отрываясь от ночного телевизора, простым вводом номера кредитки: «Отборная классика в красивой пластиковой упаковке, а также на лазерном диске… Читатель/Зритель такой-то». Рядом с другими переплетенными томами коробка выглядела совсем не к месту. Алиса ее достала и посмотрела на корешки. «Детская классика». Из всей плотной продуманной выставки на прикроватной полке только эта небольшая коробка и указывала на то, что в прошлом человека был ребенок.

Печать на коробке не тронута, книжки так и остались в пленке. Алиса провела по срезу ногтем большого пальца и разорвала полиэтилен. Предстали корешки: «Серебряные коньки»… «Питер Пэн»… «Шула и Морской Лев». После минутного колебания Алиса разрезала ногтем усадочную пленку и достала «Шулу».

Такое же издание было у нее в детстве, только это сократили примерно втрое. Печатные дома «Сокровищницы литературы» проделывали эту операцию с большинством текстов, не защищенных авторским правом. Тем не менее красивый старомодный шрифт был на месте, сколько ни ужимай, а удивительно тонкие перистые иллюстрации возникали то там, то здесь прямо из текста, обильные и проницательные. Как же она любила когда-то эти книжки про Шулу… даже просто смотреть и трогать. Господи, как они ее захватывали. Истории достаточно сложные, чтобы юному читателю было над чем поломать голову, но в их сердцевине колотилась барабанная дробь самой аутентичной мифологии. Иллюстрации соблазняли и заманивали, оставляя при этом много места воображению. Отличная акварель. Девочкой Алиса думала, что старая загадочная эскимоска-рассказчица Изабелла Анютка рисовала эти иллюстрации сама, но теперь, конечно, она знала, что это не так. Теперь все знали, что Анютка – это обман, ни капли эскимосской или другой родственной крови не было в пенсионерке и бывшей учительнице математики из Нью-Джерси, собиравшей свои истории в публичных библиотеках из осколков этнических легенд. Может, в нанятом издательством художнике было больше аутентичности? Иллюстрации всегда несли в себе какую-то искру, как та резная фигурка в мотеле. Алиса надеялась, что она была хотя бы пра, эта художница, а не очередная круглоглазая фальшивка. Она открыла страницу с именами. Там была длинная история изданий и обновленных копирайтов, но ни слова о художниках. На титульном листе, однако, сжатое дымчатыми линиями заявочного рисунка, что предварял все истории про Шулу, – берег моря, длинный дом в отдалении, спина Шулы с привычными развевающимися волосами ежевичного цвета, ее взгляд поверх скал и утесов прикован к дому ее племени – Алиса нашла имя. Несколько секунд понадобилось на то, чтобы составить его из букв: Л… Е… Й… Б… О… черт. Джозеф Адам Лейбовиц! Рыбий черт. Не просто круглоглазый, но вдобавок мужчина и американский еврей. Рыбий черт тебя забери: зачем было разбивать обаятельную иллюзию. И тем не менее ей вдруг очень захотелось перечитать эту старую историю – понять хотя бы, что же могло так захватить индейскую девочку, мало чего тогда понимавшую. Алиса встала и, держа пальцы между страниц книги, подошла к холодильнику в кухонном углу трейлера. От шестибутылочной упаковки настоящей «Короны» – очевидно, Грировой – оставалась еще половина. Кто, кроме Эмиля Грира, всегда настаивал на импортном пиве? Алиса открыла бутылку и понесла ее обратно к кровати Салласа. Отпив глоток, поставила пиво на книжную полку позади часов, подвинула подушку к стене и стала читать.

ШУЛА И МОРСКОЙ ЛЕВ

Танец теней

Изабелла Анютка

Наш рассказ на этот раз будет не столько о принцессе Шуле, сколько о ее друге по имени Имук и о странном духе, что явился однажды ночью Людям Морского Утеса.

Мальчик Имук был ложечником из племени Морского Утеса. Эту работу обычно поручали кому-то из стариков, у кого еще доставало сил ползать по берегу, собирая выброшенные морем раковины. Она не подобает молодым храбрецам.

Но Имук был калекой и сыном Ум-Ононо, то есть рабыни. Ум-Ононо захватили в плен ребенком, когда Люди Морского Утеса еще совершали набеги далеко на юг, на земли Медных Людей. Для нее, как и для Имука, уделом стала работа, на которую не соглашался никто другой. В день, когда должен был родиться Имук, его мать собирала морских ежей в опасной приливной бухте. Коварная волна набросилась на нее сзади без предупреждения.

Волна понесла ее на утес и принялась без жалости таскать по острым камням. Когда дело было сделано, она выбросила женщину на берег вместе с плавником. Рыбаки вытащили ее из прибоя и вылили воду из ее легких. Дыхание вернулось, и сразу начались схватки. Когда родился ребенок, несчастная юная мать умерла прямо на гальке, едва успев стать женщиной.

Ее смерть оставила бедняжке-сыну лишь искривленный позвоночник и сухую ногу. Вождь Гаугауни сразу решил, что младенца надлежит оставить на нижних скалах, как обычно поступали с новорожденными девочками.

– Лучше будет отправить этого поломанного лунного олененка вслед за его оленихой, – постановил вождь. – И пусть Морские Духи довершат начатое.

Большинство Людей согласилось. Но Ум-Лаладжик, старая сборщица кореньев, которая всегда спала одна, поскольку была бесплодна и могла породить разве что испорченный воздух, заступилась за младенца.

– Я возьму его себе, – сказала она. – Я выращу его и волью в него силы вместе с медом и нектаром моллюсков. Я назову его Имук, Расколотый Дар, а он будет звать меня бабушкой. Если ты не согласишься, – сказала она вождю, пронзая того твердым, как кремень, взглядом, – я отправлюсь в Медленный Путь вместе с ним. Клянусь.

Так вождь Гаугауни взял свои слова обратно и сказал старухе, чтоб забирала ребенка себе. По правде говоря, он больше ценил Ум-Лаладжик за ее способности нянчить детей, чем собирать коренья. Ее умение делать фигурки из теней утихомиривало самых надоедливых крикунов во всем длинном доме.

Кое-кто из клана стал ворчать оттого, что вождь изменил свое решение: всем известно, говорили они, как не любят духи неуверенных вождей, а пуще того калечных сирот.

Старуха не обращала на ворчунов внимания. Она растила мальчонку в углу длинного дома, защищая ото всех твердым, как кремень, взглядом. Она делала, что могла, чтобы выросла его сухая нога. Она растирала ему спину специальными маслами и заговаривала ему ногу певучим голосом. Но кости так и не выпрямились. Имук мог, опираясь на палку, ковылять вместе с самыми маленькими мальчиками, а без палки – разве только неловко скакать с места на место, как болотная зверушка.

Однако, словно восполняя это увечье, Великий Смотритель-Хранитель наделил Имука длинными ловкими пальцами, умелым в речах и песнях языком, а еще острыми гордыми глазами, как у птицы Урвека – скопы, что умеет кружить выше солнца и высматривать оттуда самую лучшую ветку для своего гнезда.

Юный Имук всегда был рад этим дарам. Он любил делать ложки. Он не завидовал, когда мальчики меньших, чем он, лет уходили к скалам помогать гарпунщикам. Иногда из длинного дома ускользала Шула, чтобы составить ему компанию, но даже и без нее в камнях и кустах ползало множество мелких зверьков, которые рады были к нему присоединиться. Так он исполнял свою одинокую работу много сезонов подряд, весело и без жалоб; и был он счастлив.

Но в один осенний вечер все изменилось…

Он сидел на берегу, под травянистым обрывом на большом гладком камне, и делал свою работу. Море было спокойным. Имук уже обследовал линию большой воды, высматривая, не принес ли чего вчерашний прилив. Принес, но мало: вода была спокойной вот уже много недель, слишком ленивой и не выбросила на берег ничего интересного.

Имук знал, что скоро все изменится. Сезон кончался. Клонившееся к закату солнце освещало животы множества набухавших на севере облаков. Имук дырявил лучковым сверлом собранные раковины, чтобы покрепче привязать к ним выемки ручек. Поднимая взгляд от работы, он видел среди скал, как другие мужчины гоняются за пенными течениями. Они тоже чувствовали, как что-то приближается. Они прыгали с камня на камень вместе с юными помощниками, вздымая трезубцы и распевая песни в такт своему танцу. В песнях они просили о последнем подарке, который каждый мечтал получить до того, как закончится сезон сбора.

Пели и женщины, снуя взад-вперед по тропинке над обрывом и неся на плечах корзины.

Имук глядел, как мужчины и женщины поют и трудятся вместе, и ему делалось грустно. Он представлял, кем он им видится – неловкая фигурка на далеком камне. В первый раз за всю свою жизнь Имук осознал, насколько он мал – и ничтожен, – и почувствовал себя очень-очень одиноким. Ему вдруг захотелось, чтобы у него тоже был помощник, который бы работал и пел вместе с ним. И только он подумал: что, если Шула, его товарищ по играм, сможет ускользнуть из дому и придет ему помогать – например, держать ракушку, пока он сверлит, – как, словно в ответ на его желание, он услыхал голос, зовущий его по имени:

– Йи, Имук, Йи!

Это была сама принцесса. Она сошла с тропинки помахать ему рукой. Кедровая юбка высоко подоткнута, длинные волосы падают на плечи, как иссиня-черные крылья ворона. Она размахивала корзинкой, чтобы Имуку лучше было ее видно. Корзинка как у взрослой – мастера подарили ее Шуле этим же утром.

Имук помахал ей в ответ и постучал над головой друг о друга сверлом и зубилом. В этот момент к нему с грозным видом приблизился отец Шулы, вождь Гаугауни, толстый и завернутый в царственную накидку. Он видел, как Имук махал его дочери.

– Никчемная медуза! – заорал вождь. – Хромой рабский лягушонок! От тебя ни пользы, ни почтения к старшим. Ты даже не можешь быть хорошим рабом. Ложечник? Пфе! Лучше скормить тебя крабам, как наживку.

Неправда, что от Имука не было никакой пользы, но почтение к старшим и впрямь давалось ему нелегко, особенно к этому старому грозному крикуну с жирной рожей. Из-за этого мальчику доставалась грубая брань, а то и побои. Но его гордые глаза никогда не смотрели вниз. Даже сейчас он глядел прямо на вождя Гаугауни, только потянулся за куском плавника.

Вождь поспешно шагнул назад. Для малорослого калеки-раба у Имука были очень сильные руки, и много ходило историй о том, как он, разозлившись, швырялся чем попало – далеко и с пугающей точностью!

– Шула! И вы все, копуши! Оставьте этого рабчонка-лягушонка! За работу, за работу! – сердито кричал вождь, прогоняя дочь с другими девушками прочь со склона и… оставляя непочтительного сироту одного в маленькой бухте.

Море стало еще тише. Щелкали усоногие раки, шипели мидии. Ветер выл своим печальным воем в тростниковых зарослях:

– Один… О-о-оди-и-и-и-и-ин.

На глаза Имука навернулись слезы жалости к одинокому ветру. Он чувствовал себя маленьким и всеми забытым. Наконец он отложил в сторону лучковую дрель с зубилом и заговорил вслух сам с собой.

– Я не хочу быть всю жизнь лягушонком, – сказал он. – Я хочу… я хочу вырасти. Я хочу стать хотя бы взрослым лягухом!

На самом деле он хотел, чтобы Шула была с ним вместе, как раньше. Возможно, два этих желания означали одно и то же. Он не знал. Зато он знал, что ни одно из них, скорее всего, не исполнится. Шула была единственным ребенком вождя. Вообще-то, вождь Гаугауни был достаточно плодовит, но рождались от него только девочки, для которых, по его же собственному распоряжению, колыбелью становился жестокий прибой у подножия большого утеса. Однако вышло так, что в день, когда родилась Шула, вождю выпала особенно большая удача на рыбной запруде. В каменном лабиринте его ждали сорок красных лососей и толстый детеныш тюленя! Вождь решил, что новорожденный ребенок, возможно, и дальше будет приносить ему удачу, назвал ее Шулой, что и означает Приносящая Удачу, и позволил женам оставить ее себе.

В тот сезон почти не рождалось детей – только Имук и Шула. Шула стала для Имука единственным настоящим другом, а он – для нее. Теперь она, подоткнув высоко юбку, собирала коренья вместе с другими женщинами. Имук посмотрел на свои собственные босые ноги.

– Это желание ничего не изменит, – вздохнул он. – Головастик может превратиться в лягушку, но лягушка никогда не превратится ни во что другое. Всяк становится только тем, чем был с самого начала.

Имук сжал зубы и опять склонился над лучком. Заныла бечевка, закрутилось сверло, и он услыхал, как мужчины поют в камнях песню. Они славили море. Они называли его соперником, с которым всегда нужно сражаться, Великим Воином, победа над которым принесет им пищу.

Женщины, что шли мимо с корзинами, полными крабов и моллюсков, водорослей и корней папоротника – они торопились смолоть это все, чтобы испечь Людям хлеб, – отозвались своей песней. В ней пелось, что море – это Могущественная Мать, которую нужно бояться из-за ее свирепости и славить за то, что она дает своим детям заботу и пропитание.

– Море – не Великий Воин и не Могущественная Мать, – сказал Имук сам себе. – Море – это всего лишь большая миска рыбного супа! И я, Имук, восславлю его, как и подобает ложечнику, – большой красивой ложкой.

После этих слов он порылся на дне своей корзины и достал оттуда сверток из кедровой ткани. Огляделся по сторонам и осторожно развернул. В свертке лежало мерцающее чудо – резная кость, матово-белая и мягко изогнутая, как тончайший полумесяц новорожденной луны… длиннее, чем здоровая нога мальчика!

Первоначально это было ребро огромного животного. Имук нашел его давным-давно после шторма и вот уже много сезонов втайне ото всех вырезал на нем узор. Никто не видел его работы, даже Шула. По всей длине белого полумесяца Имук располагал мелких животных, которых узнал и полюбил в своей одинокой жизни: песчанку и застенчивого скального краба, древесную лягушку, красную белку и топорка. Обитатели скал и берега идеально сплетались в его творении, фигурки переходили друг в друга, как звенья живой цепи.

Он уже просверлил и расщепил верхнюю часть окаменелости в том месте, куда должна встать большая раковина. Имук искал эту раковину чуть ли не с того самого дня, когда нашел огромную кость. Но ему до сих пор не попалось достаточно большой и достаточно красивой раковины. Или достаточно совершенной.

– Но чем дольше я буду ждать, – сказал он, чтобы подбодрить самого себя, – тем краше выйдет мое маленькое семейство!

Он принялся полировать замысловатые фигурки мхом и мокрым песком, напевая за работой:

Вот цепь, она моя семья,

Мы все друзья! Друзья! Друзья!

Каждый за каждым и друг за другом,

Лягушка за мышью веселым кругом.

И все они ждут, что добрый мастер

Найдет ракушку для них на счастье.

Тогда засияют они ах-ах,

Как звездные ложки во всех мечтах.

На небе, что вечно висит, друзья,

Ух-ух, ах-ах. Семья так семья.

Работа поднимала ему настроение. Он так увлекся и ею, и песней, что не заметил девочку Шулу. Юная принцесса все же сошла с тропинки. Она спускалась по небольшой скале позади Имука с корзинкой, полной водорослей, и глазами, блестевшими озорством. Все ближе и ближе подкрадывалась она, пока не оказалась у него за спиной. После чего с диким хохотом высыпала всю бурую траву, что была в корзинке, на голову Имуку!

Разглядев, кто так с ним шутит, Имук вскочил и бросился на нее с сердитым криком. Он попытался поймать свою подружку, но, конечно, та была куда проворнее. Она плясала на большом камне, до которого он не мог добраться, смеясь и корча рожи. Заметив собственную тень на песчаном отвесе, Имук тоже засмеялся: водоросли свисали у него с плеч, словно грива косматого зверя. Смеясь, он упал на четвереньки и закачал взад-вперед головой, мыча, как молодой скальный тюлень, который впервые решился поухаживать за юной тюленихой и поет ей теперь свою песню.

– Ха-мууууу, – мычал он. – Я танцую в глубине. Я станцую, ты уснешь, будешь жить со мной на дне… ха-мууууу.

Девочка взвизгнула от удовольствия и тоже упала на колени, включаясь в игру. Она перекинула волосы на лицо.

– А вот неееет, – пропела она в ответ. – Я не с тобой. Я не буду под водой…

Друзья распевали и раскачивались, пока, возвращаясь со сбора кореньев, на тропинке не показалась бабушка мальчика Ум-Лаладжик. На миг она застыла от страха, ошеломленная тем, что открылось ее глазам на берегу под обрывом. Рассмотрев, что это всего лишь Шула и Имук, она сменила страх на гнев. Она принялась бросать в них грязные коренья.

– Глупые дети, – бранилась она. – Наглые непочтительные дети! Вы решили подразнить духов? Чшшшш! Какая глупость! Какая опасная глупость.

– Это всего лишь игра, бабушка, – отозвался Имук.

– Очень глупая игра, даже для детей. Немедленно прекратите и займитесь делом. И побыстрее. Ибо слыхала я, что нынче последний день осени. Зима придет с минуту на минуту.

– Где ты это слыхала, старая бабушка? – спросила Шула с невинной улыбкой. – Неужто ветром надуло? – Принцесса не упускала случая подшутить над старой сборщицей кореньев и ее привычкой выдувать газы.

– Опять дразнилки! – хрипло закричала Ум-Лаладжик. – Дразнилки и глум!

Она снова принялась бросаться в них кореньями. Шула взвизгнула и спряталась за корзинкой. Для такой старой женщины Ум-Лаладжик бросалась сильно и метко. Это она научила Имука. В конце концов она прекратила бомбежку и тяжело вздохнула:

– Если тебе так надо знать, нечестивая девчонка… Мне сказал об этом ворон Тасалджик. Еще он сказал, что нынче ночью будет буря. Страшная буря. Поглядите. – Она указала на горы. – Видите, как пляшут в темных тучах верхушки сосен? Тасалджик сказал мне, что она так и начнется. Люди Морского Утеса должны завершить сбор в этот день, иначе к следующему сезону в длинном доме будет много урчащих животов. Так что поторопитесь! И довольно шуток.

Как только старуха уковыляла с обрыва к длинному дому, Шула покатилась со смеху.

– Этот ворон – известный врунишка, – сказала она. – А живот у сборщицы кореньев урчит в любой сезон.

Имук смеялся вместе с ней. Люди часто шутили над звуками, доносившимися из живота старой Ум-Лаладжик, называя ее Барабан с Корнями или Звонкий Пузырь. Или Паучья Скво – ибо она и вправду напоминала паука с тонкими ручками-ножками и большим брюхом. Но Имук любил старую женщину и знал, что при всех своих рычаниях и урчаниях она очень мудра, так что он взялся помогать Шуле заново наполнять корзину.

Когда с камня был снят последний комок водорослей, под ним обнаружилась красивая резная кость. За игрой Имук совсем о ней позабыл. Он хотел убрать ее с глаз, завернуть обратно в материю, но девочка упросила показать ей, что это такое.

– Разве у меня, – сказала она обиженно, – хоть когда-нибудь в жизни были от тебя секреты?

Он знал, что не было. Очень медленно он развернул обертку.

– О, Имук! – воскликнула она. – Это ручка… Ничего прекраснее я никогда не видела! Никто никогда не вырезал такой удивительной ложечной ручки! Но где ты найдешь для нее раковину? Во всем море таких нет.

Имук был так горд, что ответил с трудом:

– Бабушка говорит… что для каждого крючка есть своя рыба, а для каждой ямы свой заступ. Что-нибудь да найдется.

Он стал заворачивать кость обратно, но Шула его остановила.

– Я должна подержать ее в руках, Имук, – взмолилась она. – Совсем чуть-чуть?

Имуку не хотелось уступать. Ни разу еще чужая рука не прикасалась к его работе. Магия может исчезнуть.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Но я тоже буду держать.

Он протянул ей кость, и Шула провела пальцами по всей ее длине. Странные вещи происходили, пока она это делала. Вдруг стало очень тихо. Унялся ветер, замерли верхушки сосен. Вся береговая суета тоже остановилась. Мужчины на скалах и женщины на обрыве застыли в своей спешке, словно тотемные столбы.

Одно лишь море еще немного волновалось, но и его движения стали заметно медленнее. Волны набегали лениво, точно летние облака, и сделались ярче, хотя небо оставалось темным, как глина.

И когда двое друзей прищурились от этой яркости, они увидели, что с гребня на гребень, словно из одной заботливой руки в другую, переходит круглый переливающийся предмет, вдоль берега, медленно… осторожно… и вот он уже лег на песок у ног принцессы Шулы.

Это была большая раковина, больше, чем любой моллюск, мидия или гребешок, больше даже, чем морское ушко, и намного красивее! Она была такой яркой, что от одного лишь взгляда в ее сердцевину все внутри кружилось, как в водовороте.

– О, Имук! Твоя бабушка была права! – воскликнула девочка. – Для любого следа есть нога.

С этими словами она взяла раковину в руки, и та с трудом поместилась в ее раскрытых ладонях. Раковина переливалась между двумя детьми, как озеро лунного света. Шула протянула ее мальчику, чтобы он попробовал приладить ручку. Зубчатый край идеально вписался в резную выемку.

– Теперь воистину это самая прекрасная вещь на свете, – тихо сказала Шула.

Имук сиял от гордости.

– Людям должно понравиться. У женщин от одного ее вида перехватит дыхание. Мужчины скажут, что Имук – непревзойденный ложечник среди всех домов на всем берегу! Может, даже твой отец перестанет называть меня никчемным рабчонком.

– Может, твоя бабушка перестанет бросаться в меня кореньями! – добавила Шула, радуясь вместе с другом.

– Я покажу ее Людям на первом зимнем празднике. Я достану ее и буду черпать ею яства из Праздничного Котелка! Твоему отцу останется лишь завидовать.

– Ой! – воскликнула Шула с неожиданной тревогой. – Тогда ее нельзя никому показывать. Ты ведь знаешь моего отца. Если мой отец завидует тому, чего у него нет, он всегда объявляет потлач. Тебе придется выбросить свое сокровище.

Когда объявляют потлач, все взрослые члены племени должны отдать самую дорогую свою собственность. От потлача нельзя отказываться – с его помощью Смотритель-Хранитель не позволяет Людям слишком возгордиться друг перед другом.

Имук знал, что Шула права. Кто бы из мужчин ни сделал себе гарпун лучше того, что есть у вождя, старый завистник тут же объявлял потлач – он ведь всегда мог потребовать себе другой гарпун. Да, вождь заставит уничтожить эту непревзойденную ложку, если не сможет забрать ее себе.

Но тут глаза Имука заблестели опять.

– Мы устроим свой собственный Праздничный Пир, здесь и сейчас, без отцов и бабушек. Мы позовем на праздник всю мою семью! – Мальчик поднял резную кость выше головы. – Они увидят, что моя прекрасная ложка посвящается им. Они придут, один за другим, и я представлю их тебе. Я скажу: миссис Белка, это принцесса Шула, Приносящая Удачу, мой самый верный друг. Принцесса Шула, это миссис Цик-цик, ее беличество!

И тут из-за скалы, размахивая пушистым хвостом, появилась та, о ком они говорили, – бежево-белая белка с сияющими глазами. Она грациозно поклонилась девочке, и та поклонилась ей в ответ.

– А это мисс Гагара, – продолжал Имук. Появилась юная гагара с красивыми бусами на шее. – Мисс Гагара, пожалуйста, поприветствуйте Шулу, она тоже уже почти взрослая.

– Вы очень красивая, – сказала гагара.

– И вы, – смущенно сказала Шула.

– А это мистер Дрозд… а это миссис Топорок…

Один за другим приходили звери и присоединялись к друзьям в их игре, танцуя вокруг на песке. Под их танец выпрямлялась нога мальчика, и горб ослаблял свою хватку у него на спине. Отбросив сосновую палку, Имук пустился в пляс вместе с гостями. Круг за кругом вокруг скалы, лапа к ладони, плавник к крылу.

Танец продолжался, казалось им, не один час, и эти часы могли стать днями, если бы не спустился вдруг с темного неба ворон Тасалджик и не прокаркал зловещее предупреждение.

– Коготь бури! – прокричала танцорам черная птица. – Коготь страшной бури! коготь! коготь!

Не успел он улететь, как яростная вспышка молнии разрушила детскую фантазию. Зверьки исчезли. Ветер снова застонал в вершинах сосен. Высокая волна накинулась на скалы и забросала мужчин, убегавших от нее вверх по утесу, своими гарпунами. Женщины поспешно выбирали последних рыб из сушильных решеток.

– На этот раз врунишка-ворон сказал правду, – прокричала Шула, пытаясь заглушить ветер. – И в самом деле приходит зима.

Схватив инструменты и палку, Имук поспешил к прорезанным в скале опорам. Шула бросилась к своей корзинке. Посыпался жалящий град. Имук почти достиг вершины утеса, прежде чем вспомнил о прекрасном подарке. Раковина сияла, как маленькая луна внизу на прибрежном камне.

– Шула! – позвал он, перекрикивая усиливающуюся бурю. – Раковина! Раковина!

Девочка метнулась обратно к берегу, но вторая гигантская волна уже неслась к большому камню. Когда она откатилась назад, девочка была вся мокрая, а камень пустым. Море, что столь нежно преподнесло им свой дар, теперь грубо забрало его назад.

Алиса сообразила, что «Корона» уже закончилась – она проглотила всю бутылку, не почувствовав вкуса ни одной капли. И прочла при этом всего треть этой глупой книжки! Скрипнув зубами, она пошла за новой бутылкой. Гнев, зажженный сценой в коттедже Папы-папы, еще тлел в ней, не угасая, как горящий мусор. Даже разгорался. Потому что детская история во всей ее незапятнанной мультяшной карикатурности на жизнь мифических туземцев лишь подчеркивала то, что происходило в настоящей туземной жизни… а именно грязь, отчаяние и перверсии.

Она вернулась со второй порцией пива и на этот раз поставила бутылку янтарной жидкости подальше от руки, чтобы не так просто было проглотить ее автоматически. Взяла книжку и продолжила чтение.

Внутри длинного дома бушевала буря почти столь же яростная, как и снаружи. Все смешалось в суматохе и безумии последних минут, в попытках заделать дыры и окна от непогоды. В центре дежурный поспешно разводил костер, ломая щепки. Сизый дым клубился и вздымался волнами. Маленькие дети в страхе жались друг к другу, а глаза больших становились еще больше, когда в трещинах меж кедровых досок сверкали молнии.

Огонь уже загудел, когда вождь вдруг поднял руки.

– Где Шула? – вопросил он. – Где моя дочь?

– И Имук? – закричала старая бабушка. – Мой маленький Имук, где он?

– Может, прилив наконец-то забрал к себе рабчонка, – сказала одна из жен вождя. – И нашу бедную дочку в придачу.

Но тут в большую дверь длинного дома кто-то постучал. Мужчины бросились снимать ремни. Юная пара ввалилась внутрь, промокшая и задыхающаяся.

– Проклятый лягух! – ругался вождь, отталкивая Имука. – Сколько еще ты будешь отравлять нам жизнь! – Он толкнул Имука так, что тот улетел в темный конец длинного дома, где бабушка тут же обернула его одеялом.

Когда снова закрыли дверь и законопатили трещины, Люди возобновили приготовление вечерней трапезы. Из огня достали кипятильные камни и бросили в котелки. Женщины принялись перетирать на семейных камнях коренья вместе с рыбьей икрой, чтобы испечь пироги. Мужчины курили и раскачивались, сидя на корточках. Старая бабушка выводила заунывные песни, надеясь успокоить бушевавшую за стенами грозу.

Но песни не достигли цели. Буря становилась злее. Ветер раскачивал дом с такой силой, что вскоре все дети, большие и маленькие, принялись плакать и звать мам, отвлекая их от стряпни.

– Покажи им что-нибудь, Вдова Ветра, – скомандовал вождь. – Утихомирь этих щенков! Для чего ты здесь?

Старая бабушка поставила масляную лампу так, чтобы яркий луч падал на барабан, сделанный из мочевого пузыря лося. Она сложила пальцы, рисуя тенями фигурки на барабане, и запела:

А вот вам птенчик

Он сын куличихи

Так страшно в грозу,

В ужасном море

Он маму зовет:

«О горе мне, горе!»

Перепуганные дети немного успокоились. Они стали сползаться к театру старой бабушки. Ее танцующие пальцы сложились в другую тень.

А вот вам мама-куличиха

Летит, кружится на весу

Раскинув крылья над сыночком:

«Кии-лоо, сейчас тебя спасу! спасу!»

Ветер за стенами дома словно бы тоже немного стих. Дети сгрудились вокруг старухи. Матери вернулись к своей работе. У костра, стянув с себя накидку из оленьей кожи, сушила волосы Шула. Подняв глаза и заметив наблюдавшего за ней Имука, она улыбнулась и тряхнула головой, как тогда, на берегу. Имук вспыхнул и быстро отвернулся к театру теней.

А вот вам выдрин щенок

Совсем от бури продрог.

«Как мне найти мою нору?

Я здесь один, я здесь умру!»

Появилась другая тень, побольше.

А вот и выдра-мама.

«Ко мне, сынок упрямый!

Цепляйся маме за живот

Домой, домой, и все пройдет!»

Дети засмеялись, глядя, как маленькая тень прыгает на живот большой и они вместе улепетывают прочь. Следом отступал и страх.

Только бабушка приготовилась сложить пальцы в следующую теневую фигурку, как, ко всеобщему изумлению, раздался новый стук в дверь – Бум! Бум! Бум!

Люди застыли. Все племя в сборе – кто это может быть в такую непогоду? Стук продолжался, но никто не двигался с места. Бум бум бум! Бум бум бум! Головы постепенно поворачивались к вождю. Тот наконец прокашлялся и крикнул бумкающей двери:

– Кто там стучится в ночи? Говори!

– Путник, – пришел ответ; голос был вежлив, но сопровождался глубоким эхом, словно доносился из пещеры. – Простой путник, ищу приюта и еды.

– Мы тебя знаем? – спросил вождь.

– Я из чужих земель.

– Откуда нам знать, что ты не враг?

Вождь махнул одной из жен, чтобы она подала ему висевший на стене гарпун.

– Откуда нам знать, что ты один и что за тобой нет вражеского племени, пришедшего забрать наши зимние припасы и наших женщин? Откуда нам знать, из какого ты племени? Откуда нам?..

Не успел вождь закончить вопрос, а голос произнести ответ, сильный порыв ветра сломал защелку и распахнул двери настежь. Грохочущая вспышка осветила незнакомца, от которого был виден только силуэт высотой с дверной проем.

– Я сам себе племя, – сказал силуэт и, переступив через каменный порог, шагнул в пятно света вокруг костра.

Люди Морского Утеса зачарованно смотрели на это существо, особенно женщины. Ибо он был волшебно красив. Зеленые глаза, золотые волосы, на голову выше самого высокого мужчины племени, да еще и одет как царь! Он был завернут от плеч до ступней в длинную меховую накидку такого же роскошного цвета, как его волосы. Лоб закрывала остроконечная меховая шапка, украшенная камнями, что ярко сверкали, – никто из племени никогда такого не видывал. Запястья и лодыжки украшали браслеты куда изысканнее тех, что носили Люди из Медного Клана. Но поразительнее всего был амулет, свисавший с шеи незнакомца, словно луна на расшитом бисером шнуре.

Имук задохнулся, увидев ожерелье. Это была та самая великолепная раковина, которую они нашли на берегу! Другой такой быть не может. Он бросил быстрый взгляд на Шулу – проверить, узнала ли эту раковину его подруга. Но по лицу ее было видно лишь то, что она, как и другие женщины, очарована удивительным незнакомцем, его царским одеянием и длинной блестящей гривой. Имука охватило нехорошее предчувствие.

– Я прошу лишь немного еды, – сказал незнакомец, а его зеленые, как море, глаза шарили по всему длинному дому, останавливаясь на молодых женщинах. – Не могут ли ваши девы поделиться со мной кусочком?..

Стряхнув с себя оцепенение, вождь приказал женщинам дать гостю столько еды, сколько тот сможет съесть. Потом спросил, не желает ли гость чего-нибудь еще.

– Разве только твердого пола, – сказал незнакомец, а его глаза все так же перескакивали с одного смущенного лица на другое, – чтобы спать.

– И мягкой девы, чтоб спала рядом, – пробурчала старуха из своего закутка с тенями в дальнем конце длинного дома. Имук понял, что бабушке тоже не нравится пришелец.

Она прошептала это совсем тихо, но незнакомец услышал. Он повернулся к старухе, глаза вспыхнули. Она выдержала его взгляд, и в тот же миг воздух между ними треснул и запах кремнием. Не сказав ни слова ни вождю, ни остальным, незнакомец зашагал через весь длинный дом к старой женщине.

– Итак, бабушка, – сказал он. – Я вижу у тебя лампу и барабан. Ты умеешь показывать танцы теней?

– Иногда, – проворчала она. – Во время бури, утихомирить детей.

– Покажи их нам сейчас, – предложил он ей. – Мы увидим, есть ли магия в твоих тенях.

– Тшшш! – прошипела она. – Кто ты такой, чтобы мне приказывать? Я не твоя скво!

Но тут ее окликнул вождь:

– Делай, что он сказал, Навозная Торба. Всякий, у кого есть глаза, видит, что этот храбрец королевских кровей, возможно царь вождей. Повинуйся ему.

Старуха неохотно повернулась к идущему от лампы свету:

– А вот лягух, скачет и поет, ибо дождь его не пугает. Прыг-скок, прыг-скок! Ибо дождь его не волнует…

– Ну тогда, – перебил незнакомец, сложив свою руку так, чтобы на барабан упала тень, – это большая саламандра, она глотает лягушонка. А-а-ам! А-а-ам! И ничего теперь его не волнует.

Лягух исчез в челюстях саламандры. Дети весело захлопали, взрослые тоже засмеялись. Имук заметил, что бабушке это не нравится.

– Ну, вот тогда, – запела она, – большая цапля, что хватает саламандру. Клюв – кремниевая стрела, шея – натянутая тетива. Вниз бросается и… раз, раз…

Клюв теневой птицы задрался кверху, чтобы вонзиться в ящерицу, но та мгновенно превратилась в большую тень с длинными зубами, острыми ушами и выгнутым хвостом.

– Тогда это лис Каджорток, – сказал незнакомец довольно приятным голосом, – он свернет тонкую бедную цаплину шейку, ка-а-рик!

Что и было сделано.

– А тогда, – прошипела старуха, – это Скри, рысь, что вспорет лису брюхо…

Что и было сделано.

– А тогда, – возразил человек, – это Аморок, волк, что переломит рыси хребет.

И это тоже было сделано.

– Очень хорошо, – сказала старуха. – А вот тогда великая медведица… великая белая медведица с далекого белого севера… что снесет волчью голову с плеч своей медвежьей лапой!

Она произнесла эти слова торжествующе, ибо знала, что никому на земле не справиться с великой северной белой медведицей.

Человек лишь улыбнулся.

– Ну а тогда, – сказал он, – это Коутулу, Дракон Большой Волны с дальнего берега огненного моря!..

Он соорудил из темноты громадное и ужасное нечто, тварь, которую никто из племени никогда не видел, даже в самом страшном грибном сне. У нее были длинные изогнутые когти, рога вдоль всей спины и неровная зияющая зубастая пасть. Эта пасть и открылась сейчас, чтобы проглотить тень медведицы.

– Коутулу, Поднимающий Волну, что приходит, когда морская пена краснеет от крови новорожденной девочки, и выедает внутренности всех медведиц, черных, бурых и белых, оставляя лишь пустые шкуры.

Ужасная пасть смяла медвежью тень.

– А вот, – продолжал он, не давая старухе прийти в себя от потрясения, – это Ах-хару, двухголовый Водяной Омп, что ходит по дну океана вертикально, как человек, и никогда не спит, одна его голова бодрствует днем, другая – ночью. И вот Тсагаглалал, Та, Кто Смотрит Из-за Угла, у нее глаза на стеблях и яд в ногах, как у сороконожки. А это Пайу, Водяной Червь, чье лицо – гниющие кишки, каждый его выдох плодит опарышей, а вдох высасывает насмешливые сердца из мальчиков, что стали бы мужчинами, но не имеют силы…

И почудилось Имуку, что эти последние слова предназначались ему и лишь ему одному. И отвернулся он от барабанной кожи, и посмотрел в лицо человеку: зеленые глаза его были как два водоворота, скручивали мальчику живот, кружили голову, засасывали внутрь… внутрь, в глубокий зеленый холод. Когда же вращение остановилось, Имук очутился в лесу качающихся водорослей. Вода была плотной и тоскливой. Медленно проплывали темные фигуры, туда-сюда вокруг большого белого трона. Трон был в форме раковины.

И понял тогда Имук, что странный гость был не человеком, а бого-духом в человеческом обличье. Это холодное безмолвие служило ему обиталищем, а скорбные фигуры – подручными при его дворе. Знал Имук также и то, что одному ему предназначалась эта жуткая картина, – все остальное племя видело лишь тени на лосиной коже. Почему незнакомец открыл свою тайну ему одному? Потому ли, что Имук дразнил духов своими играми? И зачем странному гостю скрывать от других свою сущность? Тут Имук увидал, что колонны из морских водорослей расступились и к трону подплыл громадный мохнатый зверь. Он был огромен, как Ума, Кит-Убийца. Зверь подплыл поближе, и, к своему ужасу, Имук заметил, что кто-то сидит у него на спине. Это была Шула! Ее длинные волосы медленно колыхались на голых плечах. Она словно смеялась в каком-то сонном ступоре, беззвучно.

– Нет! – закричал Имук. – Стоп! – Видение исчезло. Он снова был в длинном доме, у теневой кожи. Все смотрели на него. – Он не то, чем кажется!

Имук выхватил свою камышовую трость, но незнакомец со смехом отступил в сторону. Имук подпрыгнул, чтобы взмахнуть ею снова. На этот раз он повалился на пол, ударившись так сильно, что не мог дышать. Он так и лежал, перекатываясь и хватая ртом воздух.

– Я вижу, ноги у лягушонка сформированы неправильно. – Незнакомец соорудил тень полулягушки. – Возможно, он до сих пор не научился правильно вставать на колени.

– Он ничему никогда не научится! – воскликнул вождь. – Это рабское отродье и увечный калека напрочь лишен почтительности!

И тень на барабане стала головастиком, что беспомощно пытается выбраться из воды.

Все в длинном доме аплодировали пьесе в театре теней. Дети радостно визжали и передразнивали, как Имук катается по полу. Мужчины фыркали и кивали, а женщины смеялись, показывали пальцами и хлопали себя по бокам. Даже Шула.

К этому времени похлебка в котелке для вождя была готова. Вождь зачерпнул варево так, чтобы туда попал самый большой кусок мяса, и протянул миску Шуле.

– Дай это нашему гостю, – сказал он девочке. – Ибо ясно мне теперь, что он не просто великий вождь, но и могущественный шаман. Это большая честь для нашего длинного дома.

Шула протянула миску с едой высокому незнакомцу, и тот улыбнулся ей в лицо. Увидев, как она улыбается незнакомцу в ответ, Имук почувствовал, что корзина его жизни пустеет.

С разбитым сердцем хромой ложечник пополз на четвереньках в дальний угол. Там за экраном для теней он нашел свою бабушку. Она качалась взад-вперед с носка на пятку и что-то бормотала. То была Песня Медленного Пути, которую поют старые люди, готовые в последний раз выйти на тропу, ведущую к обрыву.

– Почему Песню Последнего Пути поёшь ты, бабушка? – горько спросил мальчик. – Это у меня выели все внутренности, не у тебя. Мои сезоны пусты, не твои. Почему ты хочешь закончить свою жизнь?

Старуха медленно подняла взгляд. Глаза ее больше не блестели, они были тусклыми и грязными, как само поражение.

– Когда в доме пахнет гарью и забита труба, – сказала она, – обычно пора уходить из дому.

Буря прошла, и в длинном доме стало тихо. Было уже поздно. Огонь в костре горел очень низко, тени вытянулись. После суматохи все крепко уснули. В длинном доме было так тихо, что он казался наполовину пустым.

Имук не вылезал из угла, в который заполз, лишь натягивал на голову кедровое одеяло. Он не спал всю ночь, настолько измучило его отчаяние. Так вот как исполняются желания – все становится только хуже! Он теперь знал точно, что старый напыщенный вождь никогда не признает его одним из Людей. И его подружка по играм никогда не станет для него настоящей подругой, как его хромые ноги никогда не станут настоящими. Он чувствовал, что впереди у него лишь одна дорога. Бабушка напела ему этот путь перед тем, как провалиться в бормочущий сон. Пора.

Осторожно, чтобы не разбудить старуху, он выскользнул из-под одеяла. Отвязал засовы на задней двери возле их темного угла. Выполз, волоча за собой корзинку. Он ковылял сквозь туман, пока не нащупал в темноте тропу к утесам.

Он слышал впереди море, мягко похрапывавшее между приливами. Полная луна с трудом пробилась сквозь остатки грозовых туч, показались даже несколько звезд. Над самой его головой прошмыгнула сова и, взгромоздившись на сосну, прокричала:

– Куда? Туда?..

Имук понимал, что она хочет этим сказать.

– Да, добрая ночная птица, – ответил он. – Это мой Медленный Путь, а ты можешь спеть для меня песню. У меня недостанет мужества сделать это самому.

Сова еще пела, когда Имук добрался до большого утеса.

Мальчик закрыл глаза и обхватил руками корзинку с инструментами и резными ложками, дожидаясь, пока сова допоет. Внизу под скалами мурлыкало море. Он шагнул к обрыву. И лишь тогда он услыхал другой звук, доносившийся тоже снизу, но сзади, со стороны его маленького берега. Странный приглушенный рев, голос не зверя, не человека и не духа, но того, кто мучительно мечется между всеми тремя. Имук пробрался сквозь траву к самому обрыву, и ему открылось страшное зрелище.

На берегу, брошенные на песок, словно груды мокрых лохмотьев, лежали в тупом тяжелом сне все девственницы их племени. Все! Они перекатывались по песку в безмолвном трансе. Неудивительно, что длинный дом казался полупустым.

И только Шула не лежала мокрой кучей. Она держалась на ногах, но была в таком же трансе, как и другие. Как человек, отведавший крапчатого ут-утса, она шла по освещенному луной песку – юбка высоко подоткнута, руки раскинуты. Глаза не отрываясь смотрят на что-то впереди, как у младенца, зачарованного светом лампы. Но этот свет исходил не от смоченного рыбьим жиром фитиля – он горел у горла мохнатого монстра, того самого чудища, что примстился Имуку в его закрученном видении! Светилась раковина! Заколдованная раковина! Она качалась взад-вперед, взад-вперед, а большой зверь качался из стороны в сторону в мелком прибое.

И Шула уже готова была вскочить на чудовище и помчаться на нем по волнам. Вот почему другие девушки были так похожи на утопленниц. Лучшую из них чудище оставило на потом!

С новым гневным криком Имук бросился к песчаным ступеням. Голова чудовища все качалась. Увидев мальчика, она весело заревела. Но теперь Имук знал средство получше, чем пылкая атака, предпринятая им в длинном доме. Балансируя на одной ноге, он швырнул вперед палку, как раньше бабушка швыряла свои коренья. Палка ударила чудовище толстым концом в волосатую шею. Тварь заревела вновь, на этот раз невесело. Тогда Имук достал из корзины тесло и тоже бросил его изо всех сил. Тесло вонзилось чудовищу в нос. Следом полетел каменный молот, и Имук услышал, как он ударился о ребра этой твари. На этот раз чудище не просто заревело, а схватилось ластой за качающуюся раковину. Оно поднялось во весь рост, отбросив гриву. На глазах у Имука чудовище превратилось в давешнего незнакомца, только без одежды, если не считать блестевшей на шее раковины. Взревев еще раз, великан зашагал к песчаным ступеням.

Из всех тяжелых вещей, которыми можно было бросаться, у Имука осталось только резное ребро. Имук достал его из мешка. Незнакомец, кажется, замялся. Имук поднял кость над головой, и незнакомец попятился вниз по ступеням. Имук почувствовал, как в резной кости бьется сила.

Спустившись обратно на берег, человек обернулся к зачарованным девам.

– Вперед! – проревел он. – Догнать его! Схватить! Разорвать на части! По частям мы скормим его крабам.

Девушки с воплями бросились к подножию обрыва.

Опираясь на кость, как на палку, Имук повернулся и побежал к лесу так быстро, как не бегал никогда в своей жизни. Резная кость не только поддерживала его, она указывала ему в темноте дорогу. За камень! Под черничный куст! Девушки неслись за ним, как стая волков, но не могли догнать, несмотря на молодые здоровые ноги. И чем дальше они убегали от моря, тем тише и реже становились их вопли. Скоро погоня выдохлась, одна за другой девушки останавливались, разворачивались и плелись к длинному дому. Тихо, будто лунатики.

Шула ушла последней. Из полого кедрового пня, куда он перед тем спрятался, Имук слушал, как она мечется неподалеку, в зарослях гаультерии. Она потерянно скулила. Один раз ему показалось, будто она шепчет его имя, но он не сдвинулся с места.

Потом ушла и она, а Имук лег на спину в деревянной миске большого пня восстановить дыхание. Он смотрел на круг неба в вышине. Тучи расступились, луна светила ему в глаза, и они становились острыми и твердыми, как глаза Уркек, морской орлицы, когда та гневалась…

Алиса рывком подняла голову. Бутылка была пуста. Черт побери, опять все высосала. Может, старая дева из Нью-Джерси и не много понимала в северо-западной культуре и ее наследии, но эта зараза умудрилась отыскать нечто вроде первобытного источника, как бы ни разило от него доктором Фрейдом. Но разве не то же самое происходит и поныне! Чем Папа-папа не скотский бог со своим мешком подарков и деревянной лошадью с фиолетовой гривой? Или толстоватые сестры не так раздавлены и развратны? Разница лишь в том, что в убогой драме Папы-папы нет достоинства. Нет, черт побери, стиля. Даже если эта детская сказка фальшива, как пасхальный зайчик, она все же прививает некое смутное чувство стиля. Вот только… что за хрень этот ут-утс?

Оставалась еще треть книги – значит, можно взять третью «Корону». Но последняя бутылка оказалась с фокусом – ее пустую засунули в упаковку. За полиэтиленовым пакетом с плесневелым салатом Алиса нашла вино с содовой. Открутив пробку, она сморщила нос и принюхалась – искусственная черника. Алиса вернулась к книге, но почему-то ей стало неудобно на кровати Салласа. Компактный альков был слишком компактным. Она вынесла бутылку с книгой на улицу и села на алюминиевые ступеньки. День был тихим. Дым тлеющей свалки свисал с ветвей дерева, как обрывки грязных флажков. Две собаки на той стороне двора, расправившись с макаронами, свернулись вместе под кустом гаультерии. Щен уткнулся мордочкой в ребристую грудь старого пса и смотрел сны о добрых временах, когда рядом была мама и мамино молоко. Марли не спал – терпеливо лежал с пустыми глазами, словно старый дядюшка, которого попросили присмотреть за ребенком.

В ветках тсуги над их головами очень тихо сидели три вороны, словно боялись разбудить бедную сиротку. На самом деле, Алиса знала, они ждали, когда заснет Марли, чтобы спикировать вниз и подобрать из ракушечника кусочки заблудших спагетти. Она глотнула вина с содовой и вернулась к финалу сказки.

С приближением рассвета длинный дом погрузился в тишину. Девы залезли обратно под семейные одеяла, словно никогда оттуда не выходили. Мужчины храпели в неведении. Незнакомец уселся на расписном ящике с драгоценностями, принадлежавшем вождю, словно этот ящик уже был его собственностью. Чужак плотно закутался в длинную накидку, лицо повернуто к дверям.

Все остальные в длинном доме спали, не считая старой бабушки. Когда вернулся незнакомец, она проснулась и снова завела свою мрачную песню. Она раскачивалась туда-сюда и бормотала, не сводя глаз со спины незнакомца. Он не обращал на нее внимания. Он ждал, глядя на дверь. Скорее всего, он ждал других солдат своей армии теней. Тшшш! Какое ей теперь дело. Ее время прошло. Она стара. Ее магические таланты в театре теней столько времени были единственным ее достоянием, но теперь разбита и эта магия. Скоро разобьется и она сама. Она раскачивалась все сильнее, замотав себе лицо, чтобы можно было выть громче, как вдруг от неожиданного стука воздух застыл у нее в горле.

Бум! Бум! Бум! Кто-то стучал в большую дверь. Храбрецы вскочили на ноги и прыгнули за гарпунами. Девы, дрожа, вцепились друг в дружку. Бум! Бум! Бум! И дверь с бумканьем распахнулась.

Пришел Имук. Он стучал в дверь огромной резной костью. Он запрыгнул в переполошившийся дом, втащил в него свою корзину и запел. Он пел Песню Потлача.

Вот вам финиш, вот конец!

Вот вам потлач, все равны!

Траве – огонь,

Лягухе – мясо,

Могиле – семя.

Всяк приди, высок и низок, полный и пустой,

Всяк приди, богат и беден, раб и господин.

Потлач вот, один на всех,

Бух в костер – и нет его.

Выхватив из корзины лучковое сверло, он бросил его в костер. Вспыхнули искры, огонь разгорелся ярче.

Он взял кремневые сверла и стукнул ими друг о друга.

Мои инструменты как лишние руки —

Бух в костер – и нету их.

Букеты искр обрадовались деревянным рукояткам. Имук опять зарылся в корзину.

А вот мои ложки, черпалки и кружки,

Ложки-черпалки, пока только палки,

А были бы ложки для всех понемножку —

Бух в костер – и нету их.

Люди уже молили, чтобы он прекратил. Это же утварь – она пригодится зимой.

– Стоп! – крикнул Гаугауни, вождь племени. – Тебе так нельзя!

Но Имук все бросал в огонь свои творения.

– Что это? – спросил златоволосый незнакомец. – Что он делает?

– Дурак решил объявить потлач, – сердито объяснил вождь. – Это ничего не значит. Такое можно делать только человеку, у которого есть настоящее сокровище и он готов принести его в жертву. Стоп, рабчонок! Ты зря переводишь свое добро…

Юноша отскочил так, что вождь не мог его достать, и принялся бросать в огонь резные игрушки.

А вот бобренок из сосны

С острющими зубами,

А вот утенок, чтобы пить,

С агатными глазами.

В костер, в костер, смотрите!

Вот я, Имук, я лучше всех,

Нет мне средь вас подобных…

Мальчик бросил в костер пустую корзинку. Теперь у него не осталось ничего, кроме резной кости. Он поднял ее повыше, и Люди уставились на нее с большим интересом. В прыгающем свете огня, точно живые, мерцали и кружились зверьки.

А вот и сокровище —

Кто вырежет лучше?

Из рога и кедра, кости или пня?

Бух в костер – и нет его.

Кто лучше Имука? Кто круче Имука?

Кто следом пойдет за Имуком? Кто? Кто?

Снова вождь закричал юноше, чтобы тот прекратил, но было уже поздно. Резная кость, брошенная в огонь, была прекраснее всего, что Люди Морского Утеса видели в своей жизни, и это взбудоражило им кровь. Громко вскрикнув, другой юноша принял вызов. Он выдернул острую пику, воткнутую в мягкую землю, и бросил ее в огонь вслед за сокровищем Имука:

– Бух в костер – и нет ее!

Затем рыбак бросил в огонь свою сеть, словно хотел поймать скачущее пламя. И корзинщик – свою корзину. Родной брат вождя поджег свой украшенный перьями барабан и бил в него, пока тот не сгорел. Голос племени поднимался, соединяясь с голосом Имука в Песне Потлача.

Вот он, вот он, вот он, вот он,

Потлач вот, где все равны.

Ни вождя, ни храбреца,

Ни раба, ни удальца…

Бух в костер – и нет его!

Вскоре все мужчины плясали вокруг костра, и каждый старался переплюнуть в своей жертве соседа. Вождь со стоном стащил с себя плетеную корону и грустно положил ее в разгоравшийся огонь.

– Теперь все должны это сделать, – объяснил он незнакомцу. – Иначе Смотритель-Хранитель разгневается. Таков закон.

Незнакомец неохотно снял свой остроконечный головной убор и последовал примеру вождя. Вождь бросил в костер сапоги из оленьей кожи, и незнакомец сделал то же самое.

Стучали барабаны, скакало пламя. Женщины рыдали и втирали песок себе в волосы, оплакивая потерю столь многих ценностей, а мужчины танцевали голыми в свете костра.

– Взгляни на нашего гостя, вождь! – крикнул Имук. – Неужто он не отдаст свое сокровище?

Вождь увидел, что незнакомец до сих пор не снял свой волшебный ракушечный амулет.

– Ты должен бросить в огонь это ожерелье, – сказал он. – Каждый мужчина жертвует самое ценное, что у него есть. Даже царь вождей.

Незнакомец перестал танцевать.

– Я этого не сделаю, – сказал он. – Ваш калека специально для меня это все затеял. Я не стану приносить в жертву амулет.

Другие мужчины тоже прекратили танцевать. Они смотрели на вождя и на большого гостя. Огонь высвечивал гнев на их лицах.

– Ты должен, – сказал ему вождь. – Таков закон Людей Моря. Ты должен бросить свое сокровище в огонь, а если ты этого не сделаешь, мы должны бросить тебя с высокого утеса. Таков закон.

– Я этого не сделаю, – снова сказал незнакомец. – Я никому ничем не обязан. Я могущественнее вашего закона.

Люди сердито забормотали, кто-то стал подбирать с земли кипятильные камни. Незнакомец поднял палец и коснулся им магической раковины. Из теней, мерцающих на стенах, опять появилась армия темных демонов. Они надвигались на Людей, яростно визжа и размахивая когтями. Люди племени в ужасе отступили, поняв наконец, что этот незнакомый красавец – не кто иной, как вторгшийся к ним дух. Но Имук прыгнул к костру и достал оттуда пылающее копье. Он швырнул его прямо в черный силуэт Дракона Большой Волны. Тварь заверещала от боли.

– Они сделаны из теней! – крикнул Имук соплеменникам. – Всего лишь из теней. Тащите их на свет.

Похватав горящие головешки, племя набросилось на армию демонов, выталкивая их из дверей длинного дома наружу, где уже занимался рассвет. Один за другим демоны таяли на утреннем солнце.

Когда Люди добрались до обрыва, из всех таинственных существ остался один незнакомец. Он ревел, как дикий зверь, гнев исказил его красивое лицо. Камнями и факелами его подогнали к краю обрыва, а потом и вниз, в стремительные волны.

Он с ревом исчез под водой, но не прошло и минуты, как он снова показался на поверхности в своем истинном обличье долгогривого Морского Льва. Раковина-ожерелье все еще виднелась у него на шее, пока он плыл к горизонту и ревел от гнева и разочарования.

Женщины выбирались из длинного дома, подходили к обрыву и смотрели вниз. Шула подбежала к Имуку и встала рядом с гордым видом. Заклятье рассеялось.

– О, Имук! Ты спас нас от злого бога. Ты такой храбрый и такой умный. – Она повернулась к вождю. – Правда, отец? Умный и храбрый…

– Да, – пришлось признать вождю. – Он умный и храбрый для хромого… – Вождь замолчал, чувствуя на себе взгляды всего племени. Он понимал, что без своей прекрасной царской мантии выглядит слишком толстым и глупым. Он закончил предложение почти шепотом: – …Ложечника.

Имук посмотрел вождю в глаза и промолчал. Он всегда будет хромым – этого не изменишь, – но он больше не рабчонок.

Есть вещи, которые не под силу даже Великому Смотрителю-Хранителю.

И тут Люди услыхали приближающиеся звуки – чуть приглушенный хор гудков и свистков. Подняв глаза, они увидели, что по тропинке быстро идет Ум-Лаладжик. Подойдя к краю обрыва, старуха подалась вперед и плюнула в волны.

– Значит, бабушка, – улыбнулся Имук, – ты уже не поешь Песню Медленного Пути. Неужто ты решила не покидать этот дымный дом?..

– Бывает, что труба и ни при чем, – проворчала старуха. – Бывает, просто газы.

Следующей весной все молодые женщины, кроме Шулы, родили младенцев с золотыми волосами. Вождь приказал бросить их в море. Но они не тонули. Какой бы грозной ни была волна, они выпрыгивали из воды и с ревом уплывали прочь. Так начались Люди Морского Льва, рев которых слышен с тех самых пор.

Дочитав, Алиса поднялась так резко, что вороны с карканьем разлетелись, а щенок проснулся. Она вернула книгу обратно в коробку, коробку поставила на полку и закрыла за собой дверь трейлера. Подумала, не оставить ли собачку здесь на попечении старого Марли, но не решилась: ее тут может съесть медведь или оттрахать енот. Наполнив для Марли ведро с водой, Алиса подхватила этот уже растолстевший пушистый колобок и понесла к «самураю». Оставила ее у себя на коленях.

– Просыпайся, Чмошка. Поможешь мне крутить руль.

Зубы у Алисы скрежетали куда сильнее обычного, а руки дрожали так, что она не могла включить зажигание. История Шулы заставила ее расчувствоваться до пелены в глазах, и это очень ее злило. Дерьмо! – сказала она себе. Большая куча дерьма. Неудивительно, что Голливуду приспичило снимать эту тошнотную кучу ностальгии именно здесь! Где еще машина грез найдет столько сырья? Мы созданы из дерьмеца того же, что наши сны[51], – дешевка!

Не успела Алиса включить зажигание, как услыхала, что в дверь кто-то скребется. Выглянула в окно и увидела рядом с фургоном сидящего на ракушечнике Марли. Лапа умоляюще поднята, на морде улыбка, как у полного надежд автостопщика.

– Ой, ради бога, – сказала она. – Все думают, что если бедная девушка из деревни, с ней можно делать что угодно. – Тем не менее она вышла из машины и под тявканье и проказы щенка помогла старому псу забраться через заднюю дверь внутрь.

На этот раз она покатила не по боковой дороге, а через город. Прошла всего неделя с тех пор, как она проезжала этим же маршрутом, но следы бурной деятельности голливудской машины грез были теперь повсюду. Конфетная лавочка Лидии Глав рекламировала в своем окне не сливочные тянучки «Мышка», а сливочные тянучки «Лисичка». Вывеска на жидких кристаллах, мигавшая над шатром «Крабб-Потте», предлагала новый напиток под названием «Шипучая Шула». А двигаясь мимо мощенного булыжником проезда, что вел от дороги к Национальному банку Аляски, Алиса отметила, что старый Эрни Патч в очередной раз вырвался из кокона каждодневных мыльных опер и шнапса с апельсиновым соком ради возобновления работы над заброшенным тотемным столбом. Под холщовым навесом он колол закрепленное на козлах кедровое полено. Эрни забрасывал работу и брался за нее снова вот уже три или четыре года, неторопливо долбя и обстругивая свой столб снизу вверх. Алиса следила за его трудами. Столбы Эрни были по-прежнему лучшими в округе, во многих фигурах чувствовалась искра. Особенно в нижнем медведе. Что-то многострадальное и трогательно героическое было в его стилизованной деревянной морде: например, взгляд кедровых глаз – чуть-чуть наверх, на колонну резных существ, которых ему наказано держать на своей широкой медвежьей спине. Бобр над ним был не хуже – скошенные зубы под идеально выверенным углом складывались в страдальчески изогнутые брови медведя. Четкие, ясные, стремительные углы. Но чем ближе Эрни подбирался к вершине, тем меньше в нем оставалось стремительности. Вот уже несколько лет банк «Морской ворон» изводил старика, чтобы тот завершил наконец свой шедевр, пока кедр или резчик – или тот и другой – не рассыпались от возраста. Эрни отбрехивался тем, что Дух пока не сообщил ему, что делать с вершиной.

– До вершины работа идет сама собой, но вершина – она-то уж точно должна сама собой прийти.

И вот теперь Эрни, согбенный и окутанный метелью из табачного сока и кедровых опилок, яростно трудился над самой верхней фигурой. Притормозив у бордюра, Алиса потянулась через сиденье и открыла боковое стекло.

– Что же вы в конце концов решили, мистер Патч? Что пришло само собой? – Еще не договорив, она поняла, что вопрос звучит по-дурацки. – Ворон? Буревестник?

– Нет, Алиса, – отозвался через плечо резчик, усмехнувшись и выплюнув древесную пыль. – Морской лев, чертов морской лев. От Белла-Кулы до Нома я не видал ни одного столба с морским львом. Может, тебе попадался?

Алиса призналась, что нет. Она ехала дальше и думала почему. С восемнадцатого века, когда появились в их краях первые круглоглазые историки тотемного искусства, на эти несчастные столбы пересажали половину всех тварей, местных и пришлых. Алиса видела старые фотографии столба с арой на верхушке – возможно, любимой птичкой какого-нибудь моряка. На бессчетное число знаменитых столбов водрузили Эйба Линкольна – в цилиндре, все дела, он сидел там, как рассудительный и обаятельный дядюшка. Но никаких морских львов. Наверное, потому, что в морских львах нет ни капли обаяния. Однажды, перегоняя из Сан-Диего свой старый «фолькс», Алиса остановилась у знаменитых на весь мир пещер с морскими львами – на Орегонском побережье недалеко от Флоренс – и была абсолютно поражена как самой сценой, так и собственной необъяснимой на нее реакцией. Было уже поздно, моросил мрачный февральский дождь. Алиса выпила четыре с половиной бутылки «Юкон-Джека», и ей нужно было прочистить голову. Почти пустая парковка для туристов показалась неплохим поводом сделать остановку. Все ее предыдущие прибрежные блуждания приходились на разгар туристского сезона. Теперь же две юные блондинки в сувенирной лавочке уже готовились к закрытию. В разрисованных морскими львами рубашках и юбочках эти раскосые полушкольницы казались цацами-близняшками, не считая того, что у одной торчали вперед зубы, а у другой была плоская грудь.

Зубастая посоветовала Алисе прийти в другой раз. Потому что уже почти темно, а в гроте нет освещения. Свет попадает в пещеру только со стороны моря. Алиса сказала, что все понимает, что в ее гроте тоже нет искусственного освещения, и протянула десять долларов. Девочки вручили ей бумажку и указали на лестницу вниз, ни слова не сказав насчет бутылки «Юкон-Джека», хотя табличка на стене ясно предупреждала: «Еду и напитки проносить в пещеру запрещается». Цацы-блондинки не любили спорить со старыми черноволосыми пра, даже обладая численным преимуществом.

Алиса в одиночестве проехала в лифте двести восемьдесят футов, мягко опустилась на уровень грота и в одиночестве прошла по туннелю. Звук и запах ударили ее одновременно, точно слаженный взрыв, – зловонный рев из сперменной, влагалищной, солено-слизистой промежности преисподней. Сила этого взрыва отбросила Алису назад, она закашлялась. Наблюдательная площадка, с которой открывался вид на грот, быстро погружалась в темноту. Алиса не могла рассмотреть всех существ, что копошились на тусклых камнях, но уши и нос сказали ей более чем достаточно, и она могла дорисовать недоступную взгляду картину. Запах и звук были – как ни старалась, она не могла придумать другого сравнения – словно в самом аду.

– Ад и есть, – сказала она, и в этот миг где-то далеко у горизонта зимнее солнце пробило облачную крышку – оно часто так дразнится в конце самых безотрадных орегонских дней – и, словно кегельный шар на пенных волнах, вкатилось в морские ворота пещеры. Оно осветило огромный грот, как фосфорная бомба. И тут Алиса увидела, что и выглядит он тоже адски. Большая, как футбольное поле, заваленная корягами и обломками бурых водорослей пещера походила на арену, стигийский амфитеатр для демонстраций звериной жестокости во всей ее красе и смрадности. Арена была разделена на дюжину боевых зон – иногда ими служили большие скальные острова, иногда каменные сваи, иногда углубления в стенах грота. В этих зонах царствовали быки-чемпионы. Когда глаза привыкли к свету, Алиса увидела, насколько воистину отвратительны эти создания – больше ее «фольксвагена» и намного уродливее: от массивной шеи до плавников хвоста их покрывали шрамы, оставленные годами побоищ с самцами поменьше. У подножия хозяйского трона кишели коровьи гаремы, словно кучи коричневых червей. Ниже коров – детеныши. На самом дне пирамиды шевелилась молодежь, сообщая ревом о своих заслугах и претензиях, однако с безопасного расстояния.

Пока Алиса смотрела, железы одного из этих юных бычков, очевидно, взяли верх над здравым смыслом, и их хозяин от бахвальства перешел к делу. Он пробрался сквозь кольцо детенышей, расшвыряв их по пути во все стороны, и ввалился в гарем. И уже почти взгромоздился на ближайшую молодую самку. Большой бык даже не потрудился сойти с трона. Его голова откинулась назад с ревом такой силы, что из гнездовых отверстий по всей длине грота попа́дали утки-каменушки. Этот рев, должно быть, служил чем-то вроде царского приказа, потому что в тот же миг дюжина других быков сползла со своих пирамид и не торопясь приступила к делу. Они навалились на нарушителя прежде, чем тот получил смутное представление о прелестях ленивой коровы, – точно лос-анджелесские спецназовцы на фанатика Четвертого Мира. От порывистого хвастунишки осталась куча разодранного меха и ласты, которые валялись среди коряг на дне острова, сочась кровью и слизью.

Алиса подумала было побежать к лифту и рассказать девочкам об убийстве молодого морского льва – может, надо позвать рейнджера или еще кого, – но невидимое солнце уже нырнуло за горизонт, и пещера опять превратилась в тусклое месиво зловонного рева.

Она допила «Юкон-Джек» и направилась обратно к туннелю. Будучи по природе чистюлей, она положила пустую бутылку в мусоросборник у дверей лифта. «Зло живет в этом мире под любым меридианом, – вспомнила она слова Квикега[52], пока ждала лифта, – уж лучше я умру язычником. Но можно быть хотя бы аккуратным». Столько лет прошло…

«Самурай» обогнул небольшой пригорок перед мотелем, и тут изумленному взгляду Алисы предстали три студийных серо-белых фургона, запаркованные среди кипрея на пустом участке. Новейшие турбометановые «мерседесы», работавшие, как она слышала, на дерьме и дрожжах и стоившие каждый по сто тысяч. Итак, триста тысяч баксов высокорентабельных железяк, подумала она с кривой усмешкой, стоят в тех же сорняках, где всего несколько часов назад ползал наш низкорентабельный Папа-папа. Это было выше ее понимания. Как может какое угодно предприятие тратить столько денег и одновременно рассчитывать на прибыль, особенно с этой дурацкой детской киношкой о никогда не существовавших людях в никогда не бывшие времена? Компьютерный мультик – может быть, но не настоящий фильм с настоящими актерами. Весь шарм истории о Шуле в том, что это фантазия, не реальность. Потому ничего и не вышло из римейка диснеевского «Маугли» с настоящими зверями: никому они не нужны, настоящие медведи, пантеры и змеи, как бы храбро, мудро или заковыристо они ни разговаривали. От настоящих зверей слишком много бардака, которого в наше время всем и без того хватает. И потом, где директор по кастингу собирается искать девицу столь же ясноглазую, невинную и красивую, как Шула из книжки? Или калеку-храбреца, маленького Имука, или добрую нелепую бабушку? Мультяшки – да, но не живые актеры. Взять хотя бы духа морского льва: кому ни поручи эту роль, он обречен стать обычным накачанным рэмбоидом, столь же реальным, как мясной «Макнаггетс».

Тем не менее, когда она объехала крайний коттедж, направляясь во двор своей конторы, все они были здесь, словно спрыгнули со страниц только прочитанной книги, пробежали вперед и теперь ждали, когда же она приедет. Здесь был и старый вождь в настоящей эскимосской парке и сапогах из оленьей кожи, и его жены, что стояли с покорными лицами по обе его руки, не спуская глаз с выводков детей, цеплявшихся за их юбки. Здесь же герой-калека, мальчик лет пятнадцати в инвалидном кресле, – читал газету сквозь очки в роговой оправе, – а при нем старая остроглазая бабушка с большим животом, выпиравшим из незастегнутой парки. А это, конечно, Шула… сидит на деревянном порожке перед номером 5, в юбке из оленьей кожи и такой же блузке, волосы заплетены в две косы, как у Покахонтас на старых литографиях, когда она встречает Джона Смита. Только эта девушка красивее, и лицо аутентичнее – широкое и открытое, скулы как лесная роза или как небо на рассвете и монгольские миндалевидные глаза. Инупиатка, подумала Алиса. Или юпичка. Все настоящие, с какого-то севера, и далеко, очень далеко отсюда.

Алиса заглушила мотор и вышла из машины – в руке щенок, старый пес хромает позади. Толпа незнакомцев наблюдала, как она идет к ним через весь двор, но не пыталась заговорить. И только ее сын Ник вышел из прачечной ей навстречу:

– Мама. Я обзвонил весь город. Мы уже собирались бить стекла.

– Простите, – сказала Алиса. – Мне надо было съездить к Салласу в трейлер проведать этого старого дурня. Простите все. Нужно было просто ломать дверь и входить.

Никто не ответил. Судя по виду, ожидание не слишком их утомило или разозлило. Кажется, они не поняли ни слова из того, что она сказала.

– Кто говорит по-английски, а кто нет, – прошептал Ник. – Старуха – точно нет.

– Господи. Не может быть. Но как же они будут говорить свои реплики? – Алиса теперь тоже шептала.

– Будут шевелить губами, а диалоги мы продублируем потом.

– Невероятно. Я и не думала, что такие еще остались.

– Мы собрали весь каст от сиротки со старухой и до свет-девицы – хороша, правда? – одним забросом. Нашлись в Баффинсе, это все одна семья. Да ладно, мама, признай. Попали мы в Шулу-шоу или промахнулись?

– Да, кажется, у вас есть все, – признала Алиса, – кроме бога морского льва. Такую редкость не найдешь даже в Баффинсе. Где вы собираетесь…

Она запнулась. Ник выписывал пируэты под двору, закручивая вокруг себя белый плащ, как мантию, и тряся длинной серебряной гривой.

– Та-да, – говорил он. – Та-да…

– Господи, не может быть, боже, – только и сказала Алиса.

10. О, злой колючий куст,

Ты больно сердце ранишь…

Уйду, пусти, прощай, колючий куст,

Обратно не заманишь…

Майкл Кармоди был большим круглым мячом с самого рождения, призовой жемчужиной мальчукового пола, особенно если учесть размер бедной устрицы, что произвела его на свет. Она так и не набрала сорока килограммов, даже в конце беременности.

Отец, посадивший семя в этот крошечный женский моллюск, был велик настолько же, насколько мала мать. Олимпийского чемпиона по гребле на гоночном скифе звали Тягло Кармоди. Добыв для Англии три олимпийских золота, он отправился на заслуженный отдых в дом Кармоди на Силли – еще в добром здравии, румяный, полный сил и довольства. Ходили разговоры, что неспроста он такой румяный и что на отдых он отправился, поскольку вряд ли прошел бы тест на анаболики. И что, даже если бы сработали тест-блокировщики, он же такой громадина – о-го-го! Не очень полезно для короны, если ее будет представлять анаболический громадина.

Для робкой деревенской девушки с устричного побережья Корнуолла он был, однако, велик и великолепен. Она подалась вперед и раскрылась ему навстречу.

Но той анаболической песчинке, которую он посадил в ее темные складки, не хватило для омовения обычных внутренних слез. После почти года наращивания округлостей жемчужину пришлось вырезать – четыре килограмма двести граммов. Роды продолжались два дня и две ночи и опустошили сосуд дочиста, словно банку из-под варенья. На стенках не осталось ни крупицы сиропа для распоследней мухи. Ни капли молока для младенца, ни лучика любви в материнских глазах. Пусто.

Семья вернулась домой в Стип-Клифф, как только зажили швы, но болезненное напряжение никуда не девалось. Золотомедальный гребец наполнялся силой и самодовольством, а юная застенчивая мама – пустотой. После рождения ребенка она превратилась в безжизненную раковину. Так, словно переходя в новый мир, жемчужный младенец Майкл оставил в том, из которого вышел, невосполнимую дыру, освободив его навечно от двух жизней. Мать и бабушка молодой мамы приехали помогать, сняв на двоих коттедж по соседству – до того времени, как сказали они хозяйке, когда к бедной девочке вернутся силы. Силы не вернулись. Все лето она пролежала у окна на холодном солнце Корнуолла – в глазах ни искринки, и только легкий бриз играл на разреженной пустоте ее вялого рта, как невидимые губы на флейте. С первыми осенними холодами она покинула и эту свою пустоту.

Девочкина мать, к счастью, была сделана из материала попрочнее, а мать матери – еще прочнее. Они работали приходящими няньками для осиротевшего младенца в старом доме Кармоди до тех пор, пока олимпийский чемпион не погреб на новые устричные плантации искать новых двустворчатых моллюсков; после этого обе пожилые женщины переехали в дом насовсем.

Теперь, когда между ними уже не стояла больная девушка, эта пара получила возможность препираться до бесконечности. Ссоры были постоянными настолько, что мальчик Майкл их едва замечал. Нормальный женский звук, полагал он, как болтовня чаек среди скал и их драки клювами. Потом стал замечать, но звук все равно казался ему естественным, хоть и раздражал. Из-за этого звука моряк покидает дом, оставляя его позади. Да, конечно, на жизнь можно заработать чем-нибудь полегче работы в море. Ровесники поумнее уже осваивали профессии, сулившие будущее поинтереснее того, что предлагала карьера рыболова. Большой синий морской мешок год от года становился все скупее. Умные ровесники всяко найдут себе лучшее будущее: они станут программистами чипов, государственными юристами, фармацевтами и каждый день после работы будут возвращаться домой к супругам и отпрыскам – то есть именно туда, откуда, как полагал юный Кармоди, человек и удирает на работу. Какая радость приходить в дом, полный орущих чаек?

Однажды он три месяца ловил тунца, и в это время бабушка с прабабушкой поругались за чаем, из-за чего бабушка подавилась сконом и задохнулась. Решив, что это ее вина, прабабушка от переживаний, раскаяния, меланхолии и скуки впала в долгую прострацию. Она достала древнюю концертину и теперь часами сидела с ней перед окном, глядя на море и выводя хриплым голосом бесконечную череду погребальных песен. Юный Майкл был поражен. Он и не подозревал, что рот старой чайки способен на что-то другое, кроме еды и ругани. Но вот же, она поет и подыгрывает себе на этой музыкальной штуковине! Старая карга пережила свою дочь всего на одну зиму и одну весну, но за эти месяцы мальчик наслушался какой-никакой музыки и впервые заподозрил, что женщина в доме может и не быть досадной помехой – она может быть ценным, охренеть даже до чего ценным и хорошим приобретением! Прошло сорок с лишним лет до того, как он решился проверить это подозрение.

Беда была в том, что Алиса плохо подходила для таких проверок. Да, это правда, она никогда ему не досаждала, и да, это правда, не была ни в чем помехой. Покой, которого любой моряк жаждет на берегу у домашнего очага, никогда Алисой не нарушался. Довольно часто она вообще не появлялась у этого очага, работая допоздна в коптильнях, а потом ночуя у себя в мотеле. Кармоди думал, что, может, дело в самом очаге. В то время он мог ей предложить всего лишь времянку на глинистом берегу бухты. Может, ей неловко греться у этого очага из-за того, что ее язвительные пра-кошки станут шипеть за ее спиной. Это фырчание в спину, известное дело, слегка действовало Алисе на нервы – слегка, черт! она превращалась в натуральный дредноут, стоило ей заподозрить, что на нее возводят напраслину, – так что Кармоди раздолбал нахрен будку и выстроил этот дурацкий особняк. Мало что изменилось. Если вообще изменилось – под новой крышей со смотровой площадкой и черепицей из настоящего кедра Алиса проводила даже меньше вечеров, чем под старой из гофрированного пластика. Кармоди был в растерянности. Впервые он чувствовал, будто в его жизни чего-то не хватает. Не валяшек-обнимашек (это никогда не было частью договора с Алисой, даже подразумеваемой: если моряку надо немного в-о, куда проще сгонять на Мясную улицу Анкориджа, дешевле выйдет), ему не хватало компаньона. Мужчине не полагается сидеть у, прости господи, очага в одиночку. Так что он вывесил приманку и покатил налегке на новой лодке от самого Сиэтла, из бухты в бухту, пока наконец не клюнуло, и, слава тебе господи, она оказалась красоткой. Алиса была товарищем по команде, кто бы спорил, помощницей, притом надежной, как линия отвеса. Но Вольная Вилли из Вако – товарищ из совсем другой линии. Больше чем компаньон. Свое чувство к этому техасскому помидорчику он боялся назвать по имени, ибо всякий моряк знает: именно эта штука на борту может накликать больше всего несчастий. Море – старая ревнивая рыбацкая жена, и любовь на корабле равносильна шестибуквенному приглашению катастрофы – хуже свиста.

Так «Злой колючий куст» стал главной музыкальной темой, выбранной Кармоди для своего круиза к дому. Не простой музыкальной темой – это был его лейтмотив, опера, постоянная ария, к которой он то и дело возвращался машинально по многу раз в день, каждый день. А достав для вечернего концерта рекон-виски и старую концертину «Хонер», он умудрялся вставить «Злой колючий куст» в свою вечернюю программу два, а то и три раза, прежде чем проваливался в сон.

Не целиком, конечно, как с радостью отмечали Айк и другие, – в целой балладе было тридцать с чем-то куплетов. В ней со всеми подробностями и страстями рассказывалась история браконьерства и последовавшей затем гонки с преследованием по безжалостным скалам Корнуолла. Это была песня Юного Отвергнутого Воздыхателя, который от нищеты и отчаяния совершил преступление – убил Ценного Королевского Оленя и обменял его мясо на побрякушки для своей Возлюбленной; потом его предали, кто – неизвестно, но кто-то близкий… и вот ты изгой, ты пустился в бега, за тобой гонится свора во главе с толстозадым судейским, тебя догоняют, хватают, пытают и вот уже готовы повесить на самом жутком колючем дереве, которое только можно представить… ты ждешь с завязанными за спиной руками, смотришь поверх голов бессердечных односельчан, вглядываешься в горизонт и оплакиваешь свою горькую судьбу: «О, злой колючий куст…»

Эту историю – Айк помнил – можно найти во множестве баллад тех меланхолических времен. Самая известная версия называлась «Ослабь веревку»: «Эй, палач, ослабь веревку, подожди немного, вижу-слышу, мама скачет… далеко-далеко». Ты надеешься, что матушка везет семейное серебро, чтобы заплатить штраф за твое злодейство и тем вызволить тебя из острой ситуации. Но нет: вместе со всеми она пришла поглазеть, как тебя повесят, как ты будешь болтаться на этом колючем дереве-виселице. Потом папа скачет далеко-далеко, потом братец, потом сестрица и так далее. Они боятся пропустить галстучную вечеринку. Затем, когда все, кто мог, продемонстрировали темные стороны своей натуры, ты видишь, как Возлюбленная скачет далеко-далеко… и вот она-то действительно везет серебро, чтобы отдать палачу, чтобы он ослабил веревку и отпустил тебя на свободу, уффф!

Не то было в версии «Злой-колючий». Там Возлюбленная тоже скачет далеко-далеко, но скачет она, держась за спину Толстозадого Шерифа, который и обрек тебя на смерть, – она все время была в сговоре с этим сукиным сыном! – и так же, как мама, папа, братец, сестрица и прочие добрые законопослушные, верные королю граждане, спешит посмотреть, как ты будешь болтаться в колючках, – ты, так мало поживший олений убийца, скулящий-молящий плут и рева-корова!

Еще одно отличие: в этой мрачной песенке плач не прекращается с казнью. Баллада продолжается уже из-под обрыва, из пустоты. Люк открывается, но твой тщетный посул все звучит, выкручиваясь из твоего натянутого горла, как выкручивается штопор из вытащенной пробки, обещает, клянется уже из полной темноты, что если уйти от злого колючего куста… обратно не заманит.

Снова и снова, каждый день, со свистом, бубнежом или мычанием, команду Кармоди кормили этим рефреном. Сей гнусавый напев Айк услыхал в доках Джуно даже раньше, чем увидел самого Кармоди. Айк и Грир несли по причалу носилки с Кальмаром Билли, сзади Арчи толкал тележку с покупками, и тут сквозь желтую вонючую дымку, словно диск пилы, прорезался тенор Кармоди:

– …меня ты больно ра-а-анишь…

Так они и обнаружили новую лодку, пришвартованную за большим мусоровозом, подальше от глаз.

– Мистер Кармоди? – крикнул Арчи через баржу в сторону, откуда доносилось пение. – Вы все там?

– Мы все там? – Из-за тюков с мусором на той стороне баржи выплыл круглый розовый шар. – Я надеюсь, угорь меня соси, мы все там! А где носило всех вас, я хотел бы знать.

– Ну, последний час мы ищем вас, мистер Кармоди. Как так вышло, что вы не у нашей швартовки, а здесь, за этим, этой?..

– …Этой свалкой? – закончил за него веселый голос. Рядом с головой Кармоди появилась еще одна голова, тоже круглощекая и розовая, но не бритая налысо. Голова принадлежала женщине, ее ясное немолодое лицо венчала кипа выбеленных кудрей, вольных, как перекати-поле. – Мы пришвартовались здесь, на этой свалке со всеми этими старыми отбросами, потому что прячемся, вот почему. Старый мореман доигрался до того, что нас уже ищут.

Кармоди решил проигнорировать это замечание и энергично замахал руками:

– Эй, парни, сюда. Я уж начал переживать – двадцать часов добираться от Скага. Думал, может, у вас копы на хвосте, мало ли что. Приветствую, Айзек… Эмиль. Забирайтесь сюда и смотрите на мою новую лодку-красавицу, ребята, а на это старое несчастное корыто не обращайте внимания. Но идти через него я бы советовал по корме, с подветренной стороны.

Айку и его маленькой команде пришлось долго пробираться по барже вдоль фальшбортов, обходя наваленные друг на друга тюки с мусором, прежде чем удалось наконец рассмотреть новое судно. Айк и Грир одновременно присвистнули. Лодка и вправду была хороша: мультифункциональная, по последней моде, широкая для работы и скошенная для скорости, вся из сварного стилума, как большинство современных лодок. Стилум невосприимчив к электролизу, который в соленой воде съедает металлические корпуса. Сделанная из этого сплава лодка жутковато мерцала серебристо-зеленым светом, словно корабль из другой солнечной системы. Притом что многофункционал был не вполне новым, выглядел он свежо и безупречно. Странно было представлять, как все это перепачкают рыбьей кровью, слизью и чешуей или нагромоздят на палубы ржавые крабовые ловушки.

Вместо того чтобы опустить внизу обычную сходню, Кармоди сбросил с ходового мостика доску прямо на поручни баржи. Как есть доска, не больше фута шириной, ни лееров, ни поручней. Билли поднял голову с носилок – повыше, чтобы это разглядеть. Потом застонал и выругался. Грир, который держался за передние ручки, был с ним согласен.

– Может, нам стоит обдумать…

– Чшш, Эмиль, – крикнул Кармоди. – Затаскивай эту старую тушу прямо через. Цел будет. Нечего тут.

Громкий фыркающий смех стоявшей рядом блондинки.

– Откуда ты знаешь? Ты свою старую тушу прямо через не таскал, я видела.

Смех мог звучать издевательски, но в действительности никакой издевки в нем не было. Он был таким же светлым и доброжелательным, как и ее лицо. Айк прикинул, что ей пятьдесят, может, больше – даже не близко к семидесяти с лишним Кармоди, но она старше Алисы добрых лет на десять, а то и двадцать. При этом что-то в ней оставалось вполне детское. Она улыбалась кривовато и во весь рот, как девчонка-сорванец, несмотря на потрескавшиеся губы и недостаток зубов, а голубые глаза дерзко сверкали. Как и у Кармоди. Цвет лица у них тоже был одинаковый – ветром шлифованный, солнцем полированный розовый. Одинаковые пшеничные брови, одинаковые приплюснутые носы. Глядя, как они стоят бок о бок и ухмыляются, наблюдая из партера за неловкой транспортировкой Билли по узкой доске, Айк думал, что они вполне могут оказаться близкими родственниками, может, даже старшим братом и младшей сестрой. Это объяснило бы столь свободную бедро-к-бедру фамильярность.

– Добро пожаловать на борт, недотепы, – произнес Кармоди, как только они сошли с доски. – Раскатывайте койки и привязывайте раненых. И шевелитесь, мне не терпится поднять якорь и сесть на этот прилив, всерьез не терпится.

Блондинка подмигнула.

– Знаете, что у старого ишака действительно всерьез? – доверительно спросила она. – Нам надо свалить, пока хозяин моторки вон у того насоса не спустился и не увидел дыру, которую мы пробили у него в переборке, когда заливались горючим. Притом что у нас на хвосте и так две коп-команды.

Кармоди напустил на себя оскорбленный вид:

– А за каким хреном этот идиот поставил свою дерьмовочку так близко к насосу?

– Близко? Я бы не сказала, что близко. Сегодня утром между этой моторкой и тем насосом вошел на всех парах контейнеровоз размером с футбольное поле, и хоть бы хны.

– Я был по серьезу неукомплектован, – запротестовал Кармоди.

– Ты был по-глупому самоуверен, вот и все. Доброе утро, ребята. Я Виллимина Хардести. – Она протянула им большую розовую руку, шершавую, как риф. – Меня все знают как Вольную Вилли из Вако, но вы, ребята, можете звать меня просто Вилли. На это выпендрежное хай-тек-корыто меня наняли главным программером.

– Хо! – Теперь для Кармоди настала очередь фыркать. – Главный программер. Как тебе это нравится, Айк? Стал бы я нанимать на службу главного программера? Особенно главного программера с таким именем, гнхе-хе-хе…

Айк пожал протянутую руку и представил ей троих своих друзей. Арчи вспыхнул. Грир поцеловал Виллимине костяшки и сказал что-то по-французски. Билли что-то буркнул в обмотанный полотенцами железный чемоданчик, служивший ему подушкой. Арчи начал было объяснять что-то насчет состояния позвоночника мистера Беллизариуса, но женщина сказала: ой, они всё знают – дерзкий и захватывающий побег этой команды на железнодорожной дрезине обсуждали во всех барах задолго до того, как позвонил Айк.

– Точно, – добавил Кармоди. – В подробностях. А теперь положите его на палубу и давайте отчаливать, трепаться можно потом. – Он нахмурился, увидев в руках у Арчи два больших сетчатых мешка. – Это что за хрень?

– В одном мешке – вино. – Арчи пожал плечами.

– Это я вижу, – сказал Кармоди. – Полезный груз. А во втором?

– Книги, – ответил Арчи.

– Нахрен, Каллиган, вижу, что книги. Ты записался на курсы самообразования?

– Это книги Кальмара, мистер Кармоди. Вы ж знаете, я не читаю. Мистер Беллизариус заставил нас взять их в библиотеке колледжа Джуны. Это все научные книги.

– Вот из-за чего вы столько болтались. Боже, люби дундуков. Ладно, только убери это дерьмище из-под ног, если тебя не затруднит… ибо, леди и мужики, мы отчаливаем и идем прямо к дому. Нельс! Переключай на переднюю – я сейчас разгоню эту выпендрежную суку как полагается.

Они благополучно отчалили, но прямо к дому не пошли. К удивлению Айзека, как только Джуно скрылся из виду, Кармоди повернул железный нос влево, на юг, обратно ко Внутреннему проходу, то есть туда, откуда пришел.

– Отклоняемся, чтобы запутать погоню, – прокричал он объяснения с верхнего мостика.

После чего скомандовал женщине проложить курс вокруг Адмиралтейского острова, потом на север, к проливу Чатам, что замкнет кольцо и приведет их почти в ту же точку, из которой они начали свое так называемое отклонение. Когда Айк сказал это вслух, старик признался, что на самом деле хочет обогнуть Адмиралтейский: там, на берегу, можно посмотреть на медведей, а то и уложить кого из нового транквильного ружья. Полчаса спустя Айк случайно подслушал, как Кармоди сказал Гриру, что на самом деле хочет показать Ангун этой Техасской Тутси. Торчит здесь уже три года, добавил он, и до сих пор не видала аутентичной индейской деревни. На следующий день, когда они заползали на минимальной автоматической скорости в пролив, Кармоди говорил самой Техасской Тутси, что на самом деле давно мечтает о каком-то легендарном морском осетре, который, говорят, болтается в тине около Хуны, и это слышали уже все. В эту минуту Айк окончательно осознал, что на самом деле старый мореман хочет попасть домой как можно позже.

Айка устраивало. Он и раньше не особенно спешил, если предстояло иметь какие угодно дела с Алисой, а сейчас у него были дурные предчувствия из-за триумфального возвращения ее блудного сына. Чем не удовольствие – неторопливо плыть по тихому каналу, сидеть в шезлонге, словно турист в десятидневном круизе, потягивая вино, поигрывая в спит и обозревая береговую линию. Время от времени они откладывали карты и забрасывали с кормы спиннинги с блестящими поплавками… вот до чего медленным был их круиз. Кармоди лично отбирал, что они будут есть – случайного местного кижуча, редкую нерку с ее неоновым мясом, – а мелочь выбрасывал за борт. Или продавал на сторону мелким пиратским плавзаводикам, мигавшим специальным кодом из бухт и расщелин.

Так они плыли, играли в покер, травили байки, а Кармоди пел. По вечерам среди грязной посуды на камбузе он напевал старые любовные песни, словно юный пастушок, ублажающий серенадами слух своей дамы. Мелодии Жестяного переулка[53], музыку шестидесятых, даже нью-эйджевые баллады. Но сгущалась ночь, пустели бутылки, и он всякий раз возвращался к традициям Старого Света и, наконец, к своей теме: «О, злой колючий куст…» Мелодия была вездесущей настолько, что Айку уже казалось, будто она сидит у него в голове с того самого мига, когда он был разбужен от мирного сна куинакской кошкой.

Поначалу, естественно, Айк пытался вернуться в это мирно-сонное состояние. Казалось бы, чего проще – в сонном режиме пребывала вся команда. Особенно Грир. Химический возбудитель, который он надеялся добыть из чемоданчика Кальмара Билли, работал лишь после стыковки со второй половиной стимулятора, имевшегося только в Куинаке. Таким образом вечно изнуренный партнер Айзека проводил большую часть времени на узкой койке под палубой, в полуотрубе. Арчи Каллиган был равнодушен к скуту, но пребывание в «Бьюлаленде» так его умотало, что чаще всего его можно было найти на камбузе, где он храпел, прислонясь к водогрею. Юный трудолюбивый Нельс Каллиган хотя бы старался держаться вертикально, опираясь на поручни верхнего мостика и подавляя зевоту в ожидании приказов капитана. Но капитан и сам был не так чтобы живчиком. Никогда еще за все десять лет, что они работали вместе, Айк не видел старого рыбака таким расслабленным и вялым.

Отчасти виновата была новая лодка: автопилот «Лоранав» был специально запрограммирован для этих берегов, прост в обращении, слушался голоса и находился в постоянном контакте с морскими и небесными спутниками. Любой десятилетка, имея при себе мышку и карту береговой полосы, мог скомандовать: «Из Джуно в Куинак на пятнадцати узлах» – и смотреть себе дальше в очки «Слитман». Это было превосходное судно, построенное во времена, когда еще строились корабли для высокотехничной рыбной ловли. Когда-то оно, должно быть, стоило полтора миллиона, а то и больше, только это было до протечки на «Трезубце». Кармоди оно досталось за малую часть этой суммы.

Но дело было не только в круизном корабле. Старый корнуоллец подобрал себе отличную круизную компаньонку. Вольная Вилли из Вако, может, и не столь современная и шикарная, как новая лодка, была столь же проста в обращении. Нетрудно понять, почему Кармоди торопился так медленно. Для старого моремана наступил давно заслуженный отпуск с новой подружкой. Все на борту радовались ее обществу, кроме Билли Беллизариуса, который так глубоко погрузился в мысли о недавней стычке с Гринером, что не мог радоваться ничему вообще. За эти несколько дней плавания все узнали, что Вилли хороший работник и способный матрос, а вдобавок она вываливала перед ними целый библиотечный филиал неприличных историй и скабрезных словечек – южный филиал. В путешествии умещалось много приятных минут, много выпивки и смеха, игр и еды.

Особенно еды. Айк иногда думал, что Кармоди выбрал себе эту шикарную лодку не столько из-за компьютерно-сенсорных, навигационных и рыболовных прибамбасов, сколько из-за прибамбасов камбузных. Или только из-за них. Старый рыбак куда больше времени проводил у кухонных панелей, чем у компьютерных.

– Рыбу надо есть абсолютно свежей, – постановил Кармоди. – Я обожаю свежую рыбу, господи, в камбуз прямо из воды. Сколько лет я отбивал себе задницу, вытаскивая этих ублюдков? И ей-богу, я не помню, чтобы хоть раз съел на ужин настоящую правильную свежую рыбу. Воистину я чувствую, что Бог лишил меня самого важного!

Размер живота этого человека говорил об обратном: средняя часть его была воистину огромной, круглой, розовой и гладкой, как бритый шар его же головы, и такой же твердой. Обхват талии стал для Кармоди достижением целой жизни, наполненной тяжелым трудом и хорошим аппетитом, щедро сдобренными выпивкой и танцами при первой же возможности. Полученным таким образом пузом – плодом почти семидесяти лет усилий – он был знаменит, им он гордился. Оно служило ему тем, чем борцу сумо служит его ки, то есть центр. Это был его верстак, опора для ростров, таль. И вот теперь, пока они ползли по морю, он стоял посреди камбуза, опершись этим самым пузом о круглый кедровый стол, и рубил на куски десятифунтового палтуса.

– Рыба вообще не возражает, чтобы ее ловили и ели, – объяснял Кармоди, – но только пока она свежая.

Эта рыба была свежее некуда: остатки жизни еще мерцали в ее странных глазах, а тело дергалось на столе, хотя большие его куски уже шипели на сковородке в сливочном масле и рубленой петрушке.

– Рыба знает свою рыбью правду жизни. Ее съедят. Такова их судьба с самого начала, от мала до велика, чтобы их съели. Но рыба возражает против того, чтобы ее портили. Если я тебе нужна, поймай меня; если не нужна – оставь меня в покое. Когда-то всем был очень нужен китовый жир – вы слышали, чтобы киты жаловались? Они понимали, что смазывают колеса прогресса. Они и не думали жаловаться до тех пор, пока не выяснилось, что их жир больше никому не нужен, никакому прогрессу, и теперь мы скармливаем его котам. И тогда они организовали «Гринпис». Потому что у рыб своя гордость. Одно дело – смазывать гироскоп боевого корабля, и совсем другое – кормить домашнюю кошечку.

– Киты, вообще-то, не рыбы, мистер Кармоди.

Арчи Каллиган сидел сгорбившись в камбузном люке. Он слушал лекцию Кармоди о морепродуктах с бутылкой японского пива в руке и дерзостью на лице. После истории с Гринером Арчи решил набраться уверенности и посвободнее перечить авторитетам. Айк не удержался от улыбки при взгляде на этого мальчика: если понадобилось перечить авторитетам, лучшей кандидатуры, чем Майкл Кармоди, для этого не найти.

– Арчи, мы говорим о рыбе в философском смысле, – отвечал Кармоди, постукивая по столу ножом, как профессор указкой, – а не в биологическом. Даже принимая во внимание, что у кита, как у всякого млекопитающего, имеется теплокровный хрен, в философском смысле он все равно рыба.

– В таком смысле я могу назвать и других млекопитающих, – сказала блондинка.

Кармоди не обиделся. Склонившись над сковородкой, он разразился своим мелким дурковатым смехом:

– Гнхе-хе-хе.

Не сказать, что перечить Кармоди было совсем безопасно. Однажды на глазах у Айка он из-за нескольких случайных замечаний так врезал длинному капитану буксира по имени Текс, что тот едва не ослеп. Этот буксировщик вякнул про то, что Кармоди надо отправить туда, откуда он, по переписи прошлого века, заявился, а вместе с ним и всех долбаных понаехалов: Аляска для аляскинцев.

– Если так, – вежливо возразил Кармоди, – то долдоны вроде тебя должны убраться в кутузки Хьюстона и Далласа вместе с остальным техасским говном. И во всей этой стране останутся одни пра.

Кармоди был британским гражданином, уроженцем Корнуолла и потомком промышлявших у островов Силли бесславных морских разбойников. Прорыбачив всю жизнь, он все еще хранил в крови эту разбойничью искру: побережья – зона честной игры, так он всегда считал.

– А долдоны вроде тебя, – у буксирного капитана не хватило чутья спустить дело на тормозах, – должны убраться в свою Брюхтанию вместе с остальными старыми бритскими рыбожорами.

– Видите ли, сэр, я не брит. Я здесь, в Америке, полноценный и законный гражданин.

– Был бы ты гражданином, если б не напоил свою тупую пра до того, что она выскочила за тебя замуж?

Тут все и началось. Кармоди был невысок – всего пять и пять. Капитан чуть ли не на фут выше. Но Кармоди обладал преимуществом, о котором трудно знать заранее, – тем самым черт-побери-брюхом. Оно выступало из приземистого каркаса, как резиновый бампер на носу буксира, и оказалось, к удивлению буксировщика, таким же твердым. Схватив соперника за грудки, Кармоди прижал его этим брюхом. Длинный буксировщик сказал «оххх» и согнулся пополам, как человек, на которого накатился бочонок. Тем самым приблизив свое лицо к лысой и розовой голове Кармоди. Капитан получил пять ударов с такой скоростью, что ему показалось, это был один удар припрятанной дубинки. Он упал на пол салуна и подумал, что лишился зрения.

– Я ничего не вижу! Я ослеп! У него палка!

– Это голова. – Айк опустился рядом на колено с завернутым в барное полотенце колотым льдом. – Он разбил тебе нос и скулу так, что глаза заплыли. Прозреешь, когда спадет опухоль. А на будущее я бы на твоем месте поостерегся говорить с рыбаками об их женах.

Теперь Кармоди сам связался с техасской долдонкой, и Айк не мог отделаться от злых мыслей о том, как отреагирует эта самая пра-жена, когда ее рыбак вернется в родную гавань с таким уловом. Дело вряд ли дойдет до стучаний головой – Алиса бросила пить и была теперь слишком цивилизованной для такой примитивной реакции, – но как бы не вышло резни. Филетировочный нож был вполне в Алисином стиле. Много раз по утрам, сидя на консервной фабрике, попивая кофе и дожидаясь Кармоди, Айк с Гриром восхищенно наблюдали, как Алиса орудует тонким лезвием – изящно, словно художник кисточкой. Но Айк знал, что не дойдет и до этого. Кармоди был слишком обаятельным и слишком умным клоуном. Старый брит с легкостью напускал на себя дурковатый вид, но, если случай того требовал, его круглая голова из красной резины могла работать не только дубинкой.

– Эй, Грир, – прокричал Кармоди в люк. – Вы все тут знаете, зачем я на самом деле купил эту шикарную лодку?

Ответ пришел одновременно от Грира, Арчи Каллигана и юного Нельса:

– Ради палтуса, гнхе-хе-хе, – отличное подражание сиплому голосу Кармоди. Которого не волновало, сколько раз за последнюю неделю все слышали эту старую шутку. Так же как и старую песню.

На противоположном конце стола Вилли подняла взгляд от салата, который сейчас крошила. Шутки у нее в любой момент имелись свои.

– Эй, Арчи, – крикнула она через плечо. – Вы все тут знаете, почему Общество защиты животных приняло закон, чтоб запретить слепым прыгать с парашютом?

– Нет, Вилли, почему? – слегка насторожился Арчи. Некоторые ее шутки он понимал с трудом.

– Потому что у их собак от этого бывают инфаркты.

Арчи засмеялся вместе со всеми, но нельзя было сказать точно, понял ли он, в чем тут дело.

– Собаки-поводыри, дурень, – прошептал Нельс брату, и тот ответил:

– Я знаю.

– Эй, Виллимина, – крикнул Грир из своего люка. – А ты знаешь, зашем парашютистки надевают трусы-бандаж, када прыгают?

– Шоб ветром не надуло, – прокричала в ответ женщина и добавила: – Гнхе-хе-хе.

Такой у них был круиз.

В центре круглого кедрового стола располагался электрический мусоросборник. Кармоди резко затолкал в его жерло обломки рыбьего скелета и смел туда же остатки салата и зеленого лука.

– Ну, – Вилли поспешно отодвинула от него миску. – Салат уже тоже почти готов.

– Рыба не ждет, – извинился Кармоди. – Минуту с каждой стороны, больше будет только хуже. Еда готова, друзья! Лампу на капитанский стол.

Стол был вычищен, вытерт и застелен по такому случаю клетчатой скатертью. С подходящими по цвету и стилю приборами и салфетками он и вправду выглядел как капитанский стол. Мужчины достали из шкафа складные брезентовые стулья, Грир откупорил бутылку орегонского рислинга. В центр стола, поверх мусоросборника, водрузили свечу в ржавом дизельном поршне, и под ее светом Вилли достругала свой салат. Кармоди раздал всему столу куски рыбы – руками, словно толстые горячие карты, – потом вылил на них остатки масла и трав. Нельс взял тарелку и направился к люку, чтобы отнести ее Билли. Стол застыл в молчании. Кармоди считал, что все должны дождаться молитвы. Нельс вернулся через минуту с той же тарелкой.

– Кальмар говорит, ему надоела рыба. Он хочет бокал вина и банку венских сосисок.

– Этот долбаный Кальмар скоро сожрет все мои венские сосиски, – проворчал Кармоди.

– Он все парится из-за Гринера, – сказал Грир. – Когда паришься, лучше есть сосиски, чем рыбу.

– Пусть парится на голодный желудок. Мне надоело, что мой экипаж вечно нянчится с этим хреновым симулянтом.

Присутствие на борту Кальмара Билли только и омрачало безоблачный круиз Кармоди. Старик не выразил неудовольствия, когда в Джуно Кальмара занесли на носилках по доске, но не выразил и сочувствия. Его не интересуют дилеры и калеки – за время вояжа он сообщил об этом несчетное число раз. Хрен бы с ними. А что касается кальмаров, любому рыбаку известно, на что годны эти извивающиеся персонажи – на приманку.

– Я отнесу ему что-нибудь, – сказал Айк. – Может, нам стоит открыть еще одну бутылку.

– И выпьет все мое вино.

– Ты старая жадная водяная крыса, – накинулась на него Вилли. – Забыл, что этот бедный мальчик и закупился в Джуно вином? И сосисками, кстати, тоже, если я правильно помню.

– Ну и что? – надменно спросил Кармоди. – Какое дело коку до того, откуда берутся ингредиенты его ухи? Кто хозяин на камбузе? Ладно, друг Айзек, но сначала молитва. Чтобы остальные могли спокойно начать. Короткая… – Переплетя пальцы на шельфе своего пуза, он склонил розовую голову, на миг задумался, потом выдал самую короткую из известных ему молитв: – Слава духу, нахрен кожу… хруст в ушах и ложку в рожу.

Сунув в карман две банки сосисок и пакет соленых крекеров, Айк направился к металлическому трапу: в одной руке он нес свою тарелку с палтусом, в другой звенели друг о друга полупустая бутылка вина и два бокала.

Под гул автопилота они шли в полумиле от Чилкутского побережья и только что вошли в залив Контроллер. Всю вторую половину дня они двигались по запрограммированному маршруту через узкие проходы между островом Святого Илии на юге и Подсосной отмелью с ее злобными бурунами на севере, при этом ничья рука ни разу не коснулась штурвала.

Предзакатное небо было серо-зеленым, а море тихим. С берега дул легкий бриз. Айк чувствовал в нем запах чилкутских елей, а где-то позади – ледник Беринг, его зеленый, чистый и холодный лед. Все время пути их догонял запах земли, даже если ее не было видно. Конечно, от Джуно до Куинака можно добраться напрямую и намного быстрее, но Кармоди запрограммировал «Лоранав» так, чтобы держаться неподалеку от берега и иметь возможность нырнуть в любую бухту или бухточку, если придет в голову, – например, выпить под музыку, если в бухте имелся док и бар, сыграть в покер в пра-казино, а то просто бросить якорь и посидеть со спиннингом, если не было ни того, ни другого. Он, наверное, сразу после ужина начнет подыскивать подходящую стоянку в Контроллере.

Айк хотел поговорить с Беллизариусом наедине до того, как послеобеденная вечеринка перекинется на среднюю палубу. Чем ближе они подходили к Куинаку, тем чаще его мысли занимал Николас Левертов. В этом блудном возвращении Айку чудился смрад мести, но уверенности не было. А из всех находившихся на борту только Кальмар Билли лучше него умел распознавать этот прогорклый запах.

Билли лежал в куче книг, как в гнезде, всосав углом надутого рта длинную прядь волос. Он читал, ковыряя в ухе бриллиантовым крестиком. При всей его пробивной силе и заботах о всеобщем благе, к Билли трудно было относиться с симпатией. Но, нравился вам этот прохиндей или нет, никто никогда не сомневался в его уме. Потому Псы и выбрали его своим президентом. После апатии, вызванной увядающим интересом Айка к этой должности, и после эксцентричной какофонии, сопровождавшей регентство Грира, члены ордена решили, что ум для них важнее популярности. И хотя Кальмар, пожалуй, и впрямь широко использовал клубные связи для своих дилерских дел, именно он избавил организацию от множества налипших на нее проблем с законом. Вдобавок его слегка глумливая мудрость служила для Псов философской костью, которую так интересно было погрызть. Не кто иной, как Билли, отвадил от Ордена движение Нищебродов как раз в то время, когда этот чужеродный культ нигилизма вдруг начал набирать популярность в самых обездоленных слоях Битых Псов. Билли сказал, что если делегация хочет ехать в округ Колумбия и участвовать там в идиотской Нищебродовской демонстрации самоубийств, то ему насрать, пусть едут, но если, ради Христа, они хотят представлять там Битых Псов, то пусть найдут способ получше, чем сосать эти застрели-меня охладители!

– Это же стрихнин с кураре, – издевался он над братьями. – Вы не откинетесь задешево. Вы получите такие мерзкие судороги, что даже Си-эн-эн не покажет вас в репортажах. Если вам приспичило все кончить, сделайте это стильно, перережьте друг друга ножами, например! Не теряйте песьей гордости, даже если вы надумали откинуть лапы. И еще не забывайте: живой нищеброд всяко лучше мертвого.

Айк осторожно приблизился, чуть звякнув бокалами.

Гнездо Билли было устроено с подветренной стороны у правого борта. Он так и лежал животом вниз на тех же носилках, на которых его занесли на борт, подпертый сооружением из подушек и спасательных жилетов, чтобы можно было опираться на локоть и читать. Сейчас он таращился в нечто в мягкой обложке под названием «Эффект как эффект виртуальности». Глаза его горели. Полукругом на расстоянии вытянутой руки от Билли располагалось все, что ему было нужно: лампа на гнущейся ножке, мухобойка, блокнот, дымящаяся сигарета в забитой окурками пепельнице, коробка швейцарского шоколада. Стилумный чемоданчик все так же был пристегнут к его запястью и по-прежнему тикал, несмотря на то что успел поработать в Скагуэе спасательным буйком. Билли утверждал, что карточка-ключ находится в Куинаке, во владении загадочного азиата, явившегося к нему однажды ночью с мешком налички и тем профинансировавшего скагуэйскую экспедицию.

Придвинув палубный стул, Айк сел в изголовье Кальмарова гнезда. Коротышка никак не показал, что заметил. Он со злобным шелестом перевернул страницу и цапнул из коробки кусок шоколада. Сунул его в рот и продолжил свое сердитое чтение. Осторожно установив тарелку с палтусом перед собой на поручень, Айк налил в бокалы вино. Билли взял бокал, выпил до дна и, не отрывая взгляда от страницы, протянул за добавкой.

Айк забыл принести вилку, но палтуса все равно легче есть руками, как жареную курицу, а на длинную острую кость хорошо накалывались куски салата Вилли. Корабль плыл, и они молчали. Вода шелестела под стилумным корпусом, гладкая и ручная с тех пор, как Кармоди передал управление компьютеру. Чипам «Лоранава» в рулевой рубке все эти каналы, течения, отмели и впадины были давно и хорошо известны.

Билли вновь протянул бокал. Айк вылил в него остатки рислинга и швырнул бутылку через плечо. Позади раздался громкий всплеск, Билли поднял взгляд и сказал:

– Хорошая мысль! Весь балласт за борт. – Он отправил книгу вслед за бутылкой. – Ты принес сосиски? Или я так и буду лежать и слушать, как ты хрустишь морковкой?

– Вилли говорит, что тебе нужно есть овощи.

– Вилли – из Техаса. Откуда, блин, ей в Техасе знать, что мне нужно?

Выудив из карманов обе банки, Айк протянул их Билли:

– Она говорит, что раньше работала медсестрой.

– А я говорю, что раньше работал врачом. Мы оба, вероятно, врем, но я, по крайней мере, не из Техаса. Если бы человеку полагалось есть овощи, как ты думаешь, Бог дал бы ему вот это?

Вытянув шею и открыв рот, Билли продемонстрировал Айку длинные клыки и закинул за них сосиску.

– Да, конечно, венские сосиски – самый мясной продукт: требуха, колесная мазь и крысиные хвосты.

Чтобы сменить тему, Айк указал подбородком за борт, куда плюхнулась книга:

– Как я понимаю, ты не согласен с виртуальным эффектом Эффекта?

– В три раза хуже того, чем они забивали головы раньше, могу тебя уверить. Чистый Бак Роджерс[54]. – Резко поведя рукой, Билли раскидал кучу книг. – Научная фантастика. Для детей. Зато я вспомнил, почему бросил МИТ.

– Ты же говорил, что был в «Калтеке».

– Какая разница. – Билли съел еще одну сосиску. – Даже не научная фантастика на самом деле. Научная фантазия. Испеченная на большой бунзеновской горелке под названием страх. Страх и больше ничего. Страх темноты, страх огня… страх все того же старого серного горелого привидения. Смотри. – Билли выдернул из кучи тонкую мягкую книжку. – «Закон Бойля – Можно ли его отменить?» Отменить? Его что, когда-то принимали? – Книга полетела за поручень. – Ты не представляешь, Айзек, как меня достало это дерьмо…

Айк кашлянул прежде, чем Билли смог продолжить.

– Кальмар. Мне от тебя кое-что нужно. В Куинаке вместе с остальной киношной толпой появился один парень. Большой альбинос, Грир тебе не говорил? Сын Алисы, которого давно никто не видел.

– Ну. – Билли оторвался от книг, тон Айка его насторожил. – И что?

– Я сидел с этим парнем в тюрьме, давным-давно. Он меня как бы боготворил, но я, кажется, его в некотором смысле разочаровал. Он думал, я спаситель, что ли.

– Его можно понять. В тебе всегда что-то такое было.

– Только не для него – он притягивал к себе дерьмо, я ему так и сказал. Но он решил, что я настучал на него во время разборки, и, чтобы поквитаться, начал меня подставлять. По мелочи, но это стоило мне лишних месяцев…

– Герои быстро ржавеют. Ну и при чем здесь я?

– Я думаю, вторая половина твоего груза у него, и я думаю, она нужна ему, чтобы расквитаться. Я вообще думаю, что он для того и притащил в Куинак все это кино.

Билли с интересом поднял бровь:

– Ради старых ржавых тюремных разборок с тобой? – Билли изогнул спину, чтобы видеть Айка целиком, – теперь у него были подняты обе брови. Надутые розовые губы растянулись в улыбке. – Зачем было тащить с собой целую киностудию?

– Не только со мной. Я вот думаю: а не явился ли он домой, чтобы расквитаться со своей матерью, бывшей женой, городом, со всем дерьмищем?

– Я так и не понял, чем ты так довел этого парня.

– Я видел, как его целой толпой обрабатывали в душевых, и он видел, что я видел.

– Ни хрена себе. А ты не мог вызвать надзирателей?

– Это и были в основном надзиратели.

– Ясно. Может, надо было как-нибудь свистнуть, когда тебя выпустили…

– Среди них был мой инспектор.

– Ага. И ты думаешь, он еще думает, будто ему что-то причитается? Айзек, неужто он такой злобный? «Сорок лет спустя бедуин был отомщен». Ну, ты всегда можешь дождаться случая и дать ему под дых, как ублюдку Гринеру, – предложил Билли, все еще улыбаясь. – Но возвращаясь к исходной точке: я не вижу, какое отношение это имеет ко мне или к моему драгоценному грузу. Мой близнец на другом конце – точно не гигантский альбинос, можешь мне поверить. Он, скорее, легок, слегка гей и вполне пигментирован.

– Это может быть кто-то из киношников, которых он гоняет хлыстом.

– Вряд ли. Мы договаривались вдвоем и не один месяц назад. Мне тяжело это говорить, но даже Айзек Саллас не застрахован от паранойи или слабоумия. Но хорошо, давай пофантазируем: чисто чтобы поддержать разговор, давай предположим, что другой мул из этой упряжки – член команды твоего мстительного друга… чего ты хочешь от меня?

– Притормози, пока вся команда не уедет из города. Оно не промокнет, Кальмар. – Айк кивнул на металлический ящик, прикованный к тонкому запястью Билли. – Пока человек контролирует такой запас, он может, черт возьми, махать большим хлыстом.

– Ты знаешь, что я не могу, Саллас. Тут замок с часовым механизмом. У меня рандеву с двойником перед полуднем в следующее воскресенье, или я учусь заплетать волосы одной рукой.

– Это еще через неделю. Может, вы встретитесь где-то еще.

– Что изменится от перемены места? Или от отсрочки? Мне надо скинуть это с рук как можно быстрее, о чем тут говорить. – Билли отполз обратно к разбросанным в беспорядке крекерным пачкам, банкам с сосисками и книгам. – Как можно быстрее. У меня есть что делать, что пить и о чем думать. Мне тоже надо расквитаться с этим библейским дуболомом и его кретинским христианским культом. Я намерен устроить короткий залп через все газеты штата, где буду сравнивать Гринеров культ с культом экспертов Эффекта; и тот и другой – атавизм и возврат к Средневековью: суеверия, глупость и полная чушь. Я также намерен направить в гражданский суд иск о причинении ущерба. О, у меня большие планы…

Айк ждал, пока Билли угомонится, надеясь все же уговорить его перенести скутное рандеву, но тут из люка высунулся Грир. Его дреды подпрыгивали, как колокольцы на черном попрыгунчике из коробки.

– Братья! – позвал он громким шепотом. – Кажется, нам надо приготовиться к приказу скатать-снасти-на-полный-вперед… потому что, если мне не изменяет чутье, я думаю… воа! Слышите, визжак уже визжит! Сейчас будет шухер-зам по высшему классу!

Радио на камбузе перехватило очень интересные радиограммы, сообщил им Грир, от корейского плавучего рыбзавода, который идет с острова Миддлтон. В этом радиообмене было достаточно английских слов, чтобы Кармоди навострил уши и кое-как разобрал, что рыбзавод вызывает свою эскадру. Им велено прекратить ловлю и привязаться, при этом быстро-быстро выдраить все до гребени матери, потому как к ним прям сейчас едут из Сеула большие дипломаты и капитан устраивает прием, как полагается. Грир не сомневался, что они скоро поменяют курс и пойдут им навстречу.

– Кармоди обожает вламываться на приемы.

После чего за спиной Грира в том же люке появился Кармоди и приказал прямо противоположное: лечь в дрейф, полный стоп и начинать ярусный лов здесь и сейчас.

– Раскатать снасти, будем ловить треску.

Айк обрадовался приказу, несмотря на то что ни у кого на борту наверняка не было даже временного разрешения на ловлю трески в этом районе, не говоря уже о квоте и консигнации. Сначала они, чтобы не рисковать, выбросили ядро с сигнальным буем, затем, насадив на несколько лесок наживку, стали стравливать их с барабана. Приятно было встряхнуться и выйти из туристского режима – размять мускулы и немного вспотеть. Но после пары хороших выборок, как раз когда они нащупали глубину и вытащили нескольких терпугов, Кармоди, хлопнув в ладоши, объявил, что хватит.

– И так много. Скатать снасти, готовность на полный вперед. – Оказывается, ему нужны были только терпуги – для подарка корейцам, которым запрещалось ловить как раз в тех водах, где водится эта колючая рыба. – Узкоглазые их любят. Преподнесем в честь знакомства.

– В смысле «продадим», мистер Кармоди? – решил уточнить Нельс.

В отличие от своего единокровного брата, Нельс Каллиган был юношей серьезным и уравновешенным, он еще питал надежды скопить денег, чтобы в один прекрасный день купить несколько акций в лодочно-квотном предприятии. И хотя Кармоди платил ему понедельно, а не процент от выручки, Нельс тем не менее переживал, что они не дома, не ловят серьезную рыбу и не зарабатывают серьезные деньги.

– Нет, Нельс, в смысле «подарим». «Будь посланцем доброй воли» – девиз Кармоди. «Пусти свой хлеб по водам и тра-та-та». – Он многозначительно подмигнул Вилли. – Они же любят эту корявенькую рыбку. Я рассчитываю, что по такому случаю они пригласят нас на борт.

Зная Кармоди, все рассчитывали на то же самое. Они решили оставить ядро на дне и поставить на вибратор – вдруг, пока они будут развлекаться, попадется что-нибудь красивое и загадочное. Кроме того, голоса в радиорубке становились с каждой минутой все более захватывающими и интересными. Они пошли на сигнал рыбзавода, три четверти, полный вперед. И как раз успели переодеться, когда в поле зрения появился остров Миддлтон. Кармоди приказал в честь дипломатической миссии поднять флаги. Он хотел повесить на самый верх «Юнион-Джек», но Вилли была против:

– Это как если бы я техасской Одинокой Звездой стала махать.

У них не было ни звездно-полосатого, ни аляскинского ковша с Полярной звездой, так что, не придумав ничего лучшего, они вывесили в качестве флага своего государства школьную футболку Арчи Каллигана. Он привязал ее за рукава к антенне море-небо, и выцветший буревестник затрепетал на ветру.

Они не знали координат плавзавода, но вокруг было достаточно признаков готовящегося празднества. Ракеты, вспышки звезд, розовые и красные фосфористые фонтаны складывались на вечернем горизонте в пятнистый ореол, и Кармоди порулил вручную к этому сиянию. В первый раз Айк получил возможность оценить, на что способны эти новые турбомагнитные моторы, когда идут на полной скорости. Как на гоночной лодке, только без грохота. Ветер и брызги неслись навстречу с такой яростью, что невозможно было, находясь на палубе, смотреть вперед без защитных очков, зато можно было бы кататься на водных лыжах по стальной поверхности, рассекая вниз от оснований стрел. Остров Миддлтон располагался в добрых семидесяти километрах в сторону моря от бухты Контроллер, пятьдесят миль, но от того, как они смотали ярусные снасти, и до того, как сбросили обороты двигателя на достаточно вежливом расстоянии от плавзавода, прошло меньше двух часов. Как минимум двадцать пять миль в час: быстро – для любого судна, а для рыбацкой лодки – феноменально.

Корейский плавзавод представлял собой железное морское чудище размером с футбольное поле. Формой он напоминал помятый железный ящик, в каких когда-то смешивали цемент, – низкий, плоский и немного скошенный на концах. Единственным признаком, по которому нос отличался от кормы, была заваливающаяся надпись «Морская стрела» и стрелка, нарисованная под буквами. Стрелка, надо думать, смотрела вперед.

Эта громадная животина стояла на якоре в полутора милях от Миддлтона, удовлетворенно бултыхаясь на грязной морской лужайке. С подветренной стороны к ней были привязаны несколько дюжин маленьких корейских плоскодонок – они прижимались к ржавому корпусу, словно выводок грязных поросят к огромной свиноматке. На вершине приземистого крана у миделя спорадически вспыхивали фейерверки, а где-то в кишках слышалась богомерзкая какофония из электрического визга и хрюканья.

Билли со своим обычным презрением посмотрел в гудящее небо:

– Ты мигай, звезда ночная. Фигня. Если бы чертов Гринер не отобрал у меня пиротехнику, я бы им показал звезду ночную.

– Там играет корейский рок-н-ролл, – счел своим долгом просветить их Грир. – Мы его ловили с Радистом.

– Ты не передумал тусоваться с этими азиатами, Кармоди? – (Ржавый плавзавод напомнил Вилли мусоровоз из Джуно.) – Как-то я не ссусь от этой элегантности.

– Ага, Карм, – согласился Арчи. – Тут не знаешь, что хуже – шум, вонища или вид этой гадости. Надо было обувать резиновые сапоги.

Арчи перед этим порылся у себя в рундучке и был теперь одет в коричнево-бежевые туфли, розовую рубашку, галстук-боло, а поверх этого – в спортивный пиджак с длинными лацканами и единственной пуговицей – он чувствовал себя слишком нарядным.

– Друг мой Арчи, тебе никогда не приходило в голову, что это наша обязанность – показывать бедным языческим козявкам немного стиля?

Кармоди надел белый шерстяной пуловер и новые красные подтяжки; он походил на Санта-Клауса в отпуске, без шубы и бороды. Он поставил один из моторов на реверс так, что лодка теперь медленно качалась у линии плоскодонок, и потянулся к мегафону:

– Смотрите. Вот там павлин с пером возится с пиротехникой, видите? Судя по одежде, я бы сказал, что он капитан этого барака… любитель терпуга, если не путаю. Эй, «Стрела»! Мы видели ваши огни. У нас подарки. Вы капитан, сэр? Как поняли?

– О, поняли, – отозвалась фигура в свой мегафон. – Все поняли. Как называется ваше элегантное судно?

– Оно называется «Лот 49»[55], но я твердо решил его перекрестить, как только найдется имя.

– Весьма элегантное судно. Похоже на кобру с распущенным капюшоном. Можем мы назвать вас «Коброй»? У нас в журнале?

– Зовите хоть горшком, только не ставьте в печь, капитан.

– Тогда приветствую вас, «Кобра». – Он поднял двухлитровый кувшин с сакэ. – Приходите к нам на пра-а-аздник!

Павлин с пером был тщедушный человек с тонкими черными бровями, а речь его перемежалась безумным скутным хихиканьем, которое мегафон только усиливал. На нем был длинный, видимо, церемониальный халат с корейским инь-яном на спине и белыми шелковыми подолами, заправленными в зеленые резиновые сапоги. Перо на голове оказалось венком славы на древней фуражке британского офицера. Оно забавно подпрыгивало в такт шатаниям капитана.

– Это старая адмиральская фуражка, – заметил Кармоди слегка раздраженно. – Как у Нельсона при Трафальгаре.

Грира сей непотребный вид раздражал не меньше, чем Кармоди:

– При этом задом наперед.

– Может, у узкоглазого голова задом наперед. Нельс! Кинь нам веревку с какой-нибудь из этих плоскодонок. Всем приготовиться на борт.

Хихикая и повизгивая в рупор, капитан с пером приказал вывалить выстрел и спустить клеть. В лифт забились все, кроме Билли. Кальмар не желал участвовать в этой добрососедской миссии из-за пристегнутого к его запястью кейса. Даже корейцы знали, что он означает.

– Передайте узкоглазым, что, если хоть одна их бутылочная ракетка с муравьиной мочой упадет в опасной близости от меня, я объявлю это актом агрессии и отбуксирую их прямо в ООН. Я шесть семестров подряд учил в Беркли международное право, так им и передайте!

Что Нельс и сделал, когда вся компания выгрузилась на борт. Не сказать что это произвело впечатление на пьяненького капитана ржавого корыта. На него вообще не произвел впечатления ни один из предметов гордости этих янки: ни мешок терпугов, ни новая лодка, ни спортивный пиджак Арчи. И только когда гостей провели вниз под палубу, стало ясно почему. Внутренность старого ржавого корыта оказалась настолько же современна и фантастична, насколько внешность – обшарпана и захудала: это был настоящий дворец, замаскированный – кто знает из каких хитрых и непостижимых дипломатических резонов – под плавучую трущобу. Помпезный капитанчик настоял на обширной экскурсии по тому, что он называл своим «скромным судном», от сверкающей холодильной и консервной операционной на корме до гранд-кают-компании на носу. Последняя была напыщенной и огромной, как спортивный зал, к ней прилагался полноценный бар, музыканты и подвижные гейши в традиционной раскраске. Крутился диско-шар, вспыхивали и гасли бумажные фонарики. По паркету танцпола кружилось больше сотни моряков. Проницательный наблюдатель мог заметить, что традиционная красно-белая раскраска гейш охватывает их тело до талии – настолько мало на некоторых оставалось одежды. Грир только и мог, что стоять и таращиться.

– Держите меня, моны, – стонал он, – а то я им щас сдамся.

Кружась и танцуя, гейши умудрялись не забывать о своих чайных обязанностях; одна из таких фарфоровых кукол, вихрем пронесясь мимо, оставила всех с чашкой горячего чая в руке. Затем так же вихрем пронеслась другая девушка, и во второй руке у каждого появилась чашечка с мао-тайским рисовым ликером. Кармоди и команда были должным образом потрясены, к чему хозяева отнеслись с немалой снисходительностью.

– Ну и как вам наше суденышко? – все спрашивал капитан у Кармоди – Ничё? Пожалуйста, сюда… – Протолкавшись сквозь толпу, он взмахом шелкового рукава расчистил для всей компании стол. – Нравится, а? Как поняли? – И он поспешил к столу, предназначенному, очевидно, для высокого начальства.

На краю танцпола то и дело хлопали взрывы – там играли в корейскую игру фоу-тоу: нужно было попасть крюгеррандом[56] в пакет с серебристыми кристаллами йода в центре циновки с большой мишенью. Тот, у кого пакет взрывался, получал монеты всех проигравших плюс специальные ставки. Специальными ставками обычно служили части одежды игроков – этим игра напоминала стрип-покер. Очередной взрыв мишени принес с собой стоны побежденных и ликующий визг победителя – тощего улыбающегося морячка в старомодных металлических очках. Парнишка отобрал у окружавшей его толпы почти все, кроме ролексов и нижнего белья. Достойных соперников у него, похоже, не было. Грир, понаблюдав вместе с Арчи за тем, как золотые монеты складываются кучками на циновку – ибо толпа продолжала промахиваться, – рассудил, что они умеют кидать монеты не хуже ухмыляющегося корейчика. Они уговорили Кармоди отсыпать им в счет аванса по горсти сотенных и принялись за дело. До того как они поняли, что их заманили и царственно обобрали, они отдали мелкому карманнику все свои крюгерранды – плюс пиджак, галстук, двухцветные туфли Арчи и несколько ярдов бус Грира.

Когда они уползли обратно к столу, их уже ждал капитан: он кланялся, хихикал и орал, перекрикивая музыку, со своим фальшивым пиджинским акцентом:

– Как вам наш скромный спорт? Пейте чай, и вы забудете все проигрыши в жизни. Мао-тайского ликера? Настоящая китайская натура шестьдесят четуортого года разлива, из Пекина – лучшая в муире? Как просекли, янки?

Кармоди все твердил:

– А как же, без сомнений, лучшая в мире, сэр, никто не сравнится, – но Айк видел, что старику это начинает слегка надоедать. И вот, когда в очередной раз капитан подошел и с важным видом поинтересовался, как янкам нравятся специально нанятые танцовщицы…

– Из Киото, японская школа гейш – лучшие танцовщицы в муире. Муожет кто-то сруавниться?… – Кармоди наконец возразил:

– При всем должном уважении, сэр, – прокричал он в ответ на лучшем своем британском английском, – они не лучшие танцовщицы в муире.

– Ах нет? – сверкнул глазами павлин. – Кто же, к примуэру, лучший? Кто?

– Ну, к примуэру, вуот эта женщина.

– Вуот эта женщина? – Капитан обратил горящий взор на Вилли. Она улыбнулась и вежливо склонила голову.

– И-именно. Вуот эта женщина, – подтвердил Кармоди. – Лучшая в муире. Никто не муожет сравниться.

И он повел улыбающуюся блондинку к танцевальной площадке, чтобы подтвердить сказанное. Зал быстро понял, что перчатка поднята и что эта потрепанная жизнью пара вполне способна принять вызов. Они показали твист, потом свинг, потом танго и даже рыбацкую польку. Янки только теперь узнали, что их программер из Техаса отлично танцует – может, и не лучше всех в муире, но уверенно и почти профессионально – и что каблуки этих сапог истоптали в стране Одинокой Звезды не один дешевый танцпол. Но если говорить о «ни с кем не сравнится», то это относилось не к Вилли. Эта честь по праву досталась Кармоди, когда он остался один в центре зала. Танец Кармоди был столь неистов, что все быстро расступились. Получив достаточно рабочего пространства, он выдал настоящую матросскую пляску, и на это чудо механики воистину стоило посмотреть, хотя бы из-за поразительного сочетания ритма и баланса. Даже музыканты перестали играть. Айк уже видел пару раз этот феноменальный номер, но то было много лет назад, в тусклых пивных забегаловках – никакого сравнения с этой ослепительной сценой и этим высоким международным представительством. Кармоди начал с простого пятка-носок, пятка-носок, взмах ногой. Иногда он подчеркивал взмах ударом ладони противоположной руки, иногда хлопал своими мозолистыми лапами по бедрам или плечам. Взмахи становились выше, ладони мелькали быстрее. Каждый раз, когда зрителям казалось, что все, уже конец, он поднимал подол воображаемого килта, входил в изящный разворот на носке и выходил из него, топоча, гикая и ухая пуще прежнего.

Все были абсолютно потрясены, как гости, так и корейцы: удивительное воплощение ритма, силы и чистой удали, вдвойне поразительное для человека таких лет. Но невероятнее всего для зрителей оказался живот Кармоди, то самое черт-побери-брюхо. Когда запыхавшаяся Вилли ушла с площадки, Кармоди танцевал с собственным животом так, словно этот огромный твердый шар был его партнершей. Его музой, источником энергии и вдохновения. Центром его крутящегося безумия. При этом живот оставался почти неподвижным, невесомо зависнув в воздухе в трех футах над танцполом; все дикие хлопанья и топанья, прыжки и взмахи происходили вокруг этого плавучего мяча, как бурление морских волн вокруг железного буя. Казалось, живот не двигался с места, даже когда все тело оборачивалось кругом. То был настоящий морской танец с настоящим морским балансом, встроенным в это пузо годами работы на качающейся палубе в штормовом море, – гироскоп Кармоди, и пусть волны играют самую буйную мелодию, на которую они способны.

Он закончил полным передним сальто, приземлившись на расставленные ноги, и лысая голова дымилась в диско-свете. Когда отгремела овация, капитан вошел в круг моряков и снял свою украшенную пером британскую реликвию. Он объявил сначала на корейском, потом на безупречном английском, что Японская школа танца в Киото более не считается кузницей лучших в мире танцоров.

– Это почетное звание должно по праву принадлежать Аляскинской школе танца из… – Он ждал, высоко подняв брови и еще выше – фуражку с перьями.

– …Куинака. – Голос Нельса Каллигана прозвучал серьезно и гордо.

– …Из Куинака, – отозвался капитан и насадил фуражку на потную макушку Кармоди.

Когда они выходили из танцзала, даже дипломаты отставили чашки с чаем, встали и зааплодировали. Капитан бесплатно заправил лодку гостей горючим – еще один жест доброй воли – и вручил им в подарок корейский флаг. Они отчалили в занимавшийся рассвет, сопровождаемые салютом с полным набором фейерверков, а шатер над краном плавзавода мигал гигантскими буквами К*У*И*Н*А*К!

– Что это было? – поинтересовался Билли, когда нависающая туша рыбзавода исчезла из кормового обзора.

– Дань уважения, мистер Беллизариус, – сказал ему Арчи. – Мы случайно выиграли большой приз, вся наша команда.

Рассвет очертил на востоке рваную береговую линию. Великолепный силуэт Кармоди маячил в рулевой рубке на верхнем мостике. Перо на его новенькой адмиральской фуражке театрально трепетало на ветру – фуражка теперь была надета правильно. Айк усмехнулся и покачал головой, чувствуя, как сердце вопреки его воле наполняется гордостью.

– Куда теперь, капитан?

– Ну, прекрасные мои, я думаю, пожалуй, в Барбадос, – торжественно произнес Кармоди. – Первый программер Хардести? Проложите курс на юг к Малым Антильским островам.

– На юг? – Нельс Каллиган был не из тех, кто способен оценить грандиозную фантазию. – А как же наш буй с проектором?

– Ох, зараза, – вздохнул Кармоди. Он снял фуражку и отступил от руля. – Курс на буй, будьте так добры, мисс Хардести. Две трети полного. Я пойду вниз и немного полежу.

Подгоняемые ветром, они добрались до начальной точки в бухте Контроллер чуть меньше чем за два часа. Айк оставался на палубе вместе с Билли, делая вид, что ему интересны Кальмаровы книги, пока этот мелкий гений пускал слюни и бормотал во сне. Из чтения Айк вынес только, что Конец Света уже близок и что в этом Кто-то Виноват. Кто-то другой, конечно. Зеленые обвиняли Пальщиков, Пальщики – Овуляшек – «животы все растут и растут, а вместе с ними и площади протеинового производства», Овуляшки же обвиняли За-абортников. «Они нарушают законы Бога и природы. Плодитесь и размножайтесь, приказал Он. Все бы выровнялось. Великий Белый Зуб Голода рано или поздно выгрыз бы проблему дочиста. Но вмешались За-абортники. Теперь Он разгневался, и все обречены пожинать огненную бурю из посеянного этими бесчестными халявщиками». В конце концов Айк стал сам выбрасывать брошюрки за борт – меньше будет забот у вырубившегося от перенапряжения Кальмара.

Сигнал над рулевой рубкой вспыхнул ярко-синим цветом, и гул моторов автоматически притих. Они приближались к цели. Нельс Каллиган первым высунулся из люка.

– Проекционные буи стоят больше тысячи каждый, – удрученно объяснил он Айку. – А еще ядро и провода.

К тому времени, когда вся остальная команда вылезла из своих коек, компьютер сбросил скорость судна почти до нуля. Айк залез в рулевую рубку с биноклем, но не видел оттуда ничего, кроме мягкого и вихрастого, как пупс, моря, размахивавшего во все стороны волнами. Даже если бы он заметил светящийся флажок, он вряд ли смог бы направить к нему лодку. Ручного переключения на ней, кажется, не было.

Кармоди выбрался наверх последним, зверски морщась от яркого света.

– Что, ни проблеска нашей благословенной хрени?

Ворчливый хор был ему отрицательным ответом. Даже Билли промычал «нет» из своего судорожного сна. Кормовые винты замедлились до полного стопа, оставив жужжать микродвигатели. В безжалостном утреннем свете лица людей были изрезаны усталостью, отметил Айк. Она выела из глаз всю вчерашнюю браваду. Даже Кармоди выглядел разбитым. Айк порадовался, что их не видит сейчас корейский капитан – а то потребовал бы назад свою перьевую фуражку.

Моторы загудели снова, и лодка поплыла задом наперед.

– Вот он! – Вилли первой заметила флажок в паре ярдов от кормы по правому борту. – Говорила я вам, эта чертова штука сама справится. Можно было не вылезать из коек…

Нельс протащил багор через петлю антенны и подтянул ее поближе к кормовой аппарели, чтобы его брат смог затащить буй на борт. Он отсоединил проектор и выбрал веревки в лебедке.

– Тащите вверх, – скомандовал Кармоди, – хотя я ни разу не слышал, чтобы этими чертовыми дальнобойными снастями вытаскивали что-нибудь путное.

Дальнобойные снасти изобрели после того, как возникли слухи о фантастических глубоководных тварях, которые теперь кружат в гаванях вокруг отмелей, – говорили о гигантских палтусах, скатах, сомах весом в двести фунтов. Подозревали, что это мутанты, появившиеся на свет после аварии на «Трезубце», и антиооновские группы сулили щедрое вознаграждение за любую подобную мерзость, живую или мертвую. Еще поговаривали, что много таких денег уже было получено, но что проооновские лоббисты платили еще больше, чем анти-, так что удачливым подводникам было выгоднее иметь дело с ними. Всего лишь слухи, но все рыболовы, у которых хватило денег, обзавелись дальнобойными сетями с проекторами. В сто раз интереснее, чем надоевшее спортивное лото.

Айк отодвинулся в сторону, уступив Вилли место у верхней панели. Она набрала какие-то цифры и уставилась в экран. Потом нахмурилась и снова тронула клавиши:

– Мальчики, мы или сломались, или зависли. Кто-нибудь, спуститесь и посмотрите в видоискатель.

Нельс исчез в люке со скоростью пули. Секунду спустя в рулевой рубке раздался его ор:

– Мы на чем-то сидим, и это не дно! Здоровый, как шлюпка. Тащите его, тащите!

Айк повернул рукоять лебедки – и проволока медленно поползла по колесу стрелы и вокруг барабана.

– Двадцать три сотни фунтов, – орал Нельс снизу от компьютерного экрана. – Больше тонны… ну, чего-то!..

Когда непонятное что-то наконец показалось над водой, все увидели, что это простой осетр, а вовсе не монструозный мутант, за которого платят миллионы. Очень большой и очень старый осетр. Прикинув сквозь воду его длину, Кармоди объявил, что в рыбине не меньше двенадцати футов.

– Говорят, каждые два фута – век, так что этому парню лет пятьсот или шестьсот. Зря мы его потревожили.

Но было поздно что-то менять: первобытная тварь раздулась и не подавала признаков жизни. Она походила на большое сучковатое бревно, перекатывающееся у самой поверхности. Табло показывало, что рыбина слишком тяжела для небольшой ярусной лебедки. Мальчики Каллиганы уже цепляли веревки, чтобы переключить кабель на большой сейнерный барабан, как вдруг Арчи прикрыл глаза рукой и отшатнулся от подводной туши:

– Из нее что-то выползает, Карм!

Кармоди посмотрел и плюнул в море:

– Жуть и хрень. В нем полно тупорылых угрей. Выбрасывайте эту гадость.

– Но мистер Кармоди, – запротестовал Нельс. – В ней же, наверное, осталось нормальное мясо.

– Выбрасывайте, кому говорю! Ах, пах, тупорылые угри! Терпеть не могу этих ублюдков из заднего прохода! Какой хреновой тварью надо быть, чтобы лезть за едой через жопу, я вас спрашиваю! Нет уж, выбросьте нахрен этого старого несчастного урода. Даже если там можно навырезать какое-то мясо, из-за него не стоит возиться с этим говном.

– Подождите! – закричал вдруг из гнезда у фальшборта вполне проснувшийся Билли. – Я такое видел только на фотографиях. Это ж такая возможность.

Тупорылые угри, с точки зрения Кальмара, несомненно, оказывались самым интересным явлением за весь их вояж. Их присутствие словно исцелило раненую коротышкину душу. Ему даже удалось подняться на колени и высунуть голову над перилами, нелепая бриллиантовая крест-серьга заплясала от радости.

– Посмотрите на этих красавцев! Класс круглоротых, семейство миксиновых, вид Myxine glutinosa pacifica. Буквально «клейкий бардак». И они не угри, мистер Кармоди. Традиционно их зовут миксинами из-за вот этого рта во всю морду, похожего на вульву. Они относятся к рыбам, но эти рыбы без костей, чешуи, плавников и симпатической нервной системы. В действительности еще не решено, к какому классу их следует отнести. У них семь сердец и ни одного глаза. Они всасывают кислород через кожу, как доисторические позвоночные, но они не позвоночные, и многие ведущие биологи не считают их также и доисторическими. Они утверждают, что миксины появились недавно, что они деэволюционировали, опустившись по пути, отличному от того, по которому когда-то поднялись. В некоторых местах на десять тысяч футов вниз, если вы в состоянии это представить. Их можно встретить на любых глубинах, где угодно, везде. Но никто никогда не видел, как они спариваются и производят потомство.

– Спасибо, Боже, за такую милость. – Кармоди опять сплюнул в ту сторону, где корчились эти твари.

– Механизм выделения слизи – самое увлекательное их свойство, по моему мнению, – продолжал Беллизариус. – У них на вооружении имеются девяносто два слизистых протока с каждой стороны тела. В достаточно возбужденном состоянии миксина может произвести до трех галлонов слизи – в тридцать раз больше своего веса – и всего за несколько секунд.

– Тридцать к одному? – Это утверждение слишком сильно противоречило всему, что знала Вилли Хардести о смешивающихся жидкостях. – Очень интересный коктейль.

– Именно. В каждом таком протоке вращается крошечная белковая нить, скрученная в плотную спираль. Когда нить раскручивается, из нее выбрасываются углеводные крючки, которые захватывают и накапливают молекулы воды. Эти пленные молекулы сцепляются друг с другом и образуют плотную желеобразную слизь. Проблема в том, что полученный гель смертелен, он может задушить и переварить как захватчика, так и его жертву, даже если миксина и не… Смотрите! Вон тот, видите? На нем слишком много слизи, он не может уплыть. Смотрите, как он чистится…

Несмотря на отвращение, команда поневоле проследила взглядом за тощим указующим перстом дилера. Полупогруженный в воду угорь сражался с излишками собственной слизи, бросаясь то взад, то вперед, очевидно от сильных переживаний. Довольно далеко подавшись назад, он просунул безглазую морду сквозь петлю собственного тела. Затем стал с трудом перемещать образовавшийся узел по всей его длине, счищая таким образом слизь с передней части. Когда уже на хвосте узел сжался и развязался, тварь исчезла из виду, оставив после себя студенистый шарик.

– Glutinosa mysinus, – улыбнулся Билли своей увиливающей, однако увлеченной аудитории. – Вдохновляющий пример, как для дам, так и для джентльменов, стоит только оценить его по достоинству. Он обладает и другими восхитительными свойствами…

Билли опустился обратно на носилки с видом чрезвычайного самодовольства. Кажется, гений Беллизариуса набрался-таки сил, чтобы явить себя как положено. Все ждали. Он уже собрался возобновить лекцию по морской биологии, когда более интересная мысль вдруг озарила его лицо. Рот сложился в слабую улыбку, а в глазах появился блеск, как у сумасшедшего профессора. Угри тоже принесли ему вдохновение.

Наконец тишину нарушил Арчи Каллиган:

– О чем вы задумались, мистер Беллизариус? Должно быть, о чем-то хорошем, раз у вас такая улыбка.

– Древние мусульмане говорили, Арчи, имея в виду проблему нежелательной слизи: «Сорок лет спустя бедуин был отомщен». Мы – современные воины, и нам приходится разбираться со своими врагами быстрее, вы согласны, мистер Каллиган? Особенно это касается поцоватой ветхозаветной слизи.

– Зам как есть, мистер Беллизариус! – торжествующе согласился Арчи Каллиган, всегда стремившийся быть на стороне добродетели. – Отомщен. Наверное, вы тому и улыбаетесь. Вы до него доберетесь! Месть сладка…

Когда стало ясно, что Кальмар Билли сказал все, что хотел, о слизи и возмездии, Кармоди перерезал шнур и повернулся к своей команде:

– Программер Хардести?

Вилли старательно щелкнула каблуками, как по команде смирно:

– Да, капитан?

– Проведи нам – черт, как это сказать? – самый прямой маршрут к дому. Три четверти или около того. Я иду на хрен вниз и продолжаю, черт побери, лежать.

– Есть, капитан… скорость три четверти, самый прямой маршрут. Сию секунду, капитан.

Ей, похоже, не надо было объяснять, где находится дом.

После танцевального возбуждения на корейской плавбазе Айку не спалось. У переборки в изголовье своей койки он сложил кучу спасательных жилетов, приладил сверху лампу на гнущейся ножке и смог таким образом бегло пролистать оставшиеся на борту книги. Выбор на полках был не особенно богат: вестерны в мягких обложках, лодочные брошюры, порножурналы. Судно слишком недавно начало свою службу и не успело собрать приличную библиотеку. Айк полистал несколько журналов – глаз ни за что не зацепился, хотя модели явно старались. В конце концов он со вздохом остановился на Луисе Ламуре[57]. Книга была самая потрепанная, с переломленным в нескольких местах корешком, из чего он заключил, что она здесь самая лучшая – по крайней мере, на критический взгляд судовой команды из двух тинейджеров и техаски. Кармоди никогда не читал, чтобы развеяться, по крайней мере в море. По пьяни он иногда выплескивал на собеседника длинный звучный пассаж из Шекспира, Теннисона или даже Йейтса, но эти случайные вспышки эрудиции были, видимо, отзвуками каких-то давних литературных пристрастий, ибо за все десять лет знакомства Айк ни разу не видел, чтобы старый брит доставал очки ради чего угодно, помимо графиков, отчетов, рассылок судовых аукционов… или бюллетеней с той же самой информацией.

Айк уже пробирался назад между койками со спящей командой, зажав под рукой книжку, когда его взгляд упал на гитарный чехол Нельса Каллигана, а в нем – на «Маяк Куинакской бухты». Газетка была месячной давности и служила подушкой для гитарной деки. Айк немедленно поменял Луиса Ламура на газету – для инструмента подушка из вестерна всяко лучше, больше простора.

Он забрался на свою койку у гудящей переборки и устроился поудобнее. Быстро пролистал шестнадцатистраничную газетку от заголовков на передней полосе до рекламы оружия и объявлений об общественных мероприятиях на последней. Оказывается, он пропустил проводившееся раз в два месяца заседание Совета по охране окружающей среды, очень жаль, и Пикник пятидесятников тоже. Закончив последнюю страницу, он вернулся к началу и теперь изучал статьи с хмурым видом, словно что-то в них указывало на скрытую правду. Передовица Уэйна Альтенхоффена о Тирании Большинства потребовала целого часа внимательного чтения. Альтенхоффен в который раз осуждал политику администрации в Чили, называя ее «очередным мегаломанским шагом безумного Ахава, оказавшегося за рулем нашего бедного корабля государственности». Тот факт, что по последним опросам девяносто два процента американцев поддерживают аннексию, только подливал масла в аргументацию Альтенхоффена. «Полтора века тому назад французский философ Алексис де Токвиль предупреждал мир в своей работе „Демократия в Америке“ о том, что непросвещенное большинство может стать инструментом такой тирании, какая и не снилась европейским монархиям в их самые кровавые времена. И теперь, когда наш президент играет на худших инстинктах американцев и успешно экспортирует наше национальное кредо, а именно „дураки всегда правее умных, потому что нас больше“, предостережение Токвиля неотвратимо и пугающе приближается к тому, чтобы стать фактом».

Старый добрый Мозг Уэйн, усмехнулся Айк, агитирует не тех, кого надо. Разве Аляска – не единственный штат, который так и не достался республиканцам? А Куинак – не город с самой низкой явкой? Куинак, черт возьми, – последнее место на континенте, способное присоединиться к какому угодно большинству, подумал Айк с некоторой гордостью, – особенно если дело касается сомнительных корпоративных разборок на другой стороне земного шара.

Айк прочел, что проект по восстановлению автостоянки так и не получил финансирования, что популяция тритонов загадочным образом уменьшается и что имущество Фрэнка Ольсена выставлено на продажу, поскольку истекли установленные законом шестьдесят дней с момента его исчезновения в море. Новости расстроили Айка. Ему нравились тритоны, и, черт, он со стыдом сообразил, что даже не слыхал, как старый Фрэнк пропал.

Со спортивной страницы ему сообщили, что на следующую осень Куинак остался без школьной футбольной команды, поскольку финансирование из налогов провалилось, а кампания по сбору пожертвований даже близко не подошла к необходимой цифре. «Если бы горожане сбросились хотя бы по пять баксов, мы выставили бы команду, – с горечью высказал свое мнение тренер Джексон Адамс на пресс-конференции после объявления о своей отставке. – Всего пять баксов – и бедные дети могли бы играть в футбол». Это Айка тоже расстроило. В конце рассказа репортер (возможно, Альтенхоффен) отметил, что для вывода на поле команды из двадцати двух человек, как того требовали нормы безопасности Американской ассоциации школьной медицины, городу не хватило не только денег. В наступающем учебном году число мальчиков во всех четырех школьных классах, по оценкам, должно было составить не больше двадцати. Это расстроило Айка еще больше. Он помнил, как ходил смотреть футбол в первую осень, когда только приехал в город: скамейки тогда были полны и цвели пышно. Куда подевались школьники? Импланты-контрацептивы почти полностью исключили нежелательные беременности, но фертильное окно открывалось простым уколом в любое время. Средний размер семьи оставался постоянным. Так что вдруг случилось со школьниками? Возможно, то же самое, что и с тритонами.

Всю ночь он читал и перечитывал газетку, наслаждаясь собственной виной, от которой слегка кружилась голова, и упрекая себя, что скатился от простого пренебрежения гражданским долгом к чуть ли не психопатическому игнорированию всех и всего, кроме собственного затворничества. С первым лучом света он отложил газету, взял бинокль и поднялся на палубу, полный решимости быть отныне примерным гражданином. Этот маленький побег стал ему хорошим уроком! Он чувствовал себя Скруджем, возвращающимся домой после истории с тремя духами: теперь он исправится и будет хорошим.

Компьютерный курс вел их вокруг узкого пролива Монтегю, потом мимо фьорда Байлинг, почти прямо на север. Никаких больше волынок – безопасности ради – вдоль паромных линий, никаких обнимашек с берегами и пещерами – приходи, море, мы встретимся с тобой лицом к лицу. Почти вся команда стояла на палубе и смотрела на проносившиеся мимо гребни волн. Никто не снял праздничной одежды: с таким курсом и такой скоростью до дома оставалось совсем немного, и всем хотелось явиться при полном параде.

Айка поразило собственное волнение, охватившее его при первом взгляде на изящный ледник Куинак. На фоне жемчужно-сизого, как крыло голубя, неба он походил на резную фигурку из слоновой кости. До вечера было еще далеко, но тяжелые облака затянули солнце и приглушили свет. Невероятно, думал Айк, как ярко сверкает этот ледник в таком скудном свете. Черт побери, вы только посмотрите: сияет, словно кипа сувенирных подушек – из тех, что иностранные порты специально выставляют для американских моряков, украшенные вышивкой красным, белым и синим неоном «ЗАПАД-ВОСТОК, ДОМОЙ, МОРЯЧОК», и звездочки по бокам. Полноценное сияние. Потом они обогнули Безнадежность, и Айк понял, что сияние исходило не от дома, не от ледника, и вообще не от солнца. Оно было побочным эффектом огромной линии огней, протянутых вверх и вниз по обеим сторонам того самого магниевого крыльевого паруса. Не приветливые декоративные огни, а целое зарево. Дуговой свет, солнечные прожектора! Лодка подплывала прямо к главной съемочной площадке. И даже сквозь маломощный бинокль Айк видел, насколько изменился город. Тотемные столбы повыскакивали, как грибы, вдоль всего побережья бухты. Раскрашенные щиты закрывали фасады всех выходящих на залив построек, превращая эти почти современные лодочные и насосные станции в тот же редкий сосновый лес, из которого они появились когда-то давно, – только теперь двумерный.

Всю западную сторону консервного завода переделали в суровый морской утес. На его вершине несла караул дюжина мальков с бронзовой кожей и копьями в руках. Другие мальки ожидали своей очереди, стоя в одних трусах у красильни с бронзовой краской, которую устроили на закрытом экраном конце завода. Производством индейцев занимался гример с распылительным баллоном для фруктовых деревьев. Пацаны ежились и подпрыгивали на месте, пытаясь согреться.

Пирамида огней была направлена на застывшую и лишенную теней сцену в заливе. Эти плавучие подмостки охватывало кольцо из свай, замаскированных под камни и коряги. Они огораживали большую круглую сцену из морской воды. На водной арене дико качался плот с краном и камерой, хотя все остальное море было спокойным. На площадке у крана дрались между собой два морских льва. Два укротителя на гребных шлюпках пытались их разнять.

Нет, это не драка, поправил себя Айк, всмотревшись в стекла бинокля. Расправа – так будет точнее. Большой морской лев расправляется с остатками жизни в маленьком. Надеясь на спасение, маленький пытается сбежать и укрыться на той стороне плота. Ему сильно мешает манекен в человеческий рост, усаженный ему на спину. Скульптура из латекса, копия девушки, ослепительно-красивой, с золотистой кожей, огромными распахнутыми глазами, черно-фиолетовые волосы летают взад-вперед. Кукла голая до пояса, с большой грудью и очень правдоподобная, не считая оторванной руки. Пенопласт, торчащий из подмышки, разрушает иллюзию, но грудь продолжает метаться из стороны в сторону во всей ликующей красе и подлинности молодой плоти.

Кто-то забрал у Айка бинокль. Гриру не терпелось посмотреть на метания бюста.

– Ах, Айк, – счастливо и восхищенно вздохнул он. – Это шо, не magnifique? Это ж магия Голливуда…

– Дайте посмотреть, дайте посмотреть! – Кальмар изо всех сил старался дотянуться до фальшборта. Арчи с Нельсом поставили носилки одним концом на поручни. Стилумный кейс свесился на палубу.

– За время вашего отсутствия много чего сменилось, как шчитаете, президент Беллизариус? – спросил Грир.

Билли протянул руку за биноклем Айка. Но направил его не на схватку морских львов в садке и не на берег залива с фальшивыми фасадами. Он оглядывал палубу большой яхты, мимо которой они шли.

– Вон у того придурка вторая часть моего груза!

Айку не нужен был бинокль. Он с легкостью узнал юнгу по светло-вишневой самурайской прическе и переливающейся белой куртке. Пацан стоял у трапа на верхний мостик рядом со все тем же переносным баром, и стилумный поднос все так же твердо держался на уровне его груди.

Айк взял бинокль и провел линзами вдоль палубы, уверенный, что найдет там Левертова или на худой конец его верного лейтенанта Кларка Б. Кларка. Но, кроме гигантского азиата на вершине трапа, там не было взрослых мужчин. Стайка малоодетых пацанов и цац сгрудилась у поручней, наблюдая за фиаско морского льва. Айк вроде бы узнал в этом гареме пышную задницу Луизы Луп, но никаких признаков Левертова и его стюарда. Как высшие по званию, они, видимо, наблюдали за разгромом из более удобного места. Только большой желтый индюк и юнга с переливающимися волосами. А также стайка ощипанных перепелок.

И конечно, трио саркастичных ворон, каркающих с высоты:

– О, злой колючий куст… обратно не заманишь.

11. Щелчок хлыста – и зверь отпрянул…

НАТУРА – КУИНАКСКАЯ БУХТА – СЦЕНА

С МОРСКИМ ЛЬВОМ

ВЕРХНИЙ РАКУРС

Наш троевороний ХОР кружит над съемками, комментируя своим карканьем все, что происходит далеко внизу. Это «Три Балбеса»[58], это Хекилл, Джекил и Хайд, это персонажи драмы Беккета – поэтичной, загадочной, обреченной и абсурдной: они внутри вещей и в то же время полностью вне их… притом что им первым суждено увидеть, как начнут складываться воедино части пьесы…

СРЕДНИЙ ПЛАН – ВОРОНЫ, ВИД СНИЗУ

Они кружат в потоке теплого воздуха, что поднимается от большого металлического паруса с самого начала съемок. Электрический провод, спущенный с его верхней точки, не позволяет им туда усесться, иначе переливающийся логотип «Чернобурки» давно бы испещрили разводы птичьего дерьма. Но даже этот восходящий поток обеспечивает им вполне приемлемые места на балконе – достаточно близко к сцене, чтобы их сарказм был услышан, и достаточно далеко, чтобы их невозможно было достать из пневматического пистолета. Но сейчас эта не прописанная в сценарии атака дикого морского льва на своего домашнего собрата, этот прорыв сквозь сетчатый – номер девять – барьер, этот рев на прилизанного денди из Анахайма… импровизация слишком блестяща, чтобы смотреть на нее издали.

Птицы прекращают кружение и фланируют вниз, к первому ряду у самого ринга.

СМЕНА КАДРА:

ИНТЕРЬЕР – «ЧЕРНОБУРКА» —

КОНТРОЛЬНЫЙ ПУНКТ – СРЕДНЕ-КРУПНЫЙ ПЛАН

Длинная комната без окон, освещенная полусонным дрожанием видеокамерных мониторов. Под главным пятифутовым экраном расположились в два ряда восьмидюймовники, в которые, как в бойницы на жидких кристаллах, видно все происходящее вокруг яхты. Каждый монитор демонстрирует свою наружную сцену. М1 – закулисье консервного завода, одновременно утеса: толпа ЗАПАСНЫХ МАЛЬКОВ, пока еще вне кадра, стаскивает с себя черную прорезиненную одежду, облачается в кожаные набедренные повязки и получает порцию смуглого этнического спрея. М2 – береговой комплекс с пенопластовым валуном на плексигласовом песке. М3 – средне-крупный план неистовой драки в бассейне морского льва; он транслируется на главный экран с установленной на берегу камеры.

М4 – это дополнительная камера, установленная на кране в параллель с основной пленочной, она соединена с большими 70-миллиметровыми объективами и дублирует снимаемые ими кадры. Далее три камеры на жестяных плоскодонках – М5, М6 и М7. Затем вид на парковку, трибуны для зрителей и Главную улицу. Есть даже монитор, в котором виден весь город Куинак, сморщенный, но целиком в кадре. Можно предположить, что это широкоформатное изображение транслируется с одного из ооновских спутников, но нет, оно приходит с широкоугольного объектива, примотанного к верхушке большого яхтенного паруса. Объектив тоже защищен током.

Эта каюта – мечта вуайериста. Все важные сцены и локации, связанные с проектом «Шула», отмечены заплаткой на этом двойном изобразительном ряду, складываясь в непрерывный и самоткущийся электронный гобелен всего города. Стоп-кадры, увеличения и печать доступны по одному нажатию кнопки.

КРУПНЫЙ ПЛАН – ВОЗБУЖДЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

КЛАРК Б. КЛАРК носится как ненормальный в секретарском кресле по этому гобелену, обихаживая, будто заботливый паук, паутину экранов, клавиатур и тумблеров. За его спиной на тренажере «Наутилус» висит вниз головой голый НИКОЛАС ЛЕВЕРТОВ, поднимает руками гири и дает инструкции:

– Тандемная съемка, пустая твоя голова, – экран шесть.

– Есть, капитан. Экран шесть на главный.

На большой экран запрыгивает новая картинка, очень размытая.

– Фокус, дурень! Фокус и резкость. Это же буйство. Это же вкусно. Сейчас, быстро, волшебство, лятский зам!

– Так точно, босс, – готов вкусный зам.

Кларк Б. никогда не видел такого Левертова. Все утро альбинос пребывал в своей обычной отрешенности, угрюмо разглядывал мониторы и висел вниз головой, как белесая летучая мышь. Левертов не любил появляться на съемочной площадке, когда Стюбинс разыгрывал там очередное явление Великого Режиссера. Он считал, что разврат скучен, даже если это спектакль для пиара. Зато когда здоровый дикий морской лев-бычина вдруг выскочил из загона и накинулся на дрессированного евнуха, интерес Левертова заметно возрос. Он бросил гири на мат, схватил полотенце и вытер с глаз пот – перевернутое ликование озарило его лицо. А когда зверь оторвал руку у привязанного к евнуху манекена, Левертов разразился даже некоторым подобием смеха. Похожим на блеяние злого козла. Кларк Б. Кларк служил оруженосцем Николаса Левертова уже много лет – с первых наметок для проекта «Шула/Куинак», – но никогда еще его начальник не издавал звуков, хоть отдаленно напоминавших эти.

– Теперь с крана, олух. Параллель к семидесяти миллиметрам. Быстро, быстро!

– Есть, капитан, – отозвался Кларк. – Есть кран.

Крутанувшись на стуле, он пощелкал клавиатурой. Главный экран затопило пеной меха, зубов и глаз.

– Слишком близко. Назад на одну треть.

Масса превратилась в большого морского льва. Он полностью вылез из воды и неистово извивался на дощатом настиле. Злобные попытки уничтожить дегенерата с куклой на спине затащили его животом на плот с камерой. Съежившийся в воде дегенерат плавал с другой стороны этой большой платформы, пытаясь спрятаться за лесами крана. Нырнуть он не мог из-за привязанной к хребту пенопластовой Шулы.

Плот почти полностью погрузился в воду под тяжестью дрессировщиков, укротителей и ассистентов, собравшихся на борту, дабы помешать расправе. Укротители и ассистенты сбились в неуверенный комок позади своего лидера – главного дрессировщика, узкоплечего человека в сизом ангорском свитере, с длинными вьющимися волосами и такой же бородой. Он осторожно приближался к разъяренному быку, церемонно выставив впереди себя телячий электрошокер. Вид у него был, словно он собрался не усмирять этого зверя, а посвящать в рыцари. Но морского льва не интересовали церемонии. Стоило дрессировщику подойти на рыцарскую дистанцию, как большой бык с невероятной яростью бросался вперед, плот кренился и дрессировщик с последователями, скользя и спотыкаясь, откатывались назад. После третьего такого броска дрессировщик плюхнулся задницей на мокрые доски. Он уронил электрошокер, и тот соскользнул за борт, шипя и искрясь. Дрессировщик сполз бы по скользким доскам вслед за дубинкой, если бы до него не дотянулся бдительный первый помощник. Дотянулся он своим электрошокером. Дрессировщик с помощником по-чирлидерски изогнулись назад, а крутящийся электрошокер взмыл в воздух, как жезл с помпоном. Перевернутый Левертов хохотал, пока хватало дыхания.

– А где звук, дурачок деревенский? Давай послушаем, что происходит…

Кларк Б. Кларк совсем забыл про звук, настолько захватило его веселье Левертова.

– Есть звук, сэр!

Он повернул ручку, и комнату наполнил усиленный рев разгрома… треск и плеск дерева о воду, оглушительный рык возмущенного морского льва, неубедительные угрозы других укротителей:

– Назад, дикая тварь… а ну назад, в воду, а то как вмажу шоком, будешь знать!

Затем, очень близко от камеры, рев даже громче, чем у морского льва:

– Током этого мерзавца, парни! Лови, хватай! Поглядим, из чего он сделан.

– Это голос Герхардта, – сдавленно фыркнул Левертов. – Переключись на удаленную шлюпку, но микрофон оставь. Поглядим, из чего сделан он.

Кларк хлопнул по индикатору камеры на ближайшей плоскодонке. Но главный экран показал только лодочное дно, трюмную воду и пару засунутых под банку топсайдеров с открытыми носами.

– Бох ты мой, и это оператор, – прорычал Левертов. – Мистер Кларк, одна из наших аффирмативных цац, судя по всему, заблудилась в лимбе. Если вас не затруднит, скажите, пожалуйста, этой маленькой леди, что или она немедленно поднимает камеру и делает то, за что ей платят деньги, или ищет другую работу.

– Понял, шеф. Снимай или смывайся.

Кларк Б. Кларк метнулся к монитору с изображением лодочного дна. На кусочке клейкой ленты под тумблером было написано имя оператора.

– Мариголд, солнышко?.. – Дно лодки подпрыгнуло. – У тебя очень симпатичные сиреневые ноготки, но мистер Левертов хотел бы посмотреть на мистера Стюбинса. Будь добра.

Камера метнулась к фигуре, привязанной ремнями к сиденью крана. Высокий насест бешено болтался взад-вперед, будто воронье гнездо в качку.

– Другое дело, – сказал Ник. – Передайте ей, чтобы дала нам хороший жирный крупный план, мистер Кларк, – близко и мерзко. Когда эта железная выдержка начнет давать слабину, мне нужна запись каждой волосяной трещины.

– Масштаб на лицо, мисс Мариголд. Мистера Левертова волнует самочувствие нашего прославленного режиссера.

Пока перепуганная оператор нервно ерзала, фокусируя камеру на крупном плане, Левертов толчком повернул доску вертикально и встал на ноги. Накинув на плечи махровый халат, он нетерпеливо шагнул к главному экрану. Но увеличенное лицо Стюбинса его разочаровало. При всей суматохе и бросках туда-сюда угловатый лик старого режиссера выглядел вполне спокойным. Помятый лоб все так же крепко прижат к окуляру 70-миллиметровки, а вся огромная камера повернута почти вертикально вниз к тому, что там происходит.

– Током скотину, я сказал, – вновь прорычал голос Стюбинса. – Только, ради Христа, тыкайте на этот раз в зад, не в камеру. У нас будут потрясающие кадры, братцы. Если только мы их не испортим, я придумаю, куда вставить. Так, теперь… бей!

Кларк Б. Кларк уже летел к следующему, по логике вещей, экрану – к параллели 70-миллиметровки Стюбинса. Монитор подтверждал, что старик не ошибся: у него получались потрясающие кадры. Дрессировщик выбросил вперед электрошокер. Щелчок – и зверь отпрянул, выгнулся назад, всем телом рухнул в воду, подняв пенный гейзер чуть ли не до самого объектива. Невероятно. Рука Кларка Б. зависла над тумблером, но Левертов не отдавал команду переслать изображение на большой экран – он все так же всматривался в увеличенное лицо Стюбинса. Наконец вздохнул и отступил от монитора:

– Если я что-то не переношу совсем, мистер Кларк, так это железную выдержку. Скучную железную выдержку с каменным лицом. Понимаешь, о чем я?

– Конечно, шеф. – Кларк Б. Кларк с сожалением отметил, что дикое веселье совсем ушло из голоса его начальника. – Благодать под бременем[59] и вся эта гниль.

– Именно. Вся эта старая нудная гниль. Ладно, убери звук и просканируй каналы, посмотрим, есть ли еще что-нибудь интересное. Этим я уже наелся.

Пока Левертов вытирался халатом, Кларк Б. Кларк щелкал клавишами, одно за другим перетаскивая изображения с обычных мониторов на главный. Начал он с основной сцены. Там перепуганный евнух благодарно подвывал в ответ на уговоры укротителей вернуться в доки и в клетку. Там дикий бык лежал, растянувшись во весь рост, на спине. Железные плоскодонки цепляли ему на ласты поплавки, чтобы зверь не потонул в своей отключке. Невозможно было сказать, жив он или мертв. Левертова это, похоже, никоим образом не интересовало.

– Там, откуда он заявился, таких много. Просканируй, что делается в городе.

Большая часть Главной улицы была закрыта, ибо продавщицы, официантки и конторские работники очень хотели посмотреть на заранее объявленную сцену с катанием на спине морского льва. Эпизод должен был стать самым впечатляющим и зрелищным во всем фильме – грандиозной финальной кульминацией. Рекламные листки сообщали людям, что режиссер Стюбинс решил снять эту сцену заранее и вне очереди. «Чтобы получить все возможное, пока стоит хорошая погода», – объяснял пресс-релиз неискушенным посторонним.

Разумеется, Кларк Б. Кларк, как и все в студии, знал истинную причину спешки: сцену нужно было снять до того, как дрессированный морской лев лишится сил и откинет ласты. С первого же дня, когда вертолет опустил его в воду, животному становилось хуже и хуже. Угрожающий простор моря, неба и берега стал жестоким потрясением для бедной твари, проведшей всю свою жизнь в охлажденном бассейне Анахайма. Он потерял аппетит, осунулся и затосковал – еще до того, как появился его дикий морской дублер и принялся день и ночь осыпать страдальца громогласными оскорблениями. От такого соседства он сделался еще более нервным и отрешенным. Шесть лет его тренировали для этой роли, заставляя возить на спине живых наездников и кукол, и вот теперь, когда настало время для больших съемок, на него напал страх сцены и нервные срывы.

Главная улица была пуста. Бульвар Кука пуст. Крыльцо перед домом Битых Псов пусто – члены клуба теперь работали охранниками на съемочной площадке. Корпорация «Чернобурая лиса» заключила с клубом отдельный контракт.

Довольно сильное оживление наблюдалось в кегельбане, но эта суета была бюрократической. «Чернобурая лиса» с Луизиной помощью в конце концов уговорила Омара Лупа сдать им целое здание под центральный офис. Деревянные дорожки заставили компьютерами и стеллажами с документами. По ним сновали взад-вперед дюжины секретарей. Глядя на этих юных мужчин и женщин, Левертов снова вздохнул:

– Может, сходить туда как-нибудь ближе к вечеру и поиграть в кегли?

Немного больше интереса он проявил к камере перед казино «Морской ворон». Там пара престарелых пра превращали ламинированные пеностеклянные поленья в тотемные столбы. С помощью автоматических ножей старики вырезали в пенопласте традиционные тотемные фигурки с той же легкостью, с какой можно резать индюка на День благодарения. Пенопластовая пыль летела во все стороны. Два длинноволосых хиппи на заднем плане кадра ламинировали синтетические доски. Оба они были профессиональными серферами и держали в Малибу мастерскую по производству досок на заказ. Одеты в шорты, майки и неоновые полосы солнцезащитного крема на носу и щеках, хотя погода стояла вполне облачная.

– Обгоревшие пляжные задницы и обветшавшие индейцы, – отметил Левертов со своим обычным ироническим фырканьем. – Трудятся бок о бок ради искусства. Нет бизнеса, равного шоу-бизнесу, а, мистер Кларк?

Кларк Б. с энтузиазмом кивнул:

– Не знаю такого бизнеса, шеф. Смотрите! Они даже индейцев заставили намазаться солнцезащитным кремом. О да, только в Америке.

Кларк Б. подкрутил увеличение. На щеках стариков красовались такие же полосы цветного оксида. Оба пра напоминали толстых карикатурных храбрых вояк из безвкусной музыкальной комедии. Над этим зрелищем Левертов сдавленно хихикнул. Равно как и над кадрами с камеры за консервным заводом, где в новеньких серебряных куртках с эмблемой «Охрана „Чернобурки“» выстроились Битые Псы – на случай, если выкрашенное в коричневый цвет племя мальков выйдет на тропу войны. Гаденько. Но Кларк Б. Кларк на другое и не рассчитывал: ничто уже не вернет ту головокружительную вспышку восторга, что принесла с собой атака морского льва. Он продолжил сканирование. Левертов завернулся в халат и объявил, что уходит в номер принимать душ, и тут Кларк Б. случайно переключился на одну из камер в доках, снимавших морскую панораму. Над водой мелькнуло что-то серебряное.

– Стоп! Что это? Давай обратно и ближе!

Кларк постучал по клавишам. На экране сфокусировался нос большой стилумной рыбацкой лодки. Над поручнями правого борта ряд лиц. Кларк нахмурился:

– Что за хрень? Клянусь, босс, мы радировали всем: никого не пускать без…

Не успел он договорить, как злобный козел заблеял вновь.

– Это, – смеялся Левертов, похлопывая Кларка по плечу, – хорошие парни спешат на помощь. Ну прям как в кино! Дай мне одеться, следующая сцена будет стоить того, чтобы посмотреть на нее в реальности. В три-ди, со всех сторон, близко и мерзко. Вы меня поняли, мистер Кларк?

– Так точно! – с жаром кивнул Кларк Б. Кларк. – В реальности, близко и мерзко!

Затылок у него покалывало от энтузиазма и гордости – не важно, понял он что-то или нет.

НАТУРА – КУИНАК – ОБЩИЙ ПЛАН

Вороны, вновь занявшие удобные места в потоке теплого воздуха, тоже видят весь город. Они могут наблюдать за черным ходом в «Крабб-Потте» на случай, если кто из Краббов выйдет выкинуть мусор. Они видят, как из потайного люка в кухонном полу «Бара-гриля на Рыбацком причале» незаконно выливаются отходы, и они могут подтвердить алиби Лерали Джером, если та вдруг решит позагорать на крыше салона красоты «Лерали». И все это в три-ди. А в последнее время их маленькое ристалище оживляет столько зрелищ, сколько не мечталось даже самой любопытной из ворон. Вот прямо сейчас, например, – это же Алиса Кармоди ковыляет на высоченных изумрудно-зеленых каблуках, которые все нормальные женщины перестали носить вот уже сорок лет как, – разодета в пух и прах, а душа не видит страх. О да, вынуждены согласиться вороны, удовлетворенно описывая очередной кривой круг… только в Америке.

Взмыленная Алиса носилась по устричным ракушкам во дворе своего мотеля, пытаясь застегнуть на груди тяжелую клетчатую мужскую рабочую рубаху, которую натянула поверх объемной шелковой блузы. Персиковая пена блузы выбивалась из-под рубашечного воротника и манжет. Новость пришла по коротким волнам: замечена новая лодка. Большой стилумный многофункционал заходит в гавань. Вот Алиса и нарядилась. Как бы. Любимая блуза; туфли, чтобы заявить о себе; практичная рабочая рубашка по здравом размышлении.

Двор мотеля был пуст, если не считать старого Марли и мелкой Чмошки. Все прочие обитатели ушли в доки на большие съемки. Алиса была рада возможности остаться дома и набросать несколько эскизов – всяко лучше фальшивых приключений морского льва. Но наброски не получались. Линии не вырисовывались. От этого она задумалась о прошлых периодах такого же бесплодия. Отчего встревожилась, не потеряла ли искру. Отчего каким-то образом вспомнила о Кармоди и всех остальных, и это начало ее злить. И тогда, вопреки самым твердым решениям, она смешала себе в кувшине утреннюю порцию «Маргариты». Если Кармоди в ближайшее время не вернется домой, она запросто повторит обратный путь к Атвязной Алисе – той Алисе, что пьет, когда злится, и злится, когда пьет. Когда из си-диапазона пришла пронзительная новость о прибывающей лодке, кувшин с «Маргаритой» был почти пуст.

– Кармоди, черт тебя побери, хорошо бы это был ты, раздутый ты старый мореман, сукин ты!

Новость и текила настолько ее взбаламутили, что, по правде говоря, она толком не замечала, что надевает. Роясь у себя в шкафу, она не могла решить, что лучше – хлопок и удобство или шик и зуд. Она также не могла решить, радуется новости о возвращении в родной порт лодки с гуляками, злится или что. Чуть позже, когда, наконец одевшись и выйдя во двор, она поняла, что эти чертовы эскимосские кинозвезды опять забрали ее фургон и не оставили ей ничего, кроме мотовелосипеда полудетского размера (в этой дурацкой юбке и на каблуках?), она решила окончательно: да, она зла.

Мопедик, конечно, оказался разряжен. Алиса воткнула ублюдка в розетку и, пока заряжалась батарея, шагала взад-вперед по двору, ругаясь и пиная ракушки, так что они летели в Марли и перепуганную Чмошку. Марли игнорировал эту бурю, зато щен знал твердо, что Алиса гневается на какую-то собаку, которая сделала что-то плохое, и всячески подлизывался к женщине на высоких каблуках, дабы убедиться, что эта собака – не он. Алиса топала, пинала ракушки и ругалась все те десять минут, пока заряжалась машина, и за это время досталось всем, даже чмошным щенкам. Выкатываясь со двора к тропинке через пустой участок, она все еще что-то бормотала.

Тяжело нажимая на педали, Алиса выехала через кипрей на дорогу в город, затем на моторе по тротуару, чтобы отдышаться перед подъемом на мост. Дорога была пустынной, и Алиса искренне надеялась, что так будет и дальше, ибо знала, как выглядит: зеленые каблуки застревают в педалях, а колени достают почти до подбородка всякий раз, когда приходится разгонять этого чертова недомерка. Но вокруг не было ни души, и она скатилась с моста на Вторую улицу. Городской центр словно вымер. Несмотря на это, она решила держаться подальше от Главной и проехать по старому деревянному тротуару через переулок. Ворота там обычно запирали, чтобы перекрыть двухколесным этот слишком короткий путь в доки, но сегодня всяко не обычный день. Лавки и мастерские слишком безлюдны, никого не волнует. Все ушли на съемки. Увидев, что ворота не заперты, Алиса нажала на педали и покатила через узкую щель.

Чего Алиса не видела (зато видели вороны), так это другого мотовелосипеда, несущегося во весь дух с противоположной стороны по тому же деревянному тротуару. Алиса влетела в открытые ворота в тот самый момент, когда второй двухколесник оттуда вылетал. Два мотовелосипеда сцепились рулями, как пара молодых лосей, проверяющих на крепость свои рога.

Маневр был захватывающ. Когда вороны прекратили овацию и объявили свои оценки, карты показали 9,6, 9,4 и 9,8 в пользу Алисы. Для другого наездника – три полноценные десятки. Дополнительные баллы были присуждены не просто так. С одной стороны, девушка явно никогда раньше не каталась на мотовелосипеде. Вместо того чтобы схватиться за ручной тормоз при виде неизбежного столкновения, она до предела нажала на газ. С другой стороны, из всей одежды на ней была лишь расшитая бисером замшевая юбочка и резиновые шлепанцы. С этим не могли сравниться даже нелепые Алисины каблуки и рабочая рубаха поверх шелковой блузы.

– Пустоголовая дура! – закричала Алиса, и голос ее пылал в глубине горла. – Здесь не дикая Аляска, знаешь ли.

– Знаю, – ответила девушка; вид у нее был очень огорченный, но она даже и не подумала как-то прикрыть свою наготу. Она стояла на коленях, но все еще верхом на жужжащей машине. – Прощайте, пожалуйста. – Она не поднимала на Алису глаз.

– Здесь все-таки цивилизация, на случай если никто тебе об этом не сообщил, – продолжала свою проповедь Алиса. – Может, не много, но уж сколько есть. Ты видишь знак на воротах?

– Да, – сказала девушка. Она все так же не поднимала лица. Длинные волосы почти полностью закрывали ее наготу, как толстая темно-фиолетовая шаль.

– Ты читать умеешь?

– Тут написано: «Проезд запрещен. Постановление муниципалитета Куинака».

– Хорошо. Ты умеешь читать, но не умеешь ездить. Ты вообще как? Ничего не сломала или там не ушибла?

Девушка покачала головой с такой покорностью, что неожиданный приступ жалости вдруг остудил пламя в Алисином горле. В конце концов, промелькнуло в голове, сама она виновата в этом столкновении не меньше девчонки. А то и больше. Она, по крайней мере, знала, что проезд запрещен: компания «Роллерборд Алиса» была в списке бизнесов, подписавших этим летом петицию с призывом принять такое правило. Она отошла от своего мотовелосипеда и протянула руку:

– Тогда вставай. Что, черт возьми, с тобой стряслось, что ты раскатываешь здесь в голом виде? Господи, святая пятница, посмотри, на кого ты похожа. Тебе еще повезло, что за тобой не гонится эта паршивая свора Битых Псов, как ищейки на хвосте у… – Алиса запнулась, подыскивая сравнение попристойнее того, что вертелось на языке. Девушка закончила фразу вместо нее.

– …Суки в течке? – предположила она, наконец подняв голову и встретившись с Алисой взглядом. – Я сама о чем думала. Но Битые Псы заняты, им надо жарить мальков. Никто не заметил, как я уехала.

У Алисы от открывшегося перед ней зрелища словно застыл язык. Раньше она не приглядывалась к этой девушке. Зато теперь не могла отвести глаз. Отчасти дело было в косметике – искусные гримеры оттенили и подчеркнули, – но все оттененное и подчеркнутое было на месте и до того. Алиса понимала, что отныне всегда будет видеть в девушке невозможную красавицу – в одежде и косметике или без них.

– Да, наверняка никто не заметил, – согласилась наконец Алиса.

– Так и есть! Всем не оторваться от морских львов. Я их уже видела, морских львов, поэтому беру этот мопед и еду, вжик. Вот и все, что со мной стряслось. Годится?

– Годится, – сдалась Алиса. – Представляю, как тебя это достало, – стоять перед всем народом с… со своими…

– С голыми сиськами? – Девушка посмотрела на себя вниз и пожала плечами. – Они у меня торчат с девяти лет – наверное, из-за ооновских консервов, которые монахини дают школьникам на ланч. – Она задумчиво поджала губы. – Нет, меня достало то, что они порвали куклу; вы понимаете, эта кукла – моя точная копия, а теперь им надо будет делать новый муляж. Самый первый они сломали, когда вытаскивали куклу наружу. Не знаю почему. Знаю, что этому голливудскому парню понадобилась тысяча часов, чтобы облепить меня гипсом, и еще две тысячи часов, чтобы гипс застыл, как надо, при этом у меня все чесалось, как от миллиона комаров, а когда стали отдирать, вырвали из кожи все волосы. Вот что со мной стряслось. – Она покаянно посмотрела на мотовелосипеды. – Как вы думаете, эти цикламоты еще смогут ездить или их лучше пристрелить, как лошадок с поломанными ногами?

Болтовня девчонки заворожила Алису, и она рассмеялась, откинув назад голову:

– Ой, ладно, выживут. С твоим конем все в порядке, кроме погнутой подковы, а моему надо поменять переднюю ногу – и будет бегать пуще прежнего. Выключай своего, пусть лежат. Только – госсподи – посмотри на себя! На, надень. Такой наряд, может, и сойдет для Баффинса или Беверли-Хиллс, но если ты собралась прогуляться по нашему городу, тебе нужно что-то менее провокационное. – Стащив с себя поношенную клетчатую рубаху Кармоди, Алиса протянула ее девушке.

– Ой, нет, миссис Кармоди! Вы же торопились по какому-то важному делу. Забирайте мою машину и поезжайте. Со мной ничего не будет. Мне только и нужно добежать до мотеля и там спрятаться на некоторое время. Все будет в порядке.

– Да, наверное, – согласилась Алиса. – Но все равно оденься. Ты завтракала? Давай посмотрим, вдруг что-то открыто. Потом, вполне возможно, мы добежим до мотеля и спрячемся там вместе.

– Бежать и прятаться, – сказала девушка, заворачиваясь в рубаху. – Что сначала?

– Сначала смывать с себя грязь и кровь. Пошли.

Главная улица оставалась все так же пустынна. Даже у Могилы Неизвестного Пьяницы не толклись бездельники. Большинство лавок закрыты, решетки опущены, вывески не горят. Распахнуты только двери магазинчика Старой Леди Греди, что нисколько не удивило Алису. Вот вам единственный горожанин, который не оставит свой пост ради того, чтобы посмотреть на киносъемки или, если уж на то пошло, на любое другое действо. Айрис Греди официально признали слепой после того несчастного случая в лаборатории. Когда Алиса училась в Куинакской средней школе, старая хозяйка бутика работала там учительницей химии и была молодой элегантной рыжеволосой женщиной с живыми зелеными глазами. Но однажды вечером, после уроков, на широко разрекламированном факультативном мероприятии что-то случилось с лабораторной горелкой. Виной тому, ходили слухи, был Джимми Греди – одуревший метамфетаминовый брат учительницы, который заставлял старшую сестру готовить ему в школьной лаборатории облегчительные смеси. Эфир загорелся, врубились все школьные спринклеры. Для брата Джимми дело кончилось посадкой в Ледохранилище. Рыжеволосую Айрис оправдали, благодаря репутации ее и брата, но обе роговицы оказались повреждены слишком сильно, и дальше работать учителем она не могла. На полученную страховку она купила бутик «Обновка», при нем магазин антикварных часов, выучила азбуку Брайля и растолстела. Кое-что она все же видела, но глаза ее стали похожи на рваные стрелковые мишени, так что на людях она носила маску для сна из плотной клетчатой ткани. Изувеченные глазные яблоки мало способствовали продажам галантереи и обновок. Мисс Айрис доверяла своим покупателям самим выбирать покупки, считать деньги, брать сдачу, пока сама просто стояла в своей клетчатой маске. Еще и поэтому Алиса так часто покупала одежду в бутике мисс Айрис. Там она могла потакать своему ужасному вкусу, не заботясь, что подумает наблюдающая за ней важная продавщица.

– Добрый день, мисс Греди.

– Добрый день, Алиса. – Женщина громоздко восседала на высоком мягком насесте, откуда с удовольствием слушала свою коллекцию антикварных часов. Она походила на раздутую куклу, но голос звучал четко и элегантно, как подобает приличной молодой учительнице. – Чем могу быть полезна?

– Я не за покупками, мисс Греди. Мы просто гуляем по Главной, ищем, где бы перекусить, и нам нужно привести себя в порядок. Не хотите с нами на ланч?

– Ты очень внимательна, но я лучше останусь на посту. Ты ведь знаешь, где туалеты, Алиса.

Услыхав, как они возвращаются, мисс Греди спросила:

– Мы – это кто, позволь поинтересоваться?

– Только я и моя юная подруга – как тебя зовут, кстати?

– Шула, – ответила девушка.

– Шула? Не надо мне этого дерьма, девочка. Я имею в виду настоящее имя.

– Все зовут меня Шула, и мне так нравится больше, чем настоящее имя. Настоящее – вы знаете, как оно переводится с инупиатского? Ходит по Грязному Снегу и Рыдает. Как бы вам понравилось, если бы вас звали Ходит по Грязному Снегу и Рыдает? Я предпочитаю придуманное имя. Добрый день, мисс Греди.

– Добрый день, Шула, – ласково ответила мисс Греди, сползая со своего длинноногого стула. – Я слыхала о тебе, прекрасная эскимосская кинозвезда. Не обращай на Алису внимания, у нее язык как ножницы. – Вытянув руку и ориентируясь по голосам, старая леди нащупала путь через магазинный зал, затем легко провела пальцами по щеке и туловищу девушки. – Боже мой, деточка. Какой у тебя размер, приблизительно?

– Приблизительно – не знаю, мисс Греди. Но вот здесь миссис Кармоди, она говорит, что большой-огромный.

Она произнесла это таким невинным тоном, что Алиса распознала шутку только после того, как девушка и старая учительница дружно засмеялись.

– Ладно, кинозвезда, – сказала она, – тебе нужно подкрепление, чтобы таскать на себе все это.

– Подкрепление?

– Еда.

– Да, конечно. Я голодна, как морж. Приятно было познакомиться, мисс Греди.

– Приятного аппетита, детки, – пожелала им вслед мисс Айрис.

Пожилая женщина дождалась, пока захлопнется дверь, затем вскарабкалась обратно на свой мягкий стул, словно отечная кукла, которую вернули на полку. Магазин снова наполнился дружелюбным тиканьем часов.

Оставив два раненых мотовелосипеда поддерживать друг друга у стены в переулке, они повернули на Главную и пошли по ней прочь от высокого металлического паруса. Девушка пристроилась рядом с Алисой на пустынном тротуаре, и некоторое время они шли быстро и молча.

– Все кафе, похоже, закрыты, – заметила Алиса, кивая на дальнюю часть улицы. – Я в этом городе родилась и выросла, но никогда не видела Главную такой пустой, даже в разгар зимы. Пока мы встретили только четырех собак и одного алкаша.

– Там, где я родилась и выросла, четыре собаки и один алкаш – это целая толпа. По мне, здесь все очень здорово и замечательно, миссис Кармоди. Весь Куинак – это как летний карнавал в Дандас-Харбор, нас туда возили монашки – просто здорово.

Алиса молчала. Она не знала, что ответить человеку, утверждающему, что Куинак – это здорово.

– Я росла у иезуитов, – продолжала девушка. – У монашек из Нового Иерусалима. А вы православная, насколько я понимаю. Кима – мальчика-калеку – тоже воспитывала русская православная церковь. Поэтому он все время сердитый.

Алисино лицо снова вспыхнуло.

– Я тоже все время сердитая?

– Как медведица, которая потеряла медвежонка. Ну вот, пример, зачем мы идем так быстро? Мы разве куда-то торопимся?

Алиса замедлила шаг.

– Нет, мы никуда не торопимся, – вдруг дошло до нее; она больше не скачет, как взмыленная лошадь, в доки встречать лодку с мореманоголовыми, которых так измотал тестостерон. – Просто мой собственный нос приучил меня ходить быстро по этому замечательному городу. Через вонь от собачьего дерьма лучше пройти как можно скорее.

– Вот видите? Я как раз об этом. Иезуиты говорят: остановитесь, понюхайте цветочки, а православные: быстрее, чтобы не нюхать собачье дерьмо.

– Правда? А что, если кроме собачьего дерьма ничего нет?

– Тогда иезуиты говорят: посадите цветочки. О, кажется, на той стороне улицы что-то открыто. Я голодная, как волк. Эти киношники поднимают нас ни свет ни заря и никогда не дают нормальный завтрак. Пирожок с повидлом, кофе и все. Я не переношу кофе – мы же англичане, нам нужен чай. Я люблю травяной. С мятой или ромашкой. Только без кофеина. – Она вдруг закружилась по улице в полузастегнутой рубахе Кармоди. – Как вы думаете? Я презентабельно выгляжу, чтобы войти в «Крабб-Потте»?

Алиса сердито посмотрела на девушку, подозревая, что та ее дразнит, но опять – красота девчонки ослепляла настолько, что невозможно было разглядеть ничего под ней. Чертова картинка! Это же классическая язычница – пришло Алисе в голову. В ней больше женского, чем в пенных нимфах Рубенса или растянутых шлюхах Модильяни, и гораздо больше первобытного, чем в губных лилиях Джорджии О’Кифф[60]. А все потому, что эта девушка сама была той настоящей дикой полноцветной нимфой, которую пытался вообразить Рубенс, а не моделью, призванной воплотить его идеал… той самой раскрытой лилией, а не символом на темпере у старой сенильной тетки. И какая жалость, что этот беспечный дух затащили на борт этой фальшивки – прочь из дому, прочь от знакомых берегов к дешевым трюкам и показной мишуре. Несчастное дитя обречено попасть в лапы пустоголовому качку, ясно как божий день, со всеми потрохами. По глазам видно. Через десять лет она превратится в очередную мать-одиночку без денег и с грудями до колен. Меньше чем через десять.

Алиса не удостаивала «Крабб-Потте» своим присутствием с того самого открытия и драки с Мирной Крабб. Но она резонно рассудила, что старая школьная подружка наверняка сейчас на съемках поглощает киношный блеск. С наружной двери, что ведет прямо в бар, даже не сняли засовы, а обеденный зал был пустынен, как Главная улица.

Одна из девиц Крабб – из другой семейной ветви, со стороны Иствиков, – в одиночестве стояла за прилавком, когда Алиса с Шулой вошли через автоматически открывающуюся дверь. Прислонясь к большому кофейному термосу, девица ныла о чем-то в селефон. Ее имя было Дайна, но все звали ее Дойной – Дойной Нойной. Как самая младшая в иерархии, она осталась дежурить во «Всегда Открытом» «Крабб-Потте», в то время как все ее кузины ушли, и теперь их все видят вместе с Красивыми Людьми. Бедная Дойна была некрасива, как заляпанный грязью моллюск, даже если не обращать внимания на ее аденоидное нытье. Волосы походили на палубную швабру, оставленную сушиться на перевернутом ведре. Глаза – угрюмые ямы. Подбородок вечно в слюнях, как подтаявший стаканчик с ванильным мороженым. В этом городе присматривать за своими заведениями только и остались Дойна Крабб и Айрис Греди, размышляла Алиса, – противоположные концы одной и той же палки. Одна ни шиша не видит, на другую тошно смотреть.

– Как дела, Дойна? Тебя оставили рулить баром и рестораном?

– Мне мало лет, чтобы брать что-то из бара, хотите меню?

Дойна не настроена на разговоры, немедленно догадалась Алиса и не стала представлять гостью. Она взяла две картонки в форме краба, на которых было напечатано меню, и повела Шулу к угловому столику с видом на Главную. Кто бы ни шел из доков, он непременно пройдет мимо «Крабб-Потте», особенно Кармоди. Это не самое любимое его заведение, он предпочитал «Дом Хвостов» на Аэродромной улице, поскольку там есть танцпол, но сегодня ему «Крабб-Потте» не избежать. «Ресторан и бар „Крабб-Потте“» был вечерним водопоем, к которому сходилось все высшее общество Куинака. Кого угодно из тех, кто представлял из себя что угодно в Куинаке, можно было схватить в счастливые часы в «Крабб-Потте» за шиворот. Если этот недавний лодочный рапорт был правдой, Кармоди с мальчиками первым делом явятся сюда – во всей красе своих морских приключений и жажде о них поведать. Они будут разочарованы, с ухмылкой подумала Алиса, найдя здесь всего лишь трех женщин: эскимоску, нытика и ворчливую жену.

– Можно начать с двух кофе – нет, один кофе и один травяной чай для моей английской гостьи. Без кофеина.

– У нас есть кофе, миссис Кармоди, а чая нет – ни травяного, ни какого еще. Повар ушел смотреть кино, и все остальные тоже. Оставили мне один термос с кофе, один горшок с чили и один с рыбным супом, и это все.

– Тебе нужно только поставить чайник, Дойна. Ты ведь справишься, правда? Вскипятишь воду?

– Повар ушел в доки, – повторила Дойна, включив погромче свое нытье. – У нас есть только кофе, чили и суп.

– Кофе годится, – бодро отозвалась инупиатская девушка, – и что угодно из второго.

Дойна бросила на девушку недовольный взгляд: вот еще одна – моложе ее, а туда же, веселится.

– Что из второго? Чили или рыбный суп?

– На твоем месте я бы взяла чили, – шепотом посоветовала Алиса. – Рыбный суп бывает разный. И тебе придется одолжить мне денег – я оставила дома сумку.

Девушка вытащила из кармашка замшевой юбки шарик, скатанный из стодолларовых банкнот.

– У меня много. Мне платят суточные каждый день, даже если я не снимаю рубашку.

Кофе оказался еле теплым, чили подгоревшим, но посетительницы и не подумали жаловаться. Они были слишком заняты разговором – рассказом и слушанием, так будет точнее. Алиса в основном слушала, улыбалась и кивала или хмурилась и качала головой. Девушка болтала почти без умолку, поглотив несколько порций кофе, чили с фасолью и крекерами, затем кусок кокосового пирога, настолько черствого, что Алиса подумала, не забыл ли Омар Луп заехать на этой неделе за всегдашней порцией объедков. Закончив свой кусок, девушка попросила разрешения доесть Алисин. Алиса не знала никого, кроме Кармоди, кто получал бы такое удовольствие от простого прохождения через рот слов и пищи.

Девушкина мать умерла шесть лет назад – самоубийство; отец уехал на снегоходе на юг и там пропал еще до ее рождения. Пара старых эскимосов из номера 5 была на самом деле ее дедом и бабкой, хотя девушка до сих пор не знала точно, с материнской стороны, с отцовской или с разных. Она решила, что с разных, иначе они держались бы друг с другом повежливее. Эти проклятые родословные на севере всегда немного путаются, убеждала она Алису, слишком точным подсчетом, кто кому кем приходится, у них на Крайнем Севере, где все живут слишком тесно, пожалуй, лучше не заниматься.

Дверь с шипением открылась, и в зал вошли трое мальков в бурнусах из шинных камер поверх коричневого напыления. Они сели у стойки, Дойна выложила перед ними меню, потом, что-то предупредительно шепнув, вернулась к своему телефону. Малькам явно интереснее было изучать отражения Алисы и эскимосской девушки в барном зеркале, чем меню. Дверь открылась снова, и вошли два не особо молодых серфера из Малибу. Они оживленно обсуждали следующий сезон Лос-Анджелесских гонок. Потом заметили Алису с Шулой, и их глаза возбужденно заблестели. Алиса не представляла, откуда серферам знать, кто она такая, – скорее, они знали Шулу. Шула была звездой.

Обменявшись взглядами с Дойной, эта пара села за соседний столик. Они пришли слушать. Эскимоска не могла не заметить очевидных шпионов, но это не побудило ее говорить тише. Столкновение мотовелосипедов, чили, весь этот кофе и все эти внимательные уши – она болтала без умолку.

К неудовольствию Алисы, следующей парой, прошедшей через двери, оказалась вторая половина фабрики тотемных столбов, а именно старые братья-пра Уолтер и Уильям Барроу. Пылезащитные маски сидели у них на головах, как ермолки, пенопластовая крошка прилипла к плечам. Старые похотливые мошенники сели рядом с серферами и теперь ухмылялись, как будто им достались места у самого ринга на матче высшей лиги. Тоже пришли поглазеть. Старперов хорошо бы отхлестать бурыми водорослями, как когда-то поступали племена с престарелыми похабниками.

После братьев Барроу дверь шипела почти не переставая, так как все больше и больше народу заполняло длинный обеденный зал. Алиса не сомневалась, что трезвон исходил от Дойны, но почему откликнулось столько народу? Может, они надеялись, что болтушка-старлетка снова выставит напоказ свою красоту?

Шула все так же трещала и тянула кофе, не смущаясь зрителями. Она делилась наблюдениями над новым для нее миром, и ее несло. У нее имелись вопросы, мысли и мнения относительно всего на свете. Что будут делать рыбаки, когда закроется сезон? Зачем школьницы выщипывают брови? Особенно ее интересовал баскетбол. Посмотрев несколько игр на полуплощадке «Чернобурки», она сделалась заядлой, хоть и непросвещенной болельщицей. Почему целая толпа игроков вдруг прекращает сражение и застывает в задумчивых позах, пока один человек спокойно бросает мяч в кольцо? Зачем они хлопают друг друга по плечам после того, как он туда попадает? И почему не берут в игру девушек?

– Потому что все играют без рубашек? Я тоже буду без рубашки.

– Еще бы, – откликнулась Алиса. Она чувствовала, как серферам за перегородкой не терпится сказать что-нибудь этакое. – Без рубашки ты будешь бросать штрафные постоянно.

Когда кофейный раж девушки вывел ее на тему сексуальных приключений съемочной группы, о которых она у кого-то подслушала, Алиса решила натянуть вожжи хотя бы для того, чтобы позлить голодные уши. Особенно уши братьев Барроу за соседним столиком – слишком старые, чтобы вливать в них горячие и влажные истории.

– Ладно, обойдемся без сплетен. Я давно хочу спросить кого-нибудь из ваших о… хм, о сказке, по которой снимают фильм. О рассказе Изабеллы Анютки. Ты ведь умеешь читать.

– Иезуиты читают на голову вперед, чем православные. Я знала истории про Шулу еще до школы.

– Вот и хорошо. Что ты думаешь о так называемой легенде северо-западных индейцев, с которой мы тут возимся? Со своей крайнесеверной первобытной точки зрения?

Девушка ответила не сразу:

– Я знаю, что это не аутентичная история северных людей, она слишком приглаженная. Но я думаю, все равно нормальная история.

– Ты знаешь, что Изабелла Анютка – на самом деле старая дева из Нью-Джерси, которая ни разу в жизни не была на севере?

– Ну и что? Все равно это нормальная история. Вам она не нравится только потому, что ее написала круглоглазая?

– Нет. Мне она нравится, – ответила Алиса. – Она лучше многих национальных легенд, потому что приглажена. В ней есть сюжет и мораль – то, что нужно для фильма. Настоящие индейские истории для Голливуда бессмысленны. – Теперь она чувствовала, что сказать нечто этакое не терпится старым братьям Барроу.

– Бессмысленны?

– Ага, бессмысленны. И бесполезны. Индейские истории – в них вообще не бывает морали, как, скажем, в «Пиноккио»: будешь врать – у тебя вырастет длинный нос. Или у Эзопа, когда жадный пес теряет свою кость, решив укусить ее отражение в воде. Думаешь, Голливуд стал бы вливать сюда столько денег, чтобы снять настоящую индейскую историю? Какой смысл? От настоящей индейской истории Голливуду не больше пользы, чем, скажем, от настоящего тотемного столба.

Она понимала, что это удар ниже пояса, но такие старые уважаемые люди, как братья Барроу, могли бы показать какой-никакой стиль, а не подслушивать и подглядывать, особенно прилюдно.

– Я вот что хотела спросить: как твои родные, твои дедушка с бабушкой, относятся в глубине души к тому, что снимается не их настоящая история, а эта приглаженная и пенопластовая? Как пра и как художник – мне просто интересно…

Алиса ждала. Удар ниже пояса и очень точный. Из-за перегородки не доносилось ни звука, даже хлюпанья кофе. На самом деле весь зал подался в их сторону и прислушался. Как же надо изголодаться по острым ощущениям, чтобы наброситься на такую безвкусную пищу.

Когда стало совсем тихо, девушка медленно вздохнула и заговорила.

– Бесполезны? – спросила она.

Алиса кивнула слегка ошеломленно. Прекрасное лицо по ту сторону стола зловеще потемнело, а большие черные глаза превратились в узкие бойницы. Девушка еще раз медленно вздохнула и качнула головой, очень странно, словно полоумная старуха. Когда она заговорила вновь, голос звучал хрипло и размеренно:

– Однажды утром… мой брат ушел проверять капканы и не вернулся. Я ждала весь день, когда же он придет. Но он все не шел. Весь день. Было очень холодно. Я знала, ночью в такой холод ему не выжить, поэтому надела мех и пошла его искать.

Алису поразила эта странная декламация. Она действительно немного рассчитывала, что ее подколка насчет бесполезности аутентичной национальной литературы спровоцирует какой-то протест – со стороны братьев Барроу, возможно, или даже самой девушки, – но этот неожиданный и нелогичный нарратив был другим. Он выходил далеко из любого ряда.

– Я дошла до первого капкана, он был защелкнут, но в нем никого… и моего брата тоже нигде не видно. Я пошла к следующему, но он тоже был защелкнут, и в нем никого… и моего брата нигде ни следа. Капкан за капканом все то же самое: защелкнут, брата нет. Начинало темнеть. Я очень замерзла. Я подошла к последнему капкану. Он не был защелкнут. И на ветке над капканом висел кожаный мешок моего брата. Я дотянулась до него, развязала веревку, и из мешка выпала голова моего брата.

– Голова твоего брата?

– И зеленый огонь вырывался из его шеи, и зеленый огонь вырывался из его рта.

– Понимаю. Зеленый огонь…

– Да. – Голос девушки сделался еще глуше, как зимний ветер в сваях. – Он скрежетал зубами и пытался укусить, как будто был очень голоден.

– И что ты сделала?

– Я попятилась. Но голова покатилась ко мне… и зеленый огонь все так же вырывался из его шеи, и зеленый огонь все так же вырывался из его рта. И тогда я стащила рукавицы и кинула их голове, чтобы она их жевала, а сама со всех ног побежала домой. Потом я услыхала за спиной какой-то шум. Это была голова, она катилась за мной, скрежеща и щелкая зубами… и зеленый огонь вырывался из шеи, и зеленый огонь вырывался изо рта. Тогда я оторвала левую руку и бросила ее в голову. Рука накинулась на голову, и голова стала кусать руку. А я бегу и бегу. Но очень скоро я слышу за спиной скрежет и щелканье, и это голова, она катится все быстрее и быстрее, все ближе и ближе… и зеленый огонь вырывается из шеи, и зеленый огонь вырывается изо рта. И тогда я отрываю другую руку и бросаю в голову, и рука борется с головой, а я бегу. Я бегу и бегу. Но совсем скоро все снова: голова – прямо за мной по пятам, голодная, как и раньше. Что мне делать? Я отрываю правую ногу и бросаю ее, и нога пинает голову, и пинает голову… и пинает дальше через снег ко льду, и через лед к воде, и прямо в воду. И голова тонет в море… зеленый огонь все так же вырывается из ее шеи, зеленый огонь все так же вырывается из ее рта. Что до меня, я скачу на одной ноге до самой хижины.

– Повезло. – Алиса хотела, чтобы это прозвучало насмешливо, но в горле пересохло, и этот зимний ветер словно дул ей в затылок. Она поежилась. – А то я уже начала волноваться.

– Но, понимаете, дверь хижины заперта и завязана… а я не могу ее открыть, потому что у меня нет рук. И я не могу залезть по лестнице к дымной дыре, потому что у меня только одна нога.

Алиса молчала, раздражаясь оттого, что задавать вопрос придется ей. Никто из слушателей и не подумает, можно не сомневаться.

– Ладно, сдаюсь. Так что же с тобой случилось?

– Я замерзла и умерла.

Алиса хмыкнула:

– Видишь? Именно так я и понимаю эти проклятые придурочные индейские истории. Где, черт возьми, здесь мораль?

– Мораль – «не теряй рукавицы». – Затем резко, но мягко и ловко голос вновь превратился в легкую тинейджерскую трель. – А ведь это хорошее место для ланча, как вы считаете? Все такие приветливые и тихие. Можно я заплачу, ну пожалуйста? Вы так ко мне добры, впустили меня, дикую первобытную девушку, в свой город, потом все эти угощения и кофе. Я ваша должница.

– Почему? – засмеялась Алиса и взяла скомканную сотенную, которую протягивала ей девушка. – Это же твои деньги.

– Но это же ваш город.

Пока рассказывалась история, в зал на цыпочках вошла дюжина новых посетителей: Томми Тугиак-старший, несколько Битых Псов в куртках «Охрана „Чернобурки“», потом шоферы, потом кто-то еще. Алиса заметила в окно, как на парковку со стороны бара выворачивает розовый «лексус», фургон Краббов. Может, это и собрало так быстро такую толпу? Может, все эти зеваки явились посмотреть, как подерутся вновь Мирна Крабб и Атвязный Алеут Алиса? Она надеялась, что нет, да и с чего, господи. Она уже давно не в форме для больших женских драк.

– Пойдем? – спросила она девушку и помахала Дойне стодолларовой бумажкой.

Но не успела Алиса встать из-за стола, как словно вихрь пронесся среди зрителей, и она увидела, что на противоположной стороне улицы, прямо у пожарного гидранта, останавливается ее собственный фургон. Должно быть, семья эскимосов на обратном пути с отложенных съемок решила потратить свои суточные.

– Кажется, твои родственники нашли для парковки единственную красную зону на всей этой чертовой улице. Ну да, с чего бы им волноваться? Когда придет по почте штраф, вы все уже будете на севере, в своих иглу.

И тут Алиса поняла, что это никакие не родственники Шулы. За рулем сидел Грир; он выскочил из водительской двери в этой своей узенькой и по-дурацки простеганной жилетке, которую надевал всякий раз, когда хотел продемонстрировать собственную лихость. Он еще натер лицо кокосовым маслом, и теперь его кожа лоснилась, как у островного идола.

– Это парни возвращаются с моря домой, – сказала Алиса девушке. – Смуглый денди – Эмиль Грир, наш местный сердцеед. Будь с ним осторожна.

– Ха, – отозвалась Шула.

Грир обежал фургон, встал у пассажирской двери и рыцарским жестом протянул руку. Из дверей показалась круглая розовая голова, а за ней еще более круглое пузо.

– А это, – объяснила Алиса, – и есть так называемое важное дело, ради которого я вышла из дома: мой мистер Майкл Кармоди.

Мистер Майкл Кармоди выгрузился на твердую землю без помощи протянутой руки. Грир все так же держал ее на весу. Боковая дверь отъехала в сторону, из нее стали появляться пассажиры. Все с загорелыми, обветренными и здоровыми лицами.

– Урод с чемоданчиком – Билли Беллизариус, наш местный скутер. А это Арчи Каллиган, он на нас работает, хороший парень. А этот греческий бог с глазами Элвиса Пресли – Айзек Саллас. Черт, ну ты только посмотри, как вышагивают эти болваны. Одному богу известно, что натворили эти мужланы и где они плавали столько времени. Ты только посмотри на них.

– Я смотрю, – сказала Шула неожиданно очень слабым голосом. Она прижалась лицом к запотевшему окну. – По-моему, он очень красивый.

– Кто, мистер Кармоди? – пошутила Алиса. Она знала, что девушка имеет в виду Грира со всеми его дешевыми напыщенными жестами, театральными дредами и побрякушками. – Приятно слышать, но этот старый мореман мой, уж какой ни на есть.

– Нет, не мистер Кармоди, хотя он такой довольный…

– Тогда, я полагаю, ты имеешь в виду тиковую физиономию с пружинами вместо волос – мистера Раста. Этого я и боялась. Говорю еще раз: будь осторожна.

Грир снова тем же рыцарским жестом протянул руку. У всех на глазах ей навстречу протянулась другая рука, и из дверей показалась светлая пушистая голова, а вслед за ней женщина – такая же загорелая и здоровая, как все остальные. Она благодарно улыбнулась Гриру, и тот склонился поцеловать ее обожженные солнцем костяшки.

– Видишь? Грир – это Казанова, не одна, так другая блондинка обязательно зацепится за его коварную черную руку. Хотя обычно он цепляет помоложе, а не таких…

Алиса запнулась. Женщина высвободила руку. Конкретно эта блондинка отвергала рыцарский жест Грира…

– Нет-нет, – продолжала девушка, бездумно проигнорировав неожиданное молчание Алисы. – Я не про мистера Кармоди и мистера Казанову…

…эта блондинка цеплялась к большому розовому локтю Кармоди, как буксир к барже! Толпа за Алисиной спиной синхронно и счастливо вдохнула. А. Так вот ради какого зрелища они все притащились в «Потте» – не ради куклы-эскимоски с голыми сиськами и не ради толстой старой Мирны Крабб с острыми когтями. Здесь намечалась схватка между борцами высшей лиги с куда более высоким потенциалом. Алиса чувствовала, как от всеобщего предвосхищения горят ее плечи и затылок.

– Я про другого.

– Про другого?.. – отрешенно переспросила Алиса, глядя, как вся компания переходит улицу и направляется к ним. – Про какого другого?

– Про греческого бога, – промурлыкала девушка, звеня теперь каждым своим тинейджерским дюймом, девчонка четырнадцати лет, втюрилась по уши, со всеми потрохами, – с глазами Элвиса. Я никогда не видела таких красивых мужчин, даже по телевизору. Я люблю его, миссис Кармоди. Я буду с ним всегда.

– Господи святый боже, – сказала Алиса. Она села на стул, опустошенная и наконец-то свободная от безумства, «Маргариты», отчаяния, очарований – от всего вообще. – Господи святый блин вверх ногами боже.

12. Алиса в Застеколье

«Чернобурка» ошеломила их с первого взгляда, даже Билли с его мрачно изогнутым ртом. Айзек переживал за Кармоди: ворваться в родной порт, рассчитывая сходу похвастаться новым грандиозным многофункционалом, и обнаружить, что лавры украдены другой гигантской яхтой, – такое может и расплющить. Но корнуоллец нисколько не завидовал этому величественному судну с высоченным магниевым парусом. Он лишь обронил, когда они с мягким гудением проплывали мимо сияющего корабля:

– Их нижние палубы вполне подойдут для больших тунцов, точно говорю, но потом же задолбаешься отмывать.

Они заехали в слип, закрепленный за прежней лодкой Кармоди, и оставили на борту юного Нельса – швартоваться и сторожить. Билли, избавившись от части гипса, мог уже стоять и даже немного ходить. Он теперь напоминал старого и жалкого вокзального носильщика, навеки согнутого под тяжестью адского чемоданчика. Трап на причал был слишком крут, и Билли побоялся спускаться по нему в таком состоянии. Он медленно полз задом наперед, по нескольку трясущихся дюймов за один шаг, пока Кармоди, потеряв от такого зрелища терпение, не приказал Айку с Гриром сцепить руки замком и стащить Билли на берег.

В миг, когда Айк коснулся твердой земли, усталость обернулась вокруг него, как тяжелое шерстяное одеяло. Он не мог расслабиться много дней подряд, зато теперь вдруг захотелось спать. Словно после старой доброй семидневной путины, натянутые веревки начали милостиво ослабевать. Напряжение не отпускало его больше недели – с тех самых пор, как они с Гриром улетели из Куинака. На самом деле еще дольше – не с яхты, нет, а с той ночи, когда его накачала адреналином кошка в банке. Потом разборка с Гринером – еще один хороший укол, за ним дополнительная доза от катания на американских горках по Белому ущелью и плюханья в ледяную воду Юкона… столько тычков скрутят кого угодно. А тосты под горячий чай прошлой ночью на плавзаводе? Если эти чашечки не сдобрили скутом, корейским метом, или какой там стимулятор популярен в нынешнем сезоне, он готов съесть свою непромокаемую шляпу. Теперь он почти дома, но сдулся при этом слишком резко и не сразу осознал, что шатается по парковке, словно от морской болезни. Оставалось надеяться, что он продержится на твердых ногах еще некоторое время, чтобы успеть добраться до тусклого морга своего трейлера, а в нем до покойницкого стола, то есть до узкой койки. Твердый курс, моряк, говорил он сам себе, твердо, медленно, – и тогда ты скоро бросишь якорь в милой гавани забытья.

У всех прочих из сошедшей на берег компании были другие планы. Вилли и Грир предлагали направить стопы прямиком в киношный переполох, мимо которого они только что плыли, Кармоди желал для поднятия духа первым делом завалиться в бар. Арчи требовалось заглянуть в трехсекционник своей мамы за одеждой и парой приличных ботинок: будь он проклят, если появится перед народом в этих старых резиновых сапогах. Айк сказал твердо, что ни одна из этих общественно значимых возможностей не интересует его ни капли: ему нужно одно – поехать прямо в трейлер, проверить старого Марли и завалиться в койку. Грир тут же напомнил, что «геркулес» находится далеко от Набережной, а именно в аэропорту, где они брали в прокат самолет, и что Айку придется долго объяснять Хербу Тому, что случилось с «выдрой», прежде чем тот позволит ему уехать на фургоне.

Билли Беллизариусу было крайне необходимо провести несколько весьма важных переговоров: с курьером при другом кейсе; с адвокатом Гольдштейном и радиологом из Куинакской клиники насчет рентгеновского свидетельства… с факс-машиной из газеты Альтенхоффена насчет серии писем в редакцию, обличающих Гринера и его Бухенвальд в «Бьюлаленде»…

– Цыц, Кальмар, цыц. – Кармоди настроил бинокль на дальний край парковки. – Если не ошибаюсь, среди этих кинозвездных трейлеров втиснут Алисин трехосник. Что скажете, если пара крепких парней прогуляются по асфальту и тихо реквизируют на время эту милую вагонетку? В голливудской свистопляске Алиса даже не хватится.

Вилли спросила:

– Какая Алиса?

Но Кармоди уже опять смотрел в бинокль. Арчи сказал, что в этом рванье и сапогах он точно туда не пойдет. Грир философски пожал плечами и подтянул штаны с ненормальными заплатками:

– Пойдешь со мной на угон автомобиля, комрад?

Айк устало покачал головой, и Грир в одиночестве зашагал по асфальту, засунув как ни в чем не бывало руки в боковые карманы. В наступившей тишине Вилли поинтересовалась снова:

– Какая Алиса? – переводя взгляд с одного лица на другое, и тут Айк вдруг передумал и решил все же пойти с партнером на дело. Для изголодавшегося по сну ума, рассудил он, простой угон машины – более легкая задача, чем ответы на заковыристые вопросы.

Айк был рад суматохе, царившей вокруг плота с камерой. Она позволила им добраться до Алисиного фургона, не обратив на себя внимания: еще меньше, чем Кармоди, ему хотелось сейчас разбираться с этой женщиной. Карты в зажигании не было, но Грир знал старый трюк с проводами. Орудуя карманным ножом, он снял панель и обмотал их фольгой, обойдя таким образом чипы и вернув схему к простому соединению аккумулятор – стартер. Потом осторожно завел двигатель и начал сдавать назад – фургон отъехал от студийных машин медленно, словно на цыпочках. Усадив в машину остальных членов экипажа, они повезли Билли на яхту, стараясь выбирать дорогу так, чтобы ее импозантный корпус все время находился между ними и толпой киношников. Кармоди и Вилли вышли посмотреть на странное судно, Кальмар же направился к трапу решать свои дела.

Однако гигант не пустил Билли на борт, отказавшись даже открыть ворота у основания сходни. Билли пришлось выкрикивать свои просьбы с причала, словно портовому бродяжке, умоляющему пустить его на туристский лайнер. Понадобилось совсем немного времени, чтобы в ответ на такое унижение разъяренный Кальмар извергнул струю жгучих чернил. Он стоял у ворот со своими длинными редкими волосами, чемоданчиком, мучительно перекошенной спиной и проклинал огромного охранника с таким бурным и беспощадным красноречием, что скоро у поручней яхты собралась приличная толпа Кальмаровых поклонников. Не последним среди них оказался пучеглазый старший помощник Абу Джа Сингх. Когда Билли вынужденно прервал свою обличительную речь, чтобы набрать воздуха, мистер Сингх, мастерски вклинившись, сообщил ему неумолимым и неодобрительным тоном британского морского офицера, что матрос, встречи с которым мистер Беллизариус столь пронзительно требует, в данный момент несет корабельную вахту и продолжит ее нести еще – выпученные глаза опустились к огромному хронометру на запястье:

– …в течение двадцати трех минут. После чего я с радостью сообщу ему, где он сможет вас найти, если вы того пожелаете, сэр…

Стиль, который Билли всегда считал своей собственностью, – холодное снисходительное высокомерие в обертке из вежливого и грамотного английского – лишил Кальмара дара речи. Прикушенный язык не позволил бы ему назвать место встречи, даже если бы Кальмар его знал. У Билли Беллизариуса не было дома в нормальном смысле этого слова, он переезжал из комнаты мотеля в комнату отеля, потом в спальню случайной подружки или дружка всякий раз, когда нападала охота или приходил приказ убираться. Он даже не помнил, где оставил в последний раз свои подушку и одеяло.

– Любое место, пожалуйста? – подсказал старпом Сингх с деликатной бестактностью. – Где вам будет удобно…

В этот миг раздался вопль Кармоди, возвращавшегося вместе с Вилли с прогулки по причалу.

– Скажи этому хренову адмиралу, что будешь в «Крабб-Потте», Кальмар, и мы отчалим. Я исстрадался по коктейлю в нормальном баре с нормальными алкашами. Хрен с ним, с нормальным пойлом, его уже нет нигде. Ты как, цыпа из прерии? Хочешь хлебнуть сиропа в самом дурковатом пабе Куинака?

– Если у них есть хотя бы нормальный лед, – отозвалась Вилли своим солнечным голосом.

Однако, забираясь обратно в фургон, Айк заметил, что солнечное лицо заволокло облаками недоумения. Кармоди, надо думать, открутился от ответа на вопрос о внезапной и загадочной личности по имени Алиса, а то и просто его проигнорировал. В старом пройдохе оказалось куда больше от толстого языкастого Джека Фальстафа[61], чем Айк предполагал.

Сначала они поехали прочь от Набережной, к трехсекционке Дороти Каллиган, где Арчи добыл куртку-ветровку и пенни-лоферы своего брата. Дороти была вдовой утонувшего крабера, а также единственным в городе бухгалтером и нотариусом с лицензией. В свободное время она пекла и продавала домашние пироги. Она вынесла им из дома мешок свежих кексов с ежевикой и взяла с Грира обещание, что он сохранит хотя бы две штучки для оставшегося на лодке Нельса. Поздоровавшись с Кармоди, она наградила долгим придирчивым взглядом сидевшую рядом с ним незнакомую лохматую блондинку. Никто не вызвался ее представить.

Они направились обратно в город, и Айк сунул теплый кекс в карман.

– Для старого Марли, – объяснил он. – Я немного волнуюсь, как он там один все это время. Может, вы сначала отвезете меня домой? Я переживу без коктейля, да и без льда…

– Не кипятись, Айзек. – Кармоди развернулся, чтобы улыбнуться ему своей широкой улыбкой. – Мы только заглянем в «Потте» на полминуты… посмотреть на стенд, понимаешь.

Айк понимал, хоть и не верил. На стенде «Ресторана и бара „Крабб-Потте“» фиксировались все важные морские транзакции и сделки: банкротства и соответствующие аукционы, просьбы о финансовой помощи, загадочные объявления о расторжении контрактов и уступках. Просматривая этот стенд, можно было перекупить у какого-нибудь разочарованного рыболова вполне доходную квоту совсем задешево.

– Капитан Кармоди прав, Айк. Как же ж не глянуть на «Потте», если ж ты уже в Куинаке.

– Эй, Грир, это твоя собака.

– Саллас. – Кармоди снова развернулся, почти ткнувшись лицом Вилли в волосы. – Если Алиса сказала, что будет кормить собаку, значит она кормила собаку.

Вопрос больше не нужно было задавать вслух, молчание говорило само за себя. Но тут они свернули с Набережной на Главную, и все были настолько поражены увиденным, что дружно забыли о недоумении Вилли. Привычная убогая улочка преобразилась так, будто специально спущенный десант гримеров сделал ей подтяжку лица. Потертую обшивку домов закрыли новой. Рассохшуюся кедровую черепицу на большинстве крыш сняли, положив на ее место композитную такого же смуглого оттенка. На окнах и дверях появилась новая красно-белая лепнина, точно свежий блеск на губах каждого магазинчика. Айк даже заметил, что поверх резной вывески Дома Битых Псов, что всегда висела над крыльцом клуба, кто-то прикрепил баннер: ЧЕРНОБУРАЯ ГОНЧАЯ – было написано на этом плакате черно-серебристыми буквами, как на собачьем ошейнике. Черно-серебристые баннеры были, вообще-то, везде. Айк вспомнил, как в эти же цвета наряжались пригороды Лос-Анджелеса, когда «Рейдеры» играли на Суперкубке. Черт, подумал он, наверняка не случайно оккупанты из округа Ориндж наводнили их город теми же рейдеровскими серебристо-черными цветами.

Но больше всего сбивали с толку не баннеры и не новая смугло-коричневая обшивка, а сама улица. Даже тротуар выскоблили и вычистили, как в «Дисней-Уорлде» на макете обобщенной Главной. У обочины стояло несколько машин, но все они были новенькими и чистенькими – ни одного знакомого драндулета из брошенных настолько давно, что они успели превратиться в трухлявые достопримечательности. Исчезли разбитые пикапы с инструментами, веревками, пивными банками и собаками в кузовах. Самое ошеломляющее: исчезли собаки. Ни одной, насколько видел Айзек. Неужели вместе с драндулетами и пикапами они утащили с улицы собак, засунув их в какой-нибудь загон, специально выстроенный для уродливого конфиската? А дюжина пьяных пра, что в любую погоду, точно прилежные часовые, стояли на всех четырех углах перекрестка Главной и Сосновой… что, черт подери, сделали с ними? Чем-то заняли в фильме, наверное, как и всех в городе. Что там говорил Кларк Б. Кларк? Сделать всех партнерами? Может, эти голливудские шлюхи оказались верны своему слову больше, чем Айк предполагал; может, они и вправду намерены вовлечь в свое действо весь город и сделать его жителей богатыми и знаменитыми? И все равно Айку это не нравилось. Его самого удивляло собственное раздражение. Он мечтал, как вернется в тот Куинак, который знал и если не любил, то чувствовал себя в нем удобно, – в неряшливый захудалый рыбацкий городок на северном побережье с привычными запахами полетевших карбюраторов, гнилой рыбы и собачьих удобрений, а не в город – кандидат на первое место в конкурсе благоустройства городской среды журнала «Сансет». Еще один чертов пинок, которых ему и так хватило. Всю прошлую ночь он думал, что придет домой, отоспится и будет жить, как жил раньше. Но дом, с тоской размышлял он, хмуро глядя в окно, таким не бывает. Дом не бывает чистеньким. Единственным не до конца вылизанным местом на всей улице оказалась площадка перед «Первым пра-банком Аляски», где в окружении кучи инструментов, пивных бутылок и банок с канифолью вытянулись на козлах две полузаконченные пенопластовые статуи.

– Первоклассные могли б быть столбы, – мрачно заметил Кармоди, пока машина медленно проезжала мимо, – если б из кедра. Первый большой ветер разнесет эту хрень на куски.

Грира, разумеется, нежданно прифрантившийся городок приводил в восторг.

– Воа! Вы только посмотрите на эти старые берлоги – отполировали до соплей. Теперь мы устроим на Марди-Гра собственный парад – Новый Орлеан помрет от зависти, не говоря уж про этот капкан для туристов Скагуэй.

– Скагуэй, – уточнил с заднего сиденья Билли, – в наше время стал капканом не только для туристов, и я планирую скоро доказать это со всей ясностью.

– Отполировали офигеть как, – сказал Айк, чтобы отвлечь Билли от нападок на Скагуэй. – Кто бы мог подумать! Неужели даже битое стекло вымели из водостоков? И вы полагаете, все это ради съемок?

– Ага, старый враль. – Вилли толкнула Кармоди в бок. – Ты же мне говорил, что мы идем домой в какой-то грязный тупик. А оказался миленький городок… и, по-моему, очень хорошо, что эти люди его так отполировали. Что плохого в небольшом ремонте?

Глаза Кармоди с красными веками все так же мрачно смотрели в окно.

– Плюнуть и растереть, – был его ответ.

– Воа, шертов зам, смотрите сюда! – Грир указывал на другую сторону перекрестка, где располагался кегельбан Омара Лупа. – Даже старого кегельного психа Омара – и того всосали.

Знаменитые грязные окна Омарова заведения вымыли, как и все окна города, а старый брезент с надписью «КЕГЛИ ЛУПА» на крыше затянули новой тканью серебристо-белых цветов. Глянцевая табличка на передней двери оповещала, что это теперь «ГЛАВНЫЙ ОФИС ПРОЕКТА „ЧЕРНОБУРКА/ШУЛА“» и что «Посторонним вход воспрещен».

– И стоило орать, шо он ни за шо не сдаст свои кегли, – фыркнул Грир.

– Кегельных психов тоже можно купить, – заметил Кармоди, когда они проезжали мимо здания; он постарался, чтобы замечание звучало философски.

Айк понимал, что на уме у корнуолльца вовсе не сданный под офис кегельбан и не фасады домов, мимо которых они ехали, при всех их блестящих переменах. В то время как Билли пережевывал прошлые приключения, Кармоди разъедали грядущие беды. Настоящая причина, из-за которой он настоял на «Крабб-Потте» вместо своих любимых городских притонов, понял вдруг Айк, была не в том, что ему захотелось проверить стенд, или выпить, или покрасоваться перед тамошними пьяницами, а в том, что «Потте» – божьей милостью последнее место в Куинаке, где можно случайно столкнуться с давней врагиней Мирны Крабб, то есть с Алисой. Весь город знал, что Алиса не появляется в «Потте» много лет, с той самой давней стычки. И тем не менее секунды спустя, как только Грир выключил мотор и поставил фургон на ручник, Айк выглянул из отъехавшей в сторону двери – и вот она, божьей милостью, большая, как жизнь сама, за столиком в обеденном зале, и черные глаза смотрят из окна прямо на них, словно пара взведенных пистолетов. Вообще-то, увидел Айк, из окон ресторана на них нацелился целый расстрельный взвод чертовых глаз.

Кармоди так спешил выйти из фургона и промочить наконец горло, что ничего не заметил. Он несся на всех парах через улицу под руку со своей Техасской Тутси. Когда он все-таки заметил поджидавших его зрителей, было уже поздно менять курс. Гордый старый мошенник даже не замедлил шага, не говоря о том, чтобы освободиться от зацепившейся за его локоть руки с розовыми ногтями. Двери «Потте» раскрылись, Кармоди ступил навстречу полному залпу, и его верной команде оставалось лишь с опаской тащиться в его широком кильватере.

– Ну вот, слава богу! Вы только посмотрите на этот рачий переполох. Хорошо еще, они не выскребли дочиста всю гавань. Билл Калбертсон! Я думал, ты продаешь кинозвездам страховку от цунами. Эй, Уилл Барроу! Уолт! Это вы там художественно вырезаете из пены тотемные столбы? Ваши помощники не сильно перетруждаются, верно говорю, парни? Мистер Тугиак! Как новый вид Куинака повлиял на недвижимость «Морского ворона»? Привет, Каллиган; спорим, ты уже переговорил со своей невесткой? И Алиса! Господи, любовь моя, что ты здесь делаешь? Эмиль, ты, кажется, говорил, что Алису как-то впрягли в это киношоу. Должность какую-то дали. Как по мне, она мается здесь дурью вместе со всей остальной швалью…

Грир передернул тощими плечами и ничего не сказал. Алиса поставила на стол чашку с кофе и оперлась подбородком на костяшки:

– Я не маюсь дурью. – Слова предназначались Кармоди, но глаза были на лохматых волосах и конопатом лице Вилли. – Я занимаю вполне престижную должность главного художника-консультанта, и сейчас у меня деловой ланч с нашей ведущей актрисой, поэтому я здесь. – Глаза скользнули вниз, к розовым ногтям. – А во что впрягли тебя?

Вилли выдернула руку у Кармоди из-под локтя – до нее наконец-то начало доходить, кто перед ней. Кармоди, не моргнув глазом, засунул руку обратно:

– Не тушуйся, девочка. Позвольте мне познакомить вас, леди. Алиса, это Виллимина Хардести. Она из Техаса. Вилли, это моя миссус, Алиса Кармоди, о которой я тебе столько рассказывал…

– О которой он мне сказывал фиг чего вообще, – сказала Вилли, высвобождая руку из его хватки, на этот раз подчеркнуто. Старательно улыбаясь, она добавила: – Миссус Кармоди, – и, опасаясь, с учетом обстоятельств, что ее протянутая рука может быть отвергнута, неловко поклонилась.

Алиса кивнула ей в ответ:

– Как ваши дела, мисс?.. Миссис?..

– Ой, миссус, конечно, – засмеялась Вилли. – Точно миссус, столько раз миссус, что я и не упомню.

– Мне хватит одного, – сказала Алиса. Потом обернулась к девушке: – Шула, это мой муж, о котором я тебе тоже абсолютно ничего не рассказывала, капитан Майкл Кармоди, а это его отважный экипаж.

– Я очень рада, капитан Кармоди, с вами – и не верьте, пожалуйста, вашей жене! Она очень много о вас рассказывала – что у вас новая лодка? И что вы тоже, как и я, британец по рождению, да? И наверное, еще много чего, только я забыла за всем этим кофе и престижным ланчем – с вами познакомиться. Со всеми вами познакомиться! – добавила она с неподдельной горячностью, обводя лучистым взглядом команду. В конце пути этот дымящийся луч сфокусировался на лице Айзека Салласа.

Оцепенение Айка зашаталось сначала от силы ее взгляда, а потом и от ее облика. Девушка была дико красива и напоминала шаловливую фею с постеров, особенно популярных на рубеже веков, – китчевых картинок с непременным дремучим лесом и блудливо-невинной мордочкой. Она казалась ненастоящей. Кожа – гибкий полированный полупрозрачный янтарь, вглубь которого можно смотреть. Неукрощенное буйство волос обрамляло лицо, словно мех редкого животного – черного волка, например. Улыбка столь же волчья и дикая. Проглотит одним махом любое сердце. Не выпуская Айка из поля зрения, девушка повернулась к остальным и затрещала снова. Стремительность, с которой она носилась по волнам чужого языка, наводила на мысль о попавшей в шторм легкой шлюпке.

– Ой, наверное, надо было сказать «деловым ланчем», как миссис Кармоди? Чтобы было правильно по-английски? Простите, пожалуйста, мою безграмотность, мистер Кармоди, – у нас дома на Крайнем Севере все еще говорят в основном по-инупиатски. Я бы хотела говорить по праву, когда побуду некоторое время в цивилизации, но сейчас как на той табличке в школе: «права поведения».

Кармоди улыбнулся ей во весь рот.

– Этот англичанин считает, что ты говоришь вполне по праву, – заверил он ее.

– Точняк, вполне по праву, мон! – Грир умудрился разглядеть сокровище, которое Алиса надеялась спрятать под старой рубахой Кармоди. – Ну все равно, – продолжал он, – ежли наша гостья с Крайнего Севера пожелает частных уроков по ню-у-ансам здешнего языка – воа! – уаш покорный уосегда к уашим услугам. Эмиль Грир, англичанин.

– А также француз, американец, растафарианец и пройдоха, – объяснила Алиса девушке, – зависит от того, какой сегодня день.

Грир был оскорблен:

– Эй, я рожден на Ямайке в больнице Святого Георга! Крещен в англиканской церкви Ее Величества келейным священником из Эдмонтона, Шотландия! Тама на островах большего англичанина не сыщешь.

– Алиса воспитывалась в русской православной вере, – сказала Шула, обращая свою улыбку Гриру, – но она же не будет русской.

Они так и стояли вокруг столика, подпираемые любопытной толпой. Садиться было некуда, пройти вдоль стойки к двери в коктейльный бар они тоже не могли. Тесный обеденный зал следил за ними внимательно и хищно. Айк порадовался, что девушка не прекращает свою кипучую болтовню. Это сбрасывало нависшее напряжение – хотя бы давало отсрочку. Однако все у него внутри натягивалось сильнее и сильнее от одной этой сцены: Пылкая Дева; Опозоренная Жена; Другая Женщина; Старый Нелепый Развратник, Пойманный с Поличным; Плотный Круг Любопытных Соседей с высунутыми наружу злыми языками жаждет крови. Алисиной крови, дошло до него внезапно. Не крови старого симпатичного Кармоди и уж всяко не крови его нечесаной бабенки – надо же кобелю иногда развлечься, – а крови Алисы. Отвязной обнаглевшей Алисы… огреть разок-другой да покрепче – будет сука шелковая.

В точности его ночные мысли пару дней тому назад.

– Ладно, пора закругляться. – Он громко хлопнул в ладоши. – Кармоди, черт, давай выпьем, раз уж мы сюда пришли, – кое-кому из нас нужен кое-какой отдых. Каллиган, подвинься, пожалуйста, мистер Тугиак и вы, ребята. Дайте пройти.

– В бар нельзя, мистер Саллас, – сказала Дойна. – Он закрыт. Я только что говорила с тетей Мирной, она сказала, чтобы я не открывала. Мне нельзя, я еще маленькая.

– Ну так что тебе стоит позвать кого-нибудь большого, чучелко? – скомандовал Кармоди, почуяв возможный выход из опасной ситуации и угла, куда он так неосмотрительно позволил себя загнать. – Ты прямо сейчас звонишь тете Мирне и говоришь, что, если вторую половинку «Потте» сию минуту не откроют, эта маленькая первая останется без дверных петель. Передай, что Майкл Кармоди прямо так и сказал. Должен вас уведомить, народ, мы привыкли к совсем другому обращению. Мы, между прочим, только вчера были почетными гостями на флагмане его величества императора Кореи.

Пока Кармоди кормил толпу описанием вечеринки на плавзаводе, Дойна с недовольным видом давила телефонные кнопки. Алиса и Вилли с угрозой смотрели на толстый затылок старого волокиты. Грир нервно крутил волосы, а Кальмар Билли облокотился на стойку, чтобы дать отдохнуть спине. Айк глядел в окно, стараясь держаться спокойно и собранно. Однако он не чувствовал себя ни спокойно, ни собранно. Зато чувствовал всем нутром, как неослабное внимание девушки обволакивает его, словно пар в парилке.

Весь зал облегченно вздохнул, когда Дойна отложила трубку, шагнула к застекленной двери в бар и позвенела ключами, привлекая внимание.

– Тетя Мирна говорит, что если кто хочет, то пусть идет в бар и ждет, – нудно объявила девушка. – Она говорит, что приедет, как только соберет посуду, которую мы возили в доки. А пока у нас есть кофе и легкие напитки, а еще чили и рыбный суп.

– А как же тяжелые напитки? – настаивал Кармоди. – Мы с парнями были в море, утеночек, и несли соленое бремя моряков. Нам нужен грог. Ты только посмотри на поникшие щупальца мистера Кальмара – он так долго тащил это бремя, что совсем высох. Нам нужно утешение для души, а не чертов суп из рыбьих кишок!

– Я не могу продавать алкоголь, – заныла девушка. – Я еще маленькая. Тетя Мирна будет здесь, как только соберет посуду. Там очень хорошие графины, она ими дорожит. Они из настоящего хрусталя. И потом, я не умею смешивать коктейли.

– Я умею, – сказала Вилли. Она, как и Кармоди, разглядела запасной выход. – Я обхаживала бары от берега до берега и от границы до границы. Я умею делать ледяной чай «Лонг-Айленд» так, что вы будете думать, будто этот ваш тутошний океан на самом деле Атлантика.

– У них нет чая, – доложила Шула. – Только кофе, легкие напитки, чили, рыбный суп и опять кофе.

– К черту чай! – проревел Кармоди. – Я хочу ирландского кофе. Виллимина, за дело. Бей в гонг, девочка: все пью-у-ут, а Майкл Кармоди пла-а-тит!

– За дело! – орала толпа. Так вот без чего так долго не мог закипеть этот горшок – без бухла! Пускай даже реконового. – За дело, за дело!

Гонг ухнул старым аляскинским сигналом, оповещая, что кто-то заплатил за полный раунд, и возбужденная толпа медленно внесла Айка в бар.

Вилли уже стояла за стойкой и принимала заказы. Кармоди возобновил свой рассказ о вечеринке на корейском плавзаводе, описывая теперь, как он с этой Техасской Торнадкой защищал танцевальную честь круглоглазых, да так, что ластоногие слетали с танцпола через шпигаты прямо в море. Грир стоял рядом, дергал вверх-вниз бровями и подтверждал истинность каждого преувеличения:

– Ага! Так и было, народ, чистая правда!

Айк задержался у стенда и прочел несколько объявлений. Оглядываясь, он видел сквозь поцарапанное стекло внутренней двери «Крабб-Потте» Алису с девушкой, которые так и сидели за столиком – теперь одни, если не считать Дойны. Алиса заказала еще кофе и упрямо его тянула. Девушка таращилась на барную дверь, как большеглазый щенок. Не успев подумать, зачем он это делает, Айк распахнул двери и крикнул на весь пустой зал:

– Не желаете к нам в бар, леди?

Он мгновенно об этом пожалел. Так мог бы сказать Грир, даже похотливая интонация, с которой он произносит слово «леди», была на месте. Хорошо, если брови не прыгали вверх-вниз.

– Я нет, – ответила Алиса. – А эта леди с отвисшей челюстью слишком молода, чтобы шляться по барам.

Девушка ответила быстро, словно освобождаясь от пут:

– Вовсе нет, миссис Кармоди. Я всегда шляюсь по барам, когда мои дяди уезжают в Тоттинг-Бей. Я везу их назад на снегоходе. Однажды я привезла домой дядино ухо, завернутое в снег, чтобы ему потом пришили обратно. Мы сделали ему столько медицинских уколов, а оно все равно отвалилось.

– Спасибо, что напомнила, – сказала Алиса. – Саллас, я сделала твоему бедному беспонтовому другу пару уколов преднизона. Стал лучше ходить.

– Он бедный беспонтовый друг Грира, а не мой.

– Ага, точно, беспонтовый зад тоже Грира, но смотреть за ним почему-то все время приходится другим. Обычно тебе. – Она тронула девушку за руку. – Мистер Саллас, Шула, живет вместе с мистером Гриром на террасе у Санитарного полигона. У них там антикварный железный трейлер, немного нелепый, из прошлого века.

– Ой, я такие знаю очень хорошо! – воскликнула девушка. – У нас в Тоттинг-Бее много нелепых антикварных железных трейлеров. В них запихивают всякий мусор и ставят вдоль берега, чтобы получилась морская стена.

Алиса погрозила Айку пальцем:

– А значит, наши братья-близнецы собирают в трейлер мусор. Я всегда думала, что должна быть причина…

– Ты заходила ко мне домой?

– Если ты это называешь домом, то да.

– Алиса, большое тебе спасибо, что позаботилась о старом Марли, но я не понимаю, зачем понадобилось кормить его в доме, когда ты знала, что собака живет под ним.

– Он жил не под ним. Он жил в нем, а с ним вместе дюжина четвероногих гостей. Дверь была нараспашку.

Айк тяжело вздохнул:

– Вот же ублюдок. Я не думал, что у него хватит сил ее открыть.

– Наверное, ему помог взвод енотов. На вид не меньше дюжины.

– Старый ублюдок, – повторил Айк.

– Наверно, он без вас очень скучал, – предположила девушка. – И пошел искать.

– Так и есть, – сказала Алиса. – Одиночество и отчаяние придали ему сверхсобачьих сил. Он выломал дверь и созвал приятелей по телефону – так было дело. Но теперь он успокоился, Саллас. Я нашла ему подружку, есть с кем играть. Они все это время жили у меня в мотеле, им там хорошо. Марли выглядит намного лучше, и, кстати, твой дом тоже. – В баре снова ухнул гонг, из-за дверей послышались радостные вопли. – Ладно. Ты разве не собираешься бить вместе с ними в эту тарелку?

– Я бы лучше посмотрел, как там пес…

– Я же тебе только что сказала. Я смотрела, как там пес. Иди уже обратно и напивайся со своей командой.

– Мне уже хватит. – Айк сам удивлялся тому, как звучит его голос. – Я дойду до твоего мотеля пешком.

– Тебя качает так, что нидокуда ты не дойдешь. И вдобавок с этого пса станется выгрызть из тебя хороший кусок, если ты заявишься ни с того ни с сего и потащишь его обратно в свою унылую хибару. Давай так, Саллас. Ты платишь за кофе и пироги, которые Дойна нам тут насчитала, а я везу тебя сначала к твоему драгоценному псу, а потом в твою драгоценную трейлерную будку. – Она вернула девушке сотенную купюру. – Забирай, солнышко. И отучайся разбрасываться своими сокровищами. А то надолго не хватит. Дойна?

– На чем везешь? Я думал, вы пришли пешком.

– А чей это, интересно, фургон стоит на той стороне улицы? И кто это всегда прячет ключи под пластиковым Иисусиком?

Айк помялся в дверях бара.

– Ой, ну мистер Саллас, ну поехали с нами, пожалуйста.

– Да не волнуйся ты за своих храбрых аргонавтов – кто-нибудь за ними приедет. Пошли.

Этот кто-нибудь приехал еще до того, как они пересекли дорогу, – шестидверный прокатный лимузин Херба Тома. Поднятые тонированные стекла скрывали от глаз всех пассажиров, кроме одной – Луизы Луп. Она стояла на какой-то подставке и высовывалась до пояса из люка в крыше, словно важный сановник, принимающий парад с платформы. Взбитые космы желто-зеленых волос летали вокруг ее головы, а лицо, судя по виду, лепил и размалевывал визажист с садистскими наклонностями. Вокруг ее тела вздымались волнами несколько слоев полупрозрачного пейсли – шарфов, блузок и юбок с запа́хом. Вздымание продолжалось даже после того, как лимузин полностью остановился. Айк догадался, что этот театральный вихрь создавался кондиционером внутри машины.

– Айзек Саллас! – воскликнула Луиза из своего шифонного водоворота. – С возвращением в нереальный мир! Как я выгляжу?

– Привет, Лулу… хорошо выглядишь, – только и смог сказать Айк.

Выглядела она хуже некуда. Он вспомнил новые чудо-цветки с расщепленными генами: их выгоняют, они распускаются и цветут ровно столько, сколько нужно, чтобы выиграть конкурс на деревенской ярмарке. Цветут неделю, потом скукоживаются и умирают. Лулу была приставучей дурочкой, но Айку категорически не нравилось это издевательство: она думала, ее нарядили, как куклу, хотя на самом деле выставили на посмешище.

Дверь распахнулась, и из нее под мутноватое предвечернее солнце высунулась серебристая голова Николаса Левертова.

– Кореш! – приветствовал он Айка. – И наша дорогая мама тоже здесь? И даже наша милая старлеточка? Подумать только – главные герои нашего карнавала вот так все вместе сбегают из «Крабб-Потте». Из вас получилось прекрасное трио.

– Привет, Ник. – Айк только сейчас осознал, что при появлении лимузина обе женщины крепко схватили его под руки.

– И вы только посмотрите на новый наряд нашей маленькой Шулы. Мило, казуально и эклектично. Мама, кто, кроме тебя, смог бы такое придумать.

– Бедному ребенку надо было надеть на себя хоть что-то, – с вызовом сказала Алиса.

– Мне нравится, – сказала Шула. – Я надену ее в воскресенье на полуночную мессу.

– Ты станешь украшением церемонии, можно не сомневаться. Ну что, кореш, говорят, твоя спасательная экспедиция увенчалась успехом. Я нисколько не удивлен. – Потом через плечо в открытую дверь лимузина: – Говорил я вам, нервные дурики: кому нужны наемники и вышибалы, когда в деле Айзек Саллас?

– Еще как говорил, босс! – пришел ответ. Айку были видны загорелые серферные колени левертовского лейтенанта, упирающиеся в пару белых морских брюк кого-то напротив. Металлический чемоданчик, такой же как у Билли, располагался на коленях у обоих. На нем и стояла Луиза.

– Кому нужны наемники! – отозвалась она тут же, как заводная сова. – Кому, кому, кому…

Левертов не обратил на нее внимания.

– Видишь ли, у моего помощника Като есть дельце к твоему помощнику Беллизариусу.

– Он в баре, – ответил Айк. – Только какой он, к лешему, мой помощник. Он всего лишь президент нашего клуба.

– Мистер Кларк? Не будете ли вы так любезны нырнуть в эту яму и выловить оттуда сего прославленного президента?

– Я недееспособен, босс. Держу сцену…

– Лулу, моя прелесть. Хватит уже трепетать и хлопать, как цыганский флаг. Спустись и покажи этим леди высокую моду Голливуда.

Напевая: «Трепетать и хлопать, трепетать и хлопать», Луиза сошла с чемодана и исчезла в подушечных внутренностях большой машины. Вскоре из дверей показалась ее мягкая задница. Разнообразные слои воздушной материи плохо скрывали тот факт, что на Луизе не было нижнего белья. Повернувшись к ним лицом, она присела в легком книксене.

– От Фредерика из Голливуда, – объявила она.

– Вы очень красиво выглядите, мисс Луп, – сказала Шула. – Я понимаю, что имел в виду мистер Левертов, когда говорил о высокой моде.

– Так и есть, Луиза, – быстро согласилась Алиса. – Ты выглядишь как обложка свежего «Космополитена».

– Миссис Кармоди, это самые приятные слова, которые я от вас вообще слышала. – Разведя в стороны руки, Луиза неуверенно покружилась, но не упала. – Кто б мог подумать? Старый унылый город, старая унылая улица, старая унылая Лулу Луп – и все вдруг похорошели благодаря Ники-вики. Признайтесь, Айзек Саллас, даже вы удивлены, как у Ники все меняется.

Айк подумал, что вряд ли она как-то особенно пьяна или под веществами, скорее просто не может прийти в себя, словно события заморочили ей голову. Чем-то Луиза напомнила ему женщин из коммуны Гринера.

– Ага, Лулу, – сказал Айк. – Я удивлен. Особенно тем, как изменился «Кегельбан Лупа». Я и не думал, что старый Омар хоть на одну ночь уступит кому-нибудь свои кегельные дорожки.

– Ники умеет быть таким по-бедительным, – гордо сказала Луиза. – Кто б мог подумать?

– Мы предложили папе Омару первый класс кругосвета на «Островной принцессе», – доверительно сообщил Левертов Айку. – Новый корабль, с гирокорпусом. Там, кроме бильярдов и боччебола, есть кегельбан на шесть дорожек. Все ж знают, что кегли – это центр жизни Омара Лупа, верно? Вот мы и сделали ему предложение, от которого он не смог отказаться. – Левертов неодобрительно тряхнул гривой. – Билет на круиз стоил в десять раз больше, чем весь этот старый ветхий кегельбан, но папе нужен отпуск, а нам – помещение под офис. Отлично! А вот и Кларк Б. со вторым курьером. Не хотите, дорогие свингеры, заскочить с нами обратно в «Потте»? Мама?

– Айзеку не терпится проверить, как там его трейлер…

– Ценный антиквариат, – вставил Айк.

– …а нам с Шулой надо принять душ и немного отдохнуть. У нас был тяжелый день.

Они смотрели, как Билли вслед за Кларком Б. садится в лимузин. Кальмар никак не показал, что видит Айка. Захлопнулась дверца, задвинулся люк в крыше.

– Может, вас подвезти? Это дело не займет много времени.

– Сами доберемся, – сказала Алиса. – Вон мой фургон. Подвези лучше остатки неустрашимой команды – они там, в баре. Через шесть стаканов начнут вываливаться наружу, и тут выяснится, что их колеса уехали. Пошли, Саллас, я уже достаточно восхитилась модным показом. – Затем обернулась и добавила: – Тебе очень идет, Луиза. Правда красиво.

Погрузив мотовелосипеды через заднюю дверь в фургон, они развернулись и поехали обратно в город, а через него к мотелю, и девушка снова завела свой кувыркающийся рассказ обо всем на свете: наблюдения, замечания, вопросы, которые больше походили на размышления вслух, ибо она явно не ждала ответов. Один на заднем сиденье, Айк с удовольствием откинулся на спинку, предоставив Шуле болтать самой с собой. Он чувствовал себя легко и расслабленно, словно лежал на солнечном лугу у легкого ручья. Это был не совсем сон. Один раз, когда они снова ехали по Главной, Айк расслышал в девушкином монологе упоминание «Крабб-Потте». Подняв голову, он успел рассмотреть, как Кальмар Билли и японский юнга суетятся у лимузина, волоча с двух сторон свой общий груз. Он закрыл глаза и вновь погрузился в словесный поток. Ручей на лугу – правильная метафора, подумал он, смывает все дочиста. Ему самому захотелось в душ. Он ощущал на себе слой грязи – не от недельной работы на лодке, не от рыбной ловли и не от грязного прибрежного ветра, через который они плыли, а от самого города. Что-то нечистое было в этой вылизанности. Когда кто-то приходит куда-то с намерением привести что-то в порядок, это чаще всего делается затем, чтобы забрать это что-то себе.

Услыхав шелест колес по устричным раковинам, Айк резко проснулся. Он решил, что это его двор. Но вместо мусорных гор в окне виднелось мутное небо, и белые домики выстроились полукругом там, где полагалось быть елям и зарослям папоротника. В дверь фургона просунулось смугло-розовое лицо девушки и склонилось над Айком.

– Вы совсем захрапели, мистер Саллас. Алиса велела мне укрыть вас этим одеялом.

Одеяло было ватным и стеганым, но Айк не возражал. Он что-то спросил про Алису, и девушка что-то сказала насчет стиральных и сушильных машин. Он слишком устал, его не заботило… он натянул одеяло до подбородка, и на ум пришли строчки из старого классического Дилана: «Я падаю устало, но обречен стоять…»[62] Через окно он видел, как во дворе мотеля что-то все время происходит: номера прибывают, номера отбывают, номера входят друг в друга, как персонажи виртуальных игр через специальные очки.

– Просыпайся, Саллас. – Это был голос Алисы. – Нам нужно место для сестер.

– Для сестер?

– Для сестер. Им скучно. Они хотят покататься.

Покрутившись, Айк выбрался из-под одеяла. Марли уже сидел сзади, бодрый и улыбающийся. Через боковую дверь было видно, как по двору мотеля торопливо идет Шула. Одна сестренка сидела у нее на бедре, другую она вела за руку. Следом шествовала пожилая эскимосская пара. Они словно сошли со страниц специального выпуска «Нэшнл джиогрэфик» – парки из кишок и все такое прочее. Женщина носила очки, а глаза старика, очевидно, были еще остры – они смотрели с его коричневого лица сквозь тончайшие прорези, словно за все те годы, что ему приходилось щуриться от яркого полярного света, над ними сами собой образовались защитные стекла. Оба возбужденно улыбались, редкозубые, как и старый Марли.

– Они думают, девочкам будет интересно посмотреть на поросят на твоей свалке.

– Это не моя свалка, – сказал Айк Алисе.

– Я знаю, – ответила она. – И собака не твоя, и поросята не твои тоже. Просто подвинься, больше я ничего не прошу, и постарайся несколько миль побыть добрым соседом. От этого не умирают.

Старики остались махать руками. Шула плюхнула девочек на заднее сиденье, а сама заняла прежнее место рядом с Алисой. Ей, похоже, нравилось поворачиваться по пути и заглядывать Айку в лицо. Девочки все время хихикали, посматривая на сестру.

Алиса не видела в этом ничего смешного.

– Шула, прекрати пялиться. Это невежливо, так откровенно таращиться на старых бедных потрепанных морских псов, как бы ни были они похожи на Элвиса. Повернись обратно.

Как только старшая сестра отвернулась, средняя запрыгнула к Айку на колени и прижалась к его груди. Он оставил ее так сидеть. Сначала думал, что девочка уснула, но, когда они проехали мимо последних разбросанных пригородных построек, она оторвала щеку от Айковых ребер и посмотрела ему в глаза.

– Они дети есть? – заговорщицки прошептала она.

– Что? – так же шепотом спросил удивленный Айк.

– В этом городе. Они дети тут живут?

– В Куинаке? Ну да…

– Дети, как я?

– Твоего возраста? Ну да, тут наверняка есть дети твоего возраста.

– Они хорошие дети?

– Да, наверное, это хорошие дети. В большинстве…

Она подождала немного, прежде чем задать главный вопрос:

– Они со мной играют?

Айк почувствовал, как изнутри его хватает что-то холодное, где-то под ребрами.

– Конечно, малышка. Они будут рады с тобой поиграть. Все дети всего мира будут рады поиграть с такой куколкой.

Она изучала его лицо, пока не поверила, что он говорит правду, потом опять прислонилась к его груди. Он закрыл глаза, выключив тряску фургона, мутное солнце, запах мусора – все, кроме этой маленькой горячей щеки у себя на ребрах и холодной хватки под ними. Нечестно, думал он, это нечестно. Одна сторона говорит, все летит вниз, а другая спрашивает: «И что?»

Когда снова зашелестели ракушки, это был его двор.

– Проснись и пой. Ты дома. Нет, одеяло забирай себе, ты наверняка напустил в него морских блох бог знает какой породы. Цыц, девчонки. Хихикать над старым бедным замученным чесоточным морским псом тоже невежливо.

Отодвинув дверь в сторону, он ступил на ракушки, волоча на плечах одеяло. Старый Марли последовал за ним, удивительно гибко проскочив над задним сиденьем. Чем бы его ни лечили, старым суставам это явно пошло на пользу.

– Спасибо, Алиса. Я твой должник.

– Оставь, сочтемся, – сказала Алиса. – Я все равно не знаю за что. Только закрой эту чертову дверь. Не хватало еще, чтобы девчонок размазало по дороге до самого города.

Он вернулся к фургону, чтобы закрыть дверцу, и только теперь увидел колышки – натыканные повсюду, утяжеленные рейками, разной высоты, некоторые пяти футов, а то и больше, они поднимались вдоль подъездной дорожки, поворачивали среди папоротника и гаультерии, окаймлявших небольшую поляну вокруг трейлера… и шли дальше, на сам ракушечный двор! К верхушке каждого колышка прицеплены пластиковые ленты – красные, желтые и зеленые, – а на высоких еще и написаны номера прямо на шершавых рейках.

– Черт, это еще что такое?

– Это просто колышки, Саллас. Они по всему городу – ты что, не заметил?

– Я думал, это какие-то дорожные дела.

– Это какие-то киношные дела, – объяснила Алиса. – Маркеры для локаторов. Может, они хотят вставить кадры с твоим трейлером в сцену про доисторическое жилье. Проверь, чтобы заплатили за все съемки. Консервный завод получает две тысячи долларов в минуту только за то, что из него сделали утес. Ладно. Закрывай двери и иди спать. У меня есть другие морские псы, за ними тоже надо смотреть. Шула, вы с сестричками можете вернуться на землю. Греческий бог уже на берегу.

Трехосник с трудом развернулся и покатил в обратную сторону, к колоннам дыма над свалкой, оставив Айка на поляне в одиночестве. Никого и ничего, кроме сухих сорняков, пустых устричных раковин и старого пса. И этих кольев. Колья не давали ему покоя. Он попробовал вспомнить, кому принадлежит земля под трейлером. Он арендовал свой кусок у Омара Лупа, но, кажется, весь участок принадлежал округу, как и водонапорная башня, и свалка. Не собрались же они расчищать свалку, в самом-то деле? На это понадобится армейский инженерный корпус. Но кто их знает. Достаточно посмотреть на Скагуэй – как они взяли этот клубок захудалых салунов, хиппарских ларьков с хот-догами и превратили его в подобие «Ягодной фермы Нотта»[63], только в стиле… нет, не знаменитой золотой лихорадки 1898 года – этот стиль был и раньше, отмеченный такими вехами, как облупленная цирюльня Мыльного Смита, – а в подобие подобия городка времен золотой лихорадки, по версии рекламного агентства, упрощенной и обрезанной настолько, чтобы этот образ подходил для рекламных роликов круизных кораблей: «Ворота в золотую лихорадку» – и следом сорокафутовая позолоченная статуя коленопреклоненного Одинокого Золотоискателя с подсвеченным поддоном и водопроводной водой, что изливается в пруд с золотыми рыбками, потом крупно – его поднятая голова и прищуренный взгляд, обращенный к вздымающимся над городом снежным пикам. Нечестно. Иллюминация выдрала сладко-морозный привкус голода и отчаяния, причуд и сложностей, который только и делал давно исчезнувших золотодобытчиков столь мощным символом американского оптимизма. Выдрала, вычистила и упростила, а после принялась раздувать величиной с дом, именно для того, чтобы истинная суть вещей съеживалась и умалялась, а сокровище, бывшее некогда заманчивым и недосягаемым, – а для чего, ради бога, еще? – девальвировалось, пока те, кого еще привлекало его прежнее очарование, не соскользнут вниз, не согнутся, не сгорбят спину или не свернут шею, силясь добыть приз там, где он лежит, словно брошенный в дерьмо бриллиант, словно втоптанная в грязь звезда, – так что даже победа станет для них унижением.

– Ну, до нас они еще не добрались, правда, старый пес? – спросил Айк. – Пока еще нет.

Он выдернул кол, воткнутый посреди двора прямо у него под носом, и понес его к алюминиевым ступенькам. Дверь открылась, и глазам Айка предстали те же перемены, что охватили весь город. Стены выскоблены, ковер на полу вычищен водой с мылом. Паутина исчезла. Посуда вымыта, столешницы чисты. Окна сияют внутри и снаружи, как эти витрины на Главной. Кажется, даже наволочки постираны. Когда же он увидел, что с книжной полки стерта вся пыль, а с открытки, которую он так и не послал Охо, – пятна соуса, в горле поднялась холодная жидкая ярость, от которой кружилась невыспавшаяся голова и звенело в ушах.

– Плядь! – сказал Айк, выскакивая из дверей.

Он сломал кол и выбросил обломки в кусты. Три вороны взмыли вверх, негодующе крича. Марли подпрыгнул, повинуясь сторожевому инстинкту, и навострил уши, хотя ничего уже не слышал, и обвел глазами двор, хотя ничего уже не видел. Черт бы побрал эту бабу с ее преднизоном!

– Кому нужен двор, дурень! – сказал Айк старому псу. – Зачем, черт возьми, его сторожить?

И отвечал ему старый караульный пес:

– Сдается мне, чтоб заполнить промежуток меж тем, что есть, и тем, что будет, сэр, – это как нюхать старые следы и расчесывать старые укусы… Сдается мне, чтоб немножко подбить чем-то мягким твердое необтянутое злобное пространство… сэр.

13. За лодки, что в море, и женщин на суше

Вольная Вилли, Волонтерка из Вако, все так же командовала баром «Крабб-Потте», когда Кармоди выходил на улицу. Выскальзывал – в этом больше правды – прогулочным шагом, стараясь не привлекать ничьего внимания, опустив круглую голову так, чтобы поза сошла за пьяно-рассеянную или задумчивую, если трюк с непривлечением внимания все же провалится.

Ему совсем не хотелось покидать приятную атмосферу – бар только начинал уютно гудеть, словно разгоравшийся камин, – однако он рассудил, что самым мудрым маневром в данный момент будет отказ от своих желаний и осторожное отступление. Особенно если учесть, как смотрела на него Вилли. Вернее, не смотрела – в этих словах больше горькой правды: она брала у него заказы, наливала, отсчитывала сдачу, но улыбка, которой она его удостаивала, была стандартной улыбкой хозяйки бара и ничем не выделяла его среди других охламонов. Он чувствовал угрозу, рыскающую за этой улыбкой, словно бульдог за цветочной изгородью.

Он всмотрелся через дверное стекло бара, дабы убедиться, что горизонт чист, потом толкнул дверь и вышел, не оглянувшись на Вилли. Не было нужды. Образ этой крупной блондинки висел, как салунная картина, в задымленном баре его головы: тело, соблазнительное и секретное, лицо, залитое солнцем и занятое (слишком занятое, чтобы заметить его трусливый побег), и – о, этот завиток цвета кукурузы, прилипший к потному лбу, и добродушный блеск глаз, похожих на пасхальные яйца в гнездах солнечных морщинок! Милая девочка рождена, чтобы командовать баром, и как же ловко!

Этот блеск и привел его в восторг, когда он впервые увидел ее в Джуно, – мерцание береговых огней в глазах честной трактирщицы, что сияют в темноте сырой и холодной предательской ночи, словно говоря: «Заходи, морячок, здесь тебе будет тепло и справедливо». О, этот блеск! Он куда лучше красного фонаря или святого монашеского сияния, честный бакен портовой таверны, спокойный и стойкий, как Полярная звезда. А главное, черт возьми, далекий. Ибо какой моряк не знает, что самые коварные воды, которые приходится пересекать, простираются неподалеку от близких бакенов и баров. На отмелях и в барах легче всего дать течь – так говорит статистика безопасности. И чем ближе к дому, тем легче. По той же статистике больше всего автомобильных аварий происходит чуть ли не у водительского крыльца. Так что яркая и честная хозяйка бара непременно должна стать звездой на фуражке морского сообщества, уверял себя Кармоди. Вот я и загарпунил для нас такую и притащил сюда. Кто меня за это осудит?

Так он рассуждал, находя это убедительным, однако не особенно торопился направить стопы к дому на той стороне бухты. Мало было шансов найти там Алису (кроме мотеля и забот с коптильнями, ее еще, оказывается, втянули в киношные махинации), но он все же опасался, что, не дай бог, так и выйдет. Она могла, например, заметить его на Набережной, доехать вслед за ним до дома, потребовать нудных объяснений. А Кармоди не думал, что способен повторить сейчас только что придуманную линию рассуждений – по крайней мере, в напряженной обстановке и уж точно до того, как либо протрезвеет, либо, черт подери, дохрена вскипит. Оттого он и бормотал кому-то за рулем чего-то, подобравшему его со вздымающейся мостовой перед «Крабб-Потте» и везшему теперь куда-то, что если безразлично куда, то он охотно бы вернулся на свою новую лодку, да, спасибо… а неприятные береговые дела отложил бы на завтра, когда рассеются тучи… бормотать, бормотать… расслабиться, отметиться в журнале, покачаться в колыбели бухты, что утоляет печали.

К счастью, все эти свои просьбы он бормотал белому полицейскому. Любой другой, более азартный и менее приверженный порядку шофер повез бы Кармоди домой мимо мотеля в надежде полюбоваться на рогатую Алису во всей ее отвязности. Этот же любезный, исполнительный и мирный служитель закона доставил Кармоди прямо к лодке, как и просил пьяный мореман, помог забраться по сходне и благоразумно удалился. Мудрые белые полицейские приучены избегать ситуаций, чреватых домашним насилием, ибо знают, что такие протоколы составлять труднее всего. При этом, уезжая, служитель закона держал руку на зеркале, чтобы видеть у себя за спиной лодку: мудрые белые также стараются избегать ситуаций, во время которых захмелевшие граждане плюхаются в воду.

Майкл Кармоди знал, что за ним следят. Он принял соответствующую позу: образ хозяина, величественного и гордого, одна рука на поручне, другая – сжата в кулак и слегка отведена за обширную спину… ноги театрально расставлены для равновесия, хотя волн не было и палуба отнюдь не вздымалась. Когда же патрульная машина пересекла парковку и скрылась из виду, старый человек пошевелился и обхватил себя за голые локти – на пустой палубе его била дрожь. Все чаще и чаще в последнее время пустота заставляла его дрожать. Еще и поэтому он не хотел ехать в свой дом. Алиса, скорее всего, не придет туда вообще, а больше некому. В противоположность Айку Салласу, мечтавшему об одиночестве, Майкл Кармоди в последнее время все больше и больше тосковал по компании.

Лодка мрачно скрипела резиновыми кранцами. Гулкий алкоголь плескался меж бритых висков Кармоди, словно волны радиопомех, густые и вялые, как дерьмо. Нахрен это реконское пойло! Бережет печенку, но не дает ни капли драйва. Ни драйва, ни пыла! Он вдруг понял, что потерял контроль и дрожит так сильно, что с трудом держится на ногах.

– А ну, стоять, Майкл! – приказал он себе. – Ля-ля-ля-ля, бум-бум! – После чего исполнил короткий номер на металлическом настиле палубы:

Жил Генрих Восемнадцатый,

Он храбрый был король,

Любил вино и драться,

Но мрачен был порой.

Ля-ля-ля-ля, бум-бум…

Дрожь утихла. Довольный, что может не только стоять, но и с божьей помощью плясать, Кармоди решил, что готов предстать перед своей командой. Потерев как следует онемевший нос, он крикнул:

– Нельс! Твой капитан на борту.

Нельс не отозвался. Нельс не выскочил энергично из трюма. Кармоди почувствовал, как одинокая дрожь начинается снова.

– Всем на палубу! – гаркнул он опять, еще громче. – Всем, кто есть. Мистер Каллиган! А ну, живо!

Лодка качалась на мягких волнах, разбегавшихся по отмели, точно ртуть. Свисавший с антенны корейский флаг слегка развевался. Кармоди глубоко пожалел, что ушел из таверны, и плевать на мудрые маневры. Что за капитан без команды, какой бы грандиозной и новой ни была его разбойничья лодка? Он уже набрал в легкие воздух для полноценного рыка, когда из раскрытого люка вдруг донесся гнусавый голос:

– Вашего мальчика нет сейчас на борту, капитан. – В рамке люка показалась седовласая голова с черной глазной повязкой, пригнутая ниже, чем обычно необходимо, чтобы просто высунуться из люка, ни обо что не ударившись. – Йа несу его вахту.

– Кто там, черт возьми? – поинтересовался Кармоди у одноглазого привидения. – Встаньте и представьтесь, сэр! Что побудило вас взойти к нам на борт без разрешения?

– Зовусь Стюбинс, капитан, и извиняюсь за несогласованный визит. Я спросил вашего молодого человека, нельзя ли мне побыть на борту. Естественно, его заинтересовали подробности. Когда же я сказал ему, что я есть большая шишка в этом большом фильме, если именно эти подробности его интересуют, оказалось, что да, именно эти, а еще больше его интересует, почему именно его поставили на вахту, лишив возможности лично посетить съемки и в особенности взглянуть на старлеток. Так что признаюсь, позволил себе сказать, что он свободен, йа к его услугам, принимаю вахту. – Закончив объяснения, великан возобновил подъем по узкому трапу. – Понимаете, я и сам шкипер.

– Только не на этой палубе! – провозгласил Кармоди, чье негодование быстро нарастало по мере того, как из темноты люка возникала длинная серая фигура – словно большая костлявая рыба прорывала сеть в замедленной съемке. Свободный серый твил окутывал этого человека, подобно скроенному савану, и совпадал по цвету с серебряной гривой. Даже обветренное лицо и шея у него были серебристо-серыми, как старая кедровая черепица. Будто само солнце взяло себе эту цветовую палитру вместо обычного красноватого загара, которым оно наделяет кожу моряков. – Здесь я хозяин, – счел своим долгом добавить Кармоди.

– Я это вижу. – Голос Стюбинса был столь же продуманным, как и его внешность – тягучая масляная пленка на взбудораженной воде. – И клянусь, я отдал бы вам честь, капитан, когда б у меня не были заняты обе руки.

Только теперь Кармоди заметил, что человек держит в одной посеревшей на солнце руке бутылку, а в другой – пару наполненных льдом стаканов. Эти стаканы напоминали с виду большие стаканы из прессованного стекла, которые когда-то клали бесплатно в коробки с овсяными хлопьями, – сейчас они были практически бесценны, а в бутылке, кажется, находился самый настоящий «Олд Бушмиллс», одна пятая галлона ирландского виски, запрещенного во всем мире санкциями ООН. Золотистая жидкость соблазнительно поблескивала в знаменитой квадратной посудине.

– Я вижу, – сказал Кармоди, обуздав негодование: гость, явившийся знакомиться и притащивший в подарок бутлегерский ирландский виски со стаканами из прессованного стекла, достоин кредита доверия, каким бы длинным, серым и несогласованным он ни казался вначале. С другой стороны, необходимо соблюсти протокол и видимость. Кармоди сменил простой взгляд на грозный. – Но даже полные руки любезностей не дают человеку права освобождать от вахты матроса, который ему не подчиняется.

– Да, капитан, вы совершенно правы. – Стюбинс склонился снова, на этот раз воровато. – Я скажу в свое оправдание лишь то, что никогда не мог противостоять песне сирены, исходящей от столь прекрасно скроенной царицы волн. Стоило мне бросить взгляд на вашу красавицу, как я понял, что просто обязан сесть в моторку и посмотреть на нее вблизи.

– Смотреть и лезть внутрь – разные вещи, – прорычал Кармоди, глядя на мерцание жидкости в бутылке.

– Опять вы правы. Я бы ни за что не полез вниз, никогда бы себе не позволил, если бы в вашем палубном холодильнике оставался лед. Но я предпочитаю ирландский виски с камешками льда, а вы разве нет? Надо же отдать должное каменному прошлому этой бедной страны.

– Это настоящий «Бушмиллс»? – Кармоди хотел знать наверняка. – Или реконструкция?

– Естественный продукт, вывезенный контрабандой из Голуэя вот этими самыми руками. – Стюбинс выпрямился и обвел взглядом палубу поверх лысины Кармоди. – Могу йа предложить нам с вами отойти от борта за рулевой мостик, подальше от глаз? Если вы, конечно, не хотите благословить нашим драгоценным ирландским экстрактом всякое пересохшее горло.

Кармоди добавил в свой взгляд грозности. Что-то во всем этом было хреново-сомнительное – в вороватом лице этого человека, в его приглушенном подобострастном голосе, – что-то не позволяло терять бдительность… Потом опять золотистым маяком вспыхнула бутылка, и Майклу Кармоди не оставалось ничего другого, кроме как согласно кивнуть.

Первая порция была выпита в уважительном молчании, мужчины стояли опершись бок о бок по левому борту рулевой рубки. Наконец стакан опустел, и Кармоди отметил, что бдительность заметно притупилась. Это был точно ирландский виски, натуральный продукт. Кармоди побренчал льдом и протянул стакан:

– Как насчет повторить, сэр?

– Несомненно, капитан, – благочинно прогнусавил Стюбинс. Звякнув горлышком бутылки о край стакана Кармоди, он налил новую порцию сначала ему, потом себе. – Могу я предложить поднять тост?

– Сколько угодно, – согласился Кармоди.

Они подняли стаканы к далекой линии между морем и небом, и Стюбинс произнес торжественное посвящение:

За лодки, что в море,

И женщин на суше —

С одними нет горя,

С другими нам лучше.

– Аминь, сэр, – сказал Кармоди и выпил. Как там Вилли в «Крабб-Потте», подумал он.

Стаканы вновь наполнились. Второй тост по традиции полагалось произнести Кармоди.

За развеселых королев,

За бережливых жен,

За юных и прекрасных дев,

За ту, в кого влюблен.

На этот раз ответил Стюбинс:

– Воистину аминь, сэр. – И они выпили в благоговейной тишине, прислушиваясь к плеску волн у литого корпуса и негромким, но оживленным сплетням уток-морянок на отмели.

Уже готовый к четвертой порции, Кармоди решил, что пришло время посмотреть на джентльмена, с которым он все это выпил. Он отодвинулся от рубки и теперь мог испытать это пепельное привидение прямым взглядом глаза в глаза.

– Значит, вы тот самый Герхардт Стюбинс? Я наслушался о вас от моей команды бог знает сколько. Сам я в кино больше не хожу, эти чертовы сиденья стали слишком узкими.

– Так и есть – Герхардт Стюбинс, – с легким поклоном отвечал высокий человек.

– Тот самый сукин кот, из-за которого столько всего наворотили в городе, пока я был в море?

Стюбинс отвернул на лоб черную повязку.

– Тот самый сукин кот, – улыбнулся он. Потом снова звякнул горлышком ирландского виски о стакан Кармоди и, пока наливалась жидкость, не сводил с Кармоди глаз. – К вашим услугам.

– И эта свистопляска с морским львом, когда мы входили в порт, тоже ваша? Камера, народ и все такое?

Стюбинс кивнул.

– Ну, вы уж простите за прямоту, капитан Стюбинс, – продолжил испытание Кармоди, – но с виду вы не настолько, гм, бодры, чтобы командовать таким огромным флотом.

– Капитан Кармоди. – Стюбинс наклонился еще ближе к круглой голове и заговорил интимно, даже заговорщицки: – Я вам тоже скажу прямо, ибо чувствую, что у нас с вами есть что-то общее… йа совсем не бодр. Если я чем-то и командую в этом огромном флоте, то разве что… пожалуй, это можно назвать церемониальным почитанием, да и то, гребись оно все, малой частью. Еще?

Кармоди протянул стакан, тяжело вздохнув. С этим покорным вздохом утекло его тщательно выстроенное справедливое негодование. Он уже понимал, что стоит ему расслабиться – и этот торчащий у него перед носом серолобый упырь как нехрен делать станет его закадычным другом. Товарищем по команде. Придерживая стакан, Кармоди развернул плотный джинсовый зад и подпер им рулевую рубку рядом с тонкой тканью Стюбинсовых брюк. Некоторое время мужчины стояли молча, потягивая виски и щурясь на мягкое туда-сюда горизонта. Кармоди заговорил первым:

– Мне сказали, что вы были знаменитым кинорежиссером.

– Был, так и есть, – сказал Стюбинс. – А вы, капитан? Я наслушался о вас бог знает сколько от нашего исполнительного продюсера. Который заодно ваш пасынок?

– Николас Левертов? Я бы не рискнул назвать его пасынком. Я его видел всего один раз. Прилетал на Гавайи, у нас с Алисой там был медовый месяц. Он подарил нам каменный горшок, чтобы тушить в нем рыбу, с резным узором в форме желтопера, – треснул, как только я собрался в нем что-то готовить.

– Ник говорит, вы рыболовная знаменитость в здешних водах. Аристократ, он, кажется, сказал.

– Был – тоже так и есть. Аристократ, надо же. Знаете, сэр, эти странные прозвища дают в песочницах… детская табель о рангах, дети их потом перерастают. Или это они перерастают детей, как в моем случае. Раньше можно было быть аристократом, сейчас уже нет. В старой бочке осталось слишком мало рыбы. Теперь речь не об аристократии, а о том, кто больше наскребет этой мелочи. Со дна этой старой бочки. И все же честная работа – рыбная ловля – все лучше, чем биржа труда. А вы, мистер режиссер… чем вы заняты с тех пор, как кончилась ваша честная работа?

Стюбинс глухо посмеялся, оценив шпильку:

– Я иногда еще работаю. Видели рекламный ролик круизов на «Принцессе», где вещает капитан с бородой? Там мое лицо. Борода и мужественный голос принадлежат агентству.

– Видел я этот ролик. Вы там курите длинную глиняную трубку.

– Трубка тоже моя. Но, честно сказать, в последний раз я работал режиссером лет десять назад, а то и больше. Фильм про рубаку-фанфарона «Темная любовь Синдбада».

– Не так чтобы крупная удача, кажется.

– Да уж. Крупноформатный, крупнобюджетный и крупнодолларовый провал года. Мы снимали там всех претенденток на африканскую мисс Вселенная а-натюрель по всему Золотому Берегу. Героем был стераноидный хлыщ с губными имплантами. Студия потеряла на этом почти сто миллионов.

– Вас отправили в отставку?

– Меня слишком дорого отправлять в отставку. Из меня сделали декоративного президента. – Стюбинс вытянулся во всю свою внушительную длину, напустил на себя серьезный вид и натянул на глаз повязку. – Я еще могу покрасоваться весь в белом, когда студии надо произвести впечатление на инвесторов. Выступаю, даю обеды, пиарюсь на кампаниях по сохранению лысых чаек в Бразилии… такое дерьмо.

– На такую высокую фигуру это должно нагонять сильную тоску.

Стюбинс вновь засмеялся, и смех вышел натянутым и приглушенным одновременно, словно в трюме большого грузового судна тренькнуло перекрестье крепежа.

– Это способ оставаться на плаву и на борту. Понимаете, капитан, у меня морская аддикция в последней стадии. Я ветряной нарк. Безнадежен! Я стану последней корабельной крысой, если все другие койки на судне будут заняты.

Кармоди потер красный комок носа, все такого же онемевшего и холодного. Руки тоже замерзли, но он больше не дрожал.

– Так вот что, по-вашему, нас связывает – мореходство?

Стюбинс покачал головой:

– Не-а, то, что у вас – рыболовная аддикция. Я отличаю моряка от рыбака по глазам. У рыбака в глазах уверенность: он всегда знает, зачем вышел в море и когда что получит – или не получит. Моряк не знает.

– Выходит, не всякий рыбак – моряк? Ладно, тут я особо спорить не буду. Я в молодости поработал на яхтах, мне не понравилось. Для слюнтяев дело. Я лучше буду травить сети, чем смотреть, как очередной сукин кот травит за борт. В старой бочке, может, и мало чего осталось, но она все ж как-то связана с главным источником жизни – с рыбой; тогда как гулять под парусами – подумаешь, хобби. Как драки на мечах или типографский набор. Ладно, раз мореходство не подходит, то… наверное, возраст.

– Нет, – задумчиво сказал Стюбинс. – Возраст нас тоже не связывает, капитан, хотя я польщен, что вы так думаете. Сколько вам лет?

– Скоро семьдесят, – соврал Кармоди.

– А сколько, по-вашему, мне?

– Лет семьдесят пять примерно.

– Скоро девяносто. Я старше вас на добрых двадцать лет, капитан, и это еще не сама древность. В каждом круизе я натыкаюсь на богатых сукиных котов еще старше меня. Сейчас легко накопить года, если хватит везения и денег. Не-а, это не года, это эпоха. Мы – два анахронизма. Мы больше не принадлежим этому миру. Мы неуместны во времени и в обществе…

– Потому что нам по-прежнему нравится ходить в море, ловить рыбу и пить традиционный виски? Чушь! – Кармоди почувствовал, как по такому случаю вслед за ирландским виски в нем просыпается ирландский дух. – Не знаю, как вы, старый мокрец, но я числюсь ключевой фигурой этого, прости господи, современного общества!

– Я это вижу, капитан, – кротко согласился Стюбинс, – хотя бы по обводам вашего нового корабля. Я был не прав. Простите, что смешал вас в одну кучу с собой, старым ископаемым. – Его глубокий голос звучал настолько примирительно, что и этот спор, который уже собрался затеять Кармоди, мгновенно сдулся. Длинная серая рука невнятно указала на простиравшиеся перед ними пустые воды. – Возможно, только это нас и объединяет – море, проклятый старый океан, который мы оба… Погодите! Слушайте! – Рука застыла, воздетая в дымке, словно дополнительное ухо. Затем Стюбинс снова пригнулся, еще ниже, чем раньше. – Вы слышали? – прошептал он.

Теперь Кармоди тоже услышал – звук походил на механическую поступь большой деревянной лошади с деревянными подковами. Она приближалась к ним от доков по другому борту.

– Это японский гигант, – выдохнул Стюбинс Кармоди в ухо. – У него сапоги на деревянных платформах, хотя зачем Кинг-Конгу платформы? А теперь тихо, сейчас вы услышите этого кастрированного дурачка, Кларка Б. Кларка. Надо срочно допивать бутылку, капитан, – нам скоро понадобятся свободные руки.

Теперь топот доносился прямо с главного трапа безо всяких там если-позволите. Округлые формы Кармоди снова наполнились негодованием. Он уже собрался прокричать этому, дьявол разбери, топотуну вопрос, что он о себе думает и кто позволил ему топать по трапу!.. но тут захлопнул рот от другого звука.

– Мистер Стю-у-убинс…

Можно было подумать, это кричит в легком бризе морянка – настолько выходило приглушенно и вкрадчиво.

– Вы же здесь, я знаю, старый вы хитрый лис. Мальчишка Каллиган всем разболтал. Выходите, выходите, где бы вы ни были.

Голос был как у того белого копа, только подобострастнее. Дружелюбнее. Кармоди он совсем не понравился.

– Серьезно, Герхардт, никто не сердится на вас из-за этого дурацкого морского льва. Вы тут ни при чем, да и вообще невелика беда. Сделаем новое чучело. А большой бык вполне жив, слышите? Слегка отключился. Этот чик-чик, который ему задал дрессировщик, будет для ублюдка хорошей терапией, как электрошок. Никто и не думает сердиться, Герхардт, богом клянусь, – зато у нас на сегодняшний вечер назначено очень серьезное общественное дело, если вы помните. У вас на ужин красная нерка и камбоджийские миллионеры, среди них даже премьер-министр. Герхардт? Разрешите зайти на борт?

Скрип теннисных туфель по металлическому трапу. От гнева Кармоди сделался еще круглее и краснее – нахрен ему на борту лишний нахал!

– Также если мой голос достигает мистера Кармоди, то его ищет жена. Эй? Алло? Я поднимаюсь на борт, джентльмены, хотите вы или нет…

Кармоди почувствовал, как Стюбинс сжал его руку.

– Приятно было с вами познакомиться, капитан, – прошептал он. – А теперь, если позволите, не буду больше беспокоить.

Все еще пригнувшись, как полусложенный карманный нож, высокая фигура встала на цыпочки и направилась к планширю. Решительно и обреченно длинная твиловая брючина перекинулась через поручень. Кармоди бросился к Стюбинсу:

– Подождите, эй, вы, не дурите. – Через миг он разглядел под планширем скоб-трап, а высунувшись за борт, увидел крошечный двухкорпусной «зодиак», к которому и вел этот трап. – Так вот на чем вы приплыли?

– Морской автомобиль, специально для побегов, – признался Стюбинс.

– Больше похож на морской гроб, если вас интересует мое мнение. – Кармоди уже слышал, как Кларк Б. Кларк что-то кричит из люка. – Но чтоб меня разорвало, если я намерен остаться на борту и отбиваться от ваших заклятых друзей, пока вы в бегах. Мне и так есть от кого отбиваться – больше, чем надо. Слезайте и пропустите меня. Я поведу.

– Даже и не знаю. Я ведь умею обращаться с этой машиной.

– А я умею обращаться с этой береговой линией. Слезайте и пропустите меня, черт подери. Я вам покажу, как штурманят рыбаки!

Он сел сзади, рядом с мотором. Стюбинс отвязался от трапа, и Кармоди подождал, пока плавучий агрегат не вынесло волной вперед из-под стилумного носа его лодки. Он сидел пригнувшись, как и Стюбинс.

– Держитесь крепко. Мы не будем включать мотор, пока нас не вынесет к течению. Так они могут вообще ничего не заметить. – Ирландский виски придал ему дерзости. Кармоди усмехнулся человеку, сгорбившемуся на передней банке. – От чего мы, кстати, убегаем? – прошептал он. – А то я забыл…

– Я намерен уклониться от очень серьезного общественного дела, к которому в настоящий момент не расположен. Не знаю, от чего убегаете вы, но должен отметить, что благодарен вам за компанию.

– У меня есть плацдарм на той стороне бухты, – сказал Кармоди. – Можно спрятаться там, если вы не возражаете против незаконных лосей и домашнего пива.

– Ни секунды. Но не увидит ли нас весь город на этой открытой воде? Кларк Б. со своими мальчишками вышлют за нами скоростной катер еще до того, как мы доберемся до середины бухты.

– Мы не пойдем через бухту, мистер Стюбинс. – Кармоди три раза сунул в прорезь карту-ключ для уверенности, что зажглась искра, затем коснулся кнопки стартера; маленький двигатель выстрелил первым оборотом. – Мы пойдем в обход.

Он попробовал добавить газу, но мотор был еще холодным и потому заглох; он попробовал завести его снова, и получилось еще хуже. Выхлопная труба случайно вышла из воды, и по пустой бухте пронесся грохот, как от сигнальной пушки. Кармоди обернулся через плечо. Гигант на причале завопил и подпрыгнул, словно пушечное ядро просвистело у него над головой. Через секунду на палубе появился Кларк Б. Кларк, забрался на крышу рулевой рубки и, заслонив глаза от света, поглядел в их сторону. После чего он прогрохотал по металлическим ступеням трапа и вслед за гигантом направился к лимузину.

– Сейчас они будут здесь, – сказал Стюбинс.

Мотор кашлянул. Кармоди развернулся лицом вперед и усмехнулся:

– А мы с божьей помощью будем там!

Резко накренив лодочку на левый борт, он повел ее в сморщенный зеленый поток, на полном газу, прямо в море. Приливная волна быстро шла на убыль, и легкая моторка проехалась на ней, точно серфинговая доска, прямо над отмелью. Поток брыкался под днищем, но корпус был спроектирован так, что мог изгибаться и двигаться вместе с поверхностью. Он вставал над непокорной водой, словно легкий, как перышко, наездник над двухтонным брахманом; мужчины лишь усмехались, глядя друг другу в лицо, – пусть себе брыкается.

Они сошли с отмели и некоторое время неслись с плеском и грохотом по вихрящейся податливой воде, не говоря ни слова; затем старый Стюбинс наклонился к Кармоди. Глаз у него блестел, как хромированная заклепка. Он по-прежнему говорил шепотом:

– Ох, мой бох, как это здорово, Кармоди, вы бы знали! Охренеть же можно!

– Я не совсем понимаю, о чем вы, мистер Стюбинс.

– Трепет, Кармоди, неужто он вам не знаком? Трепет, когда проходишь неизвестную отмель, идешь по новым водам, когда по прихоти новых ветров тебя несет на новую землю? Вы только посмотрите: мы тут свободны, как юные брызги в соленых струях! По левому борту – открытое море! По правому – идеальный утес сапфирно-голубых облаков, вздыбленных на тысячу футов в высоту бог знает каким метеорологическим феноменом! Ах, господи, друг, восторг и трепет!

Кармоди не отвечал, но мышцы его щек растянулись в улыбку шире некуда.

Стюбинс хлопнул ладонью по надувному корпусу:

– Вот красота! Вы знаете, о чем я: трепет, когда тебя зовут и манят морские приключения. Романтика! Таинственные острова! Оседлать неизвестную волну и разведать неразведанное! Ради бога, друг, только не говорите мне, что вам не знакомо это чувство.

– Отчего же, знакомо. Только мой нос слишком часто заливало волной, чтобы говорить о романтике.

– Что ж, тогда поговорю я. – Ветер швырял его седые волосы, словно пену. – Опрокидываться, идти ко дну, ломать мачты… все прекрасно. Удача и противоборство! Сможете ли вы подойти к подветренному берегу в плохую погоду? Какова ваша наветренная скорость? Чем оснащен ваш корабль? И в хорошей ли он форме? Вы знаете, что яхты всегда были инструментом государственности? Королевский военный корабль Генриха Восьмого, «Генри Грейс э’Дью», – хороший тому пример. Вы наверняка видели картины в какой-нибудь английской библиотеке: плавучий дворец, великолепный и величественный?

– Возможно, – согласился Кармоди, зная точно, какую именно литографию описывает сейчас Стюбинс.

– Этот корабль стал Генриху настоящим зубастым троном, всяко лучше кресла-качалки в Букингеме. «Дворец на море» Генриха был государственным кораблем своего времени и принес больше пользы короне, чем любой, черт бы его побрал, наземный замок. Да и пахло там наверняка лучше.

– Здесь вы, возможно, правы, – снова согласился Кармоди. – Знаю я, чем пахнет в этих замках.

Они шли мимо «Чернобурки», но она стояла на сотни ярдов ближе к берегу. Человек в белой форме кричал им что-то в рупор. Вот почему старый призрак так разговорился, догадался Кармоди.

– Другой пример – яхта Людовика Четырнадцатого… ее помосты разукрасили настолько богато и тяжело, что она уже не годилась для плавания. Она все же поплыла и перевернулась из-за этих своих оборочек. Как это по-французски. Почему, вы думаете, палуба у бака зовется форкастель? От латинского castellum – крепость, дворец. Потому что бак и был дворцом, воздвигнутым перед мачтой, и представал царственному взору главы государства всякий раз, когда тот стоял на юте, – развевающиеся флаги символизируют власть короля. Корабль государственности, понимаете?

– Более-менее. – Кармоди повернул голову к большому металлическому парусу. – Чисто из любопытства: какое королевство представляет ваш грандиозный и нелепый корабль? Какие на нем флаги? Звезды-полосы? «Юнион-Джек», Восходящее солнце? Чисто из любопытства…

Стюбинс не пожелал смотреть на яхту.

– Вы правы, на нем нет государственных флагов, но грандиозный и нелепый корабль действительно является инструментом государственности – это такая же истина, как и то, что вы здесь сидите. Я только не знаю теперь, какого государства.

– Мне кажется, капитан должен знать, чьим судном он командует.

– Я же вам сказал, что я номинальная фигура. Я встаю время от времени за штурвал, но это просто шоу. Вон то накрахмаленное угробище, которое визжит в рупор, – нет, не показывайте ему, что вы его видите, – старпом Сингх, он и есть настоящий начальник. Но и он вряд ли знает, чьим судном командует. Приказы приходят к нему через один гаджет, он сам отдает их через другой, а тот переправляет их судовому компьютеру. Судовой компьютер прокладывает курс, поворачивает румпель, даже ставит парус, а мистер Сингх работает с клавиатурой. Говорят, он умеет печатать две тысячи двести знаков в минуту. Я за минуту хорошо если успею застегнуть ширинку. – Он развел узловатые руки и скорбно пожал плечами. – М-да. Я просто старая глупая деревянная гальюнная фигура. Моя единственная обязанность в море – держать нос по ветру, смотреть вперед острым взглядом, а также мордоваться с пристойным видом на серьезных общественных мероприятиях, чтоб яхта не села на мель.

– Тогда зачем оно вам? У вас же явно хватает фишек на крышу над головой…

– Потому что я люблю море, друг, я же говорю. – Стюбинс скосил глаз в сторону. – Ой, этого я и боялся. Они спускают скоростной катер. Что ж, сэр, надеюсь, вы знаете место, где можно отсидеться.

– Знаю. А вы, если у вас действительно такой острый взгляд, как вы утверждаете, смотрите вперед обоими глазами. Нам нужны обломки кораблекрушения вон на той песчаной отмели. Вперед и обоими глазами, я сказал!

– Есть, капитан.

Стюбинс коротко отдал честь, развернулся и соорудил над глазами козырек из своей длинной серой руки. Лихая фигура, вынужден был признать Кармоди, наблюдая угловатый профиль этого человека, – старому разбойнику не хватает разве только попугая.

Стюбинс первым и увидел эти обломки. Кармоди пропустил бы – из песка торчали только ржавые концы ребер. Канал сдвинулся: он теперь тек из низких дюн на север от этих костей, а не на юг, и обмелел – так обмелел, что напоминал бегущий по тротуару ручей из автомойки. Кармоди вошел в него носом вперед и на полной скорости, лишь в последний момент подняв из воды пропеллер. Они проскользили по песку, точно выдра по илистой отмели. Добравшись до убежища маленькой бухты, Кармоди заглушил двигатель: катеру не увидеть их с той стороны канала, но у них может быть звуковой радар. Когда «зодиак» запрыгал в стоячей воде, Стюбинс заговорил снова:

– До того как начать плавать на яхтах, я был моряком торгового флота – в те времена торговый флот еще кое-что значил. Приятель гонял по Миссисипи мусорную баржу, я умел водить бульдозер, так что он меня взял. Я был тинейджером и голодранцем с юга, приятель звал меня Джимми-лох. Сам он пришел на торговый флот еще до войны с Гитлером. Черт возьми, он мог травить байки о морских приключениях в любом большом порту: Роттердам, Ливерпуль, Сидней… и, конечно, старый Фриско. В Сан-Фране ему сделали тату на конце, кругами, как красная спиральная лента. В спокойном состоянии, пожалуй, ничего особенного, но когда он вставал в полный рост, это, черт подери, выглядело как здоровенный цирюльный столб!

Он помолчал, дав Кармоди возможность представить эту картинку. Бормотали морянки, «зодиак» клевал носом в тихой воде.

– Байки старого моряка произвели на меня большое впечатление – это еще мягко сказано. К концу мусорной экспедиции я твердо решил: жизнь в море будет моей жизнью. Он дал мне письма к каким-то своим важным знакомцам со времен мореплавания, и я отправился в путь. Не прошло и пяти лет, как юный Джеймс Локх, голодранец из Теннесси, получил диплом Нью-Йоркского морского колледжа в Трогс-Неке и право работать на любом американском торговом судне в любом порту мира. Беда была, что к тому времени на американских торговых судах почти не осталось работы. Старые флоты янки засасывало в нидерландско-азиатские линии, как древесные щепки в трюмные трубы. Что это, кстати, был за остов, мимо которого мы прошли по отмели? Остатки какой-то вашей прежней экспедиции в этих водах?

– Я не знаю, что это было за судно, – ответил Кармоди. – Когда лет двадцать назад я впервые обнаружил этот маленький желоб, кости уже торчали. Железные ребра – значит большое и древнее. Думаю, жертва землетрясения шестьдесят четвертого – только очень большая волна могла загнать лодку с такой глубокой осадкой в такой мелкий желоб.

Стюбинс кивнул, мрачно соглашаясь, затем продолжил свою морскую историю:

– Я отпихивался от работы на яхтах, считая это делом для слюнтяев, как и вы. Я несколько месяцев проторчал на восточном побережье в поисках подходящего судна – работал по большей части на вилочных погрузчиках. Это дело мне нравилось еще меньше, чем сгребать бульдозером мусор, – не просто нудно, но еще и опасно. Большие неуклюжие контейнеры все время норовили опрокинуть вилочник. За полгода я стал седым как пепел. Потом в Чарльстоне, в одно прекрасное воскресенье, я увидел в разделе вакансий объявление о том, что на историческом судне кому-то нужен капитан на замену, закончить «исторический круиз» вокруг мыса Горн для богатых музейных кураторов – потом такие туры стали называть «яхтой-фантазией»… им нужен был молодой капитан на замену, желательно из Новой Англии и с аристократическими корнями. Тут до меня дошло, что, если я настроен на морскую карьеру, придется менять свой образ. На последний доллар я купил в благотворительной лавке общества «Сент-Винсент-де-Пол» подержанную фуражку яхтсмена и блейзер, заявился в таком виде на яхту, и они сразу меня взяли. Там было даже имя на грудном кармашке: «Капитан Г. Стюбинс». Но дело решила преждевременная седина, так я всегда подозревал. Я выглядел как настоящий янки-яхтсмен, хотя ни разу в то время не касался паруса.

– Пришлось вам, наверное, понервничать, – предположил Кармоди.

– Маленько да. Я приказал старпому поставить нас на дизель, а сам пошел вниз как бы отдыхать перед завтрашними тяготами открытого моря. Всю ночь я пил эфедриновый чай ма-Хуанг и пытался усвоить хоть что-то из старых «Основ парусной навигации» Бладсо. Наутро, встав к штурвалу, я едва смог бы отличить один шкот от другого, не говоря о тросах. К счастью, команду набрали из опытных португальцев. Они почти ни слова не понимали по-английски, а потому мало обращали внимания, какие команды я им там выкрикиваю, – они продолжали себе делать то, чем с успехом занимались последние три месяца и три тысячи миль. Они поняли, конечно, что я прикидываюсь, но ни разу ничего не сказали. А миллионеры-испанцы радовались больше некуда. Прежний шкипер, очевидно, был в некотором смысле реинкарнацией капитана Блая[64]: требовал от команды надлежащей военно-морской формы в любую погоду и запрещал брататься с пассажирами. Когда мы проходили тропики, матросы возились с оснасткой уже без всякой формы и вообще почти без одежды, а братание разгорелось адским жаром. А когда мы огибали Горн, я, черт побери, умел ходить под парусом! С тех пор я все время с парусами, а мой дом переезжает из одной капитанской каюты в другую. Кстати говоря, – Стюбинс снова заслонил глаза ладонью, вглядываясь в заросший кустарником берег, – вы утверждаете, что на берегу этой миниатюрной бухты расположена ваша резиденция?

Это стало сигналом к тому, чтобы снова завести двигатель.

– На другой стороне вон той высокой банки, за ракитником, – сказал Кармоди. – У главного залива. Так, хижина. – Кармоди улыбнулся шире, предвкушая реакцию Стюбинса. Впервые с тех пор, как он запустил в дом плотников, Кармоди радовался, что настоял на бесполезной площадке на крыше вокруг каменной печной трубы. – Это не замок у моря, но, думаю, даже такой важный верзила, как вы, сможет оттянуться там во весь рост.

Но когда они втащили маленький «зодиак» на песок, вскарабкались вверх по узкой, продуваемой ветром гряде, отделявшей желоб от главной бухты, и Кармоди гордо указал туда, где располагалась его собственность, выяснилось, что дом исчез! Крыша с площадкой, каменная труба – все… пропало! Но появилась замена. На месте особняка стоял индейский длинный дом – таких больших и роскошных Кармоди никогда еще не видел, даже на рисунках стародавних исследователей. Фасад – гигантская лягушка с огромными зелеными глазами как раз там, где была крыша с площадкой, – так высоко! – и раскинутыми в стороны коленками на месте навеса для машины и коптильни. Длинный овал раскрытого лягушачьего рта – единственное окно длинного дома, темная щель там, где соединялись крапчатые ляжки, – дверь.

– Господи, святая хрень, – объявил Кармоди пересохшим ртом.

Стюбинс рассмеялся – лицо его теперь покрывали яркие озорные морщинки, зато у Кармоди лицо стало вялым и серым, словно одно поменяли на другое, как два этих дома.

– Это всего лишь фанера, капитан, раскрашенная инсталляция, чтобы ваш современный дом не попал в наши камеры. Сделано по эскизам вашей жены, между прочим. Все уберут, как только закончатся натурные съемки на другой стороне бухты.

– Зачем? Пусть остается! – Кармоди решил отнестись к переменам философски. – Этот фасад даже лучше, чем тот, что построил я сам, факт. Пошли посмотрим, что у этой большой лягухи в холодильнике.

Их приветствовал шар рваного рыжего пламени, извергшийся из прорези меж лягушачьих ног. Это был одноглазый и одноухий бесхвостый кот мэнской породы, очень толстый и очень нетерпеливый. Животное не стало тратить время на нежности. Расположившись всей своей неуклюжей массой перед ногой Кармоди, оно громким воем высказало сразу все свои претензии к этому рыбаку – нарушителю кошачьих прав.

– Перед вами, – представил Кармоди кота, – мой старый кошак Том-Том.

– Том-Том, кажется, чем-то слегка недоволен.

– И правда. Он каждый раз вываливает на меня какую-то хрень, если меня долго не было, но никогда так строго. Том, ты не заболел? Вы только посмотрите на этого психованного разбойника. Клянусь, его разозлила трехэтажная лягушка – расселась прямо на его любимых песочницах. Том-Том! Прекрати! У нас гость, будь с ним вежлив! Я бы не советовал пожимать ему руку прямо сейчас, Стюбинс, пусть немного утихнет. Том, как старый боксер, все еще слышит звук гонга, а если подойти к нему со стороны слепого глаза, может и вспылить. Годы в полном собак доке, где он был единственным котом, сделали из моего старого приятеля хорошего вышибалу. Том, угомонись ты, ради бога, и веди себя прилично! Ты меня позоришь.

Том поменял местами корму с носом и теперь чесал пару яиц, больших и ярких, как вареные желтки, вверх-вниз о штанину Кармоди, не переставая обиженно мяукать.

– Он еще в хорошей и опасной форме, – похвалил Стюбинс кота. – Представляю, каким он был грозой района в расцвете лет.

– Шторм божьей милостью – вот кем он был! Натуральный циклон из зубов и когтей. Однажды, когда мы еще жили на «Колумбине», он у меня на глазах долыса ободрал большого мохнатого бедлингтона. Тупой дрифтер ушел договариваться насчет работы и только отмахнулся, когда я посоветовал ему привязать своего песика к причалу. Даже слушать не стал. Бедняга только и успел, что поставить на борт лапу, как Том кинулся на него с рулевой рубки и ободрал с несчастного весь плодородный слой, как противосорнячная мотыга на шоу для садовников. Когда же он удовлетворился своей работой, будь я проклят, если он не взвился в воздух и не засветил дураку-хозяину таким же хуком в морду. Не будь на этом тупице капюшона от дождя, Том ободрал бы его точно так же.

Ядовито-зеленый кошачий глаз сидел на массивной, закаленной в боях голове, а сама голова на еще более массивном и толстом рулоне шеи. Туша расширялась к плечам, ребрам и крупу, большому, как баскетбольный мяч. Но в этой животной тучности не было ни грамма слабости или медлительности. Когда Кармоди высвободил ногу из кошачьих лап и через прорезь в фибролитовой стене шагнул к настоящей парадной двери, кот на всех парах бросился за ним и тут же исчез за углом дома, как гоночная машина. К тому времени, когда рыбак закончил возиться с цифровым замком и открыл дверь, кот уже ждал их внутри, готовый возобновить свою обличительную речь.

– Никто не знает, как он это делает, – похвастался Кармоди. – Когда я затеял перестройку дома, я заставил плотников поставить защиту от медведей, енотов и опоссумов – памятуя о прошлых вторжениях. Но защита от Тома у них не вышла. Входите, входите. Только не закрывайте дверь, надо впустить воздуха и света. Эх! Здесь промозгло, как в лягушачьем брюхе, хотел бы я знать почему…

Кармоди указывал путь, зажигая лампы и светильники. Стюбинс отметил, что интерьер жилища оказался таким же факсимиле прошедшей эпохи, как и приделанный снаружи фальшивый фасад индейского длинного дома. Потолки высокие, тусклые и с тяжелой лепниной, на окнах двойные шторы. Стены до середины обиты ореховыми панелями, над ними тисненые обои в цветочек. Мебель антикварная, но совсем свежая, словно какой-то пират сгонял на машине времени в приморский городок прошлого века и утащил эту обстановку из зажиточного, хоть и не самого богатого дома. Торшеры от «Тиффани» склонялись над плечами подходящих по стилю «чиппендейлов», как внимательные дворецкие. Часы с гирями и позолоченным маятником мрачно тикали, дожидаясь, когда нужно будет отбивать время, а латунный барометр, висевший рядом с ними на стене, вежливо указывал, что давление сейчас стабильно, устойчиво и пребудет таковым.

В столовой высокий шкаф для посуды демонстрировал за дверцами из резного стекла сервиз из кости бизона. Обеденный стол вишневого дерева был полностью сервирован на две персоны: на каждом его конце – серебро, сложенные салфетки, все построено и застыло в терпеливом внимании. Но глубокий слой жемчужной куинакской пыли указывал на то, как давно здесь никто не обедал. Столовой не пользовались годами. У разъезжающихся дверей могла бы висеть невидимая цепь, подумал Стюбинс, с табличкой «Экспонаты руками не трогать».

Зато на кухне невидимой цепи не повесили. Вполне функциональное помещение, светлое и уставленное приборами. На каждой столешнице узоры из круглых следов от кофейных чашек. На посудной сушилке громоздились кастрюли и тарелки, на плите – пятна гари. На дверях холодильника множество клейких записок, а через стекло морозильной камеры видны пакеты в упаковке из мясницкой бумаги. Каждый аккуратно промаркирован жировым карандашом – какая часть дичи находится внутри, когда она была помещена в этот мешок и когда заморожена. Кармоди без слов принялся копаться в этих замороженных пакетах, пока не нашел нужные два. Оставив их вертеться на гудящем круге микроволновки, он снова стал копаться, на этот раз в шкафах и ящиках. Наконец обнаружил то, что искал, на самой верхней полке кладовки, за банкой с солеными огурцами.

– Эврика! – воскликнул он, осторожно слезая с табурета и держа в руках двухлитровую банку с жидкостью – такой же зеленой и страшной, как глаз кота Тома. – Я знал, что где-то у меня припрятан достойный ответ на ваш «Бушмиллс».

– С виду впечатляет, капитан. Что вы собрались с ним делать? Снимать лак с ваших реликвий орехового дерева?

– Подождите, – усмехнулся Кармоди, откручивая с банки ржавую крышку. – Сейчас вы узнаете, что кинорежиссеры со своими фу-ты-ну-ты-яхтами – не единственные на свете набобы, у которых есть доступ к запрещенной экзотике. – Он указал на один из пакетов в мясницкой бумаге. – Я всего лишь простой рыбак, но разве вы когда-нибудь пробовали обрезки лосиного носа? Пра называют их мясом могущества. И я также сомневаюсь, что вы когда-либо ели печень полярного медведя, пожаренную в масле мандрагора, – эта комбинация как два провода, подводит ток к любому карандашу, так утверждала прабабка Вон, которая и дала мне этот рецепт… и я готов поставить медный пенни против фунта стерлингов, что при всех ваших кругосветных вояжах в Голуэй вы ни разу! не прикасались языком! ни к чему подобному!

С победительным видом Кармоди предъявил открытую банку. Стюбинс приблизил нос к изумрудной жидкости.

– Лакрица, – был результат его анализа. – Это же просто старый мутный перно…

– Ха! Это не лакрица – это анис, чтоб вы знали, и это отнюдь не перно. То, что мы видим сейчас перед собой, называется абсент, чистый натуральный абсент с полынью. Горькая упавшая звезда собственной персоной. Я выменял ящик этих банок у румынской собирательницы трав из Барроуза, отдав ей сорок девять костей из медвежьих членов, – дело было, ох, еще в прошлом веке. Она утверждала, что это последняя партия в мире, выжатая из последних экземпляров обреченной артемизии, – и сейчас вы держите в руках последнюю банку этой последней партии. Можете попробовать. Только осторожно, друг, и уважительно.

Стюбинс прищурил глаза, нахмурился, набрал в рот чуть-чуть жидкости и проглотил. Через секунду его лицо расплылось в сладком блаженстве.

– Черт, это оно. Той румынке, должно быть, позарез понадобились медвежьи члены.

– Она предсказывала будущее на задворках своей травяной лавки, и среди прочих оракулов у нее был китайский и-дзынь. Знаете, наверное, – с пучком стеблей тысячелистника. Я думаю, она рассудила, что сорок девять медвежьих членов обеспечат ей лучший контакт с первобытными силами Барроуза, чем сорок девять хипповских палочек. Оп, это зуммер на моей разморозке. Вы должны меня извинить на время, мистер Стюбинс, мне нужно приготовить мясо могущества. Вон за той занавеской мое жалкое подобие джентльменского логова. Я не удивлюсь, если вы найдете там сифон и пару бокалов. Вы, шишки из высшего класса, предпочитаете принимать освежительное из бокалов, а не из грубых бутылок, если я правильно помню. Выключатель по левому борту.

Протолкнувшись сквозь темно-бордовый занавес, Стюбинс попал в пещеру, благоухавшую мужскими ароматами: ружейным маслом, сигарным дымом, сапожной мазью и лавровишневой водой. Он нашел выключатель, и из трех ламп под зелеными стеклянными абажурами полился свет на аквамариновый бильярдный стол полного снукерного размера. Нет, стол был не просто бильярдный, а именно снукерный – красные шарики сложены как полагается, в центре зеленой войлочной поверхности, и готовы к игре.

– Жалкое подобие разбойника! – хмыкнул Стюбинс себе под нос, разглядывая комнату. – Старая бритская пивная бочка глубже, чем кажется.

Он нацедил жидкости из банки в графин, потом наполнил бокалы ручной резьбы.

– Мы пьем этот драгоценный эликсир прямо так или разбавляем? – крикнул он, чтоб было слышно за занавесом. – Я принесу вам бокал, если скажете мне, что предпочитаете…

– С водой без льда, – отозвался Кармоди. – Только не входите. Я сам явлюсь через минуту. Если хотите чем-то заняться, приготовьте карточный столик у колонок. Или включите радио, или пластинку поставьте – что угодно, только не входите. Здесь брызжет горячий жир!

Стюбинс погулял по диапазонам, но у Кармоди был слишком старый частотный детектор – режиссеру удалось прорваться разве что на кулдыкающие и забитые помехами станции. Черный рынок наводнили новые дешевые дальнобойные макротрансмиттеры, позволявшие вещать по радио любому индюку, которому приспичило покулдыкать, и на любой частоте, которую он решит для своего кулдыканья избрать. Ооновские регуляторы со своими заглушками не могли угнаться за этими частотными пиратами. Они были в каждом диапазоне. Даже неприкосновенную Гринвичскую международную волну заляпали риф-рэперы и придурочные рок-евангелисты. У больших судоходных линий имелись свои защищенные системы, но для малых навигаторов единственным способом получить информацию о погоде и времени прохода оставался код, который сообщала им по телефону одна из этих защищенных систем – очень дорого; и, если на вашей пластиковой карточке не хватит денег, системе безразлично, заблудились вы в шторме или тонете с кучей младенцев на борту, – вы не получите ни кода, ни помощи, разве что они сообщат о ваших проблемах на ближайший 378-футовик Береговой охраны. А радиопираты уже начали взламывать и эти так называемые защищенные системы, подобно тому как видеовандалы начали прорываться на основные видеоканалы. Прямо посередине душещипательного эпизода «Как вращается мир»[65] на экран вылезает прыщавая рожа в тюрбане и начинает плеваться политикой. То был век электронного граффити.

Единственный голос, который Стюбинс смог расслышать четко, принадлежал тому же самому заике-австралийцу, которого только и ловил его старый «Зенит», – доктору Беку. Бек заглушал почти всех своих конкурентов, потому что был местным, догадался Стюбинс, а еще потому, что этот чудак пользовался огромным передатчиком на вакуумных трубках – таким же, какой стоял и на «Зените». Некоторое время Стюбинс потягивал напиток и слушал рассуждения доктора Бека о том, как того т-т-тревожит ухудшение с-с-состояния зубов в Австралии, потом выключил радио и включил проигрыватель.

Музыкальный вкус Кармоди тяготел в основном к традиционной кельтской музыке – бой барабанов, завывание волынок и баллады, оплакивающие злосчастную судьбу, – но у него также имелась небольшая коллекция старого американского джаза. Стюбинс выбрал Майлза Дэвиса, классическую «Порги и Бесс», и опустил диск в щель. Из высоких потолочных динамиков полился мяукающий похоронный вой «Песни канюка», будто настоящая птица запела с высокого паруса. Стюбинс бродил под ними, изучая убранство логова.

В обшитой сосновыми панелями комнате было всего одно окно – восьмиугольное, у потолка, на вершине лестницы, ведущей к небольшому лофту. Там возвышался телескоп и мягкий табурет для того, кто будет смотреть в окуляр. Стюбинс поднялся по лестнице, но окно было темным – его заслоняла фанера длинного дома, а что же еще.

– Нравится? Это дверной глазок и сторожевая башня моей крепости, чтоб никто не покушался.

Кармоди явился, как и обещал. Влажное лицо сияло снизу вверх на Стюбинса, а в руках Кармоди держал тарелку с кольцами засахаренных бурых водорослей и такой же дыни. Обширный лоб обвязан кружевной салфеткой, чтобы уберечь глаза от пота, на животе – цветастый фартук с оборками.

– Стоит мне услышать чье-то приближение, я могу забраться наверх и поймать гостя стеклом, откуда бы он ни заявился – по земле, по воде или по небу. Спускайтесь и попробуйте закуску.

Стюбинс вернулся на пол одним шагом, точно аист.

– Что же вы делаете после того, как поймали его стеклом, простите за любопытство? Поднимаете мост? Вы непохожи на затворника…

– Я не затворник, однако на берегу я весьма разборчив в знакомствах. В море от дуболомов никуда не деться: щека к подбородку, месяц за месяцем, нравятся вам эти красавцы или нет. На берегу зато есть выбор.

– Я думал, у вас есть жена.

– Была еще где-то час назад. Но она не особо часто здесь появлялась – потому во всем декоре не чувствуется того, что называют женской рукой. У нее собственный мотель в городе, а еще дохрена собственного вкуса. Эта огромная жирная лягушка, которую она нарисовала, – ее самый большой вклад в украшение дома.

– Да, я заметил, – решил подразнить его Стюбинс, – явную нехватку упомянутой вами, цитирую, женской руки – не считая этого соблазнительного фартучка, разумеется. Вон ваш бокал на комоде.

Цапнув бокал, Кармоди исчез за портьерой – он был слишком занят ужином, чтобы отвлекаться на дразнилки. Стюбинс продолжил изучение комнаты: футляры с оружием, трофеи, стена целиком завешана картинками в рамках, в основном увеличенными фотографиями – старые лодки, морские экипажи, друзья-охотники. Да уж, никакой женской руки. Не было даже календарных картинок с девочками, вставленных в оружейные футляры. Здесь словно действовал анти-дресс-код, установленный могущественным Большим Зеленым Глазом – морем. Стюбинсу были знакомы суровые правила этой ревнивой морской начальницы – она и ему не разрешала повесить картинки с девочками на стену каюты.

Ужин был превосходным. Котлеты из лосиных носов не уступали лучшим блюдам из мясных обрезков немецкой Пенсильвании, и к тому же отлично приготовлены – хрустящие корочки с обеих сторон, апельсиновая подливка с каперсами. Медвежья печень нарезана ломтиками толщиной с карандаш и быстро поджарена с женьшеневым корнем и грибами шиитаке. Дымящийся кускус стал прекрасным гарниром к двум тяжелым главным блюдам, а салат из папоротника довершил дело. На десерт они съели чернику, которую Кармоди заметил случайно, срывая рахисы папоротника для салата. Он набросал ягоды в йогурт и подал вместе с эспрессо. Когда с кофе было покончено, Стюбинс встал с видом искреннего восхищения.

– Капитан, сказать, что я поражен, – значит не сказать ничего. Я обедал в пятизвездочных отелях и забегаловках всего кулинарного мира, но никогда прежде мне не доводилось вкушать ничего подобного блюдам сегодняшнего пира. Вы называете себя простым рыбаком, но, клянусь, вы готовите так, словно стажировались у великого соусье!

– Так и есть, – признался Кармоди, опуская водянистые глаза. – Я учился в «Кордон-Блё» в Париже. Ну что ж, если вы закончили свою яву, что вы скажете на то, чтобы вернуться к нашей полыни? А я вам заодно покажу, чему может научиться простой рыбак в Ливерпуле, если походит немного по снукерным залам. Как насчет по доллару за очко для начала?

Испещренный морщинами рот Стюбинса растянулся в длинную расслабленную улыбку.

– Благословенны вы, капитан Кармоди. Я сразу заподозрил в вас что-то от жулика.

– Во мне от жулика большая хренова куча, мистер Стюбинс, и должен вам сказать, редкое удовольствие – встретить приятеля, у которого достанет вкуса это оценить. Ну вот, вы гость, вам и разбивать.

Когда в графине оставалась примерно половина зеленой жидкости, игроки шумно повздорили насчет того, правильно ли был сделан удар. Это была радость и ребячество. С противоположных концов стола они обзывали друг друга именами, вызывавшими в памяти инвективы начальной школы:

– Пердун!

– Придурок!

Под столом орал Том-Том, под потолком «Озерные пацаны»[66] барабанили что-то кельтское. Эта бурная перебранка увлекла и поглотила их настолько, что ни один не заметил короткой, но сильной бури, разразившейся на берегу в полночь, пока несколькими часами позже они не вышли на улицу передохнуть от сигарного дыма, зеленого стола и бутылки еще зеленее.

Передняя часть фасада длинного дома оторвалась от короткой боковины и повалилась на землю. Она лежала лицом вниз, растянувшись по всей лужайке и мирно мерцая лужами дождевой воды, разлитыми между опорами. Моргая и отливая, Кармоди далеко не сразу понял, что находится у него перед глазами и на что он направляет свою струю. Как будто его газон превратили в сложную систему рыбных питомников. Он не возражал: от этого газона с самого начала не было толку. Но что за рыбы, хотел бы он знать. Стюбинсу пришлось открыть ему правду.

– Это не рыба, капитан, – прогнусавил верзила, направляя струю в соседний бассейн с дощатыми бортами, – это лягушка. Вы что, не помните трехэтажный лягушатник? Нет? М-да, все ясно: нервно-алкогольный синдром. Вы, бриты, никогда не умели поглощать собственное пойло…

– Мы поглотили его достаточно аккуратно, чтобы выиграть у вас в снукер восемь партий из десяти, если я правильно помню.

– Все потому, что мы играли этими маленькими сисечками. Кто еще станет играть маленькими гребаными сисечками, кроме бритов?

Эти двое пили вместе вот уже почти двадцать четыре часа и могли себе позволить говорить такие вещи.

– Вы хотите больших шаров? Поехали в город, и я вытащу из вас кишки на кеглях. Стоп, я забыл. В кегельбане теперь ваш холдинг.

– Вы еще забыли, что у нас нет машины, – напомнил Стюбинс хозяину.

– Бильярд! – Кармоди хлопнул в ладоши. – Если это ваш размер, то стол у меня подгоняется.

Он застегнул молнию и поскакал по ступенькам, счастливый, как мальчишка, получивший в гости друга на все выходные – новенького, из другого города. Это же так здорово и куда меньше проблем – играть с мальчишкой. Девчонки только и знают, что морочить парням голову.

14. Прямо с полюса, внезапный, как гарпун

Летний полуночный ураган пришел в Куинак прямо с полюса, узкий и внезапный, как гарпун. Никто его не ждал. Спутниковые развертки не зарегистрировали даже усиление ветра, а метеорологи интерпретировали данные как очередное аномальное ионное возмущение, решив, что это крошечной иголкой к ним пробилась необычная солнечная активность. Когда же эта иголка проткнула на пристанях огромные дыры и зашила порты на сотне миль вдоль всего побережья, эксперты решили, что данные пора пересматривать.

Странный визгливый ветер пришел с северо-востока, перепрыгнул через Алеуты и круто повернул налево. Он разрезал прибрежные городки так остро и аккуратно, что множество пребывавших под анестезией граждан вообще не заметили этого пореза. Он разделил пополам улицу в Кордове, оставив ряд разрушенных трехсекционок с одной стороны и ни одного разбитого стекла – с другой. Пережившие экзему техасских смерчей говорили, что так избирательно умеют рассекать торнадо: точечная воронка движется иноходью, рисуя бессмысленные каракули, затем вдруг на несколько тысяч футов становится острым скальпелем. Этот полярный ветер, похоже, обошелся без преамбул. Он двигался мрачно, четко и целенаправленно, как полуночный бомбардировщик на бреющем полете. В Ситке, например, под заградительным огнем из 70-миллиметровых градин полегла мемориальная еловая роща парка Диллингем. Ледышки зарывались на четыре сантиметра вглубь древесных стволов, как бронебойные пули.

К тому времени, когда ветер добрался до Куинакской бухты, тяжелые боеприпасы кончились. Свой блицкриг он смог подкрепить разве что жгучей желтой смесью из морской пены и серого гравия, да и то на пару минут. Жалкая струйка. Но ее хватило, чтобы заляпать грязью все свежевымытые витрины на Главной и погнуть борта у множества пришвартованных в гавани лодок. С нового судна Кармоди унесло аппарель. Плавзавод Босуэлла остался без грузовой стрелы.

Служба безопасности «Чернобурки» получила предупреждение довольно быстро, и у старшего помощника Сингха было достаточно времени, чтобы проинструктировать компьютер, который сначала сложил парус, а потом выпустил четыре из шести понтонных паучьих ног для стабилизации крена. Раскоряченное судно пережило короткую бурю так гладко, что камбоджийские миллионеры не пролили ни капли «Нобл рот», которое им подали к десерту. Чуть помигал свет в кают-компании, и только, – через считаные секунды лампы включились снова и горели стабильно.

На нижних уровнях яхты аварийные системы были не так важны и не так быстры. Когда в одной из этих нижних кают погас свет, там как раз сидел Грир, смазывая муссом хилые дредики на своей бороде; свет зажегся только через четыре часа. Грир так никогда и не узнал, что это был за мусс: русский, скандинавский или этот новый с Дальнего Востока – сой-ши.

На задах разделенного перегородками мрака, который был когда-то всю ночь открытым папиным кегельбаном, сидела в одиночестве Луиза Луп; едва она успела подключиться к студийной «Виртуальной дилдораме», как началась буря. Луиза чувствовала себя одинокой и бездомной. Ей уже не хотелось на яхту, где все эти нахальные красотки задирали перед ней нос, и ей не хотелось в луповский дом, где все эти наглые свиньи, оттого она и пробралась с черного хода в бывший кегельбан, набрав старый луповский код, который студия забыла поменять. Луиза не знала, что старый код оставили специально, а ее сейчас снимают на камеру, передавая изображение прямо на яхту. Она знала только, что этот прибор должен помогать в чем-то главном, если человеку грустно. Лулу отключилась в тот же миг, когда короткая буря отключила машину, так что и она пропустила этот странный феноменальный ветер.

Билли Беллизариус был бодр, когда ударило. Бодрее некуда. Рот растянут во всю ширь, а глаза распахнуты и вытаращены, как пара электрических пробок прошлого века. Полдня и весь вечер он работал с Уэйном Альтенхоффеном в душной редакции «Маяка»: пил горячий чай и диктовал Альтенхоффену еще более горячие тексты, которые тот вбивал в свои авторизованные факс-машинки, соединенные со штаб-квартирами СМИ, – срочные письма сенаторам, телеведущим и другим новостным редакторам. Бедный мозг Уэйна изрядно обесточился под напряжением работы с высокозарядным Беллизариусом и вместе с хозяином отдыхал теперь в отключке на груде конкурирующей макулатуры, прибывавшей еженедельно со всего земного шара: «Манчестер гардиан», «Нью-Йорк таймс», «Новая правда» из Санкт-Петербурга.

– Побуду-ка я на верхушке пирамиды, – объяснил Уэйн, заползая на газетную гору, чтобы похрапеть и зарядить батареи.

Батареи Билли, наоборот, только начали искрить. Теперь, когда между ним и факс-машиной Ассошиэйтед Пресс не сидела эта нервная новостная ищейка, горькие чернила Кальмара разогрелись до черноты. Его самая разрушительная на данный момент диатриба в этот миг прожигала себе путь в Ванкувер, в штаб-квартиру королевских иммиграционных властей Канады, Всем, Срочно:

…Позвольте мне в заключение сказать, джентльмены, что я допускаю, хоть это и находится на границе моего понимания, что ваши занятые бюрократы могли не заметить нелегальных пришельцев, устроивших сельскохозяйственную ферму на малом участке Королевского парка, то есть на земле Ее Величества, а также то, что несуразности и бедствия нашего ужасного времени притупили ваши чувства настолько, что вы не считаете пресечение практик черной магии и белого рабства первоочередной задачей ваших пограничных патрулей, – это тоже можно понять, – однако никакой нормальный человек не в состоянии постичь, как может образованный англичанин на службе Короны отнестись толерантно к распространению столь дикой чуши (см. приложенную брошюру «Бьюлаленда») на территории содружества государств со столь давними традициями рационального мышления. Прочтите «экспертное научное доказательство» под названием «Святилище в облаках» в так называемых «учебных материалах». Сей позорный набор слов не является ни научным, ни уж точно доказательством. Сии «эксперты» – не что иное, как обычный цыплячий хор в новой постановке музыкальной комедии «Падает небо, падает небо»[67]. Добрый преподобный Гринер, разумеется, играет роль Хитрого Лиса, любезного хозяина облачного святилища.

И вы, джентльмены, позволяете рассылать эту мерзость бесплатно как учебный материал? Научный? Что сказали бы на это ваши предки, великие ученые? Их разгневанные трупы – всех, от Фрэнсиса Бэкона до Маршалла Маклюэна, – должно быть, перевернулись в своих усыпальницах!

[Подпись:]

Друг Короны и Защитник Истины.

Билли уже сочинял следующее письмо, на этот раз Генеральному секретарю ООН, когда неожиданный порыв ветра потряс офис и выключил факс. Кальмаровы глаза сверкнули над темным экраном, после чего он вскочил с радостным воплем. Он выбежал в переулок, скаля зубы, и волосы его развевались на ледяном ветру.

– Моя тощая итальянская жопа тебе, а не огонь!

Кларк Б. Кларк был не совсем бодр, но и не спал: он лежал под одеялом в подвесной койке, в кабине скоростного катера, и слушал вполуха группу быстрого реагирования Береговой охраны. У противоположной стены в такой же койке качался крепкий служака «Чернобурой лисы», бывший морской гонщик. Кларк Б. сам предложил встать на якорь подальше от берега и ждать: вдруг что-то изменится, и им придется снова пуститься на поиски двух пожилых нарушителей. Гонщику идея не понравилась, и Кларку пришлось звонить на яхту. Сладкий голос Левертова в селефоне согласился с планом своего адъютанта, однако добавил:

– Стойте, если хотите, но не волнуйтесь. Похода хорошая, вода спокойная. Они просто дрейфуют – бензин кончился, опасности не начались.

Полярный ветер поломал все планы. Катер вдруг затрясся между якорями, как перепуганный мустанг, схваченный двумя арканами – за голову и за копыто. Радио разбухло голосами, полными смятения и бессмыслицы. Кларк Б. немедленно снова набрал номер селефона Левертова.

– Дрейф в хорошую погоду – это одно! Дрейф в шторм – совсем другое. Я считаю, надо возобновить поисково-спасательную операцию.

– Успокойся, – сказал ему Левертов. – Никто не будет их искать, пока не рассвело. Может, этот ветер даже вытащит старых мудаков из укрытия. А если нет? – (Кларк почти видел, как в селефонной паузе передернулись белые плечи.) – Старый тупица сам все это устроил, верно? Будь что будет. Спи дальше.

Кларк Б. повесил трубку, лицо его в этой вздыбленной кабине было теперь спокойным. Бывший морской гонщик наконец выпутался из подвесной койки. Его лицо было бледным.

– Что он сказал, двигаться в порт? Я же вам говорил. Эта малявка не для штормового моря…

– Он сказал, что они сами все это устроили и чтобы мы шли спать, – успокоил Кларк Б. испуганного спортсмена. – До чего же благоразумный человек, а? – Он решил, что беспокоиться в этой ситуации больше не о чем.

Утром из Бристольского залива прибыли поисковые вертолеты. Буря успокоилась, и они были уверены, что отыщут лодку очень быстро. Нашли ее у самой скалы Безнадежности, пустую. К вечеру коммюнике Береговой охраны уже звучали несколько пессимистично, а к следующему полудню все, кроме Кларка Б. и его босса, начали терять надежду. Слухов было море. Пресса была повсюду. По бывшему кегельбану носились секретари и ассистенты, орали во все телефоны на дюжине языков. Три закодированных радио верещали одновременно: одно – от воздушной спасательной службы, другое – от морской, третье – от Юнайтед пресс с требованием отчетов. Все новостные каналы шли с заголовками: «ПРОСЛАВЛЕННОГО РЕЖИССЕРА ГЕРХАРДТА СТЮБИНСА И ЕГО ДРУГА РЫБАКА УНЕСЛО В МОРЕ СИЛЬНЫМ ШТОРМОМ. ПОИСКИ ИДУТ ВТОРОЙ ДЕНЬ… ОПРОКИНУТЫЙ „ЗОДИАК“ НАЙДЕН У СКАЛЫ БЕЗНАДЕЖНОСТИ… ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ „ЧЕРНОБУРОЙ ЛИСЫ“ ОПАСАЕТСЯ ХУДШЕГО. ПОДРОБНОСТИ В ОДИННАДЦАТИЧАСОВОМ ВЫПУСКЕ…»

В темной прачечной «Медвежьего флага» Алиса складывала холодные простыни и слушала приемник. Ее подсоединили напрямую к суматошной какофонии студийного офиса. Почти весь вчерашний день и сегодняшнее утро она провела там во плоти, чтобы быть поближе к рапортам спасательной службы. Однако шум в этом бывшем кегельбане оказался хуже, чем она могла вынести, – абсолютный грохот, громче любого турнира на всех полосах, о котором только и мог мечтать старый Омар. Она взяла у них карту с кодом и отправилась домой к своему приемнику: из какофонии в маленьком динамике можно узнать все то же самое, что и из первых рук.

Она по-прежнему не очень волновалась, сколько бы ни прошло времени. Она всего лишь внимательно слушала. Ждала. После вчерашнего рапорта о том, что лодку нашли на Безнадежности, оставалось узнать только одну вещь, один простой факт с двумя возможными ликами: их либо найдут живыми, либо нет. Она может складывать простыни, слушать радио и ждать этой новости, одна и спокойно.

Повесив в шкаф платье для прессы, она ушла в прачечную в трусах и замшевом малиновом пуловере. Но прачечные хлопоты не принесли ей обычного утешения. Во-первых, оставленные в барабанах простыни отсырели и теперь отказывались складываться, дерзили и не шли на уступки; во-вторых, она все яснее осознавала, что сверх этой новости, простого факта с двумя ликами, которого она ждет, должно быть что-то еще. Что-то большее. И чем дальше, тем сильнее ее раздражала невозможность потрогать пальцем это неотвязное что-то. Как туманная тревога, когда садишься раскладывать пасьянс, но еще не сообразил, что колода слишком легкая. Вскоре эта загадка стала досаждать Алисе даже сильнее, чем загадка о местонахождении ее пропавшего супруга. Она не верила ни на секунду, что Кармоди утонул. Толстый и дурковатый с виду, он – Алиса прекрасно это знала – был совсем не то, что сиволапый Алексис Левертов. Ну да, пьяница, но не сивушный. Утопленник – это не он. Она помнила Гавайи, когда он не мог даже погрузиться с головой в горячую ванну – большой мяч, набитый салом. Да уж, выскочить на какой-нибудь остров Майкл Кармоди вполне способен, равно как и вляпаться в любую другую липкую неприятность, но не утонуть. Что угодно, только не утонуть. Исчезнуть и все, там, где кто-то, знающий его повадки, рано или поздно начнет его искать и обязательно обнаружит старую бочку…

Она застыла в гневе и изумлении: не что-то еще, а, черт подери, кто-то! И больше всего ее вывело из себя постепенное ревнивое и неохотное понимание, что только этот кто-то и способен найти, а после вытащить наружу пропавших мореманов. А также то, что другому кому-то нужно срочно ехать на свалку активировать чертова первого, и поскольку Грир шляется неизвестно где, мальчишки Каллиганы сидят в вытрезвителе, а наскутанный до небес Беллизариус жует сопли посреди улицы, то, сколько ни злись, надо признать с очевидностью, кто именно будет этим вторым кем-то.

Натянув короткую замшевую юбку – другую половину реликтового дискотечного наряда, – Алиса принялась смешивать себе второй кувшин «Маргариты», чисто для поднятия духа. Она ненавидела просить кого угодно о чем угодно. Но Айка Салласа? Если она свалится за борт посреди тайфуна, она скорее пойдет ко дну, чем попросит его бросить веревку. Но сейчас за бортом не она.

Перелив «Маргариту» в банку, она закрутила крышку и захлопнула дверь прачечной. Во дворе на пути к машине перед ней предстала Шула. Она держала за руку шестилетнюю сестричку Нелл, которая держала за руку самую младшую. Все трое были одеты в черно-серебряные костюмы.

– Вы сейчас куда? – Шула хмуро смотрела на малиновый Алисин наряд и на дорожный запас зеленой «Маргариты». Когда Алиса сказала куда, девушка взвыла: – А можно мы с вами? Мы чем-нибудь поможем…

Беспомощный голос звенел неприкрытой страстью. Алиса с трудом проглотила злобный смех. Добрые чертовки, сообразила она, только, скорее, здесь ревность – зеленая, как жидкость во фруктовой банке. Наша эскимосочка тоже догадалась, что кому-то предстоит ехать активировать ее прекрасного греческого героя. Сколько времени она прождала, когда хлопнет дверь и можно будет выйти с сестренками наперевес и требованием, чтобы их взяли с собой? Невозможно представить! Страсть, да еще столь первобытная, в наше время и в этом возрасте, и к кому? К бесполезному перегоревшему хрену с красивым носом и печальными глазами. Алиса ощутила щипок сожаления, столкнувшись с неприкрытой влюбленностью этой девушки; ничего сравнимого по силе она не чувствовала к своему чертову мужу, хотя дорогой старый морж и пропадал сейчас в море, а перед тем крутил роман с техасской шлюхой.

– Девочки, найдите себе занятие получше. Ты, если хочешь помочь, следи по этому радио за новостями от спасателей.

Шуле не понравилось ни то ни другое. Все так же насупленно она выпустила руку сестры и махнула обеим девочкам, чтоб уходили.

– А если кто-то позвонит?

– Скажешь, что я скоро вернусь, – ответила Алиса. – Нажми кнопку записи, если решишь, что это важно. Я ненадолго…

– Но я хочу с вами. – Шула топнула ногой. – Пожалуйста, миссис Кармоди…

– В другой раз, – сказала Алиса, села в фургон и поехала прочь; банка с зеленой жидкостью нагревалась, а щипок сожаления остывал.

Почему Алиса не взяла с собой эту втюрившуюся бедняжку? Чтобы избежать осложнений? Чтобы защитить беззащитную цыпочку от бессердечных гончих псов? Ох, брось! На совести пса Айзека Салласа много тяжких грехов, но охоты на цыплят среди них не значится. Признайся уже…

Алиса настолько увлеклась самобичеванием, что, проезжая по городу, напрочь забыла про свою «Маргариту». И не вспомнила о ней, пока дым над мусорными кучами не обжег горло. Алиса сбросила скорость, так что машина почти ползла, закрыла окно и зажала банку между голых колен. Руки вспотели, и она с трудом отвинтила крышку. Затем длинным глотком выпила почти треть, нацелившись банкой на красный трейлер, словно стволом базуки. Это ее немного успокоило. Она могла теперь ехать медленно и выпить вторую треть своего варева менее торопливо и более достойно.

Марли сидел на страже под любимым кустом у края двора, но узнал медленно ползущий Алисин фургон и ухмыляясь вышел ей навстречу. Она бы предпочла, чтобы он потявкал, предупреждения ради, но пес лишь полизал ее руку, когда она ступила на устричные раковины. Она подошла к дверям трейлера и постучала. Тишина. Она постучала еще раз. Опять тишина. Гребись ты, сказала она наконец и шагнула внутрь.

Трубные внутренности трейлера были тусклыми, как внутренности подводной лодки, даже с вымытыми окнами, и все еще чувствовались мускусные пары застоявшегося мужского пота, несмотря на две бутылки хвойного экстракта, которые она сюда вылила. Блин! Два дня назад она думала, что с этим хламом покончено. И вот пожалуйста, она опять здесь, и прежний бардак тоже. Дорожка из разбросанной одежды указала ей путь в спальню. Когда она вошла внутрь сонной кабинки, первый удар текилы оказался так силен, что пришлось сесть на книжную полку. Через некоторое время открыв глаза, она рассмотрела в шаге от себя спящего мужчину. Еще секунда головокружения, и она сообразила, кто этот лохматый, что лежит, отвернувшись к стене, под узким потертым одеялом, перекинутым через плечо, как убогая тога. Ему снились сны. Голая спина дергалась, а ребра втягивались и выпячивались в такт судорожным стонам. Тоже мне, белый рыцарь, подумала Алиса со злой радостью; без сверкающих доспехов он похож на ребенка, убегающего он жуткого кошмара.

– Саллас, – сказала она, – проснись.

Фигура резко повернулась, одним махом руки сбросив одеяло. Перед Алисой предстал голый мужчина и длинноствольный пистолет, нацеленный туда, куда совсем недавно ушла вторая порция «Маргариты». От этого неожиданного взмаха Алису слегка затошнило, но она не пошевелилась, оставшись сидеть где сидела и смотреть на пистолет. Она вспомнила недавнюю статью в «Параде», утверждавшую, что тридцать семь процентов случайных инцидентов со стрельбой – нет, не случайных, – тридцать семь процентов ошибочных инцидентов со стрельбой происходят при неожиданном пробуждении. А посему, с учетом распространенности в наши дни ручного оружия и скутового похмелья, под наставленным на тебя пистолетом самое лучшее – не шевелиться.

Наконец на лице Салласа проступили признаки разума.

– Алиса, что это значит?

– Тебя интересует, не значит ли это, что я пришла снова прибирать твою комнату? Нет, не значит. Одевайся. Кармоди пропал. Два дня назад они с Герхардтом Стюбинсом ушли в море на надувном плоту и не вернулись.

– С режиссером?

– Именно. Как дети: набедокурили дома и удрали в море…

– Кармоди не удирает в море на надувных плотах, Алиса. Ты что, рехнулась?

– Ага, здесь было от чего рехнуться, Саллас. Ты проспал два дня. И пропустил очень даже рехнутый полярный шторм…

– Дом в Северной бухте проверяли?

– Конечно проверяли! Наутро после шторма спасательная команда Береговой охраны слетала на вертолете к дому и увидела, что там темно и заперто. А сегодня нашли «зодиак», который вынесло к камням у Безнадежности. Откуда следует, что они плыли на юг, а не на север. Можешь, кстати, опустить пистолет; обещаю, что я тебя не трону.

Саллас сунул двадцать второй калибр под подушку и встал, пытаясь завернуться в одеяло. Алиса ждала, сидя на книжной полке и чувствуя, что ее слегка лихорадит. Еще она заметила, как стучит сердце. Сильно. Она испугалась, что в тесной комнатке этот стук слышен.

– Откуда дул ветер?

– Полярный шторм? А ты как думаешь? Не сообразить?

– Значит, «зодиак» могло отнести на юг, – сказал он.

– От дома Кармоди? Это же десять миль в сторону от бухты и вокруг Безнадежности. Кроме того…

– Если не выходить из бухты, то нет, – задумчиво и загадочно сказал Айк. – Ладно, я сейчас. Выйди и дай мне одеться. Полечи там собаку, что ли.

Алиса ушла, а он остался стоять, завернувшись в узкое одеяло. Выйдя во двор и опустившись на бампер фургона, она вылила в рот остатки прохладной жидкости в надежде утихомирить лихорадку и стук. Не подхватила ли она сентиментальный вирус у этой трепетной эскимосской деточки, пришло ей вдруг в голову, – вымершего возбудителя из арктической морозилки, который влияет на иммунитет эмоций. Где там ее атвязная армия антител? Дезертировала? Струсила и сбежала от одного вида мужской плоти, завернутой в тогу? Нет-нет, мясо тут ни при чем – на этюдах в художественных классах она перерисовала угольными карандашами этого добра столько, что хватит на всю жизнь. Она писала натурщиков с телами гладкими, как мрамор Микеланджело, – красавцев, многие из которых работали еще и в стрип-барах, – писала их днями напролет и никогда не пускала слюни. Салласу всяко не сравниться ни с одним из тех бифштексов. Не урод, но не накачан и близко к тому, чтобы получить работу танцора или модели, даже если бы ему захотелось. Еще один грех, в котором невозможно обвинить Айка Салласа, – эксгибиционизм любого сорта…

Почувствовав Алисин раздрай, Марли оставил караульный пост, подошел поближе и положил седую морду к ней на колени. Алиса наклонилась и благодарно его обняла.

– Я сама себе поражаюсь, старый барбос, – засмеялась она в грубую собачью гриву. – Я поражаюсь, что вообще думаю об этом дерьме.

Дверь со скрежетом отворилась, и на ступеньках появился Саллас, застегивая рубаху. Ту самую «Олд Гикори», которую Алиса нашла скомканной на полу и повесила в шкаф. Где-то глубоко внутри начала сбиваться пеной темная тошнота. Алиса оттолкнула пса и направилась к пассажирскому сиденью.

– Ладно, Саллас, на этот раз поведешь ты, – сказала она ему. – А я посплю.

– Куда? На станцию Береговой охраны?

– А то ты не знаешь, что Кармоди нет ни на одной станции, черт бы их побрал. Поехали к Хербу Тому, возьмем напрокат самолет.

– Херб Том вряд ли даст мне еще один самолет.

– Поехали, черт побери. Я возьму самолет, а ты на нем полетишь. Это же ты у нас знаменитый летчик-спасатель. Если у тебя получается выковыривать мелких мухосранцев вроде Билли Беллизариуса, то уж всяко не пропустишь такой большой розовый буй, как Майкл Кармоди. Поехали.

Пронзительные нотки в ее голосе не сулили ничего хорошего. Айк сдал назад и вывел трехосник на дорогу. Алиса швырнула пустую банку в первую же встреченную ими свинью.

– Ты, наверное, думаешь, что я пьяная, да, Саллас? А? Пьяная дура в дурное время?

Айк пожал плечами:

– Практически все сейчас пьяны, Алиса… практически в любое время.

– Ты думаешь, я выпила, потому что схожу с ума от страха потерять своего старика. Ты ошибаешься. У полярного вихря и Техасского торнадо не хватит сил утащить к себе Майкла Кармоди – он для этого слишком похож на пробку.

Айк не отвечал. Ему пришлось выехать из колеи, чтобы обогнуть свиноматку, кормившую свой закопченный приплод. Свиньи-мамаши часто предпочитали располагаться для кормежки на голых открытых дорогах, Айк давно это заметил. Там хрякам сложнее было подкрасться и утащить себе на завтрак одну такую копченую сосиску.

– Помедленнее, – скомандовала Алиса – от виража вокруг свиньи с выводком ее затошнило еще сильнее. – И закрой окно. Я не для того платила за этот новомодный фильтр, чтобы нюхать всю дорогу свинячье говно.

Он подчинился без слов. Они вернулись на дорогу и теперь ехали почти без тряски, запечатанные в обитом войлоком цилиндре. Но выдержать это безмолвное согласие ей в конце концов оказалось не под силу.

– Черт бы тебя побрал, Айк Саллас, вместе с твоим многозначительным молчанием! Даже если ты и вправду вывалился из стада, это не дает тебе права корчить из себя гребаного праведника…

– Из стада? Какого стада?

– Из человеческого, – заорала она, – из лятского человеческого стада!

К ее удивлению, эта старая шутка чудесным образом рассеяла тошноту, и на ее место потекло что-то вроде сардонического головокружения. Короткая лихорадка внезапно показалась нелепой и несуразной.

– Господи, вы только посмотрите на него и на это рубище отшельника. Или понюхайте! Ты когда-нибудь слышал о стиральных машинах? Открывай обратно это чертово окно, – скомандовала она. – Лучше я буду нюхать свинячье дерьмо, чем эту котлету!

Она зашлась в смехе, привалившись к мягкому косяку фургона, в восторге от собственной шутки. Беда была в том, что Айк Саллас шутки не понял. Алиса видела в боковое зеркало его лицо, и оно было очень озабоченным. Несчастный тупица принял этот внезапный приступ веселья за выражение горя. Он решил, что она плачет. Из-за этого ее еще сильнее затрясло от хохота, и это было так ужасно, что в конце концов ему пришлось как-то выразить сочувствие. И поскольку плечо из-за сильной тряски для утешения не годилось, сочувственной руке не осталось ничего другого, кроме как приземлиться Алисе на бедро. От неожиданности зачесалась кожа. Айк Саллас держал руль левой рукой и не сводил глаз с дороги. Когда тряска наконец чуть-чуть утихла, он быстро и резко сжал ладонь – что, как он, наверное, надеялся, должно было сойти за жест братской поддержки – и снова взялся за руль обеими руками.

– Зачем вообще Кармоди поехал с Герхардтом Стюбинсом куда-то на моторке? – спросил он некоторое время спустя.

– Никто не знает. Николас говорит, Стюбинс сбегал от какого-то делового обеда. Кармоди, наверное, просто захотелось покататься, я так думаю.

Если Саллас думал иначе, он удержал свои мысли при себе и оставшуюся часть пути провел в молчании.

На крыльце Дома Битых Псов толпились, потягивая пиво, Братья во Псах. Им, очевидно, дали выходной от их охранных обязанностей. Некоторые мрачно подняли банки, приветствуя проезжавший фургон, но Алиса не подала виду, что заметила эти знаки уважения. Когда они поворачивали с Главной на Набережную, Алиса отметила, что к толпе у кегельбана добавилось как минимум две новые съемочные телегруппы. Айк притормозил, чтобы поглазеть на толчею, и Алиса отпрянула от окна:

– Поехали, черт возьми, поехали! Неужели я похожа на женщину, которая готова в таком виде давать эти идиотские интервью?

Она сидела повернувшись лицом к бухте. Она знала, что глаза у нее сейчас красные и жуткие, так сильно они горели. И не только они – чертову ляжку жгло не меньше глаз! Она представляла, как сейчас их опустит – а на ляжке окажется прожженный след руки. Второй раз за день она проклинала себя, что напялила этот идиотский замшевый костюм с мини-юбкой, которая вот-вот треснет. Надо было попросить Салласа завернуть в мотель и там хотя бы натянуть штаны. Легко и быстро, туда и обратно. Но будь она проклята, если даст этому ублюдку повод для насмешек, решила Алиса. В этом была вторая ее проблема: она не только признавала свой изысканно плохой вкус, но и несокрушимо ему следовала.

Она попробовала включить автомобильное радио, но из-за медийной войны за частоты какофония оказалась совсем непереносимой, так что пришлось выключить, и они снова ехали в молчании. Саллас заговорил только раз, когда они проезжали болотистую поляну, где всегда обитали мальки. На краю невнятной кучи из покрышек, будок и деревянных ящиков, в зарослях сорняков располагалась теперь площадка, огороженная блестящим сетчатым забором. Из-за этой колючей зеленой ограды доносился неумолкающий лай и вой.

– А я-то думал, куда городской совет согнал этих несчастных беспородных дворняг, – сказал Саллас. – Мог бы и догадаться.

Он все ехал, но не прямо к аэропорту. Вдали показалось пристанище Кармоди, и Алиса удивилась, куда подевался придуманный ею фасад от длинного дома.

– Наверное, повалило ветром. Это я им придумала фасад из холста, понимаешь, чтобы спрятать дом, но ветер…

– Вон они, – перебил ее Айк; прикрыв глаза рукой, он всматривался в нескладный дом на дальнем краю грунтовой дороги. – Торчат на крыльце. Что я тебе говорил?

Вместо ответа Алиса расплакалась, на этот раз по-настоящему, рассеянно комкая замшевый подол, и горячие слезы катились из покрасневших глаз, будь они прокляты. И черт побери, она очень надеялась, что отпечаток руки исчезнет к тому времени, когда они доедут до дома, воображаемый он или настоящий.

Ну что ж, как Никушко и предсказывало, все прекрасно сработало и все само устроилось – такую оценку дал Кларк Б. Кларк двухдневной панике. Даже камбоджийские миллионеры куда сильнее впечатлились пропавшим Герхардтом Стюбинсом, чем если бы им просто пришлось поедать ужин в обществе этой кучи костей, – не зря же они подписались на крупный кусок акций тематического парка. Застройщики впечатлились тем, как эта бухточка выдержала суровую бурю (прибрежные городки совсем неподалеку разнесло в щепки); студийные представители, примчавшиеся по случаю корпоративной паники на водном джете из Лос-Анджелеса, отбыли домой, радуясь лишней рекламе и кадрам, которые наснимал для них знаменитый режиссер; сообразительный же большой босс Ник надоил на этой тухлой незнамо где заварушке столько медиавремени, сколько пиарная фирма с сотней унылых бездельников не получила бы ни в одной столице мира.

Когда включился канал восходящей связи, Кларк Б. Кларк сидел перед спутниковыми мониторами, которые установили на одной из дорожек кегельбана. Нежданно-негаданно на всех главных каналах одновременно объявился его босс – большой, как жизнь, и важный, как кусок дерьма; бодрый Молодой Лев Голливуда выступал в статусе официального пресс-секретаря корпорации «Чернобурая лиса» – со всеми полномочиями, поверенный в делах, главный погонщик, Большой Босс! – Николас Александро Левертов! И как же мастерски Босс Ник разрулил ситуацию – пальчики оближешь! Кларк Б. Кларк так раздулся от гордости, что боялся лопнуть, словно воздушный шарик с прической ежиком. Любой вопрос, заданный на этой пресс-конференции, Ник выворачивал наизнанку, как коварный дервиш. Когда воображала из «Пипл» спросила Стюбинса, что он вообще делал на этом «зодиаке», Ник небрежно переадресовал вопрос толстопузому рыболову, сообщив репортерам, что, если бы не превосходные мореходные таланты Майкла Кармоди, их великий режиссер, возможно, не сидел бы сейчас с ними в этом зале.

– Расскажите, как вы привели лодку в безопасное место, капитан Кармоди.

А когда та же самая любопытная воображала спросила капитана Кармоди, как он сам попал на этот плот, Николас Левертов, поскольку мистер Стюбинс всяко не стал бы отвечать, переключился на Алису – свою мать, уточнил он, чтобы все знали, – спросив, волновалась ли она за своего мужа во время его таинственного отсутствия.

– Кармоди плавает как пробка, – отвечала Алиса, глядя прямо на женщину из «Пипл», – его не потопишь и торпедой.

Мастерски, снова отметил про себя Кларк Б. Кларк: стоя перед рядом экранов в позе небрежного почтения, он наблюдал, как пресс-конференция сдувается, приближаясь к невыразительному финалу. Ник свернул ее длинным списком предыдущих кинодостижений и наград Стюбинса, а если у кого-то остались вопросы к главным участникам этого жуткого приключения со, слава богу, счастливым концом, можно задать их позже, во время фуршета на «Чернобурке», который студия приготовила для прессы, для всех, кто проявил столько терпения, деликатности и понимания: бесплатный бар, свежайшие суши, вход свободный по предъявлению аккредитационной карточки. Все захлопали, зашевелились, замелькали улыбки, удовлетворенные и выжидательные одновременно, как после семинара по улучшению самооценки. Просто мастерски. Бей, топчи, но без синяков. Ник был гением тайной политики и подковерных игр. Невидимый кнут и улыбающийся рот. А кто первым заметил этого гения Чернобурых Дел? Этого принца Quid Pro Quo?[68] Кларк Б-как-Беззаветный Кларк – вот кто. В первый же день, когда Ник появился в студийном кафетерии со своей хромированной харизмой и полным мешком химических трюков, я оценил его таланты. Сколько мелких боссиков лишь улыбались ему с видом «отгребись, дружок»: очередной чмо-дилер, сегодня высоко, завтра далеко. Почти все они теперь боссики с приставкой «экс». Зато они узнали, что Николас Левертов – не чмо; он ловкач, липучка и ложка-от-чашки. Особенно от чайной чашки. Он привозил скут, но не просто зам, а оба пакетика – черный и зеленый. И это в те времена, когда невозможно было найти курьера с обеими частями смеси. Были зеленые курьеры и черные курьеры, на верхушках летали жирные мухи, пониже, например на Ла-Синеге, копошились тощие черви, но жесточайшая традиция предписывала каждому мешочнику держаться стороны дороги своего цвета. Вот почему картели так долго использовали возил и носил – эти парни уже были приучены к системе улиц с двумя тротуарами. Так что если возникала нужда пополнить запас, приходилось иметь дело с двумя разными ишаками, обычно с мексикано-азиатом и немцем, никак друг с другом не связанными. Ничто так не выводило из себя, как полный карман немецкого зеленого чая, который уже прожег в нем дырку, пока другой карман томится от пустоты – днями, неделями и месяцами в ожидании какого-нибудь косоглазого из города на букву Т с грузом черного. И тут является Ники и соединяется с обеими сторонами скутовых операций, и никто не понимает, как ему это удалось. «Нет лучшего места для контактов, чем тюрьма, – только и объяснял он обожателям, что вскоре повадились в наш факс-кабинет по нескольку раз в неделю, – и нет лучшего места для связей, чем Анонимные Нарки».

Ну вот, а потом вышло так, что один из факс-приятелей нашего этажа не стал поклонником юного Ника, точнее, одна. Может, эта пикантная история послужит для вас хорошим примером того, к чему я веду. Эта сука была помешана на зеленых ростках и чистой водичке, а тема грязных наркотиков, особенно скута, вообще торчала у нее костью в заднице. На сумочке от «Гуччи» у нее красовалась наклейка: «Жизнь натуральна, смерть искусственна». Она закончила киноотделение УЮК, происходила из старинного еврейского кинорода и посвятила себя, верите ли, очищению от пятен репутации Машины Грез. Она принялась наезжать на Ника с первой минуты, как он положил глаз на наш этаж. Он к тому времени уже накопил достаточно репутации, чтобы подняться по шестерочной лестнице, и эта сучка с «гуччи» наверняка о нем слышала: Большой Белый Курьер, о котором трындел в студии каждый чайник. Только я успел показать ему рабочее место, как она высовывается из-за перегородки и тычет в него красным ногтем:

– Ты! Кофе! Только не эти коричневые помои. Свежеобжаренный из кофейни на Вайн – со сливками и без сахара.

Я в то время служил вторым помощником консультанта и тоже сидел за отдельной перегородкой, только мое место располагалось у дальней стены, и мои предки были не евреями, а профсоюзными поденщиками из Помоны, еще знавшими, когда и за какие веревки дергать. Я понимал, что в этом бизнесе мне не вырасти. Суке из старинной семьи тоже, только она этого еще не понимала. А может, и понимала. Может, потому она сразу и прицепилась к Нику.

– Эй, ты, – гавкала она. – Тащи кофе. И бери кружки из кафетерия. Пенопластовые частицы разрушают клетки в нижних отделах кишечника.

Кажется, это произошло на третий день. Он возвращается с двумя кружками из кафетерия. В одной – кофе со сливками и без сахара, а в другой – горячая вода, и в ней уже мокнут два чайных пакетика.

– Вы слишком много употребляете кофеина, мисс Мейер, – говорит он ей, вежливо и подобострастно. – Может, попробуете травяного чаю? Вам понравится…

– Не из твоих рук, гойчик. – Она выливает горячую воду вместе с пакетами в мусорную корзину. – Ты не настроишь эту женщину на свою волну.

И присасывается к чашке свежеобжаренного со сливками и без сахара. Николас Левертов прорубает, что я смотрю, и поднимает на лоб прописанные доктором темные очки. Ах, как он мне подмигнул. Сердце запрыгало, как мячик.

Ну вот, через полчаса эта мажористая сука скачет по комнате, визжа и завывая, как взбесившийся малхолландский койот. Когда ее уводят санитары, у нее все руки в крови – так она от них отбивалась. Анализ мочи ничего не показывает. Прошло много насыщенных месяцев, и, когда уже я был его шестаком, мы вспомнили тот случай. Он признался, что есть малоизвестные passé potions[69], которые не светятся ни в каких анализах, если принимать их в малых дозах.

– «Фиолетовый туман», например. А если человек и так на взводе, его достаточно чуть-чуть подтолкнуть, и все. Этот туман, кстати, делают из зараженной пшеницы. Натуральный продукт…

Но погодите, погодите, не спешите с выводами. Она сама все это устроила, вы же видите; все всё устраивают себе сами. Захари Зант, если вам нужен другой пример. Он был таким же куском говна из мажористой семейки и до одури обожал гольф. Играть с ним было невозможно, особенно на последних лунках. Устраивал дешевые трюки, чтобы отвлечь от броска, – например, ни с того ни с сего давал советы, как улучшить спортивную форму. Разве Ник виноват, что этот Захари подставил свою толстую пасть под железный девятый номер? Еще пример: Сол Мэнли, мистер Боевик. Обувной фетишист и энтузиаст парашютных прыжков. Вечно заставлял меня и Ника возить его в аэропорт и прыгать с ним вместе. Когда открывались люки и мы втроем вываливались наружу, он трясся от мужской страсти, и это явно было связано с Ником. Потирание ножек в свободном падении. Это не Ник придумал. Ник не расшнуровывал в воздухе свой ботинок. Ник не стаскивал с ноги носок. И никто никогда не докажет, что Ник раньше времени дернул за кольцо. Парень всего лишь сосал божественно вкусный палец у Ника на ноге и не мог оторваться. Позвоночник не приспособлен к таким рывкам.

А потому запомните слова Кларка Б. о том, как нужно ценить Николаса Левертова и что происходит с теми говнюками, кто его не ценит. Они сами все это себе устраивают, как вы скоро увидите.

Кончили сниматься. Все на высоте. Город за оградой, улитка на шипе.

Кларк Б. Кларк за рулем длинного прокатного лимузина блаженно улыбается. Он везет по темнеющим улицам своего босса и Айка Салласа. Когда пресс-конференция наконец сдулась, Левертов настоял на том, чтобы доставить Салласа домой.

– Это самое малое, Айзек, что мы можем сделать для славной ищейки, которая выследила нашего сбежавшего реликта. Кроме того, у меня до сих пор не было возможности вспомнить былое с главным корешем.

Если Левертова и вправду интересовал разговор, то за время поездки он добился немногого. Говорил по большей части он сам. Саллас довольствовался тем, что тихо сидел у дверей в изолированных внутренностях лимузина, и мурлыканье Левертова обтекало его стороной. Кларк Б. повернул зеркало, чтобы рассмотреть этого знаменитого кореша. Лицо интересное, но закрытое, обращенное внутрь и немного опасное. Понятно, почему Ник запал на такое лицо, – в этой подразумеваемой неподкупности таился вызов.

– Помнишь Ликера, Айзек? – подсказал Левертов. – Ликер из охраны? Здоровый мормон с дыркой между передними зубами, он еще вечно мордовал черных.

– Я помню Ликера.

Левертов подался вперед, вовлекая в разговор водителя:

– Понимаете, мистер Кларк, охранник Ликер был худшей свиньей на ферме. Примитивный узколобый изувер. Постоянно при кобуре, хотя в спецлагерях охране не разрешают носить оружие. Ходили слухи, что то ли в Техасе, то ли в Арканзасе, откуда его к нам перевели, он подстрелил нескольких черных пацанов, только чтобы посмотреть, как они корчатся. Он называл их неее-громами…

– Да уж, ликерчик, – сказал Кларк Б. в зеркало.

– Он еще обожал устраивать неожиданные мочепроверки. Всегда только для черных, но это никого не удивляло, девяносто девять процентов из них дули если не то, так это. Удивляло другое: ни разу ни к кому после этих проверок не прицепились из-за положительного результата. Ни разу! Весь лагерь знал, что большинство, если не все черномазые или колются, или пьют скут с первого дня, когда их туда доставляли! Эти окружные лагеря были обычными химическими базарами. Так почему ни одного положительного результата из лабы?

– Да уж, загадка, – с довольным видом подтвердил Кларк.

– Вот и мы тоже так думали. Загадка… пока ее не разгадал наш знаменитый Бандит Отдачи. Расскажи мистеру Кларку, что ты сделал, Айзек.

Айзек пожал плечами:

– Меня поставили грузить фургон, который раз в неделю ездил в Сакраменто. Я заметил, что жидкость в банках с образцами какая-то не очень желтая, и решил понюхать. Это была закрашенная вода.

– Точно. И что вы думаете, охранник Ликер делал с этой мочой нее-громов, мистер Кларк?

– Я боюсь предположить, – отвечал Кларк Б.

– Айзек Саллас не боялся, – провозгласил Левертов. – Айзек Саллас предположил так громко, что прознала пресса, и шерифу пришлось устроить следствие. Записи в лабораторном журнале показали, что мочи у них не было с тех пор, как воспитателем в лагере назначили охранника Ликера. Дорогой охранник устроил следствию прекрасный саботаж. Окружной химик, как он показал на допросе, не внушал Ликеру доверия, и он устроил в лагерном сарае собственное титрование. Показал следователям свой наборчик реактивов и всего, что положено. Заморочил голову всем, кроме нашего кореша. Расскажи ему, Айзек.

– Тут нечем гордиться.

– Однажды ночью Айзек пробрался к Ликерову сараю, поджег мусорный бак и заорал: «Пожар!» Когда охранник удрал тушить горящий мусор, Айзек забрался внутрь и устроил там небольшой обыск. На следующее утро у Ликера было дежурство в столовой. И вот заходит такой Айзек Саллас, садится к нему за стол и говорит, что извиняется за доставленные неприятности. А Ликер ему: «Иди на свое место». Айзек уходит, но в пустой кобуре у Ликера остается сюрпризик, про который никто не знает, пока Айзек не доходит до середины столовой, разворачивается и кричит: «Залезь-ка в сумку, Ликер». Ну а из кобуры Ликер достает такую детскую бутылочку, и там до половины желтой жидкости. Свинячьи глазки хлоп-хлоп-хлоп, совсем бедняжка охреневает. Увезли его в смирительной рубашке. Весь лагерь стоит у окон своих бараков и победно машет на прощанье, особенно Кровники.

– Победно? – скривился Айк. – На замену прислали охранника, который в первую же неделю выявил три дюжины нарков, и их отправили обратно на строгач. Хороша победа…

Кларк Б. Кларк счел своим долгом возразить против столь суровой оценки:

– Им больше не нужно было терпеть издевательства расистской сволочи – вот что Ник хочет сказать. Я бы тоже назвал это победой…

– А я бы назвал это лабудой, – сказал Айк. – Притормозите. Сразу за этой мусорной кучей сегодня утром свинья кормила поросят прямо на дороге.

Свиньи уже не было, но несколько поросят еще валялись в колеях. От гудка лимузина они бросились врассыпную. Два крупных борова на небольшом отростке свалки вяло боролись за право на олений скелет, который они вытащили из тлеющих куч.

– О, смотри, К. Б.! Это здесь произошла наша душераздирающая встреча с Айзеком, я тебе рассказывал. В присутствии жены Луизы, тестя Омара и других свиней. Забавно, правда, Айзек? Никуда нам со свинофермы не деться.

Не успел никто ответить на примирительное мурлыканье Левертова, как из зарослей придорожной гаультерии выскочила дикая тень, гладкая и внезапная, как черная торпеда. Она вцепилась мертвой хваткой в правое переднее колесо лимузина. Резко вывернув руль влево, Кларк Б. Кларк выскочил из колеи и покатился по разбросанному мусору. Топливный бак с визгом проехался по рифу битого стекла с гравием, и Кларку Б. пришлось газовать, переползая через него, словно лодка брюхом через мель. Но тут сумасшедшая тень оказалась уже с его стороны и набросилась на другое колесо, заманивая машину на другой риф, потом обратно в дорожную колею.

– Что это еще за хрень! – прохрипел сквозь зубы Левертов, когда лимузин въехал наконец на устричный двор и остановился. Блатные нотки исчезли из его голоса.

– Всего лишь Марли, старый барбос Грира, – сказал ему Айк. – Он совсем старик.

– Резво скачет для старого барбоса, – раздраженно дернув головой, Левертов отбросил назад растрепанные локоны. – Держал бы ты его на привязи, – может, тогда состарится еще больше.

– Он уже много лет не бросался на машины, – запротестовал Айк. – Это все Алиса, она дала ему какое-то лекарство, какой-то преднизонный стероид.

– Деньги вертят этот мир, – пропел Кларк Б. Кларк, – наркота идет в эфир.

Левертова это не развеселило.

– Выйди отвлеки скотину, – сказал он Кларку Б. – Я бы посмотрел, как живет мой старый сокамерник, если меня не покусает этот дикий пес.

– Он смирный, и у него нет зубов, – заверил их Айк, открывая дверь. Молочная послеполуденная дымка ослепила его после затененного мрака лимузина. Айк почувствовал под рукой собачью морду и почесал пса за ухом. – Видите?

Он заметил, что его «геркулес» вернулся домой. Фургон был припаркован носом к кустам, задняя дверь поднята, сиденье откинуто до самого бампера – в точности как и во время их «душераздирающей встречи», как это назвал Левертов. Кларк Б. Кларк осторожно выполз из водительской двери. Марли бросился к нему.

– Погоди, погоди, – неуверенно скомандовал Кларк Б., – хорошая собачка. – Марли хотелось всего лишь понюхать лосьон для рук и чтобы его еще почесали. – Скотина в стойле, Босс, – крикнул Кларк Б. через плечо. – Можно высаживаться на берег.

Дверь трейлера со скрежетом распахнулась, из нее вышел Грир, рассеянно щурясь и застегивая одну из своих полупрозрачных рубах. В спешке он перепутал пуговицы, сдвинув их на две петли: один угол лимонного воротника уполз под мышку, другой – висел над костлявым плечом, как стрекозиное крыло. Глаза раскрылись шире.

– Эй, Айк… мужики… че-т случилось?

– Привет, Грир. Нам тебя не хватало на большой медиатусовке.

– У меня тут свое раста-шоу, но старый Радист на коротких волнах все ж включен. Ты выступил как натуральный упертый дракон, комрад, должен тебя обрадовать. Здрасьте, мистер Левертов! Вы, наоборот, выступили как божьей милостью осветитель. Мм! Лады, выходите, мы не кусаемся. Эй, мистер Кларк Б. Кларк! Шо-то я никак с вами не пойму. Вы шоу-фер или вы шестак?

– Я осветитель у просветителя, – отвечал Кларк.

Дверь трейлера с тем же визгом отворилась снова, и на свет показалось блудливое женское лицо.

– Эй, это не то, что вы думаете, – торопливо запротестовал Грир, увидев общую реакцию на потрепанный вид гостьи.

Ее прическа походила на цветистый хохолок у ярмарочных кукол Кьюпи[70]. Под глазами подсыхали пурпурные полосы – явно следы нездоровых слез. Нарисованные брови перекосило почти так же, как и криво застегнутую рубашку Грира, губная помада потерянно блуждала по окраинам рта. Если бы не татуировки с бабочками, ее никто бы не узнал.

– Луиза здесь, потому что она вне себя от волнения. Вот и все. – Акцент Боба Марли исчез. – В «Северных новостях» показали панораму каких-то обломков на горе Маккинли, и она думает, вдруг это гиперхол «трубач» ее братьев. Вот и все, правда, Луиза?

– Они там черные и синие, – взвыла Луиза, которой вдруг напомнили причину ее беспокойства, – как у Оскара. А папа в круизе, мама у своей мамы, мне больше не к кому обратиться, только к вам. Вы ж мои соседи…

– Луиза, все этеноловые «трубачи» делают синими с черной каймой, – попробовал Айк убедить девушку. – Компания специально выпускает их такими, чтобы заправщики не могли…

Леденящий душу лай прервал его объяснения: снова Марли, совершивший невероятный прыжок через капот лимузина. Левертов наконец-то вышел из дверей, начал приглаживать волосы, и в этот момент пес с воем бросился прямо ему на грудь. Левертов с криком упал на землю, собака сверху. В тот же миг Айк и Грир оказались рядом и в считаные секунды оттащили пса. Счастье, что за долгие годы острия больших собачьих клыков стерлись о камни, иначе за эти секунды Левертов остался бы без горла.

– С ним никогда такого не было. – Грир удерживал пса за спутанную гриву, Айк – за хвост.

– Пусть никогда больше и не будет, – сказал Кларк Б. Кларк. Обеими руками он сжимал «узетту», ее маленькая черная морда целилась в серую собачью. Но приступ гнева прошел так же быстро, как и начался. Старый пес заулыбался и закрутился вокруг Айка, точно игривый щенок.

– Он вообще не такой, – извинился Грир.

– Ну конечно, – зловеще промурлыкал Левертов. Он стоял на коленях, стряхивая с боков ракушки. – Это все лекарства. Уберите эту штуку, мистер Кларк. Все живы-здоровы…

Пистолет исчез так же загадочно, как и появился: он был маленький, но Кларк Б., одетый в футболку и обтягивающие шорты, все равно, казалось, не мог никуда его спрятать.

– Пшел вон, Марли! – рявкнул Грир в рваное ухо, и собачьи глаза помутнели от неверия и боли. – Пшел! – рявкнул Грир снова, швыряя горсть устричных ракушек в поджатый хвост.

Старый пес уныло потащился к своему посту у куста гаультерии на въезде, как сержант, у которого сорвали лычки. Левертов пригладил волосы и улыбнулся Луизе, стоявшей на трейлерных ступеньках. Ее рука все так же окостенело вздымалась в приветственном жесте, словно у гипсового мальчика с облупившейся краской, которых ставят на газонах.

– Моя маленькая лилия на свалке. Совсем распустилась.

Отягощенная кольцами рука упала камнем, и Луиза зарыдала – беззвучно, только нескончаемый дождь пурпурного цвета омывал обе щеки.

– Это не то, что вы думаете, – повторил Грир. Он внимательно смотрел на Кларка Б., силясь понять, куда могла спрятаться смертоносная израильская спринцовка.

– Пойдемте внутрь, – сказал наконец Айк. – У нас должно быть пиво.

Пива не было. Наверное, его выпила Алиса. Кто угодно другой не выбросил бы пустые бутылки. Айк поставил кипятиться воду для кофе, Луиза, примостившись у столика для завтрака, все рыдала над своими бедами. Она уже забыла о братьях, и теперь ее мучили личные проблемы. Никто ее не любит на этой «Чернобурке». Шикарные суки только и знают, что потешаться. Она даже не цаца. Она просто дура! Она бы вернулась домой, но мать подает на развод, братьев где-то носит, она не помнит где, и она просто не может оставаться тут совсем одна с этими проклятыми хряками и медведями! А еще она подцепила от кого-то молочницу! И – что там было еще? – да, точно, она звонила на «Принцессу», и папы нет на борту!

– Он вообще не показался в судовой конторе, – рыдала она.

Грир похлопал ее по руке, кольца звякнули, ударившись о пластиковую столешницу.

– Что ты, Лулу, он просто болтается где-нибудь в округе со старыми кегельными приятелями – Анкоридж… Джуно…

– Именно так, Луиза, – добавил Айк. – Старый кот ушел в загул. Вспомни самоволку Кармоди – сколько она длилась?

– Он и билет не сдал, чтоб получить назад деньги, – выла Луиза. – Это ведь непохоже на Омара Лупа. Правда?

Они согласились, что да, непохоже, и Айк разлил кофе по чашкам. Решили дать ей выплакаться. Левертов пообещал найти ей в городе хорошее жилье. Грир заполз к себе на койку. Кларк Б. задремал в углу за столиком, вывернув губы и закатив глаза под веки, где на широком экране сновидений мерцали его божества. Когда Левертов наконец встал и повел Луизу к лимузину, Кларк был бодр и внимателен, словно и не засыпал.

– Женщины и белые мужчины, на борт первыми! Кларк Б-как-Большой-Босс встает к штурвалу.

– Не сейчас, – сказал ему Левертов. – Дай мне карту, я поведу. Теперь твоя очередь утешать безутешную Луизу.

Кларк Б. звонко щелкнул резиновыми каблуками палубных туфель и подскочил к Луизе, чтобы взять ее за другую руку. Айзек вышел за ними во двор. И правильно сделал, как вскоре понял Кларк. Он единственный заметил, как этот сенильный сукин сын пригнулся, чтобы наброситься снова. Николас смотрел в другую сторону, его спину ничего не закрывало. Руки Айка и Кларка Б. были заняты Лулу. Она висела между ними на подмышках, бессильно откинув назад голову. Размазанный макияж пробил себе путь в другую сторону и потек по лбу. Пурпурные лучи расходились теперь от глаз во все стороны. Кларк Б. и Айк волокли ее к дверям лимузина, словно запутавшуюся в веревках марионетку, и тут Айзек Саллас вдруг закричал:

– Осторожно!

Если бы не это, Ник был бы сейчас со сломанной спиной. Но он даже не вздрогнул. Он был настолько спокоен, что, можно подумать, ждал (но ведь он уже решил, что сам поведет машину!), когда же пес снова на него набросится. Что этой твари так в нем не понравилось? Может, волосы? Но если он уже решил, что поведет сам, ему не требовалось это второе оскорбление. Вообще-то, второе оскорбление стало неожиданностью. Ник для того и болтался по двору, долго прощался с Салласом, пока мы с сумасбродной куклой ждали его на заднем сиденье… чтобы оскорбитель успел занять свой пост под кустом. Чтобы он все устроил сам. Потом Саллас ушел в трейлер, Николас сел за руль, и никто ничего не сказал о сумасшедшем барбосе. Ни слова. Николас, он играл в открытую, просто вел машину. Он не повернул руль, чтобы кого-то сбить, он не повернул руль, чтобы кого-то объехать. Око за око. Чисто и просто. Нужно только продолжать делать то, что он делал раньше, и не прогибаться перед мелкой тиранией, с помощью которой общество давит на твои кнопки, дергает тебя за цепь. Не смотреть ни налево, ни направо. Не знать ни гнева, ни пощады. Месть прекрасна, – так говорила Большая Шишка, – если играешь в открытую. Месть легка, месть проста. Едва заметный толчок под днищем старого мягкого авто из тяжелого железа. Всего лишь легкий толчок. Слева и спереди, потом сзади. Даже не подал виду, что заметил, не говоря о том, чтобы тормозить. Что за парень!

15. Мы сердце собаке терзать отдаем?

Кладбище Битых Псов находится в самом конце бульвара Кука, на пяти крутых болотистых акрах, усыпанных юккой и камнями. Легковушки, двух- и трехосники трутся носами друг о друга, выстроившись в несколько рядов на покореженном крае асфальта; мотовелосипеды, «харлеи» и трехколесники втиснуты между ними. Группки приехавших на похороны плетутся медленным шагом вверх и вниз по склону, постоянно прибывают те, кто пришел пешком. Извилистое движение выглядит настолько плавным и размеренным, что наблюдателю за удаленным монитором оно может показаться одной и той же сценой, замедленной в четыре раза и прокручиваемой непрерывно, – ровно до тех пор, пока этот наблюдатель не заметит неуместную здесь фигуру с черным галстуком-бабочкой, двумя блокнотами и восемью блестящими стеклянными глазами, которая носится от одной группы к другой, как паук, только в три раза быстрее.

Уэйн Альтенхоффен пребывал на седьмом репортерском небе. Когда вчера вечером он разреза́л и раскладывал по конвертам двести напечатанных Гриром листков с черными рамками, это было частью всерьез, частью ироничным жестом. Он ожидал, что, помимо членов клуба, придет максимум человек десять. И уж точно не столько. С другой стороны, конечно, время. Приличных размеров рыбацкая флотилия стояла на якоре в ожидании завтрашнего открытия летней сейнерной сессии. Съемки остановили до того, как починят декорации, отчего охрана из числа Битых Псов получила выходной. Ежедневную толпу зрителей сегодня не пустили на береговую площадку, чтобы члены профсоюза грузчиков могли перенести трибуны на место следующих съемок. Вместо того чтобы болтаться по парковке и тянуть шеи, эти зрители предпочли переместиться на склон холма: похороны собаки среди луговых цветов – не самое интересное зрелище, но всяко лучше, чем глазеть на рабочих. Разнообразнее.

Орден Битых Псов купил эти пять акров во времена, когда трава была зеленой, а энтузиазм и желание построить Приют для Бездомных Щенков сильны и кипучи. Этот кусок земли всегда считался бесполезным среди банкиров и застройщиков – даже среди азиатов, которые скупали и строили все и везде, – но Битые Псы оказались прозорливее. Они разглядели, что каменистый склон может стать идеальным местом для их раскрученного до небес щенячьего проекта. Верхняя треть участка спускалась под углом к неровной полосе деревьев и Колчеданам, образуя отличный пустырь, – будет где повозиться бедным сироткам. Из земли круглый год бьют ключи – можно пить, а можно валяться в грязи. Для вынюхивания и выкапывания подойдут лемминговые норы, притаившиеся в запутанных перекрестьях дорожек среди больших базальтовых камней, а с самого холма открывался ясный красивый вид на юго-восток и северо-запад: сиди и вой себе на луну, когда она катится мимо полным и ярким галопом. Но самое главное: участок был дешев. Расположен удобно и близко от центра, притом, что ни одна недвижимая сука не собиралась его застраивать. Слишком круто и неустойчиво. Единственной постройкой на поляне была самая первая, еще деревянная городская водонапорная башня: после многолетних оползней теперь можно было прямо с земли ступить на помост у задней стенки большой бочки, однако к такому же помосту спереди приходилось по-прежнему забираться по лестнице из двадцати ступеней. Настолько неустойчиво. Да, участок предлагал многодолларовый вид на бухту, но при постройке дома пришлось бы поднимать переднюю дверь на двадцать-тридцать футов над землей, чтобы соединить ее с задней горизонтальным уровнем пола. Юным собачьим лапам горизонтальный пол был ни к чему, и клуб рассудил, что наклонное основание приюта пойдет им только на пользу – пусть тренируются. Так они купили этот участок, и оставалось еще достаточно денег, чтобы начать строить этот их песий загон милосердия.

Первыми на пути благородных намерений встали камни. Продраться через зазубренные пласты оказалось намного труднее, чем представлялось заранее. Сломав два гусеничных трактора и один экскаватор, миссис Херб Том заметила:

– Как истуканы с острова Пасхи: тащишь голову, а потом выясняется, что под землей закопано целое туловище.

Клуб потратил весь День труда и прилегающие выходные, прокладывая грунтовую дорогу между зубчатыми выступами, чтобы хотя бы возить материалы от конца Кук до стройплощадки. Результатом этих усилий стала не дорога, а ее жалкое подобие. Она петляла мимо несдвигаемых валунов, как рваная грязная змея, но проехать по ней все же было можно. Однако на следующую ночь после того, как дорогу закончили, по склону Колчеданов прошелся несильный толчок. Три и шесть или четыре балла. Ерунда. Вот только наутро выяснилось, что дороги больше нет. Ее покрывал свежий дерн из ярко-зеленой травы и гаультерии. Все росшее над дорогой попросту сползло вниз, дабы прикрыть неприглядную рану.

К концу лета энтузиазм Битых Псов улетучился. Никто, естественно, не захотел покупать у обескураженных членов клуба этот кусок земли, и через некоторое время он столь же естественно стал последним пристанищем для их усопших. Сначала для четвероногих, но в один июньский день выяснилось, что место подходит и тем Псам, кто передвигался вертикально, но умер слишком поверженным и не мог позволить себе лучшее место.

Бедный помешанный немой по имени Слюнявый Шпиц Боб стал первым двуногим членом клуба, удостоенным захоронения на священно-собачьей земле Битых Псов, хотя сказать, что он передвигался вертикально, значило бы погрешить против истины. У Слюнявого Боба не было пальцев на ногах, колени застыли в постоянном полусгибе, а позвоночник ниже ребер полностью закостенел. Ходил он, склонившись так низко, что спутанная борода часто мела землю. Одна и та же катастрофа повредила ему ум, колени и спину. Никто даже не знал его настоящего имени. Слово «Боб» размещалось на воротнике его рваной футболки, а щетинистая борода и бакенбарды предполагали родство со шпицами. Никто не знал и его истории, хотя жалобный скулеж, который он поднимал всякий раз, когда в поле зрения появлялось большое краболовное судно с неустойчивыми башнями из крабовых ловушек, ободранное до мяса ледяными арктическими водами, позволял членам клуба предположить, что произошло с этим человеком. Чем меньше в морях королевского краба, тем злее воды, в которых приходится работать ловцам. Переживших краболовную трагедию узнать нетрудно. Спины им калечат упавшие башни из тяжелых обледенелых ловушек. Колени не выдерживают удара о воду. Пальцы на ногах замерзают, распухают, гниют и отваливаются после нескольких дней плавания в спасательном контейнере. И какой ум не последует вскоре за изломанным телом?

Безымянному и безденежному Бобу Шпицу не нашлось места в земле кладбища «Тихие небеса». Ни один благотворительный фонд, будь то пра или католики, не проявил к нему интереса. Президент Саллас решил, что клуб возьмет на себя погребение и похороны, и к черту лицензии. Члены клуба уложили Шпица в упаковочный ящик от присланной из Тайваня подставки для пожарного гидранта (в обычный гроб его искореженное тело все равно не поместилось бы) и демонстративно пронесли через весь город к кладбищу. Его закопали у подножия массивного серого базальтового блока. С помощью фасонной фрезы они выбили на плоской поверхности монолита его имя: «Слюнявый Боб – Шпиц – Он смотрел снизу вверх», – как выбивали имена и породы дюжин ушедших псов на других обелисках. Тот факт, что несчастный калека передвигался почти на четвереньках, видимо, и сподвиг власти выписать свидетельство о захоронении в этом незаконном месте. Но он был всего лишь первым. Следующими стали два пра, члены клуба. Выпив одну на двоих бутылку «Бешеной собаки 50–50», они расстреляли друг друга из семимиллиметрового «магнума», который тоже был у них один на двоих. Логично было похоронить их в одной яме. Когда начальство, как индейское, так и круглоглазое, категорически отвергло это требование, Битые Псы сами выкопали им двойную могилу. Вышло быстрее, уютнее и много дешевле.

Увидев, к чему идет дело, владевшие «Тихими небесами» Воны развязали жестокую юридическую баталию, чтобы это остановить. Они уже почти торжествовали судебную победу, когда вмешалась трагедия: самого младшего из их усыновленных детей смыло за борт плавзавода после пьяной потасовки в штормовую погоду. Тело мальчика так и не нашли, но в его рундучке обнаружился дневник. В последней записи мальчик излагал свои самые заветные желания. Больше всего на свете ему хотелось, как только он достигнет уставного возраста, стать Битым Псом, чтобы до конца своих дней гоняться по округе с этой паршивой стаей и быть похороненным вместе с Братьями во Псах на крутом каменистом склоне среди валунов, над которыми скачет галопом луна. Воны восприняли это как последнюю волю и завещание, и клуб посмертно принял мальчика в свои ряды. На некоторое время подход приобрел популярность, особенно среди склонных к самоубийству старшеклассников. За годы, прошедшие после этих почетных похорон, Ордену Битых Псов пришлось изучить завещания, признать их, а после принять в свои ряды и похоронить не меньше пяти покойных соискателей – трем из них не исполнилось тринадцати лет. «Как бы дико и поразительно это ни было, – писал Уэйн Альтенхоффен в своем три-на-пять блокноте, – но каменистый склон все же в некотором роде стал Приютом для Бездомных Щенков». Мелят жернова судьбы.

Но сегодня закапывали в землю не лопоухого щенка. И не почетного новобранца. Сегодня хоронили – как, сдерживая слезы, указал в своей вступительной речи начальник службы безопасности Норман Вон – настоящего, черт его дери и кость ему в зубы, ветерана Ордена Битых Псов!

Может, и самого старшего из нас, размышлял Альтенхоффен, в пересчете на собачий век. Марли был с ними с самого начала. Он участвовал в том Священном Заточении под рок-н-ролльными трибунами Сиэтла, где пустили корни первые нежные семена будущего клуба. Марли фактически и стал главной причиной этого заточения, вспоминал Альтенхоффен. Это произошло еще до концерта, на дальней жаркой парковке, где томилась очередь за уже оплаченными билетами, из-за взвинченной подружки кого-то из Благодранцев. Это она науськала на Марли пару таких же взвинченных чистокровных доберманов, когда пес облил правое переднее крыло ее перламутрового лимузина. По ее команде доберманы вылетели каждый из своего окна, словно кровожадные ракеты. Они воткнулись в землю по бокам от большого добродушного колли-полукровки, занудно рыча, как и подобает ракетам. Медленный на подъем Марли попробовал было попятиться и воззвать к их разуму. Земля для ссанья, ухмылялся он. Он даже готов был повалиться на спину и подставить двум истеричным ораторам живот, лишь бы не драться. Но эти твари охамели настолько, что фактически цапнули его за подставленные гениталии – в нарушение любых международных кодексов собачьей чести, – и у Марли не осталось другого выхода, кроме как перекатиться обратно, встать на лапы и с видимой неохотой сломать две чистокровные, но невоспитанные шеи.

«А посему сегодня происходят не легковесные похороны бездельника, – строчил Альтенхоффен, – сегодня мы прощаемся с отцом-основателем Ордена Битых Псов, а также с гражданином, которого любило и почитало все наше куинакское общество».

Тому свидетельство – беспрецедентное число людей, пришедших на церемонию прощания со старым Марли. Альтенхоффен припоминал только одного усопшего, на чьи похороны собралась сравнимая по величине толпа, – прадедушку Тугиака. Но то событие имело такую длинную историю и сопровождалось таким хипежем, что сравнивать было просто нечестно. Прадедушка Тугиак пробыл на этой земле сто шесть лет до того, как кинуть кости, и еще пятьдесят четыре дня до завершения всех церемоний. Согласно инструкциям пра-родственников с обеих сторон, старого беззубого шамана промариновали в резном челне с эвкалиптовым маслом две полные луны. Немного потребовалось времени, чтобы о событии пронюхали даже в самых удаленных местах. Когда же наконец зажженные факелы на задней парковке «Первого национального банка „Морской ворон“» возвестили о последнем раунде этого обряда, там уже были представители трех главных телекомпаний, а пра, пра-адвокаты и пра-сочувствующие слетелись на вертолетах отовсюду, вплоть до Вашингтона, отдать дань уважения этому человеку.

Почти столько же народу явилось сегодня проводить в последний путь старого Марли, хотя после его смерти прошло меньше суток. Все Псы по традиции принесли с собой мешки из белой бумаги, чтобы бросить их в могилу. Многие сменили куртки «Охрана „Чернобурки“» на рубашки и галстуки. Большинство еще остававшихся в городе рыболовов тоже были здесь. Марли знали и любили в доках за дружелюбную ухмылку, которой он всегда встречал моряков, возвращавшихся с лова на своих лодках. Собралась отдельная толпа из клерков, торговцев и барменов с Главной – эти люди с любовью вспоминали умиротворяющее влияние, которое Марли оказывал на бродивших по Главной беспризорных барбосов. На задах шествия смутно клубились мальки, в большинстве знавшие пса только понаслышке – «собака Айка Салласа… покусала рок-фанатку», – а совсем сзади – небольшая, но уважительная киноделегация. Альтенхоффен узнал Николаса Левертова и его адъютанта, плюс режиссера Стюбинса, плюс нескольких разношерстных цац. Эта благочинная группа даже отказалась от своего лимузина – уважение их было настолько глубоким, что они поднимались на холм пешком и в скорбном молчании. Однако оделись они так тщательно, что трудно было не увидеть в их присутствии своего рода сатирическую постановку. Глаз старого призрачного режиссера закрывала серая шелковая повязка в тон аскотскому галстуку. Кларк Б. Кларк был без жевательной резинки и в длинных брюках вместо серферных шорт, а цацы нарядились в одинаковый траур: черные костюмы, черные фетровые шляпки, вуали – все дела.

Но Левертов выбивался даже из этого ряда. Черная лента, которую он повязал на рукав своего белого плаща, была длиной в несколько ярдов и хвостом волочилась за ним по пыли. В этой необрезанной длине чувствуется некая определенность, подумал Альтенхоффен. А еще больше – в этом плаще. Сменив пару очков на другую с более близким фокусом, Альтенхоффен замедлил шаг у большого камня, чтобы посмотреть вблизи, не повелся ли кто-нибудь из Братьев во Псах на этот предположительно пародийный наряд Левертова и его холуев. Айк Саллас был явно не в том настроении, чтобы оценить претенциозный кладбищенский юмор киноклоунов. Особенно если вспомнить слова Грира. Когда вчера вечером тот заглянул в контору «Маяка» с объявлением о похоронах, чуткий к новостям нос Альтенхоффена сразу унюхал неладное.

– Волнуюсь я за друга Айка, Бедный Мозг. Боюсь, он подцепил трясучую паранойю. Не колется, скута не пьет, не нюхает, а вот гляди ж ты, все одно подцепил.

– Айзек Саллас – трясучку? Не может такого быть, Эмиль. Айзек Саллас всегда был чистый Гибралтар. – Понизив голос, Альтенхоффен указал на заднюю комнату, где Билли спешно отправлял свой последний факс: – А по сравнению кое с кем Айк – вообще Эверест. Однако, – он достал блокнот, – паранойя, говоришь? Еще бы немного подробностей?..

Под профессиональным нажимом Альтенхоффена Грир перечислил опасения, которые Айк выражал, имея в виду Левертова и все, чем тот занялся в своем родном городе, – мол, Айк подозревает, что цель предприятия вовсе не кино и даже не деньги… а месть! Мозг Уэйна не замер. Это не новость. Много народу высказывало подобные опасения, в том числе и он сам. Затем Грир рассказал, как Айк распсиховался, когда они нашли пса.

– «Это Левертов», – орет. Я никогда не слышал, чтоб он так орал. Он еще думает, что Левертов прихлопнул Омара Лупа и его близнецов – хочет обобрать семейство до нитки.

На этом месте зазвонил звоночек. Правда или нет, но в голове уже крутился заголовок: «КИНОМАГНАТ УБИВАЕТ СОБСТВЕННОГО ТЕСТЯ. Надежный источник опасается худшего».

Вот почему он с такой быстротой напечатал и разослал объявления, явился на кладбище с двумя блокнотами и носился теперь кругами, как голодный паук. Он любил сплетни, получив эту любовь по наследству: в жилах Уэйна Альтенхоффена текла кровь поколений, что без малого сотню лет прокачивали сквозь Куинак и окрестности чернила журналистского любопытства. Настоящего любопытства, а не притворного интереса модных амбициозных репортеров. Семейство Альтенхоффен выпускало «Маяк бухты», с тех пор как на землю Куинака ступил с «оливетти» под мышкой их первый носатый предок, прибывший из дохолокостовой Германии. Первые «Маяки» печатались на машинке снова и снова через пять копирок. Они продавались за один цент и всегда начинались с цитаты из Библии: «Что холодная вода для истомленной жаждой души, то добрая весть из дальней страны»[71] – сверху, на первой странице, это было кредо газеты. Неписаное кредо, передававшееся из поколения в поколение, лежало ближе как к сути дела, так и к сердцевине семейной философии Альтенхоффенов: «Не горькая правда, не лживый елей, а слухи и сплетни – единственный клей, что город спасет от распада». И этот материал обещал быть воистину клейким – намертво: «Местный культовый герой связывает исчезновение многократного и прославленного чемпиона по кеглям с деятельностью киноантрепренера». Тут вам и клей, и пиар.

Натянув на нос очки для средней дальности, Альтенхоффен выглянул из-за базальтовой скалы, под которой зияла могила для Марли. Трудно было сказать, заметил ли Айзек Саллас появление Левертова и его костюмированной бригады. Его лицо было непроницаемым, как профиль на старой монете. Из мимики Айка можно было только понять, что, как и многих других, затянувшаяся церемония его утомила. Надгробная речь Нормана Вона, казалось, никогда не кончится. Не меньше получаса он с рыданиями излагал истории всех собак, которых помнил, начиная со своего первого спрингер-спаниеля. Народ дергался, но не настолько, чтобы перебивать семифутовую рыдающую дылду, экипированную кольтом сорок четвертого калибра. Затем Грир прочел растаманскую молитву – слишком туземную, никто даже не понял, на каком языке. Теперь миссис Херб Том с трудом выводила траурную версию «Старой овчарки»[72]. Президент Беллизариус ждал момента, чтобы завершить церемонию. Он держал в руках тонкую книжицу и время от времени заглядывал в нее с каким-то неохотным вниманием. Страницы шелестели под его тонкими пальцами, как листья на зимнем ветру. Вид у коротышки был настолько изнуренным и болезненным, что Альтенхоффен вдруг испугался, как бы им не пришлось хоронить еще одного члена клуба, если миссис Херб Том не поторопится.

Миссис Херб Том наконец допела и закрыла крышку своего «Касио». Билли захлопнул брошюру и шагнул к могиле. Он хмуро заглянул в яму – в лице больше возбуждения, чем траура. Все ждали. Но Кальмар только и мог, что таращиться в землю, – настолько глубоко он погрузился в свои яростные мысли. Так, не говоря ни слова, он стоял довольно долго, и толпа в тихом предвечернем свете забормотала и пришла в движение. Вывел его из этого забытья Айзек Саллас:

– Говори свою речь, Кальмар. Нам всем надо подумать и о других вещах.

Встревоженное лицо поднялось над землей, словно молодой гриб.

– У меня нет речи, – огрызнулся он. – И мне тоже надо подумать о других вещах. Я любил старого Марли. Он был славный. Он состарился. Он еще поиграл напоследок. Он умер. Я тут принес стишок, – мне кажется, он подходит. – Кальмар бросил последний взгляд в книгу и повернулся лицом к толпе. – Вот что сказал по этому поводу поэт девятнадцатого века – англичанин, его имя Киплинг. «Сила собаки». И пусть его слова прозвучат нам предупреждением, Братья во Псах, а не просто выражением скорби.

Он закрыл книжку и после еще одной хмурой паузы начал читать наизусть:

Много печалей обычным путем —

От рода людского мы познаем;

И, если имеем печалей запас,

Зачем же добавочных ищем для нас?

Братья и сестры, нельзя не сказать:

Собака способна вам сердце порвать.

Купишь щенка, и за деньги свои

Купишь ты преданность верной любви,

Трепку задашь иль погладишь его —

Ты совершенство! Ты божество!

Только нечестно сейчас не сказать:

Собака способна вам сердце порвать.

Природа отмерит четырнадцать лет,

Там – астма, припадки и опухоль вслед,

В глазах коновала прочтешь приговор:

Пса – в душегубку иль выстрел в упор.

Тогда поневоле – изволь выбирать —

Но… псу свое сердце ты дал растерзать.

Тому существу и каприз твой был мил,

Скулил он, встречая… И вот вдруг застыл…

Душа, что тебя понимала всегда,

Уходит навечно, идет в никуда,

Как им дорожил, ты сумеешь понять,

Как сердце собаке ты дал растерзать.

Печали – довольно обычны для нас,

Когда прах хороним того, кто угас, —

Любимые нам не навечно даны,

За малый процент мы берем их взаймы.

И скорбь не зависит порой от того,

Мы долго иль кратко любили его.

Кредит – хоть короткий, хоть долгий – все плох,

И все же придется выплачивать долг…

Зачем же, пред тем как на небо уйдем,

Мы сердце собакам терзать отдаем?[73]

Старина Кальмар нам еще покажет класс, с гордостью записал Альтенхоффен. Глаза от этого стихотворения стали у всех влажными, как склон холма, на котором они стояли. Большой Норман подвывал, как убитая горем гончая.

Затем веки поднялись; мрачный коротышка пнул в яму несколько комков, торопливо протиснулся сквозь толпу и ушел к городу, не сказав ни слова. После того как собачьи мешки были опущены в могилу, Норман Вон протянул Айзеку Салласу серебряную лопатку, и тот стал бросать обратно в яму влажную багровую грязь. Альтенхоффен сделал несколько быстрых снимков своим «фуджи», и толпа начала рассасываться. Вот и все с похоронами. Короткая заметка. Общественный интерес, не более того. Альтенхоффен обошел вокруг валуна, чтобы встать поближе к Салласу, и достал блокнот. Но первым вопрос задал Айк:

– Зачем тебе четыре пары очков, Бедный Мозг?

– Я стащил их из конторки дедушки Альтенхоффена. От этого Кальмарова варева так горят глаза, что невозможно носить линзы. Крепкая смесь, Айзек. Одного чайника хватает чуть ли не навечно…

– Так вот что с Кальмаром? У него вид как у покойника на просушке.

Альтенхоффен покачал головой:

– Бедный Кальмар перепуган до уссачки. Какая уж тут просушка. Сегодня утром «Викториан мейл» сообщила, что ночью канадское правительство наехало на хозяйство Гринера – двадцатью тоннами, говорят.

– Так чего Кальмару пугаться? Разве не для этого вы с ним устроили обстрел из всех бортовых орудий?

– Того, что прекрасный преподобный сбежал. Никто не знает, где он.

– И Кальмар теперь боится, что Гринер попрется черт знает куда хватать его за жопу? – засмеялся Айк. – Это скутные фантазии, Бедный Мозг. Билли всегда был мелким параноиком, всем известно. Гринер, наоборот, очень крупный параноик. Мегаломаньяк. Он собрался завоевывать большие миры – что ему наш захудалый Куинак?

– Хочешь сказать, в отличие от твоего друга Левертова?

– Ты о чем?

Альтенхоффен отвернулся от острого взгляда Айка:

– Кальмар пересказал мне «фантазии», которыми ты делился с ним на лодке. Твои подозрения насчет того, что у Левертова есть свои планы на захудалый Куинак. А теперь Грир – и не только он – говорит, что ты думаешь, будто этот человек задавил твоего пса. Айк Саллас, Бедный Мозг боится…

– Беллизариус не имел права передавать эту грязь дальше. И Грир тоже. Особенно проклятым газетчикам, которые суют длинный нос куда не надо.

Альтенхоффен обиделся. Он снял очки для письма и надел другие, среднефокусные, в роговой оправе, которая, считал он, придавала ему вид учености и оскорбленного достоинства, а затем сказал с болью в голосе:

– У меня есть не только длинный нос, Айзек, у меня еще есть братское сердце. – Он сунул маленький блокнот в карман рубашки, большой – за ремень и предъявил пустые ладони. – Это не для печати, по крайней мере если не будет твоего разрешения, – слово Псовой чести. Ты меня знаешь: я хочу знать, что думают люди. Я люблю копаться в грязи, но печатаю далеко не все. Так что не пожалей грязи для Бедного Мозга, старого Брата во Псах, Айзек. Пожалуйста.

Взяв газетчика за локоть, Айзек повел его подальше от всех, вверх по склону. Они остановились под камнем на могиле Слюнявого Боба.

– У меня нет грязи, Бедный Мозг. Ни намека. Грир прав. Это всего лишь приступ старомодной паранойи. На земле вокруг тела было много медвежьих следов. А как насчет следов лимузина? Ни намека.

– А как насчет старого Омара и близнецов Луп?

– А что насчет них? Для этих фантазий у меня нет такой роскоши, как corpus delicti[74]. Так что брось ты это дело, Альтенхоффен. Я уже бросил.

– Как-то непохоже на нашего старого бульдога Отдачи из прежних диких времен. Я помню речи, от которых накалялись люди…

– Может, с тех времен старый пес наконец-то научился бросать кость до того, как ему ошпарят хвост, и уже не пытается карать преступления, не имея, гм, доказательств…

– Вот как? – Альтенхоффен цапнул вранье до того, как оно показалось целиком, словно кулик-сорока – червяка из водорослей. – Тогда откуда я знаю, что за этой холодной вывеской бурлят темные мысли?

– Брось, Бедный Мозг, – а то как бы твою задницу не впихнули в ту же яму, что и старого Марли.

– Ну это вряд ли, – усмехнулся Альтенхоффен. – Айзек Саллас не будет пихать человека в яму, особенно если тот меньше и таскает четыре пары очков.

Он бы давил и дальше, закапываясь глубже в болезненные фантазии Айзека о злобных киношниках, если бы их кладбищенский тет-а-тет не для печати вдруг не прервали.

– Эй, мистер Айзек Саллас! У нас для вас кое-что есть.

За их спинами возникла эскимосская девочка. Она стояла босиком прямо на сырой сизой юкке, держа за руку сестру и зажимая под мышкой щенка-хаски. Она была обернута в какой-то цветастый саронг из южных морей, который мог взяться только из гардероба Алисы.

– Миссис Кармоди прислала вам письмо.

Она бесцеремонно подтолкнула сестру вперед, и та протянула Айку скомканный розовый шарик. В развернутом виде это оказался лист бумаги с шапкой «Медвежьего флага». Глаза обеих девочек не мигая смотрели на Айка, пока тот зачитывал послание вслух:

– «Саллас, Кармоди собрался отваливать в завтрашний отлив и становиться у границы на якорь. Он хочет, чтобы вы с Гриром были перед закатом на „Кобре“. Алиса». – Айк посмотрел на старшую девочку: – Значит, Кармоди друг с другом уже разговаривают?

– Через автоответчик. Он приходил вчера вечером, так миссис Кармоди с миссис Хардести забрызгали его пеной из огнетушителей. Но мы принесли вам не только письмо. – Она изучала лицо Айка так пристально, что вены у нее на лбу пульсировали от напряжения. Она вытянула вперед спящего щенка, тот пошевелился и повис у нее на руках, точно пушистая кукла с желейными внутренностями. – Миссис Кармоди говорит, можете взять Чмошку, она хорошая собачка, – вместо пса, который у вас умер.

– Это был не мой пес. Грир! – крикнул он поверх ее головы. – Ты готов взять замену Марли?

Отступив от ямы, Грир стер со лба воображаемый пот.

– Мы ж еще не закопали старого, мон. Таким вещам надо время, ты ж знаешь… траур на сколько-то. Давай подумаем через пару дней, знаешь.

– Боюсь, мы не можем себе позволить такую роскошь. Кармоди ждет нас на лодке перед закатом. Видно, решил проверить в деле это свое чудо техники.

– О Госп, о бо… – Грир утомленно передал лопату Сьюзан Босуэлл и стал подниматься на гору, с преувеличенной усталостью тряся бахромой на голове. – Плетка моря[75].

Не обращая внимания на представление Грира, девушка все так же держала лицо Айка крепкой хваткой своего взгляда – не важно, решался он посмотреть на нее со своей высоты или нет. Поскольку Айк не взял Чмошку, девушка сунула собачку в руки сестре и шагнула вперед, встав прямо перед ним. Она так и стояла, юная и дерзкая, – смуглые босые ноги утоплены в дерне, голые руки скрещены над буйным цветением саронга – слишком красивая, до невыносимости. Альтенхоффен, который никогда не считал себя особым любителем потаращиться на женщин – даже близко, – был так поражен и повержен, что вдруг заметил, как еле слышно стонет, глядя на картинку, что нарисовалась перед ним в предвечернем сиянии. Впервые он понял, что имел в виду Грир и другие городские ловеласы, когда говорили «зашкаливает». Перед ним было редчайшее сокровище, и оно не вмещалось в обычные мерки. Ноги слишком коротки для модельных чулок, а бедра и плечи слишком крепки и агрессивны для журнальной красотки. Лицо широкое и плоское, как летнее море, а темные острова глаз расставлены слишком далеко друг от друга, чтобы плавать между ними без компаса. Но собранная вместе, эта невероятная композиция казалась гениальной картиной. Собственно говоря, то, как она стояла, скрестив руки над изобилием цветов, напомнило Альтенхоффену островную девушку Гогена, несущую блюдо с фруктами.

– Что с вами, Айзек Саллас? – требовательно спросила девушка. – По телевизору все время повторяют: «Ни один человек не остров»[76]. Неужели вам не нужен спутник жизни, как они говорят?

Предложение было неприкрытым и бесспорным, как пощечина. Мистер Айзек Саллас посмотрел на нее отечески – взглядом, который держат наготове для влюбленных детей:

– Шула, деточка… это же просто мыльные оперы. Никто уже давно так не живет. Правда, мужики?

Он обернулся к Гриру и Альтенхоффену за подтверждением. Те дружно закивали, пытаясь прикрыть ее неприкрытое предложение одеждой кривых улыбок:

– Точно… конечно… мыло… мусор…

И тут глаза девушки заблестели злыми слезами.

– Вы все… ненормальные. – В ее голосе теперь звучал благоговейный страх. – Никто у меня дома не сказал бы «нет» такой милой толстенькой собачке. Если она не подходит как спутник жизни, ее всегда можно съесть, ну и что. Никто не сказал бы «нет». Но вы…

Она перевела взгляд с Альтенхоффена с его перекошенным галстуком-бабочкой и четырьмя очками на нелепого Грира, что пялился на нее, как похотливый водяной с гривой из дредов, потом на лицо Айзека Салласа со старательно удерживаемой отеческой гримасой… потом вдаль и вширь, на группы горожан, бродивших, как лунатики, среди огромных валунов… вширь, вширь, пока злые слезы не покатились у нее по щекам.

– Вы все. Ненормальные. Как будет хорошо, когда я уеду домой.

16. Человек решает в уме задачу,

Покупает свободу, считает сдачу,

Но вверяет ветру свою удачу

И зовет волну лучшим другом

– под эту песню Кармоди забрасывал в море кошельковый невод. Ее сочинили как будто специально для этой путины, для этого сезона, однако Кармоди утверждал, что слышал ее в исполнении фолк-трио прошлого века, которое звалось «Бок, Мьюир и Трикетт»[77]. Еще он слышал, что Бок адаптировал для этой песни рыбацкую элегию века позапрошлого. Некоторые вещи если и меняются, то лишь проявляя свою суть все сильнее и сильнее.

Припев был универсальным и вневременным настолько, что его мог навеять любой меланхолический бриз, продувавший насквозь любую заброшенную рыбацкую деревню, вплоть до первобытных стоянок на заре времен с их плоскодонными скорлупками:

Ах вы, дни, мои дни,

Золотые веселые дни,

Когда рыб было в море – только лови,

И я думал, что так будет вечно…

Второй куплет, однако, больше подходил их водам; он звучал вполне актуально и становился актуальнее день ото дня:

Только сети становятся все короче,

Нет работы, и рыба клевать не хочет.

Если сбудется все, что волна пророчит,

Нам придется идти дальше в море.

Ах вы, дни, мои дни…

Прозвучавший на рассвете сигнал возвестил начало сессии, и бо́льшая часть флотилии рванула на всех парах через пограничную линию с еще не разложенным оборудованием и убранными для уменьшения сопротивления подводными рыболокаторами. Сейнеры уже успели обследовать прибрежные воды: редкие сине-зеленые вспышки на экранах их радаров указали на скудные скопления хека или тихоокеанской корюшки, но и только. «Придется идти дальше в море». Они и пошли – быстро, насколько могли вынести их волно-рассекающие, дизель-пожирающие и доведенные почти до банкротства лодки.

Когда сверхскоростная «Кобра» оторвалась от стаи и потеряла ее из виду, Кармоди включил задний ход, и они смогли выровнять маленькие тарелки локаторов с каждой стороны киля. На экранах не мигнуло даже хеком. Сканируя воду, Кармоди ходил на траловой скорости, пока не увидел на экране снасти догнавшей их стаи, после чего втянул внутрь пару подводных глаз и ушел полным ходом дальше. Это повторялось весь день. Однажды они два часа гонялись за многообещающим сигналом с правого борта. Огонек петлял и нырял перед ними, пока не завел их в переулок из бурых водорослей и не растворился там, как уличная банда, убегающая от облавы. Они так и не поняли, что это было.

– Полосатые тунеядцы из Южной Америки, – предположил Грир, – сбежали на север, лишь бы не работать.

Море было тихим, небо ясным, они могли всю ночь идти на крейсерской скорости и охотиться за сигналом. Но стая все время их догоняла, и эти бипы и блики в конце концов стали действовать Кармоди на нервы.

– Такие пертурбации только распугивают рыбу, вот что я думаю. Что скажете, парни? Пошли-ка туда, где этих бликающих скотов точно не будет. Я знаю место в устье Колчеданного ручья…

Он заложил широкий бурлящий поворот налево и сквозь темноту двинулся на юго-восток. После чего посоветовал остальным, пока есть время, изучить мануал к новому кошельковому неводу, поставил штурвал на автомат и с хрипом раздвинул меха концертины. «Человек решает» представлялся ему идеальным текстом для этого вечера. В песне была грусть. В песне была страсть. И – хотя он, возможно, понимал это не так ясно, как угрюмый Айзек Саллас или легкомысленный Эмиль Грир, – в песне был приятный и темный оттенок иронии:

Ах, волна, ты волна,

Моя темная злая волна,

Если скажешь, что больше не любит она,

Я возьму и пошлю ее к черту.

Довольный, что они идут к берегу, Грир нисколько не возражал, чтобы зазубренный тенор Кармоди распиливал тишину рулевой рубки. Это давало ему возможность поболтать с Айком так, чтобы корнуоллец не слышал. Грира слегка волновало, каким дерганым стал его друг с тех пор, как нашел пса мертвым, и довольно сильно возмущали попытки Айка распространить свои подозрения на все голливудское шоу. Киношники – обычные милые люди, настаивал Грир.

– Они нормальные ребята, комрад, слышь меня. Соскрести с них мишуру и зам – нормальные будут ребята.

Чтобы отвлечь Айзека от бурлящих мыслей о преступлениях и наказаниях, Грир при всякой возможности пытался выпустить пар из этой верхнепалубной бочки и направить его струю на предмет в десять раз, как он считал, привлекательнее, чем бурление самых сладостных планов самой страшной мести.

– Слышь, шо творят морские львицы, мон, – это был один из его способов направить струю на нужный предмет, – когда им, ну, приспичит? Думашь, залезают на скалу, стамши в очередь к большому быку-папаше?

– Какие еще львицы?

– Морские, я на них насмотрелся, когда рыбачил в Ваконде, у орегонского берега. Воа! Они разгуливают в воде вдоль прибоя, все такие расслабленные и одинокие. Но шо делают – все время высовывают из воды задний плавник, представляшь, мон? Такой сигнальный флаг для какого молодого морского льва, который тоже один и ему тоже приспичило. Эт хрен как засечет плавник, так сразу и смекнет: вот она, мон, гуляет; у нее плавник на трахни-меня каблуках, и она гуляет!

После возвращения из Скагуэя Грир выступил у Радиста со своим шоу «раста-паста, слышь-покажь!». Его акцент был все еще силен.

Айк даже не поднял глаз от мануала по кошельковым машинам, лежавшего у него на коленях.

– Грир, что ты, черт побери, несешь, я ничего не понимаю.

– Я несу пра любофф, мон, шо тут понимать? Как тычинки и пестики. То я не видел, как эта теплая эскимосская булочка вчера на тебя тока шо не прыгала. Краше некуда, mon confrère[78]. Мой совет: не ерепенься, бежи за ней бегом и суй, мож это твоя судьба…

Айк смотрел на него с облегчением и возмущением одновременно:

– За этой девочкой? Господи, Грир, даже ты не стал бы обижать таких маленьких.

– Обижать маленьких? Мне с тебя смешно, хо-хо! Эта девочка заглотит трех таких, как ты, с картошкой и кока-колой, а ты говоришь, маленькая. Она дикарка, мон… – Не вставая с места, Грир затянул регги-скет, подстукивая башмаком. – Дикарка, дикарка!… ах ах ах ах… то больно, то жарко!

– Отставить! – прокричал Кармоди со своего крутящегося табурета за пультом, откуда ему все было слышно. Он только что допил вторую бутылку ирландского и был готов к новому подходу к концертине. – Если на борту этого корыта должны звучать похабные песни, петь их, божьей милостью, буду я. – Он и его инструмент засипели дуэтом:

Полярная киска, такое созданье,

Покрытая шерстью малышка.

Заглянешь в нее, там одно кувырканье,

А пахнет как в жопе у мишки.

Ай ты, ночь, моя ночь,

Моя длинная зимняя ночь…

Под Полярной звездой мы кататься не прочь,

Пока лед не растает под нами.

Грир с печалью отметил, что этот угрюмый Айзек даже не улыбнулся.

Они подошли к берегу, когда первые лучи показались над Колчеданами, и, едва успев высунуть локаторы, сразу получили сигнал. Все трое собрались в рубке у дисплеев и принялись его изучать.

– Сдается мне, это кижуч, парни, мелкий, черт, да и мало совсем, так я думаю; только ничего лучше у нас все равно нет. Давайте уберем чертовы мануалы и сделаем заброс. Я хочу проверить эти новомодные побрякушки, пока не заржавели. Все по местам! Живо!

Одним из преимуществ нового многофункционала, о котором больше всего кричали разработчики, была возможность выполнять все задачи обычного восьмиместного рыболовного судна командой всего из двух человек, – правда, мануалы рекомендовали иметь под рукой лишнюю пару рук, особенно в первое время, пока люди и железо с программами еще не приладились друг к другу. Считалось само собой разумеющимся, что этим третьим лишним будет Грир. Учитывая его всегда застегнутый до горла спасательный костюм, от Грира трудно было ожидать особой живости. Но Кармоди захотел, чтобы с ними пошел именно он, а не кто-то из проворных мальчиков Каллиганов: этот напуганный морем пижон, может, и был так себе моряком, но Кармоди никогда еще не встречал лучшего механика, особенно если что-то ломалось прямо в море. Можно подумать, страх управлял длинными черными пальцами Грира, подобно тому как божественное провидение руководило гениальным идиотом за клавиатурой. Грир мог починить механизм, вообще на него не глядя, даже если не видел раньше, даже в шторм, который ослепил бы любого его коллегу-моториста.

К счастью, летнее море было все таким же спокойным, потому что без божественного руководства, как выяснилось, с этими новомодными побрякушками Кармоди они бы не управились. Предполагалось, что рыболокаторная система будет испускать под водой лучи, получать информацию о зонах скопления потенциальной добычи и направлять туда лодку. Оставалось только нажать на кнопку и начать заброс. Бортовая брошюра утверждала, что всю процедуру – поиск, заброс и выборку – могут провести два человека меньше чем за час. Но почему-то вблизи берега автопилот следовал за рыбьим сигналом с большой опаской. Он то и дело начинал гудеть, сверяясь с компасом и уклоняясь от погони, пока Кармоди не стукал по столу, не ругался и не уходил в рулевую рубку, чтобы взяться за ручной штурвал; Айк и Грир оставались работать на юте.

Один человек должен был переключить автомат и управлять сетью с помощью командной панели, другой – помогать ему из рабочей клети, откуда можно высунуться и убедиться, что поплавки отмотались и встали как положено, а если нет, то поправить их багром. Естественно, Гриру хотелось бы двигать цилиндр удаленным пультом по ровному кругу, однако с первого взгляда стало ясно, что он напрочь лишен таланта управлять тумблером с десятью стопорами. Автомат его попросту не слушался. После второй попытки Кармоди рявкнул в микрофон:

– Опять мимо! Грир, черт тебя… в следующий раз ты берешь багор и занимаешься поплавками, а Айк этой автоматной фитюлькой. Отдай пульт опытному пилоту. Теперь, оба, – выбрать и загрузить для нового заброса. Посмотрим, можно ли добыть хоть что-то за эти богом данные сорок минут!

Порядок забросов на легальных сейнерах регулировался строгими международными нормами: время и координаты каждой выборки посылались со всех промысловых участков прямо на ооновские станции. Сети нужно было забросить, расправить, установить и закрыть не дольше чем за сорок минут, а не позднее чем через час они должны были находиться вне воды. Минутная задержка – и по указанным координатам высылается ооновский патруль. Он имел право конфисковать весь улов. Очередные правильные меры, применяемые не к тем, к кому надо: все знали, что китайские дрифтерные субмарины незаконно выскребают целые мили своими смертоносными сетями, но контролеры Объединенных Наций предпочитали гоняться за мелкими нарушителями.

После еще двух забросов стало получаться. Кармоди принес вниз несколько плиток гранолы и кварту молока.

– Потом приготовим что-нибудь горячее. Они здесь, парни. Носом чую.

Следующая выборка принесла вереницу мелкого вертлявого кижуча – не много, но этот первый успех настолько вдохновил Кармоди, что он сдал назад слишком быстро и задел пропеллером поднимавшийся невод. Переливающаяся рыба сбежала через разрыв. Кармоди с руганью вывалил сеть на палубу, где Грир сумел заштопать дыру нагретым шпинделем. Но на Кармоди собственный промах нагнал тоску.

– Плохо, когда сеть рвется до того, как Бог пошлет тебе первую рыбу. Не самая хорошая примета.

Почесывая живот, он смотрел на запад. Солнце быстро сползало к ровному горизонту.

– Забросим крючки, парни. Надо как следует поужинать, подзарядить рабочее тилли-вилли, чтоб утром живо начать сначала. Потому что они тут, парни, и до утра никуда не денутся. Будут знать, рыбьи дьяволы, кто к ним пришел!

Он был прав насчет плохой приметы, но ошибся насчет рыбы. Весь следующий день они катались взад-вперед вдоль десятимильного отрезка побережья без единого сигнала. Для тренировки сделали несколько слепых забросов, и с каждым разом все получалось глаже и увереннее. Только сети возвращались пустыми, если не считать нескольких медуз и ламинарии, прицепившейся к верхушкам невода. Еще через день им досталась одна выборка разношерстной придонной рыбы и одна совсем скудная – хека, после чего снова пошли пустые мешки. Каждый раунд занимал около двух часов, хотя на сам заброс отводилось сорок минут. Механический сетеукладчик оказался не настолько механическим, как это утверждала брошюра, а сам автомат не желал залезать обратно в предназначенную для него щель на ватерлинии. Он бился о борт и поворачивался в бегущей по воде ряби, пока Айк не начинал ругаться, а Грир – над ним смеяться.

– Наш опытный пилот не так уж крут на том месте, капитан, – кричал Грир в микрофон. – Была б малышка шерстяной, мож, и вышло б?

Кармоди старался, как мог, держать лодку ровно, управляя маленькими боковыми турбинами и направляя нос против зыби. Грир отцеплял яркие оранжевые поплавки, Айк маневрировал цилиндром, выводя его наружу в длинную жужжащую петлю, потом снова заводил под нос. Грир подхватывал шестом болтающуюся веревку автомата и затаскивал ее в скользящее кольцо лебедки. Айк нажимал на кнопку: юферс автомата отпускал веревку, маленький дистанционник моментально освобождался и качался на морской ряби, словно сосиска в кипятке, пока Айк не заводил его в тефлоновую прорезь. Они все делали правильно и слаженно. Не хватало только рыбы.

Они вытаскивали из воды много чего другого. Водоросли. Дельфинов. Однажды им показалось, будто наконец-то что-то есть, но, когда невод всплыл, оказалось, они поймали всего лишь спутанный комок древней дрифтерной сети – огромный шар молекумарной паутины и рыбьих скелетов, от которых потом целый час пришлось очищать сеть. Разговоры на морских частотах звучали так же запутанно – дюжина языков и диалектов одновременно. Разобрать можно было только: «Ни фига… ничего… дырка от бублика… пип… фшррр».

Еще они обнаружили на палубе несколько тинкербелл. Первую заметил Грир:

– Гребаная богородица, мон, я ж те говорил! Мать ее так недосвятую…

Грир указывал на пятно света на палубе рядом с кормовым люком. Там мягко трепетала восьмерка, каждая петля размером с крышку от майонезной банки. Потрепыхавшись пару секунд, фигура исчезла. До этого Айк не очень верил, что феномен действительно существует.

– Интересно, почему их называют тинкербеллами?

– Потому что они похожи на расплющенные души белых тинкеров, мон, – таким было экспертное заключение Грира. – Как будто на эту суку наступил сам капитан Крюк![79]

Кармоди так и не удалось посмотреть на этот феномен. Он почти все время сидел в рулевой рубке, злобно пытаясь разобраться со сложным корабельным софтом. Всякий раз, когда они находили очередную световую мелочь, она исчезала до того, как он успевал спуститься и посмотреть, из-за чего такой ор.

– Мерцающая восьмерка, говорите? А я говорю, это или мелкое пятно святого Эльма, или перебор Кальмарова чая.

На четвертый день Кармоди велел обогнуть с юга Колчеданный мыс и проверить небольшую бухту. Надежд мало, ибо в бухточку не поступала свежая вода. Кармоди понемногу впадал в отчаяние, оттого и пошел в такое место. Погода по-прежнему была тихая, а небо темно-синим и слегка зловещим. Вода шевелилась вяло, как деготь. Бриз с берега был настолько теплым, что Грир решил стащить с себя потный неопреновый костюм. Он уже почти разделся, когда в интеркоме залаял голос Кармоди:

– У меня прикормленный вихрь! Огромный! Это оно, парни. Мы почти на месте. Приготовиться к забросу по моей команде…

– Ой-вей. – Грир зевнул и натянул костюм обратно на плечи.

Айк шагнул к панели и нажал ОТКРЫТЬ. Крышка кормового подзора откатилась назад в металлическом зевке. Сеть уложена тонкими аккуратными складками, поплавки загружены в пружинную пушку, как дневной запас оранжевых пончиков, на большой палке-кузнечике. Пулевидный нос автомата торчит из жерла. Грир зацепил веревку на юферсе. Айк достал пульт из набрюшного кармана своей парки и включил тумблер. Антенна на автомате замигала и вылезла наружу. Защелкнув на поясе страховочную обвязку, Грир занял место в рабочей клети.

– Десять, и это еще не конец, – крикнул Кармоди из динамика. – Это что-то, парни. То есть до хрена! Надо не подкачать. Три… два… один… пуск!

Поставив боковухи на автомат, Кармоди вышел из рубки посмотреть, как идут дела.

– Тот мешок, которого мы ждали, парни, – сказал он, потирая толстые руки. – Чувствую своим хреновым нутром.

Грир, глядя на вялую поверхность воды, чувствовал себя потным, сонным и больше никаким. Когда таймер на панели показал десять минут, Кармоди засуетился и убежал от них в рубку. Предполагалось, что автопилот будет держать курс, но Кармоди насмотрелся, как заваливаются лодки, пытаясь справиться с перегруженной выборкой. Он предпочитал быть наготове, если понадобится маневрировать. В последнюю минуту он приказал им закрывать невод.

– Крутите наверх, – пришел голос из динамика. – На этот раз оно, слава богу.

Айк потянул за рычаг, и сеть стала накручиваться на большой лебедочный барабан. Грир уже знал, что старый рыбак не ошибся. Мотор лебедки скулил и стонал, палуба круто накренилась к стреле. Внезапно проснувшись, Грир подтаскивал шестом поплавки, помогая запыхавшейся машине. Тяжелый невод поднимался над водой, и то же происходило с Грировым настроением.

– Мм! Когда Петр с Иоанном затаскивали сеть с Иисусова борта, – излагал он для Айка, – они небось говорили: «Ух ты, шерт, зырь сюды! Скока рыбы!»

По мере того как улов показывался над водой, Айк обалдевал все больше, как те галилейские рыбаки, – не столько от количества рыбы, сколько от разнообразия. В монофиламентной сетке были представители чуть ли не всех видов. Он смотрел, как лосось и альбакор извиваются щека к щеке и жабры к жабрам с тихоокеанской треской и арктическим мерлангом. Он узнал барракуду и угольную рыбу, угрожающе редких в здешних водах. В этой шевелящейся коллекции вспыхивали по-арлекински осколки золотистого и оранжевого морских окуней. Айк видел длиннорылого ската и несколько звездчатых камбал. Даже пару полосатых тунеядцев, о которых шутил Грир. Он уже собрался сообщить эти новости Кармоди, как вдруг нечто, замеченное под водой, его остановило.

– Что там, черт подери? – раздалось из громкоговорителя. – Скажите уже кто-нибудь!

Грир думал, что ответит Айк, но тот стоял, словно онемев, и лишь таращился в воду.

– Классный улов, Карм, – прокричал Грир в микрофон, – очень много всего разного.

– Разного чего? – Голос Кармоди ломался, как у подростка. – Тунец? Альбакор?

– Альбакор, тунец и много чего еще, мон. Ну, столько всего намешано! И лосось, и треска, и окунь, и вообще все, у кого есть плавники и жабры. Воа! На какую ж такую конференцию собралась вся эта рыба в этой сраненькой лужице?

И тут он увидел. Неудивительно, что Айзек онемел. На самом дне поднимавшегося мешка находилось тело человека, голое, подвешенное вертикально, спиной к ним. Тело мужчины, судя по охвату. Огромный торс – не меньше, чем у раскормленных борцов на сумо-телеканале. Больше! Набито с виду так же плотно, как раскачивающийся мешок, в котором оно находилось! Оно почти вываливалось из сети под собственной тяжестью. Оно висело на подмышках в дыре, которую они недавно пытались залатать. Монолар так плотно натянулся вокруг спины, что будто врос в распухшую плоть. Копошащаяся масса рыбы скрывала руки, плечи и голову.

Человек был без одежды, но не совсем гол. Он был замотан в несколько слоев бесцветного суперпрочного майлара, целиком и очень тщательно, хотя, похоже, либо майлар сжался, либо человек набрал массу уже после того, как его замотали. Огромный торс буквально прорывался из плотной пленки наружу; пластиковые лохмотья свешивались с фиолетовых боков, как обмотки у современной и плохо сделанной мумии. Ниже бедер майлар разодрали крабы. Это означало, что тело было на дне и с грузом. Невод медленно повернулся, и мужчины увидели этот груз, тянувший тело вниз. К промежности трупа был прикреплен красный переливающийся шар, гладкий и полупрозрачный, как лососевая икра, больше человеческой головы. Тяжелый красный шар болтался непристойно и нелепо на перекрученной натянутой плоти. Грир почувствовал, как что-то вскипает в горле – настолько мерзкое, что не поймешь, то ли истерический смех, то ли горячая рвота. Не успел он разобраться, голос Айка загнал эту мерзость обратно.

– Ты все еще думаешь, что Марли прихлопнул кабан или медведь, комрад?

– Не один же такой на свете кегельный мяч, – ответил наконец Грир, не сводя глаз с болтающегося шара. – Наверняка же… – От ямайского акцента не осталось и следа.

– На свете нет, но в этой деревне один, – сказал Айк. – И посмотри, с каким толком его прицепили. Что там говорил Кларк Б.? Кегли – это центр жизни старого Омара?

– Этот парень слишком большой для Омара Лупа, – попытался возразить Грир. – Смотри, какой огромный.

Затем, прямо у них на глазах, мягкий накат волны толкнул обвисший груз, и тот коснулся носа лодки. Удар был несильным, но его хватило, чтобы оторвать от тела скрученную плоть. Шар удовлетворенно плюхнулся обратно в море, утащив за собой орган и волосы. Из искромсанной дыры, словно живой дождь, начала извергаться новая извивающаяся мерзость. Сначала неуверенная коричневая струйка, потом корчащийся ливень, затем слизистый потоп.

– Тупорылые угри, – сказал Айк, словно ждал их с самого начала. – Вот почему тело непохоже на Омара. Море над ним потрудилось – бедный папа Луп.

– Что там у вас происходит? – захотел знать голос в интеркоме. – Почему вы не переворачиваете сеть? Черт бы вас побрал, я иду!

Мешок из кожи сжимался, как проткнутый воздушный шар. Угри все текли в море хлесткой и непрерывной коричневой рекой.

– Помнишь анекдот про плевательницу и пьяницу? – спросил Айк равнодушным тоном. Грир кивнул и нахмурился, пытаясь вспомнить. – Пьяница в баре грозится выпить все, что собралось в плевательнице, если ему не проставят. Никто не отзывается, тогда он поднимает медное ведро и начинает пить. Всех тошнит. «Стоп! Стоп! Мы платим! Платим!» Алкаш все пьет. Они швыряют ему деньги, только чтобы он прекратил. Он все пьет. Когда допивает и отрывает плевательницу ото рта, его спрашивают, почему он не остановился. Он и говорит: «Я не мог, оно было одним куском».

Грир передернулся:

– Самый мерзкий анекдот на все времена. Ладно, подвинься, миста Плевательница, тут еще хуже.

У трупа теперь сдувались грудь и шея. Майлар долго не пускал внутрь крабов и рыб, и пришельцы через заднюю дверь успели сделать свое дело. Легких и сердца, судя по всему, уже не было. Гортани… языка. Сдувшееся тело внезапно вытянулось и выскочило из мешка с низким чмоканьем, словно ботинок из грязи. Грир стоял близко, мог бы подцепить тело шестом. Но оно было, черт возьми, слишком ужасно. Он бросил короткий вопросительный взгляд на Айка и с благодарностью понял, что тот чувствует то же самое. Слишком мерзко, слишком липко. И потом, что это докажет? В горле снова забурлило что-то горячее. Теперь Грир знал, что это смех.

– Одним куском, гык, гык, гык. – Он предпочел бы рвоту.

Кармоди соскочил с лестницы за их спинами как раз в тот момент, когда тело утонуло под каскадом удирающей рыбы.

– Что случилось с моим уловом? – Его глаза неверяще вылупились на опустошенный невод. – По последним цифрам, у нас в руках было сорок семь сотен фунтов. Больше двух тонн.

– У нас проблема, Майк, – объяснил Айзек. – Оторвалась заплата, которую мы поставили.

– Вы что, не могли вывалить на борт хотя бы часть этих ублюдков? – взвыл Кармоди. – Хоть сколько-нибудь?

– Они хреново выглядели, Карм, – ответил Айк. – И очень много миксин.

– Тупорылых угрей? – Кармоди повернулся к Гриру. – Ты же сказал, классный улов.

– Я ошибся, – виновато ответил Грир. – Слишком обрадовался. Там были угри в основном, целые мили угрей. Может, это они замаслили дыру.

– Угри! – Кармоди сплюнул за борт. – Когда-то эта гадость была в здешних водах большой редкостью, зато теперь – хренов черт, они везде!

Он бы, наверное, сказал что-то еще, но его прервал звонок. Кармоди достал из кармана комбинезона селефон и, вглядываясь в воду, поднес его к уху. Грир был уверен, что это или Алиса, или Вилли, но через секунду Кармоди протянул трубку ему. Грир просунул ее через дреды.

– Это Альтенхоффен! – Глаза Грира побелели вокруг темно-карих радужек. – Он говорит, нам нужно срочно в Дом Битых Псов. Айзек?..

– Уже опять полнолуние? – спросил Айк. – Время летит, когда радостно жить. – Отвернувшись, он задумчиво смотрел на север. – Ну, скажи ему, что Кальмар в состоянии сам провести это детское сборище.

– Он говорит, что Билли опять пропал. – Селефон отчаянно верещал под его черными космами. – И еще Бедный Мозг говорит, что это не детское сборище. Это важно. Он говорит, что сегодня на кону сам Дом. Лисья корпорация уговорила «Морского ворона» продать им свою половину, и сегодня они собрались предлагать то же самое нам.

– Нам?

– Битым Псам. И вообще всем. Он говорит, надо спасать город от страшной ошибки.

– Пустое дело, – хмыкнул Кармоди. – Скажи ему, что мы тут ловим рыбу, а рыба важнее.

Гриру вдруг очень захотелось, чтобы Айк согласился, даже если это означает новые нудные забросы и выборку пустой воды. Но Айзек, отвернувшись, все смотрел на север, и его чертова греческая челюсть словно заперлась на замок.

– А, к черту, – неожиданно смилостивился он. – Давай вытаскивать, Карм. Вдруг у нас выйдет и сеть починить, и город спасти.

17. Угнетенные млекопитающие расширяют среду

Леонард Смоллз, дрессировщик первой съемочной группы, обладал детским личиком, кустистой звероподобной бородой, как у Гризли Адамса[80], и причислял себя к Старым Зеленым. Именно к Старым Зеленым, как он признавал с некоторой даже гордостью. Он хранил в ламинированном чехле винтажную «Зеленую газету» со своим именем и анахаймским адресом специально, чтобы показывать ее сомневающимся и ностальгоидам. У него также имелись карточки-приглашения с голограммами Изумрудного Города, открывавшие доступ к роскошным подпольным благотворительным собраниям, которые были в ходу, когда кинозвезды и спортивные знаменитости открыто поддерживали эту запрещенку. Однажды на таком сборище выступал Айзек Саллас. Ни одного сувенира, однако, после того, как вскрылись эти ужасные связи с террористами. Леонард Смоллз завязал. Одно дело – игра в отравленную политику, и совсем другое – отравлять политиков, особенно этих сестер-сенаторов из Колорадо, сиамских близнецов с общим позвоночником. Посмотрев судебные телерепортажи, Леонард приостановил свое членство. Как оказалось, очень вовремя. Когда Гаага объявила, что вся организация виновна в «вопиющих нарушениях общественных интересов», а ее члены являются «не кем иным, как биологическими большевиками», Голливуд отвернулся от Старых Зеленых, и работники, не успевшие выйти из организации, получили волчий билет до конца жизни.

Таким образом, Леонард отправил в мусорный ящик – буквально – все немногочисленные напоминания о периоде своего активизма, однако сохранил зверскую бороду. Ибо Леонард Смоллз всегда был не столько активистом, сколько анималистом. Он любил животных и желал, чтобы животные тоже его любили. Волосы на лице помогают исполнению этого желания, так он всегда считал. Гладкая кожа должна казаться странной любому зверю – что его может объединять с существом, выскабливающим собственное лицо? Есть, разумеется, женщины-дрессировщицы, и очень хорошие, и, конечно, у них гладкие лица, но любое животное сообразит, что это лицо женщины и что оно голое от природы. Эта женская нагота может даже способствовать взаимопониманию, подозревал Леонард. Тому много примеров: Фосси[81] и ее гориллы, Мара Бетелоци и стая психопатов-бабуинов. В обнаженном женском лице есть шарм, чтоб усмирить дику́ю грудь[82], что и говорить. И как бы ни работало это правило, у девушек такое усмирение получалось прекрасно. И уж точно оно получалось у юной эскимоски, которую Леонарду полагалось обучить работе в садке для ластоногих, – это он видел собственными глазами.

После той зверской разборки между диким морским львом и ручным студийное начальство приказало ей каждый день после полудня являться в садок и минимум час общаться с Гарри. Гарри – это ручной ластоногий. Леонард растил Гарри с того дня, как в студийный бассейн Анахайма принесли стерилизованного щенка; это было шесть лет назад, и вот теперь Левертов приказал ему выступить посредником между Гарри и двумя юными эскимосскими киноактерами. Каждый день после полудня девушка, калека и ручной морской лев должны наслаждаться обществом друг друга под присмотром Леонарда. Девушка явилась в первый назначенный день и, мрачно жуя резинку, стала ждать, когда ее пустят внутрь; ее приятеля-калеки не было. Леонард предложил подождать – у него была заготовлена небольшая вступительная лекция, – но девушка покачала головой:

– Имук не придет. С ним расторгли контракт, и он улетел сегодня утром домой.

– Расторгли контракт? Я думал, у него главная роль.

– Уже нет. Мистер Кларк говорит, что калека не годится на главную роль – ни в кино, ни в собачьей упряжке. Это кресло для меня? Скажете, когда пройдет час.

В первую же минуту он понял, что этим общением невозможно и не нужно управлять. И что он зря сочинял вступительную лекцию: теории тотемизма и взаимоотношений в первобытном обществе для этой зануды с жевательной резинкой – пустая трата времени. Не потому, что она была малограмотной или неразвитой. Скорее, наоборот. Она более чем адекватно говорила по-английски – он слышал на съемках. Иногда, особенно в компании своих приятелей-мальков, она могла разразиться настоящей лавиной слов, которая толкала и тащила мыслительные процессы так, что лучшие риф-рэперы Голливуда проглотили бы языки. Но в первый день в садке у Гарри она лишь жевала резинку и рассматривала горизонт сквозь сетку забора. Она не снизошла до того, чтобы проявить хотя бы притворный интерес, когда Леонард попытался поделиться с ней знаниями о ластоногих. Все так же сидела в кресле и смотрела вдаль. Даже когда он встал прямо у нее перед носом, ее широко посаженные глаза не сдвинулись с далекой загадочной точки – она продолжала смотреть туда же, только теперь сквозь него. Он видел этот устремленный вдаль взгляд у волков в клетках: они знают, что вы здесь, но не считают это важным, ибо размышляют о куда более серьезных предметах – о мести, страхе, голоде, крови. Кто может с уверенностью сказать, что этот взгляд означает?

Вечером того же дня Леонард заглянул в кегельбан, где теперь офис, и наслушался разговоров, что девчонка втюрилась в городского героя. Вот что означал этот взгляд. Любовь он означал – жестокую, несчастную и безответную. Так что на следующий день Леонард просто впустил девчонку внутрь, после чего ретировался под тент, предоставив ей самой решать задачу общения. Чего он добьется, даже если вытащит несчастного подавленного Гарри из норы и заставит с ней знакомиться? Или ее знакомиться с ним? Ничего… кроме сердечных переживаний. Он твердо решил держать равнодушную дистанцию и наблюдать, как бесстрастный ученый или клиницист, за своими испытуемыми.

Однако после двух дней бесстрастных наблюдений – за Гарри, чья подавленность только усиливалась, а также за изнемогающей индейской девой, чей широкий лоб морщился, словно пшеничное поле под грозовой тучей, – Леонард Смоллз почувствовал, что его эмоциональная сущность берет верх над ученой.

– Я сейчас выпущу морского льва в бассейн, – объявил он ей на третий день.

– Как угодно, мистер. – Шула пожала плечами. Она сидела, откинувшись в своем шезлонге, и отрабатывала трюки с жевательной резинкой. Это было одним из тех умений круглоглазых, которое она решила освоить в совершенстве. – Я думала, он всегда готов к бассейну.

– Технически – да. Но он стесняется. В пещере ему спокойнее. Он так настрадался от того, другого морского льва, что боится выплывать наружу и встречаться с неожиданностями. Я выведу его из норы и закрою дверь, чтобы он не мог спрятаться обратно.

– Зачем мы вообще этим занимаемся? – Ее глаза все так же неотрывно смотрели на далекое море, но широкий лоб слегка разгладился. – Я забыла.

– Вам нужно установить контакт.

После достаточно долгого молчания она переспросила:

– Кон… что?

– Я имею в виду привязанность, дружбу. Чтобы, когда начнут снимать сцену, где ты забираешься ему на спину, ты его не испугалась.

– Ха, – сказала она.

– Ну хорошо, чтобы Гарри не испугался тебя. Я отвечаю за его самочувствие. Я его растил с тех пор, когда он был еще сосунком. Я отдал ему шесть лет жизни.

Она обернулась, чтобы смерить его свирепым взглядом:

– Ну еще бы, мистер Бородач, достаточно на вас посмотреть. – Она словно впервые увидела его лицо. – Вы что, Санта-Клаус у морских львов?

– Гарри всегда был застенчивым, – повторил он с вызовом.

– Давайте его сюда! – И решительно махнула рукой.

Она едва взглянула на животное, когда Леонард вытащил его из укрытия и запер в открытой воде. Морской лев уплыл в дальний угол и сидел там все время, жалобно скуля и моргая огромными глазами. У другого конца бассейна девушка училась выдувать розовые резиновые пузыри.

Через час Леонард Смоллз открыл перед ней калитку и сказал, чтобы она не переживала из-за того, что Гарри ее отверг.

– Завтра я дам тебе покормить его лососевыми щеками.

Она опять пронзила его взглядом:

– Еще раз ха. Этот ваш слюнтяй морской лев не хочет рыбьих щек, мистер Санта-Клаус. Он не хочет ничего вообще. Может, завтра я заставлю его чего-нибудь захотеть.

На следующий день она развернула свою жвачку, потом еще одну. Эту вторую она положила у своего кресла рядом с водой, после чего отвернулась наблюдать за горизонтом и практиковаться в выдувании пузырей. Через некоторое время Леонард отметил, что морской лев покинул свою импровизированную пещеру. Он теперь плавал в прудке скорее завороженно, чем испуганно. Гарри, может, и слюнтяй, признал про себя Леонард Смоллз с немалой гордостью, но слюнтяй любопытный.

Гладкая голова выписывала зигзаги все ближе и ближе к розовой игрушке, держась, насколько это возможно, вне линии взгляда выдувательницы пузырей. Плавая так, он таращился то на жвачку, то на девушку, и эти взгляды были совсем не характерны для ручного зверя. В них была угроза. Даже губы оттягивались от зубов. Леонард никогда не видел, чтобы Гарри так себя вел. Вдруг встревожившись, он полез под раскладушку за черной пластиковой дубинкой, которая всегда была у него наготове. Кто знает, что придет в голову этому великовозрастному тепличному дитяте? Почти все его коллеги могли рассказать историю, и не одну, о неожиданных срывах их прирученных подопечных. «Более послушного старого гамма-волка свет не видывал, но однажды утром во двор вошли девицы из „Костра“[83] со своей черешней в шоколаде».

Морской лев подобрался уже совсем близко к креслу и девушке. Леонард включил дубинку. Но когда он уже готов был выскочить из-под своего тента и вмешаться, девушка обернулась, схватила второй кусок жвачки и сунула себе в рот. Гарри отпрянул, взмыл и исчез в пенной взвеси.

– Теперь он что-то хочет, – сказала она.

На следующий день она позволила Гарри схватить игрушку. Он нырнул с ней на самое дно. Когда он вновь всплыл на другом конце бассейна, оказалось, что он ее жует. Всерьез жует резинку! К концу часа он вновь приблизился к девушке и теперь явно пытался повторять движения ее рта. Девушка тихонько шептала что-то одобрительное. Выбравшись из кресла, она встала на четвереньки у самого края бассейна – видимо, для более интенсивного обмена информацией со своим vis-à-vis. Она учила Гарри жевать резинку!

Леонард наблюдал за этой сценой из-под своего тента с таким волнением и страстью, что чувствовал себя вуайеристом. Завтра он непременно закажет камеру, надо задокументировать столь беспрецедентный акт близости. Не то чтобы он надеялся, что у морского льва получится настоящий пузырь, – это чушь. Губы и зубы ластоногих недостаточно ловки и развиты. Но видеозапись их отношений может стать вполне достаточной основой для диссертации, а то и для гранта Барри Лопеса[84]. Никто никогда еще не описывал такой контакт, так быстро, так близко… И тут он увидел кое-что еще. Нет, если точнее, не увидел. Ибо эта пара вдруг совершенно замерла. Они застыли, глаза в глаза, жалкая дюжина дюймов отделяла лицо животного от лица девушки. Их заставило замереть это что-то, которого он не видел. Оба перестали жевать – рты широко открыты, куски резинки вывалились наружу. Как будто загипнотизированы, заперты во взаимном плену, как специальный компьютер с разделенным процессором. На миг Леонард безотчетно представил, что и в самом деле слышит сдвоенный гул жестких дисков, со свистом перекачивающих информацию. Затем так же внезапно связь оборвалась. Девушка отпрянула и что-то промычала. Гарри в свою очередь откатился назад движением мощным, изящным и глубоко трагичным, после чего исчез под вздыбившейся водой. Он всплыл у запертой двери своего логова и стал ждать, пуская по воде пузыри и не оглядываясь.

На мокрых досках у края бассейна лежали два куска жевательной резинки. Девушка подобрала их, отошла и встала у калитки. Леонард Смоллз выбрался из-под тента и поспешил к ней с карточкой-ключом. Девушка с отсутствующим видом скатывала два куска в один розовый мячик.

– Надеюсь, ты не собираешься жевать их вместе. – Слабая попытка замаскировать изумление шуткой. – А то подхватишь от Гарри какую-нибудь заразу, он же из грязного Лос-Анджелеса, да и вообще…

Девушка не засмеялась. Она повернулась к нему движением столь же изящным и глубоким. Лицо оказалось вровень с его, глаза в глаза. И Леонард увидел, какие они драгоценно-карие – карие, словно расколотый гранат, и поразительно таинственные. Потом сквозь этот экзотический карий он увидел поток другого, куда более знакомого коричневого цвета, коричневую грязь Южной Калифорнии, коричневое небо округа Ориндж сочится сквозь грязные пальмы, разъедает плитки патио, суккуленты, суставы и шею рабочего, который чистит воду в бассейне… все огорожено стеной из коричневых брусьев и коричневой штукатуркой, и нет горизонтов… нет глубин, нет высот, только рубленый кальмар в ржавом коричневом ведре. Солнце луна красный резиновый шар? Все тот же шар коричневого цвета катится и катится, кругом и вокруг, повторяя одну и ту же безмолвную жалобу, точно кольцо тускло-коричневой магнитной ленты.

Леонард Смоллз тряхнул головой так сильно, что хлопнула борода. Когда ужасное видение рассеялось, он понял, что остался один. Калитка распахнута – девушка открыла ее сама. Он прикрыл глаза рукой и долго всматривался, пока не увидел ее на причале. Он следил глазами, как она шла через парковку съемочной группы, как заводила свой мотовелосипед, потом так же из-под руки он смотрел ей вслед, пока она не исчезла за морским утесом, заменившим фасад консервного завода.

Гарри в бассейне все пускал пузыри, дожидаясь, когда его впустят в его искусственную морскую нору.

– Прости, старина. Я не знал. Откуда мне было знать?

Гарри ждал у ворот, не высказывая своего мнения… большие выпуклые зеркала его глаз расширяли бассейн до всей безграничной водной среды.

18. Дестри снова в седле[85]

Оконечность Колчеданного мыса исчезла за кормой, и Кармоди с тяжелым покорным вздохом воткнул в щель чип с направлением к дому. Рептильный нос корабля повернулся на несколько градусов к северо-западу и встал на курс. Моторы включились в радостное гудение, огромная машина словно улыбалась стилумной улыбкой, показывая пенные зубы: «Мммм, какие вкусные чипы».

Айк тоже радовался чипу. Не только потому, что это означало самый быстрый и эффективный путь к дому, – что-то тяжелое и громоздкое наконец оторвалось, высвободилось и вышло наружу. Так и Кармоди наконец признал, что эта проклятая современная чиповая хрень выше его понимания, а раз Кармоди не может ее изучить, вряд ли он когда-нибудь сможет ее обыграть, а раз он не может ее обыграть, то и хрен с ней.

– Пойдем на полном автомате. Будем сидеть и смотреть, как играет это автопианино.

– Ну и правильно. – Айк тоже видел в этом свои плюсы. – Пусть пианист танцует.

Айк готов был признать, что и сам почти дозрел до танцев. Так бывает, когда благородное безнадежное дело искренне признается проигранным и через исповедальное окно этого признания в человека, словно компенсация, врывается поток безрассудной энергии. Из этой компенсации надо выжать как можно больше.

Все трое вышли на палубу и, развалясь в шезлонгах с подветренной стороны рулевой рубки, разделили между собой оставленную Стюбинсом бутылку ирландского и крошечного ягненка Далла, которого Кармоди выменял еще весной и прокоптил под прессом. Мясо было нежным, сочным и до неприличия сладким, словно плавленый сыр Старого Норвежца, его точно так же можно было резать крекерами. «Бушмиллс» – еще более неприлично вкусным. Айку приходилось постоянно напоминать самому себе не налегать на оба соблазна. Отступить сейчас было легко, но он знал, что по возвращении в Куинак непременно ввяжется в неприятное дело. Он еще не понимал, что это за дело и как он будет с ним разбираться, но уже согласился: если что-то надо делать, значит это надо делать. Он и сам в некотором смысле шел на автопилоте. Едва увидев предательский красный кегельный шар, он понял, что последние надежды отброшены и что его подозрения насчет Левертова не были простой фантазией. Нет, это говно настоящее. Кегли расставлены и повалены. Ситуация развилась и почти замкнулась в самоблокирующийся замок: ни отвернуться, ни уклониться невозможно. К счастью, для таких случаев у него имелась собственная программа разблокировки. Оставалось ее включить. Программа, понятно, устарела, но этому древнему чипу еще можно доверять, он выведет его к нужной позиции и нужным действиям при самом худшем раскладе.

Лодка везла их по вялому тусклому морю. Длинная грязно-синяя рябь тащилась от Алеутов. Она казалась вялой и безжизненной, как мокрые волосы старой ирландской рыбачки, пропущенные сквозь семейный гребень. Айк подумал было поделиться этим кельтским образом с Кармоди – просто поддержать разговор, – но потом промолчал. Болтать не хотелось.

Все трое погрузились в собственные мысли. Айк знал, что размышления его друзей склоняются в ту же сторону, что и его: они идут домой, где их ждет неприятное дело. Кармоди ждал все тот же запутанный клубок, в который он превратил свою береговую жизнь: две рыбы у него сейчас на леске или ни одной? Или его самого поймали на два крючка за хвост и за жабры? Грир никак не мог примириться с тем, что означает этот жуткий призрак, которого они вытащили из глубин. Воа! Он означает, что надо расстаться со столькими приятными вещами у себя в голове! Он означает, что за дымным джинном, что влетел в его город со своим волшебным чайником и бездонным рогом изобилия, не стоят «нормальные ребята», как он всех убеждал, – за ним стоят ненормальные сволочи, и теперь лично он, Эмиль Грир, весьма вероятно, находится в начале списка нормальных ребят, к которым у этого злого джинна и его ненормальных имеются претензии. Мм! В равной степени его пугало то, что его главный брат по духу и сосед по трейлеру направляется сейчас в город с намерением всерьез сцепиться с этим джинном. Гриру уже приходилось видеть на лице Айзека это на все согласное выражение – оно предвещало решительные действия. Могут понадобиться проворные ноги. Потому он предусмотрительно поднял руку, когда Кармоди в очередной раз протянул бутылку.

– Я уже почти готов, Карм. Надо бы поберечь ясность в мозгах. А то напьюсь, и меня из нее вынесет.

Айк продолжал пить, чтобы его туда внесло. Вид раздутой куклы на дне невода заставил его признать неизбежность определенных действий, а опыт говорил, что действия в подобных ситуациях бывают лишь двух типов: сцепиться с ублюдками всерьез или отступить и выждать. Серьезная драка обычно лучше, но должно хватить куража. И смазки. Так что, когда бутылка пришла к нему опять, он сделал большой взвешенный глоток.

– Иногда, – он безрассудно ухмыльнулся Гриру, – храбрость полезнее ясности.

На самом деле не храбрости он искал на дне ирландской бутылки, а решительности. Встать и сделать, как это вышло с Гринером. Довольно перепалок, довольно спектаклей, довольно лихих рикошетов от левого борта, как это было в Отдаче. Если бить, то прямо по помидорной бочке. И нужен ему для этого игрушечный двадцать второго калибра медвежонок Тедди, только и всего. Сколько тюремных ночей он пролежал без сна, пиная себя за то, что не поехал к Джейсону «Зубцу» Уэйлу прямо в его шикарную берлогу с видом на «Богатый урожай» и не пробил без лишних церемоний дыру в жирной помидорной бочке? Хот-дог из трюка с самолетом-распылителем можно было и пропустить. Это избавило бы его от многих проблем – даже, согласно статистике, он просидел бы меньше. И что с того, что босс Уэйл был всего лишь зубцом в колесе гораздо большей шикарной машины? Помидорной бочки хватило бы. Нельзя изводить себя тем, что не можешь добраться до ядра, до центра, до Главной Жирной Сволочи. Жирной Сволочи, Которая Над Тобой, вполне достаточно.

Когда лодка обогнула Безнадежность, все трое встали на нетвердые ноги и сложили кресла. Кармоди принялся наводить порядок в месте для отдыха, чтоб оно не выглядело так, будто они возвращались домой из очередного приятного круиза. Грир смел кости ягненка и обломки крекеров, бросив их затем небольшой встречающей их компании ворон и чаек. Айк незаметно сунул только что открытую бутылку ирландского в свой матросский вещмешок на случай, если его решимость вдруг поколеблется.

Когда лодка прошла береговую отмель и миновала последний информационный буй, из рулевой рубки донесся мягкий женский голос:

– Курс пройден, жду инструкций. Дальнейшие инструкции, пожалуйста?

– Как насчет поцеловать мою румяную жопу, для начала? – отозвался Кармоди и с тяжелым топотом стал подниматься в рулевую рубку.

Как только он ушел, Грир, бросив украдкой взгляд на нос и на корму, подступил вплотную к стоявшему у поручней Айку:

– Давай поговорим, комрад. Мне не нравится твой ковбойский вид. Надеюсь, ты не затеял игру в неуловимых мстителей? Вспомни, с какой скоростью этот Кларк Б. достал свою «узетту» прямо из жопы.

– Ничего я не затеял, Грир. Просто жду, что будет дальше.

– Я не люблю, когда ты так пьешь, чувак. А потом склабишься, как будто тебе звездец как смешно…

– Я думал о смешном звездеце, комрад.

– Это я тоже не люблю. Может, когда причалим к берегу, тебе стоит поехать прямо в трейлер, а вице-президент Эмиль сам проведет собрание.

– Именно это мне и надо, старый вице, – прямо в трейлер, и чем скорее, тем лучше.

Кармоди разогнал лодку, чтобы успеть занять открытый слот у заправочной станции, если таковой найдется, – он по-прежнему был настроен залить горючего и отчалить завтра утром, как только заменят сеть. Хотя можно было и не торопиться. Пустых мест было сколько угодно, но ни одного работника у насоса, да и вообще никого на пирсе, хотя времени до захода солнца еще тоже сколько угодно. Единственным человеком во всей западной оконечности марины оказался Альтенхоффен. Голова у журналиста была забинтована, и он разворачивался через всю парковку к ним навстречу на новеньком «кадиллаке» с открывающимся верхом. Кармоди был поражен:

– Неужто газетчикам повысили зарплату?

– Это временно, машина страховой компании, – объяснил Альтенхоффен. – Дали два дня назад.

– Что случилось с твоей бедной головой, Бедный Мозг? – спросил Грир незнакомым голосом.

После шока от истории с Омаром Лупом акцент так к нему и не вернулся. Альтенхоффену пришлось менять очки, чтобы уяснить, кто спрашивает.

– То же, что и с машиной, Эмиль: вандалы взяли руль[86]. Посреди ночи позвонила Дарлин Херки и сказала, что на заднем дворе редакции полно машин, а на крыше пацаны в банданах вместо масок. Я приехал как раз вовремя, чтобы посмотреть, как на меня валится фанерный маяк моего прадеда. Раздавил «шеви», а меня самого оглушил, как треску.

– Мальки! – объявил Кармоди.

– Я тоже так думал, пока не вошел внутрь и не увидел, как они курочат молотками мой новый пресс.

– Твой новый пресс? Такая штуковина, похожая на птицу? Воа!

– Мой новый «Гейдельбергский Глейзерфло», именно так. Но зря, что ли, там вся рабочая часть закрыта стилумным кожухом? Они едва помяли эти латы. Клавиатура и экран, конечно, вдребезги, но мы с Кальмаром подсоединились на живца к одной из тарелок Марио. Из-за этого у меня на экране теперь вдруг всплывают итальянские слова, а из печати пропал курсив, но бери выше! Печатный пресс не остановишь!

Он широким жестом развернул перед ними сырой макет с косыми разномастными буквами. Передовица на первой полосе была озаглавлена: ЧЕРНОБУРАЯ ЛИСА В ОВЕЧЬЕЙ ШКУРЕ.

– Это уже вторая часть, первая моя бомба разорвалась в пятницу: ЗАСТРОЙКА ИЛИ ЗАХВАТ? В ту ночь вандалы и взяли руль.

– Брось, Бедный Мозг, – язвительно сказал Грир, больше для Айка. – Неужто ты думаешь, на твою газету напали киношники?

– Или они, или кто-то в сговоре с этими подлыми тварями, – беспечно отвечал Альтенхоффен. – Как в классическом вестерне, а, камрады? Журналист борется за правду, и его преследуют прихвостни барона-латифундиста. Билли, естественно, решил, что это работа Гринера. Поэтому Кальмар погасил свет и лег на дно.

– Я все равно говорю, что это мальки, – не унимался Кармоди. – Вы звонили копам?

– Дарлин Херки говорит, в одной из машин и были копы, мистер Кармоди. – Альтенхоффен постучал себя по длинному носу и подмигнул. – По коням, пилигримы, Форт Битых Псов в опасности!

Айк бросил свой матросский вещмешок на заднее сиденье рядом с Гриром и сам забрался следом.

– А можно сперва забросить одного пилигрима домой, Бедный Мозг? Я, кажется, не готов к новым публичным мероприятиям. Брат Грир разберется с клубными делами.

– Тысяча чертей, Айзек, это же главная свара в корале Битых Псов! Все очень нестабильно. Ты должен там появиться хотя бы для того, чтобы только появиться. Скажите ему, мистер Кармоди. Грир?

Кармоди сказал, что было бы жаль пропустить главную схватку. Даже Грир с ними согласился. Его беспокойство из-за того, что партнер совершит нечто необдуманное, перекрыла перспектива председательствовать на взрывоопасном псовом сборище одному, без поддержки. Он взял Айка за локоть:

– Ты нам нужен, мой друг…

– Бедный Мозг уже сказал, но будь я проклят, если представляю зачем. Как по мне, вам больше нужен консультант по недвижимости.

– Нам нужно, чтобы ты произнес речь, Айк, – сказал Альтенхоффен.

– Речь? Да пошел ты к черту, Альтенхоффен…

– Да, речь. Произнес. Обозначил проблему. Поднял народ. Я наблюдал тебя за этим занятием, мистер Демосфен. А ты и не знал, правда? Один раз я слушал тебя в Шорлайне, потом на побоище перед Спрол-холлом, когда они пустили на нас слезоточивый газ. Помнишь?

Айк не ответил, и Альтенхоффен повернулся к Кармоди:

– Наш лаконичный приятель был когда-то вполне оратором, мистер Кармоди, можете мне поверить. Видели бы вы его тогда. Он поднимал народ на штурм самых скандальных высот.

– Верю, мистер Альтенхоффен. Еще как. И знаете что? Я бы хотел это видеть. – Кармоди взял Айка за другой локоть. – Давай, друг Айк. Давай на минутку поподнимаем этот самый народ, пока жар в нас не погас окончательно. А? Как в старые добрые времена.

– Ладно, хорошо. Но я все же хочу завернуть в трейлер, взять чистую одежду и… всякую мелочь.

– Ты и так хорош. – Грир вдруг догадался, что за мелочь понадобилась Айку в трейлере. – У тебя сейчас земной потрепанный вид – как раз то, что надо народу, правда, Бедный Мозг?

– Правда! – Альтенхоффен раскрутил небольшую турбину до высокого воя. – А главное, у нас нет времени ни для каких заездов, Айзек, если учесть, с какой скоростью растет этот снежный ком. Меня трясет от одной мысли о том, что могло произойти на крыльце, пока меня не было. Все меняется очень быстро, сейчас сами посмотрите. – Он сдал назад и рванул через парковку, закрывая по пути крышу машины.

Айк не думал, что когда-нибудь увидит еще более поразительные перемены в городе, чем те, что произошли за время его прошлого отсутствия, и был не прав. Главная преобразилась опять… став такой, как раньше. Меньше чем за неделю принаряженная улица вернула себе тот прежний запущенный захудало-куинакский вид, которым она всегда бравировала. Почти вернула. Витрины, всего несколько дней назад ослеплявшие своей белизной, сейчас были забиты досками, настолько истрепанными ветрами и посеребренными временем, что можно было подумать, эти ветра трепали их еще во времена, когда люди не знали, что такое краска. Но опять же: почти. Это слово напомнило Айзеку лимерик, который он заучил еще во флотские времена:

Как-то дева решила в пути

С привидением ночь провести.

С этим бледным фантазмом

На вершине оргазма

Вдруг его ощутила… почти.

Кармоди больше всего сбила с толку именно эта искусственная аутентичность.

– Ничего не понимаю, прости меня господи! – Реконструкция городка представлялась ему делом зряшным, однако вполне понятным: кто-то надумал влить свежих денег в коммунальный кровоток, – но кому и зачем вдруг захотелось вернуть его в прежнее ветхое состояние, было выше его разумения. – Что еще за хренотень они тут затеяли?

– Я вам сейчас покажу. – На перекрестке Альтенхоффен резко развернулся, и фары осветили широкое термопластовое окно.

Айку понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: это витрина кегельбана. Бывшего, поправил он себя. Похоже, это был единственный городской элемент, не вернувшийся в первоначальное состояние. Из широкого окна исчезла вывеска «КЕГЛИ С ПИВОМ», равно как и засиженный мухами легион кегельных кубков. На их месте красовалась мультяшная карта. Ее установили на более вычурном основании, чем во время демонстрации в кают-компании «Чернобурки», и покрыли еще одним полупрозрачным слоем. Альтенхоффен медленно заехал на пустой тротуар, и карта выросла прямо над капотом, как голографический пейзаж в игровых компьютерных гонках. Бедный Мозг открыл у машины верх:

– Ну и как, крыша не едет?

Южный причал стал длиннее в два раза и был запружен счастливыми голографическими туристами: они ловили рыбу, ныряли с аквалангами, запускали змеев и любовались птицами. Их многоцветные лица и этническая одежда давали понять, что они прибыли со всего земного шара, дабы насладиться этими бодрящими занятиями.

– Похоже на воскресный мультфильм «Мир с Христом», – такова была оценка Грира.

Голограмма лыжного подъемника доставляла улыбчивые мультяшные физиономии на вершину ледника, а голограмма тобогана во весь дух неслась вниз. Мультяшные физиономии свешивались с ручных планеров и скакали на банджи. Они носились на водных лыжах по воде и на дюноходах по песку. Они толпились на грубоватой мультяшной Главной улице, полной сувениров и призов, счастливые, как лохи во времена старых добрых ярмарок.

– Ха, ну и прожектерство. – Кармоди уже насмотрелся. – Как, черт побери, они собираются тащить сюда этих больших мотов, если до ближайшего глубоководного порта сотня миль?

– Так вот же аэропорт, мистер Кармоди! Главный аэропорт. – Альтенхоффен снова кивнул на карту.

Голографический «конкорд» заходил на посадку, из окна торчала физиономия пилота, улыбающегося взлетно-посадочной полосе. Она тянулась по другой стороне бухты – там, где жил Кармоди.

– Вот, значит, какая игра. Они надумали оттяпать мою землю? А вот хрен!

– Нет-нет, это неразработанная территория рядом с вашей землей, вдоль Утиного. Армейский инженерный корпус уже здесь, прилетели после полудня, занимаются сейсмикой. Все вполне пристойно…

Кармоди хмыкнул и покачал головой:

– Чистое прожектерство, я говорю, только у меня от одного этого вида пересохло в горле. Айзек, я же видел, как ты заныкал бутылку. Я считаю, нам всем надо принять для храбрости.

Пока виски ходил по кругу, Айк изучал карту. Наконец он нашел в верхнем слое дорожный мизинец, утыкающийся в водонапорную башню. Он был теперь отполирован и покрыт асфальтом – наманикюрен, – а площадку, на которую он указывал, очистили от мусорных гор. Вместо них на гребне красовался кондо-курорт.

– Они промахнулись мимо твоего жилья, Майкл, – мрачно заметил Грир, – зато на наше с Айзеком уселись прочно.

– Я все равно уверен, что все это дым из бутылки, но интереса ради можно поднять шум. Полный назад, Альтенхоффен! Где эти нервные потерянные толпы, которые нам были обещаны?

Однако, подъехав к Дому Битых Псов, они не нашли там никаких толп – ни нервных, ни спокойных. Большое дощатое крыльцо было пусто. От этого зрелища лицо Грира расплылось широкой улыбкой облегчения, продержавшейся ровно до той секунды, пока они не поравнялись с двойной железной дверью в большой зал. Тут его настроение упало, а лицо вытянулось. Толпы были в зале. Шум от дюжин бурных перепалок лился через эти двери и обрушивался на их открытую машину, как волны на моторную лодку.

Парковочное место президента занимал длинный лимузин. Не тот, что брался напрокат у Тома. Новый «торнадо», гладкий и серебристый, как спутниковая база. Даже стекла серебрились.

– Влезай рядом с этим ублюдком, – скомандовал Айк. – Поместишься.

Альтенхоффен бросил на него тревожный взгляд:

– На всякий случай, Айзек, это «императорский торнадо», самый дорогой турбо «Тойоты». Такой есть у папы рим…

– Ничего, поместишься. Если что, можешь царапать. – После мультяшной карты и последнего глотка ирландской храбрости Айк снова был готов танцевать. Грир прав: не надо ничего забирать из трейлера. Язык – оружие, и он бывает злее нагана. – В следующий раз этот голливудский прыщ дважды подумает, прежде чем занимать место президента Клуба Битых Псов!

– Вот это настрой, дорогой Айк! – Кармоди и сам заводился все сильнее от мысли о самолетах, которые будут приземляться на его любимый желоб. – Полный вперед, и к черту «торнадо».

Альтенхоффен втиснулся между большой машиной и крыльцом, оставив с обеих сторон пару жалких дюймов. Открыть обе двери было невозможно, но у них был выдвигающийся верх, а как будут забираться внутрь своей машины пассажиры лимузина, никого не волнует. На крыльце виски еще раз прошел по кругу, после чего Айк закрутил бутылку и сунул в заплечный мешок; миновало немало лет с тех пор, как он всерьез поднимал куда-то народ, и не исключено, что до конца вечера ему понадобится для храбрости еще несколько пинков.

На крыльцо им навстречу вышел Норман Вон с глазами желтыми и несчастными, как у провинившейся собаки.

– Я не смог их удержать, Айк, – пожаловался он. – Я старался, но никак. Здесь весь город. Мэр сказал, чтобы я их впустил, потому что это единственное подходящее по размеру место для городского собрания. А лейтенант Бергстром пригрозил, что, если я еще хоть раз выстрелю, он прикажет своим белым полицейским отобрать у меня пистолет.

– Не волнуйся, Норман, – успокоил Айк удрученного начальника безопасности, – только проведи нас вперед.

Еще до того, как они вошли в гудящий зал, Айк отметил, что здесь поработал Кальмар Билли. Херб Том пытался что-то сказать с трибуны, но его слова полностью заглушал шум неистовых споров и пререканий. Воздух прокис от пота и адреналина, флюиды скута извивались под потолком, как невидимые змеи. Галдеж заметно успокоился, когда Норман ввел вновь прибывших.

Айк шел в кильватере этого огромного человека, чувствуя себя боксером, которого ведут на ринг. Альтенхоффен был прав. Это было как раньше, на огромных митингах, когда парки заполнялись десятками тысяч людей, готовых вспыхнуть от громогласных головешек Экодвижения. От Бандита Отдачи всегда ждали самых зажигательных речей. Ибо в те времена Айк Саллас не был ни велеречивым энвайронменталистом с коллекцией холодных научных фактов, ни ясноглазым природозащитником, ни зубастым политиком, стремящимся урвать себе кусок в вечерних новостях. Айк Саллас был солдатом с боевыми шрамами и увечьями, ветераном с орденскими планками, взбунтовавшимся против того самого флага, под сенью которого ему вручали Военно-морской крест. Монстр ударил его случайно и по касательной, как многих других, – но Айзек Саллас ответил на удар ударом, отважными поступками и огненными речами! И не прекращал схватку, пока его в конце концов не заточили в кутузку остывать и гаснуть. Только по-настоящему он остыл не в тюрьме и не в колонии. Это произошло на соцадаптации, в слабо охраняемом объекте на окраине Модесто, где заключенным разрешались супружеские визиты. Объект находился всего в часе езды от Фресно, но никаких посетителей Айк так и не дождался, никакими супружескими привилегиями не воспользовался. Один раз приехал из Юмы Охо Браво. На нем были темные очки, кривые обвисшие усы а-ля велосипедный руль, и он первым делом проинструктировал Айка, что его теперь зовут Эмилиано Брандо, пор фавор: Охо Браво эс муэрте[87]. Слыхал ли Охо что-нибудь о Джинни, хотел знать Айзек, до того как стал муэрте? Усы обвисли и перекосились еще сильнее: Нада[88], Ай-зек, ни шиша, как провалилась. Через два дня появился второй и последний посетитель – молодой помощник адвоката с потупленным взглядом и папкой бумаг для развода. Именно тогда головешка начала шипеть и чернеть. Айк не верил, что она когда-нибудь зажжется вновь. И вот, получите: он направляется к трибуне и горит от нетерпения – как в старые времена.

Норман не ошибся: здесь действительно собрался весь город плюс множество пришлых. А сколько народу в маскарадных костюмах! Мистер и миссис Вон оделись в расшитые китайские халаты, хотя ближе, чем Грант-стрит в Сан-Франциско, к Китаю никогда не подбирались. Их обширный выводок усыновленных детей выстроился, точно скорбные самураи вокруг императорской пары во дворце мандаринов. Большая часть пра были в традиционных накидках и одеялах с пуговицами. Они толпились в той половине зала, где Томми Тугиак-старший и другие администраторы «Морского ворона» устроили что-то вроде офиса с ноутбуками и портфелями. Битые Псы собрались на другой стороне. Те, кто были одновременно и пра, и Псами, пытались удержаться в этом амбивалентном положении в проходе между двумя фракциями. Тут находились старый Босуэлл с женой, которых редко встретишь за пределами их плавучей базы, а также весь городской совет и почти все учителя Куинакской средней. Рыбаки, пилоты и транспортники выстроились вдоль стен – руки в карманах курток, привычные выжидательные позы.

Айк не заметил среди пришедших Левертова, зато заметил его лакея Кларка Б., который сидел, привалившись к стене, с большим передатчиком на загорелых коленях. Вилли Хардести вместе с обоими пацанами Каллиганами стояла в глубине у дверей, через которые Айк только что вошел вслед за Норманом. У той же стены встала ногами на скамейку девушка-эскимоска. Она коротко махнула Айку рукой и что-то зашептала стайке мальков, толкавшейся вокруг ее босых ног. Айк порадовался, что ее увлечение, похоже, сошло на нет. С другой стороны дверного проема была Алиса, восседавшая на древнем медном огнетушителе, еще содо-уксусном, который надо переворачивать перед работой. Где-то раскопав этот реликт, Алиса соорудила на нем подушку из сложенного жакета, чтобы удобнее было сидеть. Она не смотрела ни на толпу, ни на ораторов – вообще ни на что. Терпеливо сложив руки, она отклонилась назад и теперь изучала потолок. Может, она тоже видела там извивающихся скутовых змей.

Херб Том уже сворачивал свое вступительное слово. Насколько Айк разобрал, это была шаткая резонерская конструкция, призванная соединить вместе традиции и эксклюзивность: Херб владел единственным в городе прокатным агентством и был, очевидно, убежден, что эта традиция должна продолжиться. Когда он закончил, зал пофыркал символическими аплодисментами; следующим был Чарли Рыбный Садок. Чарли сказал, что самое главное, по его мнению, – держаться вместе, быть честными друг с другом и не иметь тайн. Битые Псы в ответ зарычали. Брат во Псах Мардж Босуэлл пожелала знать, почему в таком случае брат Чарли якшается с «Морским вороном», несмотря на то что эти подлые сукины дети втихаря от других продали половину клубного дома? После чего взбаламутились пра. Они потребовали разъяснить им дополнительный пункт, который Битые Псы включили в свой вариант договора, – а именно что они откажутся от претензий на свою половину собственности только при условии, если им предоставят право обеспечивать охрану будущего тематического парка аттракционов, причем эксклюзивно. Мардж ответила залпом новых вопросов:

– Разве «Морской ворон» не оговорил отдельно, что только вам одним разрешено продавать пра-артефакты и сувениры? Почему же тогда вам не нравится, что только мы одни будем обеспечивать охрану? Мы уже целый месяц этим успешно занимаемся.

– Именно это я и хотел сказать! – во весь голос согласился Том Херб, снова вскакивая на ноги. – Прежде всего традиции, это самое главное: сохранить традиции.

До Айка постепенно начинало доходить, что большая часть этих споров сводилась к тому, что каждый хотел быть уверен: когда начнут резать жирный новый пирог, они гарантированно получат тот же кусок, который, согласно традиции, получали всегда, а может, и побольше. У него стали возникать нехорошие предчувствия относительно речи, на которую его подбил Альтенхоффен. Он явился весь в мыле бороться с распродажей, а теперь вдруг задумался, не может ли быть так, что борьба проиграна, пирог продан и осталось только решить, как его резать.

Еще до того, как он успел сформулировать эту мысль, Норман Вон постучал, требуя тишины, и жестом пригласил Айка подняться на трибуну:

– Сядь, Чарли. Утихни, Мардж. Давайте послушаем, что нам скажет отец-основатель. Десять минут, Айзек.

Айк поднимался на трибуну, задумчиво опустив голову. Он долго не начинал говорить, и это выглядело так, будто он мучительно соображает, с чего начать. Жужжание разговоров в зале стихло, сменившись любопытством. Эти долгие мучения были давно придуманным трюком – способом выстроить спектакль и одновременно дать людям успокоиться. Ибо он прекрасно знал, с чего начнет – со старого проверенного временем вступления. Еще в школе он выучил наизусть несколько абзацев из книги по американской истории. За декламацию этого текста он получил первый приз на конкурсе чтецов среди юношества: двести баксов и бляшку с золотой лопатой, которую сразу продал. На что он потратил деньги, он уже забыл. Но никогда не забывал эти абзацы. Он использовал большие и малые куски из них для вступлений к своим речам почти на всех митингах. Это зажигало безотказно. Когда в зале стало достаточно тихо, он поднял голову:

– Вы… испуганная толпа, что застыла на перекрестье дорог!

Голос звенел колоколом, что для Айка стало почти такой же неожиданностью, как и для слушателей. Хорошо, что он не прикончил бутылку, – он был у самого края, а то и за ним.

– Вы противитесь независимости и не ведаете, что творите: вы открываете дверь вечной тирании. Я говорю вам: рассуждать о дружбе с теми, кому наш разум запрещает доверять и кого наши страдания, проникая через тысячи пор, приказывают нам ненавидеть, – безумие и глупость. И есть ли причина надеяться, что ненависть иссякнет и на ее месте возникнет любовь?

Он окинул взглядом изумленный зал. Он указал рукой на стену, у которой, вытаращив глаза, сидел Кларк Б. Кларк с командой стряпчих:

– Вы говорите нам о гармонии и примирении, но способны ли вы вернуть времена, что давно в прошлом? Возможно ли вернуть проститутке ее прежнюю невинность?

Он повернулся к толпе «Морского ворона»:

– Есть раны, которых природа не прощает, иначе она перестала бы быть природой. Как не может мужчина простить того, кто надругался над его возлюбленной, так и земле никогда не простить своих насильников.

Затем к Битым Псам, неловко заерзавшим от того, к чему клонит их знаменитый отец-основатель:

– Всемогущий наделил нас этими неугасимыми чувствами ради добрых и мудрых целей. Они стражники наших сердец. Они отличают нас от простого животного стада. Общественный договор будет попран и справедливость исчезнет с лица земли, стоит нам стать безучастными к проявлениям этих чувств. Грабитель и насильник избегут наказания, если раны, нанесенные нашей сущности, устанут взывать к отмщению.

Он глубоко вдохнул, прежде чем обрушить величественный финал на самые задние ряды, где его слушали с ошеломленными и восхищенными лицами Вилли, Каллиганы и мальки. Алиса тоже бросила изучать этот чертов потолок.

– О вы, кто любит человечество, чтит землю и щадит ее слабых обитателей. Вы, кто осмелился противостоять не только тирании, но и тирану, восстаньте! Каждый клочок нашего мира переполнен агрессией. По всей земле попирается свобода, ей выкручивают руки; нагло улыбаясь, ее мучительно насилуют жадные тираны. Так восстаньте же против этих тиранов, приютите преследуемого и приготовьте убежище для человечества – убежище для всего человечества, а не развлекательный дерьмопарк для гребаной фу-ты-ну-ты-элиты, который собрались здесь строить те самые мерзавцы, что разбогатели на нашем изнасиловании!

На этом месте Айк привык останавливаться, чтобы утихли аплодисменты и приветственные крики и он смог бы перейти к более современной части своей диатрибы. Однако на этот раз не прозвучало ни единого хлопка и не раздалось ни одного одобрительного возгласа. Непредвиденное молчание било его в лицо, как холодный ветер.

– Слова Томаса Пейна[89], – объяснил он, – одного из наших истинных отцов-основателей.

Это больше походило на извинения, чем на объяснение. Неужто никто не помнит, кто такой Том Пейн? Айк собирался сказать что-то еще о Великой американской революции, когда его прервал голос из толпы:

– Что вы с Кармоди делали на лодке, Саллас?.. И где бы нам тоже такого взять?

Зал взорвался гулом облегченного смеха. Айк почувствовал, что краснеет, но ответил улыбкой, пытаясь одновременно разглядеть, кто спрашивал.

– Ага, Айк… – Это был другой голос с другой стороны зала. – Я вот лично не понимаю, к чему ты ведешь.

Говорил Боб Моубри, сварщик. Он стоял у одной из ободранных сосновых колонн, подпирающих потолок в зале, зацепив большими пальцами кожаный нагрудник старомодного кузнечного фартука. Рубашку под фартук он надевать не стал, а плечи и руки у него были такими же смуглыми, как и старая кожа, – наверное, с тех пор, как Айк в последний раз его видел, он вколол себе дозу меланина, и приличную.

– Я веду к тому, Боб, что мы все здесь совершаем большую ошибку.

– Аминь! – подтвердил Кармоди.

– Какую, например, ошибку? – энергично поинтересовался Боб… это он-то, который вечно мямлил и всеми способами пытался пролезть в клуб. – В чем ошибка?

– Например, в том, как они заставили тебя одеться, Бобби. Спрей под каштановое дерево они тебе тоже предоставили?

Моубри вытащил большие пальцы из-под фартука, чтобы все могли полюбоваться на его руки. В меланин он явно подмешал стероидов.

– Чем я не так одет? У меня что, меньше прав на традиции, чем у Херба Тома? Или у чертовых индейцев? Мне за неделю платят больше, чем я раньше зарабатывал за полгода.

– Воа, шо так? – К Гриру наконец-то вернулся акцент. – Бох ты ж мой, они столько тебе платят за этот кузнечный фартучек? Ммм, где б мне взять такую клевую работку с переодеванием, а, Боб?

– Это не переодевания, мудило. – Боб Моубри вспыхнул и поднял большой кулак. Он стал похож на рестлера из рекламного ролика «Мы кузнецы!». – Иди к черту, я пока еще рабочий сварщик, и это мужская работа!

– Конечно, – быстро согласился Грир. – А хто ж еще, Боб, шо ты, шо ты.

– Иди в зад!

– Вот это правильно, Моубри. – Кармоди похлопал в ладоши. – Там дохрена мужской работы.

– Иди в зад вместе с Гриром, Кармоди. И Саллас туда же. Вы мудаки и все проспали. Сидите тихо и дайте нормальным людям заниматься делами.

Айк сел, умудрившись даже улыбнуться, хотя таким дураком не чувствовал себя уже много лет. О чем он думал? Мог бы и сам догадаться, насколько бессмысленно метать жемчуг речей Пейна в эти бочки со свининой. Моубри прав. Мы всё проспали.

Постучав молотком по трибуне, Норман Вон вызвал следующего оратора – Бетти Джо Будь-Довольна. Бетти Джо курировала Музей пра со стороны «Дочерей» и сразу объявила, что ее интересует вопрос Этнической Аутентичности. Она обеспокоена тем, что ни в одном из виденных ею проектов тематического парка не уделено достаточного внимания Этнической Аутентичности, и она зачитает сейчас заранее подготовленное заявление, дабы прояснить свою озабоченность. Бетти изучала историю чугачей, и ее хорошо знали на кафедрах антропологии в большинстве главных университетов. У нее было напряженное и по-птичьи тонкое лицо, а также репутация честного ученого, преданного идее сохранения исторического наследия на этой территории. Даже Алиса относилась к Бетти Джо Будь-Довольна со всем уважением. К несчастью, голос у Бетти был таким же по-птичьи тонким. В зале собраний Битых Псов она не смогла добиться того внимания, к которому привыкла на антропологических семинарах. Меньше чем через минуту после того, как она начала читать свое озабоченное заявление, зал снова загудел локальными дискуссиями, проявляя озабоченность куда более мирскими вопросами. Кто рулит курортом? Кто строит общественные туалеты? Через несколько минут этого шума Кармоди наклонился к Айку с Гриром и прошептал, что уже выполнил свою летнюю норму по гражданским акциям, а потому сбега́ет в «Крабб-Потте» пить-есть и разводить шуры-муры. Но завтра, напомнил он им, они с утра пораньше поменяют рваную сеть на новую и отправятся обратно к той горячей дырочке макать эту новую сетку в воду и вытаскивать дохрена чего хорошего! Он усмехнулся бубнящей толпе проказливо и заговорщицки:

– Ни слова, где мы были. Этим олухам не до того, чтобы лазить по дырам, но лодки из других портов еще не настолько звезданулись. Так что в шесть склянок на «Кобре» и, ради бога, ни слова. Вы меня слышите, мистер Грир?

– Слышу вас хорошо, миста Кармоди, – отчеканил Грир. Сейчас, когда Айк сделал свое дело и остался жив, его тревога угасла. – Подумаш, делов, хотя и не очень. Воа! Шесть склянок.

– Айзек?

– За меня не волнуйся, Карм. Я тоже сыт гражданскими акциями.

Кармоди стал протискиваться через толпу в ту же сторону, откуда пришел. Они видели, как он задержался, сказал пару слов Каллиганам и Вилли, затем выскользнул за дверь. Через секунду за ним последовала большая блондинка. Айк не понял, заметила ли Алиса, которая сидела, привалившись к дверному косяку, на своем насесте.

Несколько минут спустя Грир сказал Айку, что решил тоже попользоваться остатками свободы, и направился к передним дверям, забирая в сторону так, чтобы привлечь себе в союзники Мардж и Сьюзан Босуэлл. Айку не терпелось последовать за ним, но он ни за что не станет продираться через толпу сейчас, после того как выставил себя последним дураком. Столько лет ждали эти люди, когда же знаменитый Бандит Отдачи вспыхнет своим знаменитым пламенем и произнесет ужасную речь. Теперь они посмотрели, послушали, и оказалось так себе. Он сказал им все, он провалился. Но даже если он наберется храбрости и пойдет сквозь толпу, оставалась еще Алиса, прямо у этих проклятых дверей, как сука из помета церберов. Старая добрая Алиса с ее бритвенным языком ни за что не удержится от пары режущих комментариев. У северной стены имелся пожарный выход, но тогда включится сирена. В зале не было черного хода. Грейнджеры, сто лет назад построившие это здание, не предусмотрели возможности для отступления.

И тут Айзек вспомнил про кладовку – узкое помещение под подиумом, где пра хранили призы для бинго. Крошечная дверца, в нее ведущая, пряталась за флагом, и пра ее всегда запирали, но замок был с кодом, и президенту Битых Псов этот код доверяли на случай пожара. Туда Айк и направился. Встав за роялем на колени, он приподнял флаг и нащупал кнопки замка. Он не удивился, обнаружив, что код не поменяли со времен его президентства. Кому нужно красть то, что собираешься выиграть?

Выбрав момент, когда страсти собравшихся особенно накалились, он нырнул за панель и, никем не замеченный, задвинул за собой дверь. Свет проникал в кладовку через вентиляционную решетку у самого потолка над дверью, других источников не было. Он подождал, пока привыкнут глаза. Помещение было тесным и узким, а полки с обеих сторон делали его еще у́же. На них лежали призы: одеяла, кухонная утварь, часы с кукушкой, куклы Кьюпи, микроволновки, посудомойки, электронные игрушки и селефоны. Не видя, он знал, что на противоположном конце темного коридора есть дверь с задвижкой, выходящая в переулок. Он медленно и осторожно двинулся в том направлении, но тут прямо у него над ухом вдруг раздался мрачный жужжащий голос:

– Уморительная реприза, Айзек, в духе Джимми Стюарта. Похоже на Дестри. Но чуда не произошло, да? Эти люди увязли слишком глубоко даже для Дестри. Если кто им поможет, то только Деус.

– Кальмар? Это ты? Господи, старик, о чем ты говоришь?

– Ты про Деуса? Или про Дестри? Дестри – это такой бандит поневоле, которого играл Джимми Стюарт в «Дестри снова в седле». С Марлен Дитрих. Он тоже все пытался призывать и проповедовать, но в конце один черт пришлось хвататься за старый шестистрел…

– Где ты, черт побери?

Голос звучал не просто близко, а так, словно угрюмый шершень выбрался из своей бутылки специально ради того, чтобы залезть Айку в голову.

– Деус, с другой стороны, – это знаменитый Деус Икс из греческой драмы. Деус Икс, Бог из Машины, понимаешь? Да не волнуйся ты так. Ни об одном ни о другом. Ты сделал, что мог, Айзек, но мы уже прошли точку призывов и проповедей. Давно. И не отчаивайся: Деус Икс уже в пути. Воздуходув, как ты знаешь, гонит дерьмо.

– Черт побери, Беллизариус, я ничего не вижу!

– Кто говорит, огонь. – В паре дюймов от щеки Айка возникла искра голубого пламени, а под ней зеленая зажигалка, похожая на язык ящерицы, – но лед тоже подойдет. Добрый вечер, Айзек. Нет ли у тебя настоящего алкоголя? Есть, ведь правда? Я, как только тебя услышал, сразу понял, что ты под настоящим градусом. И я сказал себе: «Никогда не видел Айзека Салласа настолько под градусом. И как говорит! Чтоб я так жил, у него завелся натуральный продукт, и чтоб я так жил, он принесет его мне». Айзек, у кальмарчика уже совсем пересохли чернила…

Айк заметил, что зеленая зажигалка отчаянно дрожит. Он достал из заднего кармана бутылку ирландского и протянул ее синему бутановому свету. На дне бутылки еще мерцала примерно четверть. Первой на свет появилась худая рука и схватила бутылку, затем возникло лицо Билли, четко в профиль. Резкий и застывший, как глиф на стене известняковой пещеры. Лицо подалось вперед, чтобы припасть к ирландскому, но это было непросто: Беллизариус лежал на дощатой полке шириной не больше фута. Айку пришлось держать для него бутылку.

– Что ты здесь делаешь, Билли? Народ тебя уже обыскался.

– А то я не знаю, – сказал Билли. – Особенно кое-кто из народа.

– Ты про Гринера? Брось эту ерунду, старик, на черта ты ему сдался? Я – может быть, если он надумает свести счеты, но с какой стати ты?

– С той, что он знает, что я знаю, Айзек. Он знает, что только я способен увидеть изъян в его фантазии. Он продает адский огонь, а я вижу лед. Выпей со мной, Айк, в память о старой псовой кормушке.

Айк взял бутылку, сделал глоток и протянул ее обратно. Он разобрал сквозь мрак, что Билли обустроил свою полочку со всем возможным комфортом. Одеяла служили ему матрасом, и они же скрученные – подушкой. У него имелся кувшин с водой и полиэтиленовый пакет с походной смесью. У головы были сложены книги и блокноты, шнур удлинителя тянулся к старомодной лампочке на гнутой ножке. Также имелась маленькая электроплитка и железная кружка. Полку и пол усеивали использованные чайные пакеты, всегда парами.

– Да, лед. Помнишь замороженных мамонтов со свежими лютиками во рту? Мгновенное охлаждение! Когда горят тропические леса, воздух на экваторе становится все теплее и теплее, верно? Поднимается все выше и выше, все быстрее и быстрее, а с полюсов стекает холодный воздух, чтобы заполнить вакуум. Тот же принцип, что и с бутановым пламенем в холодильниках. Быстрее и выше, выше и холоднее, пока газы не конденсируются в жидкости. Кислородный град. Водородная наледь. Первая же искра вызовет эффект «Гинденбурга»[90]. Ледяные штормы пробивают звуковой барьер. Ртутный столб падает. Гидроэлектрические турбины останавливаются. Ледниковый период, Айзек, отныне в любой день.

Айк не мог не восхититься, с каким восторгом этот коротышка отдается своей паранойе.

– Вижу, ты с интересом смотришь в будущее, Билли. Ты бы вышел на воздух, порадовался напоследок?

– Ты прелесть, Айзек, что заботишься о бедном Кальмаре. Дело в том, что мне нравится здесь прятаться. У меня тут высокоинтеллектуальная медитация.

– Но невозможно же прятаться вечно.

– Ой, я даже и не знаю. Вечно? Я только надеюсь, что оно придет сюда раньше Гринера. Меня не пугает рука судьбы: когда равнодушная система сойдет с ума, я предпочитаю стать случайной жертвой катастрофы риску принять спасение от рук этого трахнутого Библией монстра из раздевалки. Потому что он придет, Айзек, а я не обладаю твоей ковбойской твердостью. Кальмар – это мозг, а не хребет. – Он приблизил бутылку к пламени. – Вот, брат, остальное твое. Пожалуйста. Я знаю, мы никогда не были друзьями – почему я должен делать для тебя исключение? У меня нет друзей – но я всегда чувствовал, что мы актеры одного фильма.

Зеленая ящерица втянула язык, и комната вновь погрузилась в темноту, сигнализируя, что интервью с оракулом подходит к концу.

– В моем фильме Дестри снова в подвале. Но волноваться не о чем. Горожане избегнут лап злодея независимо от наших действий, брат Айзек. Ибо грядет Деус.

– Меньше всего меня волнуют горожане, – сказал Айк в темноту. – Класть я хотел на этот дебильный гадюшник. Я что говорю, Кальмар… они все ненормальные, пускай идут к черту.

Жужжание у него в ухе стало мягким, почти нежным, милосердным, сочувствующим:

– А куда же еще нам всем идти, Айзек.

В затяжных сумерках переулка Айк постоял, пока не услышал, как тяжело скользнула на место задвижка по ту сторону узкой двери, и направился к прокатному двору. От двери он отходил по-прежнему немного согнувшись – после кладовки. Плотное небо над головой было словно чем-то нагружено и давило, как та заваленная бинго-призами темная полка, нависшая над бедным запутавшимся дезертиром.

Айк шел по-крабьи и слегка шатась, но ступал уверенно; он чувствовал, что пьян, хотя голова была до странности ясной. Старый дрянной переулок был сейчас самым подходящим для него местом: вонючим, бугристым, бестолковым и черт знает чем заваленным. Груды пустых посылочных ящиков, переполненные мусорные баки, обломки механизмов. По крайней мере, понятно, что это настоящий мусор, настоящий хлам – если выйти на сумасшедшую Главную, ни за что не поймешь наверняка: вдруг это полезный мусор, вроде четко организованного бардака в «Пиратах Карибского моря»[91].

В конце переулка он посмотрел в обе стороны и повернул на пустой тротуар Кука. До конца улицы он идти не собирался, немного раньше от Кука отходила тропинка, которая приведет его через заросли кипрея, гаультерии и ракитника прямо к верхам Набережной, а по ней уже совсем близко до проката. Если бы он сразу пошел по Набережной, вышло бы короче, чем по тропе, но там был риск нарваться на любопытного доброго самаритянина, который непременно захочет его подвезти, а заодно пораспространяться о неудачной попытке возобновить публичные выступления. Уберечься, однако, не получилось. Он уже почти свернул на тропу, когда за спиной вдруг возник свет фар от поворачивавшей на Кук машины. Его собственная тень от этого света протянулась над колеями и выбоинами до самого Кладбища Битых Псов. Айк не стал оборачиваться. Он продолжал шагать, по-крабьи переставляя ноги, пока машина не остановилась рядом. Тот самый новый лимузин, рядом с которым они втискивались на парковке. Стекло потекло вниз, как лист серебряной плавки.

– Залезай, Айзек. Скажешь, как тебе нравится моя новая тачка. На старой прокатной как-то загадочно разболталось левое переднее.

Он сел сзади рядом с Левертовым, но ничего не сказал. Внутренность лимузина была тоже плотной, как небо. Серебро потекло обратно, закрывая окно, но машина не сдвинулась с места.

После нескольких секунд молчания Левертов спросил:

– Quo vadis?[92]

– Наверное, обратно на Набережную. Я собирался срезать по тропе, но не думаю, что твоей новой тачке стоит туда соваться. Если не хочешь разболтать еще одно колесо.

Левертов что-то сказал в темноту, и большая машина, беззвучно развернувшись, поехала к городу.

– Я рад, что у нас появилась возможность поговорить, кореш. – Слова Левертова будто прогибались под унылой учтивостью. – Есть одна надоедливая заноза, которую нам с тобой надо вытащить. Мне не понравилось, что ты хотел сказать в этой своей волнующей речи. Нет, не понравилось. При всех твоих надменных околичностях ты выставил меня злодеем, так мне кажется, и при этом без всякого повода.

– Я не заметил тебя на этой гулянке, Ник.

– У ночи тысяча глаз[93].

Левертов, должно быть, коснулся контрольного пульта, ибо за водительским сиденьем вспыхнули три монитора: два угловых показывали внутренность зала и один высокий и длинный – то, что происходило снаружи. Из двух внутренних один был неподвижный, из-под потолка. Второй, скорее всего, от скрытого передатчика Кларка Б. Наружный общий план явно снимали с какой-то очень высокой точки, выше любого известного Айку городского здания.

– Это с верхушки крыльевого паруса, – ответил Николас на незаданный вопрос. – Четко, а? Но ты никогда не любил эти современные штучки-дрючки, правда, Айзек? Может, ты и прав. Просто игрушки. – Он щелкнул, и экраны снова стали темными. – Теперь мы можем поговорить? Ни штучек, ни дрючек, ни наколок, ни подколок. Как кореш с корешем, в открытую. Я искренне не знаю, чем я тебя обидел, Айзек. Я понимаю, конечно, что я невыносимая и вероломная змея, но такова моя рептильная сущность, ничего личного. И все же есть у меня смутное подозрение, что я чем-то задел тебя лично.

Айк уже давно не сомневался насчет старого Марли и был уверен, что Левертов это понимает. Тогда к чему такая бальная учтивость? Левертов проверяет его на прочность или просто злорадствует? Его разбирало злобное желание ответить на шпильки правдой и выложить грязную карту, которую они подобрали у Колчеданного мыса, – он мог поклясться, что тысячеглазая ночь еще не обзавелась шпионским объективом в тех краях, – но быстро передумал. Нет смысла так рано открывать ладонь. Это, кроме всего прочего, в определенном смысле нарушит протокол. Дело не в игре. Своими маневрами Левертов втягивал его в некий психогенный танец, и каждое движение должно быть выверено.

– Да нет, Ник, ничего тут нет личного. Ты же сам говоришь, что ты невыносимая вероломная змея, в этом все и дело. На собрании я сказал то, что сказал, потому что у меня еще хватает тюремного нюха, чтобы учуять жареное мороженое. Вы кормите им город, жареным мороженым с лопат, Ник, с полных лопат.

– Они, однако, этого не чувствуют, Айк.

– Мелюзга никогда ничего не чувствует, Ник. Ни раньше, ни теперь. Оттого она и мелюзга. Но позволь мне сказать тебе одну вещь, – может, она тебя утешит: ты больше не услышишь от меня обличительных речей. Сейчас меня куда меньше, чем два часа назад, заботит, за каким именно жареным мороженым выстроилась эта мелюзговая дыра.

Откинув назад длинные волосы, Левертов восторженно заблеял:

– Айк, я тебя люблю. Ты сокровище, это чистая правда. Таких, как ты, надо держать в Палате мер и весов. Куда ты собрался? Может, лучше поедем на яхту и пропустим там пару лопат, как старые кореши?

– Не стоит, Ник. Если хочешь меня подвезти, мой фургон до сих пор стоит у Тома на прокатном дворе, и я хотел бы его забрать, пока Херб еще на собрании. У него тоже заноза и тоже из-за меня. А пока я отвалюсь ненадолго, если не возражаешь. Я устал. Можешь включить обратно свои штучки-дрючки, если хочешь, мне даже слегка интересно, если из зрительного зала.

Остаток пути по Набережной они провели в молчании, наблюдая за тройной видеотрансляцией из Дома Битых Псов. Уэйн Альтенхоффен читал с огнетушительной трибуны свою едкую передовицу, но его никто не слушал. Все говорили. Группировались группировки, делались дела. Когда они доехали до шлагбаума у въезда на причал, Айк показал, в какой стороне стоит его фургон, и Ник проговорил что-то в кольцо микрофона. Большая машина беззвучно въехала на площадку Тома Херба. Но когда они приблизились к тому месту, где Айк несколько недель назад оставил фургон, машины там не оказалось. Вместо фургона стоял джип. Грир опять увел у него из-под носа автомобиль, воскреснув в прежнем обличье стараниями девиц Босуэлл и вновь обретенного ямайского акцента. Айк усмехнулся про себя и выбрался из лимузина, ничего не сказав Нику: если джип не заведется, наконец-то будет возможность погулять в одиночестве.

Перед тем как закрыть дверцу, он наклонился и заглянул внутрь:

– Не волнуйся и не жди никакого дерьма с моей стороны, Николас. Я решил все передать в руки Деуса, – и захлопнул дверь, чтобы не продолжать разговор.

Джип еще не остыл и завелся легко. Айк подождал, пока лимузин скроется из виду, потом сдал назад, выехал со двора и направился обратно в город. Он чувствовал себя легко и свободно. Приятно было рулить этой старой гологрудой колымагой. Удобно. В воздух с залива, толкавший его в щеку, загадочным образом примешивалась гниль тлеющего мусора, словно вонь со свалки пустили по трубам на другой конец города, специально для него. Он морщил нос, но этот воздух все равно был лучше ионизированной затхлости лимузина.

На подъезде к городу он свернул, чтобы обогнуть Главную и попасть на свою дорогу чуть ниже водонапорной башни. В тусклом натриевом свете под железной конструкцией горбились три больших экскаватора и один трактор. Машины выглядели весьма благочестиво в своей неподвижности, как пилигримы, пришедшие помолиться туда, где по предсказаниям должно произойти чудо. Постройки Лупа казались такими же темными и благочестивыми. Потом Айк повернул на колею к трейлеру, фары джипа прокатились по ровной площадке, и загадка гнили в прибрежном ветре была решена. Тлеющую горную мусорную гряду убрали. Выскребли дочиста! Остались только лоскуты на месте нескольких предгорий. Вот откуда бралась дымная вонь на другой стороне бухты – они строили из мусора основание для новой посадочной полосы. Ублюдки! Потом Айк напомнил себе: а какая разница? Какая, к черту, разница? Это их земля и их полоса – пускай валят туда все, что им нравится. А это мой трейлер, моя замковая башня, купленная и оплаченная. Я его сюда притащил, я и вытащу. Пошли все в зад.

Он уже собрался ехать дальше, когда свет фар впился в трепещущую цветастую фигуру, похожую на расхристанного дервиша. Это была Луиза Луп, а трепетали ее разноцветные локоны и пейсливые шелка. Тушь опять текла из глазниц по ее потным щекам.

– Помогите, пожалуйста, помоги-и-и-ите.

Он мог бы догадаться, как только увидел в сетях эту мерзость, – день будет гаже некуда.

– Они хотят моей смерти, Айк. Они оставили меня одну на транках, чтобы я сдохла, но я их выплюнула.

– Кто хочет твоей смерти, Луиза?

– Свиньи и медведи. Им нечего есть без мусора. Вон, слышите?

Он слышал: по всему склону разносились голодный храп и хрюканье.

– А как же твоя собака? Нерд тебя защитит, Луиза.

– Нерд утонул, неужели не помните? О, Айзек, я совсем одна…

И она осела в грязь, как сдувшаяся радуга. Айку пришлось тащить ее в джип, потом нести на руках в трейлер и укладывать на кровать Грира. Будет для маста-раста живописный сюрприз, если он сегодня все-таки придет домой.

Айк принял три таблетки аспирина, потом теплый душ, потом еще три аспирина. Под конец, уже сидя в халате, в тусклом непотревоженном воздухе своего купленного и оплаченного замка, он не мог отвязаться от мысли: что дальше? Ну же, черт подери, что дальше? Долгожданный ответ пришел вместе с рикошетными скачками фар через трейлерные окна, и эти фары горели все ярче и ярче, пока на ракушечном дворе не затрещали колеса. Айк вышел на ступеньки и прикрыл глаза ладонью, защищаясь от света.

– Простите за беспокойство, мистер Саллас. Мы просто фаны. Мы слышали вас на собрании…

Большой воздушный квадроцикл с трескучим электромотором. В нем, кажется, сидело трое спереди и трое сзади. Айк порадовался, что двадцать второй калибр лежит все там же, в подвесном цветочном ящике, легко достать. Вытянув руку, он взялся за ящик, как бы для равновесия.

– Вы дали им под зад, мистер Саллас. Чисто зам.

– Ага, мистер Саллас, точняк. Все наши так и решили. Но мы не хотели привлекать внимание.

И тут он понял, что это дети, просто дети. Первый голос звучал как у Каллиганов или даже моложе, второй – принадлежал девочке. Может, эскимоске. Он вроде бы различил ее лицо за светом фар. Рядом с ней за рулем сидел кто-то с мохнатой седой бородой. Но лицо его было таким же детским.

– Мы просто хотели вам сказать, мистер Саллас, – продолжал девичий голос, – у вас есть товарищи, про которых вы не знаете. Союзники. Больше мы пока ничего сказать не можем. Спокойной ночи.

Теперь он был уверен, что это эскимоска, – он помнил этот хриплый голос со дня похорон Марли. Квадроцикл сдал назад, развернулся, и тут до Айка дошло, что он ведет себя очень негостеприимно.

– Эй! – крикнул он. – Я тут подумал насчет щенка…

Они уже выскакивали обратно на площадку, и заговорщицкие перешептывания волочились за ними следом, как вымпелы за полуночной платформой. Айк стоял и слушал, пока все не стихло, потом вошел в трейлер. Сообразил, что держит в руке двадцать второй.

– Надеюсь, больше гостей у вас не будет, мистер Зам, – обругал он самого себя. – Что-то вы стали чересчур воинственны.

19. Сходи с ума, а не ходи на цыпочках

Алиса проторчала на собрании гораздо дольше, чем собиралась или предполагала. Оратор за оратором поднимались на трибуну, тратя свои драгоценные десять минут на поиски слов, точно монет, которые нужно забросить в щель игрового автомата, безнадежно и безропотно, – ясно понимая, что проклятый однорукий бандит никогда ничего не вернет. Уже который час, начиная с раннего вечера, все эти словоискатели наблюдали, как их предшественники безрезультатно испытывают удачу. Джекпот не выпадал. Крупных промахов тоже не было. Не было даже зазывал и приманок для лохов. На зазывал никто не рассчитывал, в приманках не нуждался. Играли не ради богатства, удачи, шанса урвать большой куш, убить время или просто из интереса, а чтобы в следующей сцене, когда, собравшись с силами, будущее сожрет прошлое, каждый мог сказать: «Я вложил туда свои два цента!»

Ни одного крупного промаха, не считая Айка Салласа. Этот промах был столь огромен и раскатист, что потряс всех, кто был в зале: мазил, аферистов – всех; в нескольких следующих прокрутках ораторы тратили горсти своих дозволенных монет немного практичнее, со слабым проблеском какой-то даже полунадежды, потому что эй! после такого большого провала неужто не всплывет крупная рыба – так они рассуждали. Но проблески быстро гасли, и ораторы сползали обратно в ту же вялую и пустую трату слов и времени.

С самого начала было ясно, что игра нечестная и ведется так не первый месяц. Может, не первый год, только никто не замечал. Это напоминало Алисе табличку «ПРОДАЕТСЯ» на соседнем с «Медвежьим флагом» участке земли, полном кипрея и поломанных железяк. Табличка торчала на замусоренном пустыре так долго, что Алиса не помнила, когда именно ее перечеркнули стикером «ПРОДАНО». Алиса просто не заметила. И табличка, и стикер с тех пор выцвели до белизны. И только экскаваторная команда, явившаяся вчера сгребать в кучу мусор, подвигла ее поинтересоваться, кто же заплатил за это «ПРОДАНО». Бригадиром был хваткий ясноглазый бодрячок прямиком из «Джорджия-Тех», с серебристой каской на голове и корпоративным передатчиком. Он радостно сообщил Алисе, что пока не уполномочен разглашать имя своего работодателя, равно как и его планы относительно этого участка.

– Это секрет, – просиял пацан.

Планы могли быть каким угодно секретом, подумала Алиса, но эта лисья эмблема на передатчике и каске оставляла мало сомнений в том, кто был работодателем. Нет, игрокам-ораторам противостояла не дешевая ярмарочная рулетка, а крупный игорный дом с большими хозяевами и большим шулерством. И то, что простым горожанам дали возможность поставить на кон свои два цента, расценивалось теми как большая честь, независимо от того, имел ли хоть кто-то из них хоть самый мизерный шанс уйти с выигрышем. Эта честь была им оказана публично, при полном скоплении народа. Кто же захочет, чтобы новые хозяева игорного дома сочли его неблагодарной свиньей?

Так Алиса втянулась в этот новомодный спектакль, с каким-то даже извращенным удовольствием выдерживая одну за другой демонстрации ненужного многословия. Когда Кармоди остановился сказать мальчикам Каллиганам, чтобы те готовились завтра к полному выходу, ибо сегодня они нашли место, где рыба плавает так густо, что даже порвала сеть, и он прямо сейчас идет звонить и договариваться о замене, Алиса подумала было встать и пойти вместе с ним. Узнав, однако, откуда он собирается звонить, она передумала.

– Не хотите ли, миссис Кармоди, отведать со мной шампанского и шатобриана в «Крабб-Потте»?

– Что вы, мистер Кармоди, – ответила она, и голос прозвучал чересчур грубо и громко. – Я слишком боюсь испортить ваш стильный ужин.

Он отпрянул без слов, как ужаленный.

Он ушел, а она виновато прикусила язык. Сцену видели все в этой части зала, и внимание, которое вызвал ее ответ, словно прикололо ее булавкой. Через несколько минут, когда Виллимина Хардести встала и тоже вышла вслед за старым бочкообразным мошенником, Алиса прикусила язык опять, еще сильнее. На лице у нее при этом творилось, наверное, черт знает что, поскольку девушка Шула слезла со своей скамьи и подошла поближе поделиться с ней непрошеной мудростью:

– Вини луну, прощай жену.

– Что?

– Вини луну и прощай жену, ну, или мужа. Так нам говорила сестра Бедная Клэр на уроках катехизиса.

– Что может иезуитская монахиня, – зло спросила Алиса, – понимать в мужьях и женах?

Девушка пожала плечами:

– Наверное, то же, что и ваш православный священник. После каждой мессы он повторяет мне одно и то же: «Falsus in uno, falsus in omnibus»[94].

– И что это значит?

– Это значит, он думает, что я неправильно одета или невнимательно его слушаю. Не хотите поехать в Шинный город, там будут песни под гитару?

– Там неправильно одета буду я – знала бы, захватила б с собой черное шинное платье.

Когда чуть позже девушка ушла со своим новым бородатым дружком и остальными, Алиса поняла, что из-за своего проклятого упрямства и гордости упустила вторую возможность достойно сбежать.

Толпа редела, но жужжание речей не кончалось. И если Алиса представляла саму себя приколотой булавкой, то можно вообразить, что чувствовал сейчас Саллас. Когда Уэйн Альтенхоффен стал зачитывать свою едкую передовицу из сверстанного на коленках «Маяка», Алиса поискала глазами красное лицо Айка, и оказалось, что на нижних ступенях у сцены его уже нет. Он застрял там сразу после своей речи, как человек, который провалился в трясину и боится сделать лишнее движение, чтобы его не засосало еще глубже; теперь же его не было видно нигде в зале. Должно быть, прополз мимо нее на животе, бедняга. Она чувствовала некое сардоническое удовольствие от мысли, что они попали в схожее затруднение. Сейчас растворилась даже эта странная радость. Убедившись, что Айка точно нигде нет, Алиса сползла с огнетушителя, прошла на цыпочках по запруженному крыльцу и спустилась по ступенькам, натянув на лицо маску безучастного презрения.

В уединении своего кабинета над прачечной она сбросила маску и принялась рассматривать себя со всей серьезностью. Какая же лицемерная дрянь обнаружилась под этим резным бесстрастием! Что за мерзкая клоунада! Как можно быть тупой марионеткой в кривых руках общественного мнения ее родного города? Ей было плевать на мнение Сан-Франциско, притом что расфуфыренные гусыни, с которыми она водила там знакомство, относились к ней куда критичнее; и ей было плевать на мнение уютного тупичка в Ла-Хойе. Только здесь, в этом культурном отстойнике! Она обращалась с Кармоди как последняя хамка, устроила дурацкое шоу, хотя по-честному нисколько не сердилась на старого повесу. Она даже не поговорила с ним по-человечески об этой большой блондинке. Виллимина Хардести была такой же разрушительницей их семьи, как Майкл Кармоди – неверным мужем. Мистеру и миссис Кармоди досталось нетипичное и лучшее, чем у многих пар, партнерство в основном потому, что они с самого первого рукопожатия понимали: их брак основан на практической необходимости и бюрократической выгоде, все остальное – подливка. Дела шли хорошо, эксцессы сходили на нет. Кармоди перестал швыряться покерными деньгами, когда на него наваливалась тоска одиночества; Алиса бросила вливать ежевечерние порции алкоголя в топку своего гнева. Жизнь и стиль обоих смягчились, что с удовлетворением отметил город, и особенно это касалось Атвязного Алеута Алисы. И вот пожалуйста… пожалуйста: все тот же выпускной парад, и ты скромно шагаешь за городским оркестром.

– К черту, – посыл относился и к ней самой, и к оркестру. – Мне надо выпить, и плевать на отвязность. Лучше сойти с ума, чем ходить на цыпочках, как заморыш.

Текила была давно допита, как и остатки медовухи Старого Норвежца. Была еще бутылка, найденная на этой неделе в прачечной, – забытая каким-то пустоголовым пра «Бешеная собака». Алисин организм не выносил этого дешевого портвейна даже во времена самых тяжелых запоев. Нужно же где-то проводить черту. Но «Херки» закрыт, впереди трудная ночь, а в шторм сгодится любой дешевый порт.

Перед первыми глотками она зажмурилась, словно надеясь таким способом отключить вкус. Наконец в голове загудело, она поставила бутылку обратно на полку со стиральными порошками и вернулась наверх. Скинула туфли и стащила с себя наряд, больше подходящий для деревенских танцев, чем для городского собрания. Он состоял из верха в красно-белую клетку, как на старомодной скатерти, и пышной плотной юбочки, из-под которой торчали во все стороны мириады рюшей и оборок. Алиса раскопала этот костюм в Кетчикане, на благотворительной распродаже фонда «Пионер», шутки ради; она надела его на собрание как вызов.

После душа она влезла в широкие теплые штаны и завернулась в старую рубашку Кармоди из клетчатой фланели. Рубашка махрилась у манжет, от оставшихся пуговиц не было толку из-за растянутых петель, зато с лихвой хватало объема, с учетом пуза Кармоди. Обе полы оборачивались больше чем до половины вокруг Алисиной тонкой талии.

Она открыла «Гейторид»[95], села, скрестив ноги, на матрас и прислонилась к стене так, чтобы над согнутыми коленями видна была книжная полка. На этих полках у нее жили старые знакомые, надежные друзья, уже проведшие вместе с ней немало трудных ночей. Отвязная Зора Нил Хёрстон[96] лучше всех помогала в первые ночи после того, как Алиса бросила крепкое. А Юдора Уэлти[97] с ее отличным слухом и ясным веселым взглядом была отличным спутником для перехода через любую черную полосу. Но для этой ночи нужно что-то более классическое. Более вечное. Она выбрала «Елену в Египте» Хильды Дулитл[98]. После нескольких страниц холодных, как ледяная стружка, стихов об античных забавах Елены и Ахилла Алисе стало не хватать уюта, и она сходила вниз за Чмошкой. Еще через несколько страниц, убедившись, что ни теплый щен, ни холодная поэзия на нее не действуют, она опять отправилась вниз, теперь за «Бешеной собакой».

Она читала, пила и гладила спящую собачью голову примерно час, пока не услыхала, как во двор заезжает машина. Должно быть, кто-то из команды Шулиных поклонников привез девушку домой. Придя в себя после увлечения Айзеком Салласом, эскимосская девушка выступила с отличным дебютом на молодежной сцене Куинака. На съемках вокруг нее кольцом вились мальки из массовки, внимая ее болтовне. Среди ее ухажеров числились даже такие знаменитости, как братья Каллиган, а им уже было почти двадцать.

Алиса слушала, как юные голоса выкрикивают прощальные приветы, пока машина сдает назад и разворачивается, выезжая на улицу. В вое мотора и подростковых криках, в том, как они затихали в наступавшей ночи, была какая-то трогательная меланхолия. Когда все стихло, Алиса отложила книгу, обняла спящий шерстяной мячик и крепко прижала его к шее под самым подбородком, надеясь расплавить застрявший там холодный комок. Увы, сестра Бедная Клэр была права: винить надо луну. Оставалось надеяться, что Кармоди нашел себе в эту ночь уютную бухту. Если какой старый веселый дриблер ее и заслужил, так это он. Он не жаловался, когда Алиса все чаще оставляла его ночами одного в этой его готической несуразице на той стороне бухты. Она знала, как ценно было для него ее общество. Любое общество. Кармоди любил по утрам за чашкой кофе видеть перед собой чье-то лицо, а по вечерам иметь неподалеку сочувственное ухо, готовое выслушать все, что он думает об этих, прости господи, мудацких новостях этого хренового мира. И все же он не протестовал, если она садилась в свой фургон и направлялась в город. Он уважал ее потребность побыть одной, и ей было стыдно до слез при мысли о том, что сейчас, когда эта палка оказалась о двух концах, она вывалила на него столько дерьма, да еще так громко, всего лишь за его нужду в эндокринном товариществе. Она глотнула еще немного этой высшей крепости и попыталась сдержать поток слез, зарывшись лицом в шерсть щенка Чмошки.

В этом жалком положении и нашла индейская девушка индейскую женщину.

– Эй, миссис Кармоди, что с вами? – Широко расставленные глаза заглядывали в комнату с круглой лестничной площадки. – Я видела, у вас лампа горит…

Алиса вытерла глаза потрепанным рукавом рубашки:

– Заходи, солнышко. – Она икнула. – Что ты видишь, то и есть: Елена в Египте, пойло в кровати, а я реву, как дура.

– Я за вас волновалась. Я видела, что вам было стыдно, что вы так поступили с мистером Кармоди. Не очень цивилизованно…

– Знаю, знаю! – Алиса снова икнула – вышло что-то среднее между пьяным всхлипом и хмельным смешком. – Но знаешь, девочка, от чего мне по-настоящему стыдно? Не от того, что я вела себя нецивилизованно, а потому, что я вела себя, блин, банально! Как обманутая жена в чертовой мыльной опере. Я ненавижу банальности! Я привыкла считать себя образованной леди, у которой есть вкус. У меня, знаешь ли, магистерская по искусству. И как же я, такая умная, могу вести себя так глупо, черт меня побери!

Проклятие прорвало плотину. Слезы хлынули потоком. Девушка забралась по лестнице наверх, подошла к матрасу и опустилась на колени. Она обняла Алису, щенка, книгу, бутылку, все вообще и принялась укачивать, бормоча в нос какую-то немелодичную мелодию.

– Что ты теперь будешь обо мне думать? – проговорила Алиса, когда рыдания утихли.

– То же, что и раньше, – уверила ее девушка. – Я раньше думала: ой, это Алиса Кармоди, у нее опять забот полон рот; сейчас она будет искать жидкость для полоскания. – Она взяла бутылку, рассмотрела ее и нахмурилась. – Еще я думала, что образованная леди со вкусом может найти полоскательную жидкость лучшего бренда.

Алиса громко рассмеялась, изумленно тряся головой, от этого не по годам развитого чуда. Пару жалких недель назад она считала себя советчицей и утешительницей, вселенской защитницей наивной наяды, раскатывавшей с голыми сиськами по акульему миру. Теперь роли поменялись.

– «Моген Давид» еще хуже, – сказала она, отбирая бутылку. – Так мне и надо. Я отвергла шампанское и шатобриан, если помнишь. Надеюсь, мистер Кармоди поступил умнее.

– Я, кажется, слышала его голос на яхте, они там гуляют с мистером Стюбинсом, так я думаю.

– Правда?

– На палубе было темно. Но слышно, как мистер Кармоди динькает, как буй с бубенцами. Он там был душой компании.

– А-а. На яхте гуляют. Ну и хорошо. А кто там еще?

– Не знаю. Мы там совсем почти не были, так, чуть-чуть. Только забросили туда Леонарда. Помните такого?

– Я помню Леонарда, – сказала Алиса. Она ясно чувствовала, как девушка что-то от нее скрывает, и это чувство вновь выдуло из пепла горячий гневный язык. Не в том была обида, что ее старый муж гуляет, а в том, что от нее пытаются это скрыть. Но язык она прикусила. – Такой безобидный голливудщик. А как ты – интересно провела вечер?

– Очень интересно. Сначала мы все вместе поехали в Шинный город, и мальки устроили там уличный концерт. Потом я им рассказала пару историй. Потом нам пришла в голову мысль поехать к мистеру Салласу и сказать, что нам понравилась его речь. Только ничего не подумайте, мое сердце уже от всего свободно. Это была идея Леонарда, нам туда поехать.

– Мистер Саллас, наверное, очень обрадовался.

– Даже и не знаю. – Девушка нахмурилась. – У него был такой подавленный вид, как будто ему очень грустно и одиноко. Он сказал, что, может, и хотел бы взять Чмошку.

Девушка почесала круглый живот спящему щенку, на секунду задумалась, затем улыбнулась Алисе в лицо:

– Ну ладно… я просто зашла сказать спокойной ночи, приятного сна и чтобы вы не переживали из-за того, что сказали своему мужу такие глупые и обидные слова. Он не из тех, кто на такое обижается, ему сейчас хорошо, я думаю. По крайней мере, не грустно и не одиноко. – Она перекатилась на пятки и встала. На лице невинность и озорство одновременно. – Надеюсь, вы не будете на меня сердиться, миссис Кармоди, за то, что я пришла без спросу и говорю такие вещи?

Алиса хотела бы ответить на это какой-нибудь похожей иронической шуткой, но вымолвить смогла лишь:

– Что ты, нисколько. Я рада, что ты зашла.

– Тогда спокойной вам ночи, приятного сна. – Она наклонилась потрепать напоследок щенка по голове. – Спокойной ночи, Чмошка. Может, кто-нибудь когда-нибудь и сведет тебя с мистером Салласом.

Слушая, как мягкие шаги девушки удаляются по металлическим ступенькам и потом через прачечную, Алиса глотнула еще крепленого вина. Когда хлопнула дверь девушкиного домика на другом конце двора, Алиса встала. Сунула ноги в мокасины и осторожно спустилась по спиральной лестнице, держа в руках полусонную собачку и полупустую бутылку. Точно так же она дошагала до трехосника, не дав себе даже шанса задуматься. Толстый холодный занавес стелящегося тумана разошелся, пропуская ее сквозь себя.

К тому времени, когда она доехала до водонапорной башни, туман рассеялся, а облачный покров распался на длинные черные лохмотья. Полная луна то всплывала, то вновь исчезала из виду, брызгая на деревья светящейся синевой. В этой лучистой дымке абсолютно ровная пустота на месте мусорных куч стала для Алисы потрясением: ободранная земля выглядела куда мерзее, чем когда на ней громоздился гниющий мусор. Из горячих пепельных гнезд поднимался дым, от света фар врассыпную разбегались голодные свиньи. Трейлер в конце дороги был темен. Даже к лучшему. Но свет на крыльце зажегся раньше, чем она успела развернуть машину. Она выключила двигатель и посидела некоторое время, слушая, как с тиканьем остывает мотор. Потом проглотила сладкого напитка, сколько поместилось в рот, и вышла из машины. Он стоял на верхней ступеньке, от махрового банного халата в синем лунном свете поднимался легкий пар.

– Айк Саллас, – позвала она. – Мне сказали, что тебе одиноко, и я принесла тебе компаньона. Ты уже спал?

– Алиса? Нет, вообще-то. Только вышел из душа. Я думал, ночные визиты кончились…

– Нет, вообще-то, – отозвалась она. – Но этот будет недолгим. Можно войти?

– Конечно. – Он толкнул перекошенную железную дверь и включил свет. Улыбнулся, увидев пару у нее в руках. – Компаньон – это кто, щенок или «Бешеная собака»?

– Выбирай, – сказала она, протягивая обоих.

Бутылка была теперь почти пуста, щен проснулся и брыкался. Алиса попыталась прижать Чмошку к себе, но та забрыкалась сильнее, цепляясь лапами за рубашку.

– Я лучше возьму щенка, – понизив голос, сказал Айк, – пока он тебя не раздел.

– Я назвала ее Чмошкой. – Алиса снова замоталась во фланель и засунула ее в толстые штаны. – Но ты можешь звать как захочешь.

– Чмошка подойдет.

– А почему мы разговариваем шепотом?

– Потому что у меня уже есть компаньон, так вышло. На кровати у Грира разместилась Луиза Луп. Хотя, наверное, надо говорить Луиза Левертова.

Алиса ответила:

– Как угодно. – Шепот получился прохладным.

– Я встретил Лулу час назад, она брела в темноте и бредила, – поспешил объяснить Айк. – Вид у нее был как у девочки, за которой гонится монстр. Она сказала, мол, очень боится, что ее оставили тут на убой, вот что она сказала…

– Неужели? – Алиса не сводила глаз с лица Салласа. – Бедная Лулу. Эти голливудские волосяные прибамбасы, должно быть, выжгли ей остатки мозгов, а их и до того было не много. Кто ее тут оставил?

– Насколько я понял, ее муж. Твой прекрасный сын. Я же говорю, она бредила. – Он смотрел, как Алиса подносит к плотно сжатым губам бутылку. – Господи, Алиса! Если ты действительно собираешься это пить, подожди, пока я найду, чем разбавить. И hors d’oeuvres[99]. Сядь, я сейчас вернусь.

Он ушел на цыпочках и скрылся на другом конце своего трубообразного жилища. Она осталась стоять, прижимаясь бедром к острому краю пластиковой столешницы. Она вдруг поняла, что под клетчатой фланелью в ней все кипит. Прикуси свой алебардовый язык, приказала она себе; Айк просто пытается вести себя по-рыцарски, как джентльмен. Правда? Тогда откуда эта подколка насчет «прекрасного сына»? И едкая диатриба на городском собрании, если вдуматься, – к чему он тогда вел?

Айзек вернулся с круглой деревянной разделочной доской, на которой были стаканы, бутылка «Перье», крекеры и брусок швейцарского сыра. Он тоже не попытался сесть. Опустил импровизированный поднос на стол и смешал портвейн с газировкой. Вода с газом и впрямь слегка улучшили вкус «Бешеной собаки». Алиса смотрела, как Айк щелчком открывает складной нож, чтобы нарезать сыр.

– Надеюсь, его помыли с тех пор, как в последний раз вспарывали рыбье брюхо.

Айк улыбнулся и понюхал лезвие:

– Рыбьи кишки отмываются легко. После мозолей и натоптышей, бывает, остается вонь.

Она не улыбнулась, и он стал опять нарезать сыр. Она все пыталась урезонить себя и свой алебардовый язык, но внутри по-прежнему все кипело. Он думает, милая удачная игра, карты у пояса. Hors d’oeuvres и минеральная вода из Франции. Ну, мы еще посмотрим на эту дрянь…

– Ладно, Саллас, я считаю, пора выкладывать карты на стол. Что ты хотел сказать этим пинком насчет «прекрасного сына»? Хватит ходить на цыпочках…

Он дорезал сыр, разложил кусочки на крекеры и воткнул нож в доску. Разлил остатки портвейна из ее бутылки в два пластиковых стакана и добавил минеральной воды. Сделал шаг назад, чтобы можно было прислониться к стене напротив складного стола и смотреть ей в лицо.

– Я хотел сказать, Лулу думает, что они пытались ее убить. Говорит, что ее накачали успокоительными и оставили в доме Лупов одну с открытыми дверьми.

– Зачем?

– Чтобы ее съели медведи. Или свиньи. Но она проблевалась от таблеток и слегка пришла в себя.

– Не то, идиот, я спрашиваю, ради бога, зачем?

– Чтобы забрать землю, например…

– Землю? Ох, ради Христа и святых уго… Слушай, Лулу заперли одну в доме Лупов, чтобы она просохла от наркоты и немного пришла в себя! Это известно всему городу. У нее же не рожа, а сплошной синяк. Ты понимаешь, что я говорю? Художник такой Синь-як, Поль. – Айк ничего не ответил, и она продолжала: – Я хочу сказать, какой смысл? На Лулу у Ника вся надежда, если он хочет получить кусок земли папы Лупа. Старый Омар ненавидит Ника еще больше, чем ты. Если Лулу убьют, это будет пошел в зад, зятек.

Айк ответил не сразу, хмуро глядя на пузыри у себя в стакане. Она с трудом расслышала его шепот:

– Старого Омара уже убили, Алиса. Мы с Гриром сегодня днем вытащили его неводом.

– Он утонул?

– Ага, утонул.

– Тогда из чего, черт побери, ты заключил, что его убили? Омар никогда не был крепким моряком, а этот старый буксир, на котором он возил свою задницу, вообще рулетка.

– Он был завернут в пластиковую пленку, Алиса. А к члену прицепили кегельный шар. Какая уж тут крепость.

– Есть же еще наследники-братья.

Он покачал головой:

– Боюсь, уже нет. Они улетели давным-давно с какой-то загадочной миссией для корпорации «Чернобурая лиса», и с тех пор никто о них ничего не слышал. Думаю, эти наследники уже разбились и закопаны.

– Честное слово, Саллас… ты сходишь с ума вместе с Лулу. – Ее шепот становился нежнее и мягче, хотя безумный блеск в глазах оставался острым, как обсидиан. Ради всех святых, как можно не слышать? Как можно не видеть? Неужели он не замечает, с каким отчаянием ее рука поставила пустой стакан рядом с разделочной доской?

– Я не знаю, Алиса. Честное слово. Я знаю, что в тюрьме Ник был очень злым и мстительным. И в немалой степени опасным. Он часто говорил, что его мордовали и гнобили еще до рождения и что он не успокоится, пока не расквитается.

– Мы все можем стать очень злыми и мстительными, – возразила она, – есть от чего. Посмотри на этот мешок дерьма, который оставили нам предки. Как тут не стать… и посмотри на себя самого, на все, что ты устраивал! Что это было, если не мстительность?

– Черт возьми, Алиса, это был мой ребенок!

– А это не мой ребенок? Послушай, Саллас, ты долбал меня все эти годы – из-за того, как я веду дела, из-за моей семейной жизни, даже из-за того, лять, как я одеваюсь, – но я и подумать не могла, что ты заведешь ту же волынку из-за того, как я…

– Алиса, я ни слова не сказал о…

– Тебе не надо ничего говорить, я не слепая. Но мне и в голову не могло прийти, что ты станешь судить меня за то, как я вырастила собственного сына!

– Ш-ш-ш-ш. Я не собирался тебя судить. Я только хотел ска… господи, женщина, это не твоя вина, что Николас родился таким, каким родился, или там, где родился, или что у него не было отц…

Она вцепилась в него раньше, чем он успел договорить это слово, прямо в лицо, шипя и царапаясь, как та кошка из банки. С ножом, как вдруг понял Айк. Складной нож опустился ему на ключицу дважды и с такой силой, что онемела половина груди. К счастью, нож падал рукояткой вперед – Алиса была так захвачена своей бешено-собачьей яростью, что не соображала, как схватила нож, лезвием вверх или вниз.

– Алиса! – Он сжал ее руку до того, как она успела ударить в третий раз. Другая рука вцепилась ему в щеку и в ухо. – Алиса, бешеная сука, если ты…

Договорить он опять не смог: ее колено прошлось по бедру и зверски ударило в живот. Когда он согнулся пополам, она вцепилась зубами ему в макушку. Он вырвался, резко дернувшись, выпрямился, повалил ее спиной на крышку стола и так держал, просунув ногу ей между бедер, чтоб она снова не ударила его коленом. Он развел ее руки в стороны и сильно давил на запястья, пока нож не упал в разбросанные куски сыра. Их лица были настолько близки и напряженны, что глаза вполне могли работать сварочной дугой.

– У Николаса был отец. – Слова протиснулись сквозь сжатые зубы шипением бекона на сковородке и по-прежнему шепотом. На самом деле ни он, ни она ни разу не повысили голос громче шепота. – Тот же русский сукин сын и дегенерат, что у меня! – Она подождала, пока до него дойдет, потом добавила: – Так кого, скажи на милость, мордовали и кого гнобили?

Он немного отстранился, вглядываясь ей в лицо. В зубах у нее застряли его курчавые волосы, из носа шла кровь – наверное, ударилась о его череп.

– Прости, – сказал Айк. Потом отпустил немного, чтобы она могла подняться, но так же крепко держал запястья. – Я не знал.

– Ник тоже не знал. Какой смысл было ему говорить? Ох, черт, я разбила колено. Обо что такое твердое я могла его ударить? Опять твой лятский пистолет? Ты всех гостей с ним встречаешь или только меня?

– Значит, Ник… – Айк не мог прийти в себя от того, что она ему сказала. – Кто-то еще?..

– …Знает или знал? – Даже сквозь собственное тяжелое дыхание она чувствовала, как сильно бьется сердце. – Никто, кроме самого сукина сына. Он один.

– Он был пьян?

– Каждый раз.

– Господи, Алиса. – Он опустил глаза. – Прости. Я не знаю, что сказать. Он действительно сукин сын. Неудивительно, что ты так зажата с мужчинами. Я всегда думал… – Он замолчал, по-прежнему не поднимая глаз.

Она посмотрела вниз и поняла, что его остановило. Пока они дрались, полы поношенной рубашки вылезли из штанов. Линялая клетчатая фланель разъехалась, как потрепанный занавес на сцене стрип-клуба Мясной улицы. Великолепная пара танцоров на этой сцене, словно осознавая, какой эффект производит на зрителя, тяжело и ритмично колыхалась. Прежде чем Алиса поняла, что происходит, сами собой непроизвольно колыхнувшись, к танцу присоединились ее бедра.

Глаза поднялись и встретились. Лицо Айка горело от смущения.

– Ладно, Алиса… Если я тебя отпущу, ты мне дашь честное слово, что не устроишь опять бешеную атаку?

– С какой стати? – сказала она с вызовом. Ей вдруг стало даже весело, она была польщена блеском его румянца. Она выгнулась дугой специально, чтобы подразнить: посмотрите на него, тоже мне, красна девица. – Сходить с ума, так уж сходить.

– Молчи, – сказал он.

Ее бедра задрожали снова, и на этот раз она, кажется, получила ответ.

– И потом, если ситуация накалится, у тебя всегда в кармане этот старый большой пистолет.

– Молчи. Пожалуйста…

Она не могла. Она была пьяна от собственного буйства. Ее рот обзавелся отдельным разумом и был в ударе, отпуская одну язвительную реплику за другой. Она могла бы дразнить его до утра, если бы он не закрыл этот рот своим. Порт в штормовую ночь, как по волшебству, оказался ярким и спокойным. Бакены с бубенцами. И тут она поняла, что ее пьянит вовсе не буйство.

– Эй, Алиса… господи, леди, я не хотел…

Теперь настала ее очередь затыкать ему рот. Бакены с бубенцами, черт подери. Банально, зато правда. До чего же она смешна, эта магия. Алюминиевый потолок – величественный купол. Даже вопли медведей и свиней посреди голодной ночи – божественный хор. Обхохочешься. Но она не смеялась. Со свободными теперь руками она могла опереться на локти и снова опуститься на столешницу, но пластик был очень холодный, а сыр и крошки будут здорово мешать, несмотря на магию.

– Ладно, Саллас, если мы собрались это делать, надо как-то поудобнее. Для акробатики мы слишком стары и давно не тренировались.

Пришлось подвинуть Чмошку.

Еще до того, как сон подхватил и унес ее к себе, Алиса заметила, как оживает, покрываясь световой рябью, продолговатый купол «Галлактики». Там, где недавно был мужской силуэт, теперь разыгрывалась фантасмагория Кандинского. Геометрические цветы, фонтаны драгоценностей, кусочки мозаики, вырезанные из пламени. Бледно-вишневые змеи радостно извивались среди пейсливых и лаймовых полипов. Фигуры, полуфигуры и фигуры по краям. Она смотрела на малиновых химер, пурпурные лучи морского дьявола и мимолетное оперение фламинго-розовых танцоров фламенко – все это дико вальсировало под музыку невидимого скрипача на перевернутом танцполе алюминиевого потолка трейлера.

Сперва она подумала сквозь сон: вдруг это легендарный фейерверк любви наконец-то осветил ее жизнь, – но выходило слишком банально, чтобы быть правдой, и годилось разве только для дамских романов издательства «Арлекин». Вторая мысль была, не напоил ли ее чем-то Саллас. Чуть-чуть «Фиолетового тумана» в пластиковом стакане? Проще простого. Но она быстро отвергла это объяснение как еще большую химеру, чем первое. У Айзека Салласа столько же поводов поить ее какой-нибудь ерундой и укладывать в койку, что и у любви освещать ее жизнь дискотекой на потолке. В конце концов она остановилась на версии, что это большая солнечная буря, которую предсказывали метеорологи, устраивает посреди лета северные сияния – скопления заряженных частиц направляются магнитным потоком с полюса и проецируются на экран земной атмосферы, как в кинескопах старых телевизоров. Холодный огонь возбужденных атомов. Он, должно быть, отражается от ребристого зеркала перламутрового двора Салласа и сквозь окно проходит в трейлер.

Она где-то читала, что атомы кислорода порождают красное, желтое и аквамариново-зеленое свечение, из азота получается фиолетовое, неоново-синее, а еще эти томные капли электрического лайма. Стало даже немного обидно от такой малоромантичной разгадки – всего-то возбужденные атомы в унылых физических сферах. Тогда она припомнила другую, более классическую интерпретацию. За секунду до того, как сон, качнувшись низко, потребовал ее к себе, она вспомнила лекцию по мифологии, прослушанную в университете Сан-Франциско. Согласно фольклору викингов, северное сияние – это игра света на золотых щитах воинственных валькирий, которые сопровождают души героев, направляющихся по небесам и радужному мосту в Валгаллу, где их ждет награда за доблесть. Ах, классика! Куда лучше, чем фиолетовые пилюли или арлекинские фантазии, и уж точно лучше холодных физических фактов из верхних слоев атмосферы. И правдивее – в своем первобытном мифическом смысле, в каком мир, увиденный Сезанном, правдивее мира Уайета или мир Поллока – мира Пикассо, Шагал – Хоппера… пока истошный крик, прорвавшись сквозь мечтательную дрему, разом не опроверг все теории – физические, фантастические, романтические, мифические:

– И-и-и-и… Божечки, я же говорила! Они сожгли папину бойню!

20. Берегись, дерьмо, идет воздуходув

Ее прозвали – ибо она сполна была наделена душераздирающим шармом худенькой сиротки из старых черно-белых (мне нечем платить за комнату – но вы должны платить за комнату) мелодрам, – ее прозвали Нелл.

Она была средней сестрой Шулы – той самой, которую дядя Айзек убеждал: ну конечно, они будут с тобой играть. Ей было шесть лет от роду, и ее настоящее имя представляло собой месиво из гласных, гортанных и фрикативных звуков, завязывавшее узлом самый изворотливый язык даже дома. Что до значения этого имени, то его не понимала даже она сама – что-то про мелкую камбалу, кольчатых червей и опоздания к церковной службе, чем-то как-то вместе соединенных. Так что Люди Кино звали ее Нелл, ну и ладно – на самом деле какая разница.

Кроме уютной комнаты в мотеле, Люди Кино предоставили ей и ее родичам нечто вроде комнаты ожидания для кинозвезд – часть пустого крыла на втором этаже старого консервного завода. Комнату называли «артистической уборной», хотя ничего артистического там не было. Просто большой деревянный зал, ободранный и некрашеный. Никакой обшивки поверх старых сосновых досок на полу, никаких панелей на стенах. Трубы и провода торчали из рваных щелей, как вены и сухожилия из освежеванного тюленя. Но никто из родичей не жаловался. Здесь были ванная, плита и полный буфет еды. Здесь был большой уютный угол с раскладушками, чтобы спать или смотреть по телевизору мыльные оперы. Здесь были видеопокер и блэкджек. Здесь им было куда удобнее, чем дома. Там они тоже жили в деревянном доме, которое мужчины племени построили своими руками, чтобы сохранить статус аборигенов и прилагаемые к нему гранты ООН. Но люди Нелл были не очень хорошими плотниками. Они больше привыкли к снегу.

Нелл любила смотреть телевизор, но не очень долго. Она не пьянела от мыльных опер, как ее дядюшки, кузины и бабушка с дедушкой. Иногда она смотрела по утрам что-нибудь музыкальное до того, как старшие уставятся в свое мыло. После чего отправлялась гулять по доскам. Дощатая тропа тянулась вдоль трех сторон консервного здания на всех трех его этажах. К внешним перилам дорожек крепилась длинная стена из балок, холста, мелкоячеистого проволочного забора и папье-маше, которую возвели киношники и покрасили снаружи. В истории про Шулу она служила утесом. С той внешней стороны стены как раз и проходили съемки. Сквозь фальшивый утес много не увидишь, но кое-где имелись щели, замаскированные под гнезда куликов и травяные кочки. Если встать на нужный уровень дощатой тропы и правильно угадать щель, можно поглазеть на очередную сцену. Если не угадал, все равно нужно стоять на месте и ждать. Сначала гудел гудок «Внимание», потом звенел звонок «Полная тишина». Как только начинались съемки, никому не разрешалось двигаться вдоль тропок или вверх-вниз по лестницам, чтобы не было шума. Если не послушаться, тебя поймает красной точкой сигнализация, и придется переезжать обратно в Шинный город, к другим таким же отщепенцам. На глазах у Нелл такое происходило трижды. Сама она после «Полной тишины» никогда не делала даже шага. Ни единого.

Это означало, что нужно не просто догадаться, какое место сегодня будет самым удобным, но и занять его заранее. Лучше до того, как закончится музыка. Иногда предупреждающий гудок звучал совсем рано, когда они еще были у себя в спальнях или в комнате ожидания. Тогда появлялся шанс найти хорошее место, откуда видна вся сцена. У Нелл никогда не получалось, даже если она уходила раньше, еще до гудка «Внимание». Мальки прыгали прямо через перила вверх и вниз, проворные, как ящерицы, в своих черных резиновых подштанниках. Лучшие щели располагались на верхнем уровне, и там всегда было полно мальков, как бы шустро она ни мчалась по ступенькам – по занозистым ступенькам из сосновых досок. Очень обидно.

Поэтому сегодня, когда музыка уже заканчивалась, она подумала: а пойду-ка я вниз.

Друзья-мальки, конечно, удивлялись, глядя, как она топает босыми ногами вниз, тогда как они сами неслись вверх.

– Здоро́во, малая! Эй, Нелл, ты куда? С первого этажа ничё не видно. Там даже щелей нет.

– «Я кот одноглазый, я в щелку смотрю»[100]. – (Эту песню всегда играли перед гудком «Внимание».) – Я найду себе дырку, вот увидите.

На нижней тропе она поняла, что они имели в виду. Нигде ни одной щели. Здесь был фасадный фундамент, который после того большого урагана забили опорами, противовесами и закрепительными балками. Словно длинная деревянная пещера тянулась под всем зданием, и нигде ни трубочки света, который указывал бы на смотровую щель.

В дальнем углу старого консервного завода Нелл рассмотрела другие ступеньки, ведущие куда-то в темноту. Она была уверена, что находится в самом низу, но вот же ступеньки. У верхней висела цепь, и на ней табличка с надписью, но Нелл не смогла бы ее прочесть, даже если бы хватало света. В детсаду при женском монастыре она выучила несколько слов по-французски, но по-английски различала лишь М, Ж, Вкл и Выкл.

Поднырнув под цепь, она зашагала вниз, чувствуя ногами точно такие же толстые занозистые ступени. Фиолетовое свечение дощатой тропы растаяло наверху. На нижней ступеньке Нелл нащупала решетку, толкнула, и та открылась. Холодная пустота засасывала, слышался плеск невидимого моря. Нащупав воду пальцами ног, Нелл замерла. Плеск отдавался эхом в кавернозной темноте. Выходит, под консервным заводом было что-то вроде огромного подвала. Темное подземелье казалось загадочным, но ничуть не страшным. Она чувствовала запах старых свай, старых машин и застоявшейся соленой воды. Темнота была чернильной, но Нелл слышала отзвуки, и они описывали ей эту пустоту, как радар-глубиномер – от ближней стены до дальней, от обработанной креозотом древесины наверху (должно быть, пол нижнего этажа завода) до невидимых корпусов заброшенных бойлеров и паровых машин… даже ниже, до больших сосновых балок. Она видела у себя в голове весь этот темный грот ясно, как кукольный домик.

Нелл сделала еще один шаг. Босые ноги нащупали дно не глубже чем по щиколотку. Там был гладкий ровный камень, похоже на бетон, совсем нескользкий. В такой воде не растут скользкие штуки. Она пахла немного похоже на воду в батарее снегохода. Нелл ступила в нее обеими ногами. Было нормально. Кроме всего прочего, сюда пробивался тусклый фиолетовый уличный свет – косо через всю лестницу, как страховочный трос.

Она пошла вперед, ощупывая пустоту выставленными пальцами, как банановый слизень стебельчатыми глазами. Она шла, и шла, и шла. Она дошла до противоположной бетонной стены и прошла вдоль нее, пока хватило любопытства, затем двинулась назад, шлепая по воде все храбрее и храбрее по мере того, как убеждалась, что правильно представляет себе это место. Это было легко. Везде, кроме одного не очень понятного пятна, можно было даже не вытягивать руки. Она точно знала, где повернуть и в какую сторону, чтобы обойти очередную штуку. Она не ударилась пальцем ноги о железяку, не столкнулась ни с одним бревном. Здесь все в точности так, как нарисовалось в голове, похвасталась она сама перед собой, вернувшись к ступенькам, страховочный трос из фиолетового света совсем не нужен. Она приведет сюда мальков, пускай сами убедятся, что ее старшая сестра – не единственная эскимоска на свете с особенными глазами.

Однако, пройдя обратно сквозь реечную дверь, а затем под висячей табличкой, Нелл вдруг сообразила, что ой! сделала ужасную глупость. Как ей узнать – пробродив столько времени в темноте, – уже звенела «Полная тишина» или еще нет? Ее парализовало сознание ужасной дилеммы. Она не знала, что делать. Если «Полная тишина» уже звенела и еще действует, нельзя подниматься и надо ждать. Но если я буду ждать, а «Полной тишины» еще не было, то, когда она зазвенит, это будет значить, что она включилась, а я буду думать, что она выключилась, начну шевелиться, и меня поймает красная точка. Ой-ой-ой. Я в запретной зоне, я пропустила сигнал, что же мне делать?

«Полная тишина» еще не включалась и не выключалась, продолжалось «Внимание». Кларк Б. Кларк объявил его в надежде, что оно всех подгонит и суматоха кончится до того, как босс Ник взопреет под своим воротником. Сам Кларк Б. за это время успел покрыться толстым и блестящим слоем пота, а потому торопился начать съемки, пока Ник не озверел. Особенно в этом костюме морского льва. Все в это утро выбилось из графика – вполне понятное следствие дурацких, гм, проколов, цеплявшихся друг за друга после большого городского собрания. Но если уж затеял всенародный фейерверк, подобный вчерашнему, будь готов к бродячим искрам. Храброй бригаде городских добровольцев-пожарных пришлось всю ночь метаться между этими горячими точками: сирены, колокола, мигалки, отвага и подвиги были буквально повсюду. Ах, фантасмагория! Потом все эти вопросы. Белые копы умеют задавать вопросы лучше любой другой породы, они как будто родились с этим талантом, а также с блокнотом и карандашом. Чего же удивляться, что установить декорации удалось только к полудню? И что до сих пор никто не обратил внимания на большой металлический парус?

Кларк Б. заметил первым. Он забрался на мостки крана и уже поднял мегафон, чтобы прокричать: «Полная тишина», когда увидел это граффити. Он мог лишь таращиться – потрясенно. Левертов желал знать, почему задержка. Он перевел взгляд на то место, куда смотрели круглые глаза его адъютанта, и сей же миг разразился проклятиями. Это привлекло внимание помощников режиссера, сценарных координаторов, операторов – наконец, даже водил. Увидел и Стюбинс – который тут же стал просить крановщика подъехать с другой стороны, чтобы заснять это на 70-миллиметровку, и все время уговоров низкий смех бренчал у него в груди. Постепенно увидели все. И все были изумлены – не столько самой картиной, сколько тем, что она находилась здесь все время, пока готовились к съемкам и ставили декорации, пока копы задавали свои вопросы, очевидная, как огрызок луны в небе, и такая же незаметная. Они были так сильно поражены, настолько ошеломлены и крепко ошарашены, что объявление Леонарда Смоллза о побеге морских львов дошло до них совсем не сразу. Мелочь же.

Айк с Алисой тоже не сразу заметили изменившуюся картинку, хотя теперь, когда убрали горный мусорный хребет, далекая марина и большой серебряный парус стали хорошо видны. Видна была вообще вся бухта. Для гостей предполагаемого курорта, приходилось признать Айку, вид и вправду открывался захватывающий. Однако насладиться им ни у него, ни у Алисы возможности не было: они утихомиривали Лулу. В одном своем расшитом бабочками бюстгальтере, мини-комбинации и жалких шелковых ошметках та помчалась босиком прямо через усыпанную битым стеклом площадку. Пока они одевались и гнались следом, она успела добежать до тлеющих руин имения Лупов.

Не осталось ничего, только силуэты кроватей, силуэты столов и пепельные кучки на месте кухонных приборов – все точно там, где было, как подробный пепельный план.

– Похоже, сгорело за пару минут, – предположил Айк. – Не верю, чтобы никто не заметил такое сильное пламя.

Алиса промолчала. Она уже немного наловчилась это делать.

Айк пнул ногой пепельный силуэт:

– Хотел бы я знать, от чего оно загорелось.

– Может, от свиного лярда как-то воспламенилось дерево? – рискнула предположить Алиса.

Ответом ей стал истерический смех Луизы:

– От свиного лярда? От свиного лярда? – Она смотрела на них, и глаза у нее были выгоревшие, как ее дом. – Господи, Алиса, спустись на землю! Это не лярд, они собирались жарить вот этот жир. – Луиза ущипнула себя за вялое бедро так, что заколыхались бабочки. – А подожгла его Рука Зла! Я говорила вам или нет, мистер Айзек Саллас? Я была права? Свинка сбежала на ночь глядя из дома, да? Она же знала, чья теперь очередь идти на убой…

– Да, Луиза. Ты была права.

– Стоп, – Алиса все еще пыталась защитить сына, – не спешите с выводами.

– Тебе легко говорить «стоп», миссис Мама Два Штиблета![101] Но подожди. До тебя тоже дойдет очередь. И до вас, мистер Кореш. И до мистера Грира и мистера Кармоди – все, кто не за него, все в очереди.

Айк вспомнил о пистолете в кармане махрового халата.

– Пойдем в трейлер, Лулу. У тебя все ноги в крови. Теперь мой черед обматывать тебя бинтами. Полезай ко мне на спину.

Они промыли и забинтовали ей ноги. Но едва Алиса успела хоть чуть-чуть ее успокоить и всунуть в Гриров комбинезон из варенки, во двор въехала патрульная машина.

– Это белые! – заверещала Луиза, ныряя в Гриров шкаф. – Спрячьте меня! Спрячьте всех моих бабочек! Все новые белые работают на него! Все вообще работают на него…

Алиса думала, что это очередная истерика, но лишь до тех пор, пока юный полицейский, едва успев зайти в трейлер, не принялся спрашивать о Луизе Луп. Алиса сказала, что они нигде не видели эту женщину.

– Нигде не видели, говорите? – Он стал оглядываться по сторонам, но что-то под ногами привлекло его внимание. Лохматый щенок слизывал темно-красную ваксу у него с ботинок. – Вы были на месте пожара, я правильно вас понял?

Оба с невинным видом затрясли головами.

– Я хочу сказать, мы не видели ее здесь, лейтенант, – объяснила Алиса. – Мы были здесь всю ночь…

– Понятно. – Двойной смысл Алисиного ответа прогнал рябь неприязни по чисто выбритому юному лицу. – И вы не заметили пожар такой силы и совсем рядом?

– Совсем не заметили, – уверила его Алиса.

– А как насчет мотовездехода с мальками? Его вы тоже совсем не заметили, я правильно понимаю?

Алиса улыбнулась и покачала головой:

– Ни вездехода, ни мальков.

– Мадам, мы с лейтенантом Дирборном обнаружили следы резиновых покрышек, – предупредил он, – прямо у вас во дворе. Дирборн сейчас снимает отпечатки. Это вызывает подозрения, и если вы хотите…

– Я хочу знать, – перебил его Айк, – почему никто в городе не заметил пожар такой силы. И что вы, полиция, в это время делали?

– Мы были заняты, мистер Саллас, на других пожарах. Как минимум три из них – однозначно результат поджога.

– Ого, где?

– Заброшенный эллинг, и склад инструментов на северном волнорезе…

– Старый склад? Он уже много лет стоит пустой. – Айк перевел дыхание. Малоподходящие цели для Руки Зла.

– …и редакция газеты.

– А? Что с Альтенхоффеном?

– Он в больнице с эпидермальной травмой лица и предплечий. Получил ожоги в результате безрассудной попытки спасти пишущую машинку. Говорит, семейная реликвия. Очень хорошо, значит, совсем не видели. – Полицейский закрыл блокнот. – Если у вас вдруг появится какая-либо информация о Луизе Левертовой или о несовершеннолетних на транспортном средстве, лейтенант Бергстром настоятельно рекомендовал бы немедленно позвонить ему в отдел. Брысь отсюда, щенок…

– Подождите! – Алиса преградила ему дорогу. – Кто-нибудь видел Майкла Кармоди?

Опять едва заметная неприязненная полуухмылка.

– Успокойтесь, миссис Кармоди. Ваш муж на рассвете ушел в море. Если, однако, вы сможете с ним связаться, передайте, что мы хотим задать ему пару вопросов. Также, если позволите, добрый совет. – Он остановился в дверях, опустив ладонь на рукоятку висевшего у бедра пистолета. – Настоятельно рекомендую вам подумать о том, чтобы послать свою собаку в школу дрессировки. Кончились времена, когда по Куинаку разгуливали необученные псы без поводков и лицензий. Я вас предупредил, так что приготовьтесь.

Айк приготовился. Он велел Лулу оставаться с Чмошкой в трейлере и запереть дверь на задвижку, а когда направился в город – на джипе следом за Алисиным фургоном, – в его заплечной сумке лежал заряженный двадцать второй калибр. Айк внял совету и предупрежден.

Они встали бок о бок рядом с прорехой на месте «Маяка Куинакской бухты». Старое редакционное здание выдернули из общего ряда аккуратно, словно больной зуб; рабочие корпорации «Чернобурая лиса» уже ремонтировали обожженные стены расположенных по соседству магазина снегоходов и бутика Айрис Греди.

– Бедный Бедный Мозг, – сказала Алиса. – Он этого не заслужил.

Она сдала машину назад и поехала по Весенней улице к больнице. Айк двинулся следом, тихо радуясь, что она не сказала никакой ерунды о несчастном случае или мальках. Бывают времена, когда даже матери вынуждены поступаться своими прерогативами.

Больничная сестра сказала, что Уэйн Альтенхоффен еще слаб от седативов, но его жизнь вне опасности. Им пришлось нанести кожное желе только на один участок.

– Он сжег себе нос.

Альтенхоффен опирался на целый вал из зеленых подушек. Голова обернута тюрбаном белых бинтов, а нос закрыт щитком из проволочной сетки, сооруженным каким-то мудрецом из чайного фильтра. Ни бровей, ни ресниц, отчего глаза выглядели еще слабее, но он улыбался – ясно и дерзко.

– Опять достали, Айзек. Бедному старому котелку пора задуматься, зачем я тащу его через эти превратности.

– Может, настало время дать старому котелку отдохнуть, Бедный Мозг, – предположил Айзек. – Он все ж не так крепок, как твой знаменитый «Гейдельберг».

– Теперь уже не проверишь. На этот раз они его утащили, представляешь? Скорее всего, выкатили через заднюю дверь, перед тем как разводить этот свой костер с печеной пастилой.

– Забрали новый пресс и сожгли старое здание? – Это тронуло Алису гораздо сильнее, чем история Луизы Луп. «Маяк» выходил в этой маленькой редакции еще до рождения ее матери. – Как же жалко, Уэйн.

– Я спас прадедушкин «оливетти», – гордо сказал тот. – Пресса никогда не спит.

Когда они вышли из больницы, Алиса, к удивлению Айка, забралась в джип и села рядом. Айк предполагал, что она поедет к себе в мотель. Он не знал, что сказать после этой ночи. Ему нужно было прийти в себя. И без помех разобраться с Левертовым, как только представится возможность. Именно поэтому Алиса и села рядом, подумал он сейчас, – она подозревает, у него что-то припрятано в рукаве, хоть и не знает о пистолете в сумке.

Они не разговаривали. Они боялись смотреть друг на друга. Они подпрыгивали в этой старой медленной открытой машине, старательно глядя на посторонние предметы. Потому было бы логично, как позже размышлял Айк, если бы хоть один из них заметил в вышине на серебристом парусе эту поразительную штуку. Видимо, их мысли занимали другие чудеса, не менее поразительные и расположенные много-много ближе – на расстоянии вытянутой руки.

Центр города был почти пуст: на сегодня назначили второй подход к сцене превращения человека в большого морского льва. Подъехав к причалам, Айк увидел свой фургон: он стоял на пустой парковке рядом со слипом, где раньше швартовалась «Кобра». Кран с камерой вздымался над съемочной площадкой на другом конце той же парковки, как задранная кверху шея огромной цапли. Айку не понравилось месиво из машин, прицепов, киношников и зрителей, метавшихся у подножия этого крана. Он предпочел бы разобраться с Ником в более интимной обстановке, как кореш с корешем. Без свидетелей у Левертова скорее развяжется язык. И злорадство. Но при свидетелях или без них, Айк решил не тянуть больше ни дня. Час икс настал, как говорится. Взять ублюдка за шиворот и заставить вытащить все занозы, которые Айк себе насажал. Он поймет. Даже если ответы Левертова будут предназначены целой толпе зевак, Айк все равно поймет. И если скользкая белая рука Николаса Левертова дергала за веревки этих пожаров, или извращенной мерзости, сотворенной с Омаром Лупом, или переломанной спины старого Марли, Айзек Саллас поймет это сразу. Николас Левертов не удержится от бахвальства, если кукловодом был он. Самодовольная улыбочка – только для кореша. Умело закодированное признание. И как только Судья Айк его получит, судебное заседание будет закончено, а приговор приведен в исполнение, там и тогда, кореш кореша, без оглядок – как нужно было поступить со старым Зубцом Уэйлом. Выхватить карающий меч и обрушить. Айк лишь надеялся покончить с этим до того, как выскочит из засады Кларк Б. Кларк и зальет своим дурным свинцом ни в чем не повинных зрителей.

– У них, похоже, перерыв, – сказала Алиса. – Вон старый Стюбинс с цацами-звездульками идут к трапу…

Айк развернул джип и поехал к ним через парковку.

– Может, Ник на яхте, – понадеялся он.

Звездульки не мигали: сегодняшний эскорт был молчалив и печален. Один из этих юных полузащитников прижимал ладонь ко лбу, словно игра была уже проиграна. Стюбинс, однако, пребывал в прекрасном настроении. Когда Айк с Алисой сказали, что хотят видеть Николаса и что им надо прояснить пару вопросов, он разразился громким хохотом:

– Пара вопросов к мистеру Левертову, говорите? Так вот, дети мои: нашего чудного мальчика на «Лисе» нету… но можно поискать во-он там. – Он с ухмылкой наставил длинный палец на съемочную площадку на другом конце парковки. Там все металось, возбуждалось и усиливалось. – Видите чучело на крыше офисного трейлера? Это он. Прошу прощения, мэм, но это и есть наш свежий огурчик Николас Левертов. Не самое подходящее время с ним разговаривать, я бы сказал, но коль вы так настаиваете…

– Я настаиваю, – сказал Айк. – Чего он так суетится?

– Гм, Айзек, во-первых, утром отправилась в плавание куча его любимых навигационных столбиков. Во-вторых, он недавно узнал, что кто-то выпустил морских львов. Обоих ублюдков! А на ручного пидора недавно посадили новый манекен, два с половиной миллиона электроники и косметики. – Стюбинс снова засмеялся. – Но это все ерунда, его беленькую пиписку скрутило совсем другое оскорбление.

Отвернув наглазную повязку, он с ухмылкой переводил взгляд с одного лица на другое, пока Алиса не спросила: ладно, хорошо, что же это за оскорбление?

– Вы тоже не заметили? А все потому, что отлично сработано, – на высоте и в темноте! Смотрите.

Их взгляды вновь проследовали за пальцем, на этот раз вверх, на маячивший в небе крыльевой парус, точнее, на его вторую секцию, где часть черно-серебряного логотипа корпорации «Чернобурая лиса» уже была готовым силуэтом мишени. Наглым граффитистам осталось добавить лишь знаменитые красно-желтые концентрические круги плюс черную финальную кляксу. Ее словно швырнули на мишень, так это выглядело: нечто густое и клейкое, как жидкая резина. Паучье пятно просочилось из круга и дотянулось до нижней секции телескопического паруса; кажется, оно продолжало стекать.

Алиса не удержалась и, запрокинув голову, засмеялась вместе со Стюбинсом. Для Айка слишком много было потрясений подряд – смешными он их не находил. Он скатился бы вниз, если бы не схватился вовремя за леер сходни. Надо быть крепким орехом, чтобы забраться туда по вантам, затащить люльку и ведро чего-то черного. Но что за шутники надумали поиграть на его поле? Они вообще знают, что это значит? Здесь? Сейчас? Откуда им знать, это невозможно! С другой стороны, как можно взвалить на себя такую работу и не знать? Господи, что, если не ему одному понадобилось опустить на чью-то голову карающий меч? Что, если у него есть союзники, отважился подумать он, какая-нибудь третьего сорта, из четвертого мира, пятая колонна, которая не могла померещиться никакому шестому чувству.

Стюбинс опустил руку Айку на плечо:

– Мы так и не сыграли в покер, а ведь ты обещал, сынок. Может, сегодня вечером? Кинобизнес завтра в простое, так что можно будет не торопиться. Что скажете? Обычный стад, один джокер, пара ваших Псовых друзей? У меня есть «Джек Дэниэлс» – заодно узнаете, каков на вкус крестьянский пот…

– Кармоди не простит, если мы сядем за покер без него.

– Кстати о дьяволе – вы, случайно, не видели вчера вечером моего старого пропойцу?

– Наши курсы пересекались, мэм, да. Я и его попытался сбить с пути, но он объявил, что на рассвете должен быть на лодке. Он выискал дыру из дыр, по его словам, мечту рыбака, и рвался к ней обратно. Он, ваш раста-приятель и еще пара человек ушли с утренним отливом. А теперь прошу прощения, дорогие все. – Он снова бросил взгляд в сторону Левертова. – Я научен держаться подальше от турбулентности и гневных вспышек. Мне пора в койку. – Надвинув повязку обратно на глаз, он зашагал по сходне к качающемуся парусу. Такелажники уже натягивали веревки с крюками, выстраивая леса к изувеченной эмблеме. – Было интересно, – добавил он, не оборачиваясь.

Посмотрев, как исчезает за фальшбортом этот сгусток серого цвета, Айк с Алисой вернулись к джипу и поехали к скоплению машин. Не успели они остановиться, над головами разнесся непристойный визг:

– Сука здесь! – Голос шел с верхушки изогнутого, как шея гусыни, крана. – Вижу сиськи, босс, в полумиле от скалы Безнадежности. Наша кукла рассекает грудью волны, абсолютно уверен.

Айк навел на кран цейсовский бинокль. Кларк Б. Кларк расположился там, ясно. Со своей стрижкой ежиком и биноклем он походил на спасателя с пляжа Малибу – на спасателя с «узи» в шортах. Айк проследил за линией взгляда этого человека, и ему удалось сфокусировать бинокль на точке среди волн, где неприлично вздымался и опадал женский торс.

– Ты уверен, что абсолютно уверен? – Айк перевел бинокль на скрипучий голос Левертова. Его глазам предстал результат гримерских усилий, наполовину человек, наполовину морской лев, рычащий на нервное сборище шестерок. – Кто может подтвердить? Кто-нибудь видит то же, что и мистер Кларк? У кого-нибудь еще есть хоть какой-нибудь лятский бинокль?

Водители, дрессировщики, помрежи и осветители – все дружно затрясли профсоюзными головами: правила запрещали членам профсоюза приносить на работу любые устройства, не имеющие отношения к их обязанностям. Левертов направил громкоговоритель к запруженным трибунам:

– Кто-нибудь видит манекен?

Двенадцать ярусов повернулись лицами к морю, затем тоже затрясли головами.

– Я ее видел, босс, клянусь, – запротестовал Кларк Б. – Вон там Айзек Саллас, он тоже видел!

Приставив руку ко лбу, Левертов вгляделся в указанную сторону. Звериный грим прояснился, он успокоился. Слез по лестнице с крыши и, улыбаясь, зашагал через полосу асфальта:

– Кого я вижу, кореш и мама. Какое приятное дополнение к нашему прибрежному разгрому.

– Интересный сегодня день, Ник? – спросил Айк.

– Бодрит. Ночь не хуже. Мелкие бесы нашли себе занятие. Полагаю, вы заметили?

– Мы видели парус, – сказала Алиса. – Айк тут ни при чем.

– Ну конечно, – промурлыкал Левертов. – Не подозревал ни минуты. И побега моих морских львов это тоже касается. Кстати, Айзек, не видал ли ты в свои стекла нечто похожее на куклу за миллион долларов верхом на бесполезной млекопитающей твари?

Айк никогда не был особенно успешным вруном.

– Возможно, – уклончиво сказал он. – Что-то смутно похожее в районе Безнадежности – но это мог быть оторвавшийся крабовый маркер.

Левертов повернулся и закричал в усилитель еще до того, как Айк договорил.

– Тысячу… нет, пять тысяч долларов тому, кто принесет мне это чучело, – воззвал он к трибунам. – Меня не интересует морской лев. Если пристрелите этого урода, привяжем чучело на спину толстому ныряльщику. Округляем до десяти тыщ за живого или мертвого. Что скажешь, Куинак: кто готов вступить в поисковый отряд?

Трибуны разразились аплодисментами и быстро опустели.

– Какое удивительное чувство, – улыбнулся Левертов, – видеть, как народ объединяется ради общего дела.

– Одолжи мне на секунду селефон, Николас, – сказала Алиса. – Попробую дозвониться до моего старика.

– Конечно, но надежды мало. Селефоны колбасит с самого утра, как и все остальное. Айзек, ты как-то странно на меня смотришь. Из-за костюма? Лучший стиль – это меха из «Сакс Пятая авеню», я всегда говорил.

Айк ничего не ответил. Алиса набрала номер и прислушалась, чуть согнувшись, – экран черных волос слегка отгораживал ее от всех.

– Карм почти всегда его выключает, – сказал Айк Алисе. – Ты же его знаешь.

Алиса наконец захлопнула селефон и протянула обратно сыну. Левертов прикоснулся антенной к косматому бурому лбу.

– Вы очень милы, но я вынужден откланяться. – Он резко развернулся, взмахнув меховым плащом, и снова зашагал через асфальт, крича в рупор: – Разогрейте большую сигарету, мистер Кларк, и тащите ее сюда. Еще несите трубу тридцать на тридцать и двенадцатый калибр, если не трудно. Игра идет полным ходом или, в нашем случае, – бросил он через плечо Айку с Алисой, чтобы те оценили, как он умеет шутить в тяжелую минуту, – не идет, а плывет.

Вдалеке был слышен рупор Кларка Б.:

– Похоже, закругляемся, ребята! – и еще дальше – бормотание первых лодочных моторов, что заводились у своих причалов за камуфляжным плоским фасадом.

Айк стоял у джипа, не зная, что делать дальше. Два запаха щекотали его нос, каждый – свою ноздрю: с одной стороны порыв ветра, поднятый Левертовым, – лак для волос, жасмин с адреналином и камфара от меховой накидки; с другой – сладкий, ни на что не похожий аромат фертильности, который Айк давно забыл и вспомнил всего несколько часов назад. Сейчас этот запах был близким и властным, почти до головокружения. Айк был благодарен Алисе – она это почувствовала и предложила передышку:

– Наверно, кому-то надо поехать проведать Луизу. В ее состоянии она может плохо повлиять на такого впечатлительного ребенка, как Чмошка.

– Хорошая мысль. Я тебя отвезу… нет, вот стоит фургон Грира, то есть мой фургон, а ты сядешь в джип и поедешь…

Он замолчал. Он понятия не имел, что ему делать и куда податься. Все знакомые порты его жизненных маршрутов словно закрывались один за другим из-за неблагоприятных условий: пожаров, наводнений, беспорядков и сложностей. Ни капитана, ни причала, ни лодки. Его дом-крепость превращался в постоялый двор. Там, где раньше храпел старый пес, теперь катается толстый щенок… кровать вдруг стала слишком узкой, а аромат слишком близким.

– Купи в «Херки» мяса и яиц, – предложила Алиса. – Привези в мотель, я их тебе пожарю. Я поеду на джипе.

Они расстались в центре парковки без единого взгляда, как дети, которые прячут друг от друга глаза после разделенной на двоих запретной сласти. Айк прошел по асфальту, забрался на водительское место фургона и остался там сидеть. Дверь была открыта. Все вокруг переливалось разными цветами. Старый серый пейзаж за ветровым стеклом – цемент, море, небо – стал ярким и острым, как сталь, на которую больно смотреть. Неприкрытая угроза заточенного ножа. О, злой колючий куст. О, глупое сердце, готовое выскочить из груди и сунуть в петлю собственную шею. Потому что это твоя беда, твоя боль и твоя дилемма: за этими яркими цветами всегда прячутся самые острые колючки. То, что меняется, становится новым, а новое обдирает кожу. И не нырнешь обратно в старый надежный дурман комфорта, ибо он теперь обдирает кожу еще сильнее. Любимая подушка набита фольгой вместо бабушкиного пуха. Любимое размышление отправили на фабрику подгонять по фигуре. А этот угол, в котором ты всегда находил утешение? Укромный уголок с мягкой обивкой из густой плесени? В нем теперь что угодно, кроме утешения. Не потеря ребенка сломала Джинни, а потеря Библии. Джинни держала эту книгу в переплете из оленьей кожи, как чашу света меж ладоней, повторяла ее молитвы с того самого дня, когда увидела в больничном свете этот голый позвоночник, этот непристойный клин вареной фиолетовой капусты, и до того, когда слабо улыбающийся объект ее молитв перестал дышать. И тогда эта мягкая оленья кожа стала для Джинни ядовитым грибом. Слова в ней – обыкновенные лживые шлюхи; пророки наперебой лижут зад, силясь удовлетворить мистера Главного, апостолы – дюжина дегенеративных подхалимов! И сказала тогда Джинни нахрен, и сменила книгу и веру на траву и повадки Лихих Девяностых – как раз тогда, когда оба этих утешения уже подходили к своему концу. Сначала трава. К тому времени уже готовы были распылители с бесполой генной рекомбинацией, они запустили цепную ботаническую реакцию, оказавшуюся успешной настолько, что за несколько лет все опасные растения стали полностью бесплодными. Официально в живых была оставлена лишь пара образцов – эти сморщенные кустики лелеяли архивисты Ватикана и ООН. С каннабисом для всех было покончено. А Джинни так и не смирилась ни с одним сортом этого синтетического дерьма, как не могла смириться раньше с облегченным пересказом старого короля Якова. Джинни была немного простушкой – возможно, – но и она понимала, что нет магии без поэзии, а поэзию нельзя произвести, модернизировать или пересказать, ибо она есть связанное вместе непрерывное одно-за-другим, как та коричневая река угрей, что изверглась из желоба старого Омара Лупа.

Айк выглянул в открытую дверь. Хребты Колчеданов вгрызались в низкое небо зубастыми пилами. С другой стороны на всех парах уносился в море поисковый отряд Левертова – ловить сбежавшего морского льва и похищенную им куклу. Десять тысяч баксов, живым или мертвым. Траулеры задирали стеньги, как штыки винтовок. Гиллнеттеры носились по воде, как свора бешеных собак. Увы, долгие, сладкие, отрешенные времена для этой рыбацкой деревни кончились, стало ясно Айку, и приходилось признать, что он будет по ним скучать. Никогда не думав об этом раньше, он любил эти нежные рассветы, когда те же траулеры изящно вальсировали туда-сюда, раскинув руки, точно величавые пожилые леди в танце первопроходцев. Он любил чинный беспорядок, с каким ждали своей очереди подборщики сетей в гиллнеттных водах, слегка бранясь, как соперники в родео, которые, чтобы бросить лассо, тоже выстраиваются в очередь. Ах вы, дни, были и прошли, сметены ветрами спецэффектов, Американской Анархии и Нового Мирового Беспорядка. Бух в костер – и нету их.

Так он хандрил в своем меланхолическом настроении, пока его не окликнул усиленный рупором голос:

– Ахой, Айк Саллас! Мы тут поймали сообщение, вам может быть интересно. Чертовски странное. – Это Стюбинс с ручным рупором кричал с юта серебристой яхты. Старый режиссер чем-то размахивал. – С «Кобры»…

– Сейчас буду, – отозвался Айк и захлопнул дверцу машины. Внутри фургона тоже пахло сладостью и фертильностью. И рыбой. Но не цветочными духами. У Грира и девчонок Босуэлл, по крайней мере, хватило вкуса не смешивать эти ароматы.

Когда он запарковал фургон, Стюбинс уже ждал на вершине сходни с полоской розовой туалетной бумаги в руке. После пробежки от юта этот и без того похожий на труп старик тяжело дышал и был серее обычного.

– Случайно в гальюне… сканировал… шкала моего старого «Зенита». И вдруг это богомерзкое жужжание… покрывало почти всю однополосную частоту два-четыре – когда-то это была аварийная полоса, знаете? – и я говорю себе: «Слушай, это же морзянка», ну и начеркал.

Он поднял глазную повязку, чтобы легче было прочесть карандашные заметки на тонкой бумаге. Буквы были большими и размазанными, словно учился писать ребенок.

– «S-O-S-O-S», получилось. Потом «Н-Е-Т-Р-У-Л-Я-К-О-Б-Р-А». Потом Т, Н-К, еще Л, следом, я думаю, статика. Дальше слово «Н-А-П-А-Л-И».

Он протянул трепещущую бумажку. Айк изучил ее за несколько секунд, затем поднял взгляд:

– Больше ничего? Координаты?

Стюбинс покачал седой гривой:

– Может, еще пара SOS, затем статика и жужжание. Первые слова наверняка «нет руля Кобра». Не знаю, что в середине. Я уже полвека не имел дела с морзянкой.

– В середине «тинкербеллы», мистер Стюбинс. Там было «тинкербеллы напали». Вы умеете водить эту помпезную дуру, капитан? Если вы сможете нас туда отвести, то я знаю, где они.

Устроившись поудобнее на второй сверху ступеньке, Нелл стала думать, что делать дальше. Через некоторое время она уснула, припав щекой к дощатой дорожке. Она спала, пока ее не разбудил высокий, тяжелый, зудящий гул, словно от роя злобных комаров. Она села и протерла глаза. Она по-прежнему не знала, что происходит в верхнем мире – «Полная тишина» или «Отбой». Но разбудила ее не съемочная сирена, это она знала. Зудящий гул шел снизу – а теперь она видела и лиловый свет, который тоже шел снизу.

Она не чувствовала прежней храбрости, но все же заставила себя сползти вниз и заглянуть в гулкую пещеру. Огромный подвал был залит мягким светом. Виноградно-зеленое свечение показывало, что она все представляла правильно: где большие деревянные столбы, где стены, а где старые ржавые железки от паровых машин и прочие обломки давних времен. Однако штука, которая светилась, – такую штуку она никогда бы не смогла поместить в придуманный у себя в голове мир. Штука находилась в том самом не очень понятном месте и не походила ни на какую из старых машин. Штука не была старой, она была совсем новой и выглядела как, ну, как… большая автоматическая чайка с раскинутыми железными крыльями, железными боками, зияющей утробой и широкими резиновыми роликами там, где должна быть голова. Или хвост. Штука была слишком большой – она не могла спуститься по ступенькам. Ее, должно быть, сбросили сверху через люк в деревянном полу. Она лежала наполовину на боку, опираясь на погруженное в воду крыло. Большие резиновые роликовые колеса беспомощно склонились на сторону, в воздухе болтались провода. Она пролежала здесь день или даже меньше, судя по следам мутной воды, оставленным на колесах, но точно недолго – нигде на металлическом теле ни пятна ржавчины или пыли. Вместо ржавчины штуку покрывали переходящие друг в дружку петли мерцающего виноградно-зеленого света. Они трепетали всюду, кроме резиновых роликов и колес, точно облако бабочек. Зудящее жужжание, которое Нелл услыхала сверху, исходило от их зубов – они жевали, вгрызались и стачивались.

Нелл мчалась вверх по дощатым ступенькам и к пустой деревянной тропе, не чуя под собой ног, потом по следующему пролету и по следующему. Ей было все равно, что сейчас – «Полная тишина», «Отбой» или вообще ничего. Ей было все равно, поймают ли ее красной точкой и отправят ли жить в Шинный город с мальками. Мальки, вообще-то, нормальные, надо только привыкнуть к запаху их черного клея.

Их заперло в этом плотном круге на безволновой скорости уже так давно, что к ним успели присоединиться шесть дельфинов, которые шли теперь гуськом по тому же кругу, – их сверкающие спины появлялись и исчезали, вздымались и падали, как лошадки на водной карусели. Дельфины нередко заплывали в эти воды, часто, к пассажирской радости, они развлекали туристские лодки, но Кармоди никогда не слышал о такой странной игре, какую устроила эта шестерка. Разумеется, и дельфинам вряд ли раньше попадалась такая странная лодка, что кружилась бы и кружилась на одном и том же пятачке, как детская карусель, вот уже три веселых часа. Им даже стал мерещиться где-то над головами аккомпанемент на каллиопе. Этот проклятый странный ветер стонал и свистел вверху, над темным шелковым пологом неба, всю вторую половину дня, и ни единого дуновения внизу. Кармоди помнил такой же ветер на Силли во времена своего детства. Прабабушка называла его Свистулькой Пиратов.

– Его слышишь, но не чувствуешь, – кудахтала старая ведьма. – Хочет сказать: «Дует бедой, дует бедой». И знай, Майк, Свистулька Пиратов сулит кровь и погибель. Разруху и раздор – одним, грабеж – другим. Скоро… скоро. Ву-у-у, ву-у-у-у-у. Дует бедой.

Старая карга редко ошибалась с этой своей дует-бедой. Жуткому предвестнику не требовалось много времени, чтобы просунуть сквозь облачный покров свою когтистую лапу и устроить по всему корнуолльскому побережью развеселый ад. Странность теперешних высотных причитаний была в том, что никаких облаков не было. Ни перистых, ни грозовых. Только темновато-фиолетовое небо, как лишнее веко на глазу тюленя. Звук шел оттуда непонятно как. Эта хрень нервировала всех, а с учетом того, что лодка потеряла контроль и повсюду эти чертовы световые штуки… было от чего бедному чахлому Эмилю Гриру орать, точно в белой горячке.

– Мэйдэй! Мэйдэй![102] – кричал он. – Сигнал Особой Срочности! С.О.С. Сигнал Особой Срочности! Как слышите, прием?.. – Обрамленное дредами лицо склонялось над ручным микрофоном в страхе и отчаянии. – Это «Кобра», вызывает «Кобра» – воа! Какая «Кобра», черт побери мою черную жопу, – это Эмиль, сука, Грир, вице-президент Ордена Битых Псов и начальник связи в экипаже капитана Майкла Кармоди! Есть кто-нибудь, прием! Ради Христа и богу в душу, прием!

Вопли на несколько секунд прекращались – Грир сканировал радио на разных диапазонах. Все склонялись над приемником и слушали. Ничего. Ничего, кроме бессмысленных радиопомех и ровного бормотания правого кормового винта, ввинчивавшего их в очередной ровный круг, и, конечно, этой проклятой ветряной каллиопы высоко над головой, которая стонала и гудела, словно за клавиши к ней уселся какой-то извращенный Призрак Оперы. Арчи Каллиган утверждал, что это голос либо Карающего Всемогущего, либо Зверя с Семью Рогами, как и предрекал Гринер. Кармоди мало понимал в голосистых ангелах, зверях и рогах, но ему совсем не нравилось, как эти завывания пугают его команду, откуда бы они ни брались. Старый шкипер знал, что главное в трудном положении – это моральный дух экипажа. Воздев круглый, как пушечное ядро, кулак, он погрозил шумному небу:

– Эй, ты там, заткни свою чертову пасть! Раз уж ты собрался выдуть из нас потроха, давай уже, если хватит яиц! Вонючий пидор из преисподней! Раздутая гадюка! Хватит играть в кошки-мышки! Собрался сыпать, так сыпь уже к хренам! Эй, пустодуй! Что? Ничего. Я так и думал. Только вой, а яиц нету…

– Полегче, босс. – Вилли встала рядом у поручней и просунула руку ему под локоть. – Плохое это дело, соблазнять сам знаешь кого.

– Да уж, мистер Кармоди. – Арчи Каллиган считал, что какой бы гнев ни имел у себя в запасе Господь, он достаточно грозен и без добавки дьявола. – Лучше без соблазнов.

Кармоди усмехнулся и обвел всех глазами:

– Ай, это все понты. Смотрите. Эй, пустодуй, – ты это видел? – В пародийной браваде он повернулся, наклонился и перднул прямо в небо.

Все, кроме Грира, не удержавшись, рассмеялись над старым рыболовом. Грир пребывал в слишком серьезном настроении, чтобы отвлекаться на приманки дьяволов или браваду; коль уж его назначили начальником связи на этот обреченный баркас, он и должен заниматься связью со всей серьезностью. Он склонился над коротковолновиком, установленным у самого люка, похожий на попугая с тугими черными косичками в этом своем флуоресцентном спасательном костюме, и заверещал вновь:

– Это «Кобра», из Куинака, дрейфует от Колчеданного мыса без руля! Координаты неизвестны. Тинкербеллы сожгли «Лоранав». Инструментов нет, контроля нет, автопилот вышел из строя. Сигнал особой срочности, С.О.С, суда на помощь, что угодно – самолеты, субмарины; мормоны на мотоциклах! Эй, кто-нибудь? Прием!.. – Он отпустил переключатель микрофона, но теперь прерывались и радиопомехи. Он уставился на радио. – Эй, смотрите сюда. Оно перестало показывать даже цифры на шкале каналов. Эй вы, кто-нибудь!

– Попробуйте опять кодом, начальник связи Грир, – предложила Вилли. – Все лучше, чем орать. Кто-нибудь созрел выпить? Немного ерша нам сейчас не повредит.

– Я. – Каллиганы подняли руки.

Грир отказался, ему нужно сосредоточиться на морзянке. Вилли повернулась к Кармоди:

– Будете, шкипер? Утопить заботы?

– Почему нет? Я перепробовал все: пинал машины внизу и клял небо наверху. Может, ерш и станет тем ключом, который повернет эту гайку. И колбасы́ из холодильника тоже, мэм, если вас не затруднит. Задрать парням клювы.

Она игриво шлепнула его по выпуклости живота и поспешила вниз, качая бедрами. Грир посторонился, пропуская большую блондинку по ступеням в камбуз, но при этом даже на нее не взглянул: кожа на его черном лбу скрутилась в узел, а сам он старательно пикал точками и тире, нажимая и отпуская тумблер микрофона.

– Вот это правильно, мистер Грир, – одобрил Кармоди. – Где-нибудь да найдется ископаемое, которое еще помнит Морзе.

Бодрый и уверенный голос Кармоди предназначался его команде. Хотя, если честно, он и вправду чувствовал себя неплохо. Прислонившись животом к поручням, он дотянулся до того места, куда попал ее легкий сладостный шлепок. Лапка у этой милой птички была такой шершавой и натруженной, что он не удивился бы, обнаружив царапину, как на мускатном орехе после терки. Ну точно старая грубая ирландская Шейла, усмехнулся он. Ерш и есть. А эти виляния бедрами? Если уж говорить о соблазнении сами знаете кого. Ах-ох, тра-ля-ля… коль тут любовь – он был рад, что взял ее на борт, даже если именно этот груз и принес им беду.

Лодка все кружилась и кружилась. Арчи Каллиган забормотал «бьюлалендские» литании в надежде компенсировать ими богохульства Кармоди. Его брату Нельсу стало неловко от этого зрелища.

– Эй, Арчи, а помнишь молитву, которой нас научила бабушка? Давай лучше «И вот я тону, иду я ко дну, и море меня успокоит». Она ж тебе больше всех нравилась.

– Оставь брата в покое, Нельс, – проворчал Кармоди. – Меня прабабка научила молитве, которая действовала как слабительная свечка, только с другого конца. По мне, так лучше молиться, чем обделаться прямо в мои новые спасательные подгузники. Они мне стоили три тысячи баксов каждый. Молись, Арчик, молись.

Все, кроме Грира, были одеты в надувные костюмы из майлара, последнее достижение спасательной индустрии. Они выглядели как мешковатые комбинезоны и активировались водой, мгновенно раздуваясь от заполнявшего их люмафа. Потом, когда опасность минует, их можно высушить и перезаполнить, но они часто раздувались слишком плотно – тогда их приходилось резать. На Кармоди этот костюм висел, как приспущенный флаг, с завязанными над пузом рукавами. Он слыхал, эти штуки иногда срабатывают преждевременно, и не хотел, чтобы его распластало, как пастилу, в самый ответственный момент.

Лодка все ходила по кругу, точно занудная волынка. Пиканье Грировой морзянки становилось настойчивее, басовитое бормотание Арчи и писклявые завывания ветра – печальнее. Кармоди не видел повода к ним не присоединиться. Он достал из-под плавучего стула концертину и устроился поудобнее.

Дырявая лодка, команда плоха,

Держаться у берега нам бы пока.

Ах, ну ее черту, карман не звенит,

Пойдем дальше в море, рыбак говорит.

Ах ты, ветер, холодный мой западный ветер!

Как нам жить, что нам делать на чертовом свете…

Арчи поднял голову, отвлекшись от молитвы, и уже собрался было вновь просить о большей благопристойности ввиду затруднительного положения, в которое они все попали, как вдруг его глаза поймали вдалеке что-то блестящее. Приставив ладонь ко лбу, он держал ее там, пока не убедился. Точно! Серебряный блеск над линией воды.

– Мы спасены, слава Иисусу! Это яхта! – Одной рукой он указал вперед, второй стукнул брата по спине. – Кто-нибудь еще сомневается в силе молитвы?

Кармоди поднял бинокль: действительно, из-за мыса показался бушприт яхты.

– Клянусь, Арчибальд, эти старые моллюсковые мозги ни на секунду не сомневаются: ты вымолил у Бога наше спасение! К нам идет не кто-нибудь, а сама «Чернобурка». И сдается мне, на носу у нее стоит наш Айзек, а за штурвалом сам адмирал Стюбинс! Отличная работа, радист Грир. Говорил я вам, что где-нибудь да найдется старый лопух, еще способный разобрать морзянку!

Грир не ответил. Он был выжат настолько, что не мог даже поднять голову и посмотреть, кого же это он выстучал. Он рухнул, привалившись к переборке мостика, и уткнулся лбом в колени, как сдувшийся воздушный шар. Снизу примчалась Виллимина с подносом, полным стаканов и бутербродов с колбасой.

– Подмога, говорите? Значит, мы не будем топить наши беды, а будем пить за спасение.

– Да, божьей милостью, «Чернобурка». – Кармоди все так же припадал к окулярам, постепенно меняя свое положение относительно поручней, чтобы компенсировать медленное вращение судна. – И за штурвалом сам, при глазной повязке. Черт побери, можно подумать, старый безрассудный герой Эррола Флинна[103] несется к нам на помощь. Ура Голливуду, я сказал! Все вместе: гип-гип-ура-а-а-а!

Этот еле слышный крик донесся по гладкой воде до Стюбинса. Отвечать он не стал. У него было чему предъявлять декларацию – например, жабьей физиономии старшего помощника Сингха всякий раз, когда она выскакивала перед ним на мониторе нактоуза.

– Это они? – желала знать физиономия.

Стюбинс сказал «да».

– Вы не ошиблись?

Стюбинс сказал «нет». Физиономия спрыгнула с экрана, тот опять почернел и покрылся графической разверткой «Нав» из мигающих координат. Этот режим всегда напоминал Стюбинсу закодированные финансовые отчеты, скользящие по экранам фондовых бирж, – тайные цифры и знаки, доступные пониманию только привилегированной элиты. Стюбинс плюнул в экран огрызком потухшей сигары. Эти цифры много чего значили для жабьего помощника Сингха и его навигационной команды, которая сидит там, внизу, и нянчится в полутьме со своими перфошаблонами, но для него они значили только то, что они не значат ни хрена вообще. Он еле-еле наловчился управляться с этим старомодным «Лоранавом». Притом что там были данные только по трем координатам: две фиксированные точки на уровне моря и третья – ты сам. Этот же новый навигационный чип оперировал еще как минимум двумя сигналами – от придонного бакена и от небесного глаза. Специалисты по графике «Нав» утверждали, что легко нарисуют курс со дна Алеутского желоба до самого высокого ледяного пика Нептуна, не задев ни одного сучка затопленного дерева и ни одного отростка заблудшего астероида. М-да, Герхардт Стюбинс и без них ни разу не таранил такие препятствия. Будучи яхтсменом, он всегда следил, не мелькнет ли знак потонувшего дерева или пня: короткий проблеск нестойкого вихря среди ровной пены, кривой желоб в звездном свете, – а что до астероидов, то они были ему до жопы портовой крысы. Где астероиды, а где мореходство? Фантазии для продвинутых игроков в звездные стрелялки, если кого-то интересует его мнение, неизбежный этап на пути превращения маленьких мудаков в больших. А самый большой среди них – Сингх. Начать с того, что у мудака денег – как куриного дерьма. Он рос, болтаясь среди самых крупных звезд и звездных стрелялок, которые только могла предложить Индия. Для Абу Джа Сингха эта лодка наверняка была подобием какой-нибудь третьестепенной трехмерной игры из тех, о которых Стюбинс разве что слышал, только шикарнее. Больше зама, больше переменных. Сингх принадлежал к элитному звездному игровому клубу из Нью-Дели, члены которого обитали по всему миру и соединялись друг с другом каждое воскресенье в одиннадцать утра по Гринвичу с религиозной точностью. Один Господь смог бы уследить, во что они там играли за своими тумблерными щитками и шлемами, – но даже Он вряд ли заинтересовался бы настолько, чтобы следить подолгу.

Экран снова озарился физиономией.

– Поприветствуйте их, мистер Стюбинс. Попытайтесь им объяснить, что наша задача значительно упростится, если они остановят это свое эллиптическое кружение.

– Может, это стоит объяснить вам, мистер Сингх? Вы лучше разбираетесь в технических терминах…

– Это ваши друзья, мистер Стюбинс, и ваши проблемы, – был ответ экрана. После которого он прыгнул обратно к графикам и скользящим цифрам.

Мелкий напыщенный мангуст, подумал Стюбинс, он слишком много обо мне знает. Знает, как пить дать, где я соврал. Наверняка уже добрался до Левертова. Значит, так тому и быть, тушеный мозг Стюбинс, старый ты мошенник, ты уже история, теперь уж точно… Он потянулся к нактоузу за ручным микрофоном.

– Ахой, «Кобра», – мрачно крикнул он. – Это «Чернобурка».

Ответ пришел к нему по водам с отчетливым британским акцентом:

– Вы в том уверены? – Это немного подняло ему настроение.

– Отставить кружение, «Кобра», и ложитесь в дрейф, чтобы мы могли подойти ближе.

– Мы бы рады подчиниться, «Чернобурка», – пришел ответ. – Всей душой. Но мы не можем отставить ни эту хрень, ни какую вообще! – То был Майкл Кармоди в чем-то вроде майларового мешка до подмышек. Бильярдный шар его головы сиял под прямыми лучами солнца, а кричал он сквозь пластиковый стакан с пробитым дном. – Мы уже три часа заняты этим скотством, как белка в колесе! Боюсь, как бы у экипажа мозги не поехали!

Блондинка рядом с Кармоди весело замахала рукой:

– Добрый день, мистер Стюбинс. Вилли Хардести? Жуть до чего мы вам всем рады.

Две другие запеленутые в мешки фигуры согласно подтвердили. На палубе за их спинами валялось нечто и пыталось подняться. Стюбинсу оно напоминало рухнувшую ярмарочную палатку.

– Добрый день, мисс Хардести… Капитан Кармоди. – Они уже были достаточно близко, и он отложил микрофон. – Что же привело вас к такому бедственному положению, люди, если не секрет?

– Карающий Всемогущий, – объявил один мешок.

– Я бы не стала заходить так далеко, Арч, – поправила его блондинка. – Как по мне, так это больше похоже на Превратный Перст Судьбы.

– Сбавьте тон, оба, – приказал Кармоди. – Это была в некотором смысле эксцентричная гроза, мистер Стюбинс. Молния вызвала скачок напряжения и выбила всю нашу электронику.

Из-под нактоузного компаса опять выскочила физиономия, еще более жабья, чем всегда на этом крупном плане.

– За последние тридцать шесть часов в радиусе двухсот пятидесяти километров от этой точки не зарегистрировано ни одной грозы. Боюсь, ваши друзья пьяны, мистер Стюбинс, либо что похуже. Весьма жаль, что они не могут контролировать свое судно. Передайте им, что мы не можем идти на риск столкновения. Они должны добраться до нас сами.

– Вы можете спустить шлюпку? – крикнул Стюбинс через воду.

– Отрицательно, – ответил Кармоди. – Шлюпочный отсек заблокирован, как и все вообще, иначе мы давно добрались бы до берега, бросив это чертово корыто решать свои проблемы, пока не взорвется. Не хотелось бы вас беспокоить, но, боюсь, вам придется нас отсюда забирать.

– Абсолютно невозможно, – сообщила жабья физиономия. – Оба катера ушли на север искать морского льва, как это надлежало сделать и нам. Мистер Стюбинс, проинформируйте ваших друзей, что, поскольку у нас нет возможности подойти, самое большее, что мы можем сделать, – это сообщить их координаты ближайшему пункту Береговой охраны. Это их обязанность. Наша, мистер Стюбинс, – возвращаться в порт и ждать указаний. Передайте, пожалуйста, эту информацию и подготовьтесь к повороту.

И дальше сносить эту бородавчатую мерзость было невозможно.

– А ты знаешь, лупоглазый жабеныш, – взорвался Стюбинс, – что запрещается оставлять людей на аварийном судне? Это противоречит морскому праву! ООН начнет расследование.

Физиономия зримо изумилась такой угрозе. Она отвернулась, чтобы проконсультироваться с кем-то за пределами экрана, потом вернулась обратно.

– Они могут до нас доплыть…

– Они могут утонуть!

– У них есть спасательное оборудование.

– Их может снести! И среди них леди!

– Ну что вы, спасибо, мистер Стюбинс. – Ущипнув стеганый майлар у себя на бедрах, Виллимина присела в реверансе. – Когда-то в Техасе я плавала за университетскую команду «Тигров», но спасибо за такой хороший старомодный комплимент.

Айк к этому времени добрался от носового наблюдательного пункта до рулевой рубки.

– Что происходит?

– Игра, – прошептал Стюбинс, прикрыв рот рукой. – Кажется, Абу Жаба Сингх сообразил, что мы обманули его насчет Левертова. Он собрался назад. Говорит, мы не можем подойти к ним ближе, и у нас нет катеров.

– А как же «зодиак»?

– Исключено! – Видимо, физиономия подслушала шепот из-под рук. – Соприкасаться хрупким надувным материалом с движущимся металлом? Слишком опасно. Я не позволю никому из команды идти на такой риск.

– Я пойду, – сказал Айк.

– Разумеется, мистер Саллас. Мы все наслышаны о вашей отваге. Но должен вас заверить, что я в то же время не намерен рисковать последним бортовым плавсредством, мистер Саллас. Это также противоречит морскому праву.

Физиономия ждала. Стюбинс тоже. Айк уступил, беспечно пожав плечами.

– Тогда, наверное, им придется плыть, – сказал он. Подмигнул Стюбинсу и направился обратно на нос. Оказавшись у другой переборки, куда не доставала нактоузная камера, он обернулся. – Где он? – спросил одними губами. Стюбинс непонимающе моргнул. – Плот, – так же беззвучно сказал Айк, потом стал делать знаки руками, как в карточной игре. – Скажите… мне… где… он!

– А-а! – В груди у Стюбинса что-то гулко хмыкнуло. – До свиданья, мистер Саллас. До встречи на уровне тройка. Приход на трех тузов и двойку! А дверь – натуральный блэкджек.

Айк прошептал:

– Ясно, – и рванул к ближайшему люку.

Стюбинс невинно улыбнулся нактоузной физиономии.

– Покерный янки-сленг, – объяснил он. – Означает «на следующем круге повезет больше». Но знаете что, Сингх: настало время регламента. Вы можете доложить о нарушении субординации, если это ваша обязанность, поскольку вы здесь начальник, но будь я проклят, если заставлю этих ребят прыгать в воду. Вам придется подняться сюда самому и взять это на себя. Таково мое последнее слово.

Физиономия запротестовала, но Стюбинс повернулся и зашагал прочь, к кормовому поручню, – руки сложены, спина прямая. Экран о чем-то взывал к этой жесткой спине, но в конце концов сказал:

– Гнусный фигляр! – и переключился обратно на меню зонара и цифры.

Большое тиковое колесо продолжало мелко и точно поворачиваться вперед-назад, хотя ничьи ладони больше не касались полированных рукоятей.

Айк скатывался вниз по узким трапам, не притрагиваясь почти ни к чему, кроме гладких поручней. В коридоре третьего уровня толпилось куда больше народу, чем можно было ожидать так глубоко под палубой. Все были весьма заняты, все при деле, все носились от двери к двери и по коридору с передатчиками, эскизами и стопками пленочных коробок. Жутковато, подумал Айк: люди заняты своими делами, такие собранные, такие крутые в этих своих сине-белых костюмчиках, их не интересует, что там, наверху. На ум пришли старые боевики про Джеймса Бонда и таинственные легионы, которыми всегда умудрялся окружить себя очередной архимерзавец: они состояли из солдат – бравых, бойких, бодрых, но не совсем людей. И они никогда не обращали внимания на героя, пробирающегося в своем грязном штатском сквозь их кипучую форменную деятельность.

Последней в коридоре номер 5 была дверь 21. У самой кормы. Какой-то сержант натирал около нее паркет, подпевая музыке в наушниках. Он не прервал пения, даже когда Айк сорвал замок пожарным топориком.

Внутри он обнаружил узкий шлюпочный отсек, к хлюпающей воде спускалась рампа. «Зодиак» ждал, упираясь носом в запертую решетку у самого ее края. Замок подался так же легко, как и предыдущий, решетка отползла, открывая выход в море. Айк перекатился через надувной лодочный борт, упал на дно, одним ударом топора перерубил строп и отчалил, подпрыгивая под кормовым подзором. Карточка-ключ торчала из щели зажигания, но мотор был холодным и мокрым. Дрейфуя из-под юта, Айк пытался его завести. Старший помощник Сингх на палубе у поручней продолжал увещевать Стюбинса, и тут его вылупленные глаза вдруг зацепились за плот.

– Саллас! Немедленно остановитесь! Именем закона, верните чужую собственность! Охрана! Охрану на третий кормовой уровень. Поймайте его отпорником. Мистер, я вас предупредил. Оставьте мотор! Я буду вынужден применить оружие. Саллас! Это приказ.

Айк усмехнулся прямо в склонившееся в тридцати футах над ним лицо – точно как у жабы; для такого придурка это еще комплимент.

– Иди в зад, – добродушно отозвался Айк и склонился над мотором.

– Его залило, сынок, – подсказал пристойно гнусавый голос Стюбинса. – Раскрути дважды с полностью открытой заслонкой, потом дважды с закрытой.

– Знаете что, Стюбинс! Это уже не просто нарушение субординации. – Старший помощник Сингх вплотную подступил к Стюбинсу, выпучив глаза от такого унижения. – В моей стране вас казнили бы за мятеж.

– А в моей стране, – Стюбинс смотрел сверху вниз на гневную физиономию, застывшую на уровне его локтя, и гнусавый голос его звучал учтиво и элегантно, – вы могли бы упасть за борт, разбить голову и покормить собою белоголовых орланов. Они любят начинать с глаз, мне говорили…

С пятого оборота лодка завелась – как раз когда в отсеке появились два охранника, размахивая крюками в волосатых ручищах.

– Стойте здесь, парни, – помахал им Айк. – Я скоро вернусь.

Он дал газу и помчался прочь, завернув крутой вираж направо, лицом к ветру, чувствуя ртом брызги. И да, уже звенели литавры, эти старые дурацкие фанфары, куда ж без них, вот он, пацаны, летит прямиком в ад, уже в который раз, на дырявом корыте.

– Прогулка, по крайней мере, приятная, – сказал Айк литаврам.

Когда он добрался до крутящегося многофункционала, там уже спустили с борта штормтрап.

– Может, проще будет подобраться с кормы? – крикнул он Кармоди.

– Опять отрицательно, Айчик. Аппарель не опустить. Будешь слишком близко от винта. Подходи с правого борта, параллельно нашему курсу – посмотрим, выйдет ли зацепиться за трап.

Айку пришлось сделать два полных оборота вокруг плавучей карусели с пятью пассажирами и шестью дельфинами, которые наперебой его подбадривали. В конце концов он зацепился за трап, но даже после этого нужно было добавлять газу и поворачивать «зодиак» все время, чтобы держаться на орбите, – лодка кружилась быстрее, чем это представлялось издалека. Трап тренькал и хлопал между лодкой и плотом, пока Айк кое-как его не натянул.

– Давай, Вилли, – крикнул он выстроившимся в ряд лицам. – Сначала леди.

Тут показался Грир:

– Не-не, погоди-погоди! – Лицо у него было как пепел, и он оттолкнул женщину в сторону. – Не она, она потом. – На секунду Айк подумал, что страх перед мокрой смертью все-таки утопил добрых ангелов Грировой натуры, а среди них и самого доброго – херувима-харизматика, что заправляет рыцарством. Однако Грир не выглядел таким уж испуганным. – Айку будет трудно управлять и трапом, и рулем. – Голос звучал ровно и даже властно. – Нельс, ты первый. Будешь страховать и натягивать. Потом Вилли.

Грир был прав. Цепь узких ступенек провисала под Нельсом по всей длине. Парню приходилось болтаться под натянутыми веревками, пока Айк одной рукой выравнивал трап, а другой правил «зодиаком». Если бы нос «зодиака» высунулся слишком далеко, его захлестнуло бы водой; слишком близко – маленькая лодка ударилась бы о корпус «Кобры», и ее затянуло бы под днище. Когда Нельс наконец плюхнулся в надувной плот, Грир снова велел Вилли подождать. Он сказал, надо спустить с «Кобры» на плот еще один бакштов и протащить «зодиак» немного вперед, – так будет стабильнее. Он бросился к ящику с тросами до того, как кто-нибудь успел затеять обсуждение. Кармоди сиял от гордости за косматого члена своей команды.

– Пока не припрет, никогда не знаешь, от какого матроса чего ждать.

Со вторым Грировым буксирным тросом удерживать лодку стало немного легче. Когда начала спускаться Вилли, ее тоже стряхнуло с трапа, но она удержала ноги на ступеньках.

– Как в стременах на перевернутом мустанге, – успокоила она Кармоди. Она слишком рано прыгнула на дно плота, копчик протащило по воде, активировав люмаф. На борт «зодиака» она переместилась в туго надутом ярко-зеленом костюме. – Я себя чувствую деревенской девахой на восьмом месяце, – засмеялась она, – с запором.

– Ты следующий, Арчибальд, – приказал Грир, выступая вперед.

Пацан не прекращал бормотать свои литургии, пока не плюхнулся на плот рядом с братом.

– Видишь, – сказал он, – молитвы работают.

– Теперь ты, Эмиль, – сказал Кармоди. – Ты все сделал по первому классу. Отвяжи свой бакштов, и пусть мальчики внизу натягивают провисы. Давай…

– Нет-сэр, капитан. – Грир потряс копной дредов. – Теперь вы.

– Капитану полагается уходить с корабля последним, мистер Грир. Главный морской закон. Традиция…

– Джентльмену полагается сопровождать свою леди. – Грир кивнул на светлую голову, торчащую на плоту из переливающегося костюма. – Главный морской и сухопутный закон всех времен, мон, и сейчас самое время ему следовать.

Кармоди открыл рот, но так и не смог придумать возражение. Грир, похоже, выходил победителем в их старых дебатах о рыцарстве. Кармоди отсалютовал, застегнул молнию на костюме и закачался на штормтрапе. Капитан был так тяжел, что, повиснув вдоль борта, подтащил «зодиак» прямо под себя и с легкостью в него спрыгнул. Протолкался локтями, уселся на среднюю банку рядом с раздутой Вилли и захихикал над ее интересным пневматическим положением:

– Многовато закваски для такой сдобы, осмелюсь предположить.

Ее руки раздуло так сильно, что она даже не смогла ткнуть его локтем.

Айку у кормы пришлось добавить газу – нос нагруженного плота до середины окунулся в воду.

– Тебя зальет до фальшборта, – крикнул Грир. – Отплывай и разгружайся. Я подожду. – Он отдал бакштов, не успел Айк возразить, надувной нос отнесло в сторону, и им не осталось ничего другого, кроме как отпустить трап.

– Ладно, комрад. – Айк старался говорить весело. – Я скоро вернусь.

– Жду, – помахал Грир.

Яростно газанув, Айк отчалил от лодки, и эта внезапность выдала его беспокойство и дурные предчувствия.

– Цел будет, как тот Моисей, – обернувшись, заверил его Кармоди. – Бог бережет дураков.

Вилли обернуться не смогла.

– Особенно галантных дураков, – сказала она в небо.

Айк рассчитывал, что успех его смелой спасательной экспедиции помирит его со старпомом «Чернобурки». Уже направив «зодиак» к решетке у рампы шлюпочного отсека, он понял, что недооценил мистера Абу Джа Сингха. Этот человек ждал его там с двумя лишними волосаторукими охранниками, крюками и веревками. У самого волосатого висел на бедре большой пистолет. Айк бросил этой горилле конец раньше, чем кто-то из них сообразил пустить в дело крюки.

– Отставить, помощник, пока мы не высадили женщину.

Разумеется, до того, как раздутая женщина смогла выбраться из маленькой лодки, это пришлось сделать всем остальным. Как только она ступила на край гофрированной рампы, Айк отдал конец и включил двигатель на реверс. Глядя на физиономию Сингха, можно было предположить, что от такого надругательства над морским протоколом она сейчас разбухнет и лопнет.

– Саллас! Если вы не прекратите подвергать опасности наше судно, у меня не будет другого выхода, кроме применения оружия! Вы меня поняли, мистер?

Переключив двигатель на нормальный ход, Айк крутанулся, словно на каблуках, и нырнул в брызги.

– Очень хорошо, мистер Саллас, очень хорошо. Мистер Смоллет? Один предупредительный, будьте любезны…

Быстрее, чем ожидаешь от человека с такими корявыми и волосатыми руками, мистер Смоллет отправил пулю в пенные брызги прямо по курсу. Айк добавил газу.

– А? Это ваш ответ, мистер Саллас, надо понимать? Тогда по готовности, мистер Смоллет, по готовности…

Айк упал на ребристое дно, хотя вряд ли надувной корпус представлял собой подходящую броню. Но выстрела не последовало. Вместо выстрела Айк услышал испуганную ругань, перекрывающую шум мотора и воды, потом визг, плеск и снова ругань. Высунувшись из-за транца, Айк увидел, как мистер Смоллет выгребает из-под кормового подзора, а Кармоди в боковом отсеке просит у всех прощения и одновременно перегораживает всем путь.

Грир на «Кобре» с пренебрежением отверг необходимость бакштова – хватит ему и штормтрапа, уверил он Айка.

– Я когда-то в Белизе ел обезьяньи железы.

Не успел Айк возразить, Грир перебросил брезентовую сумку через плечо неопренового костюма и повис на качающихся ступеньках. Те железы, видимо, были крепкими. На борт «зодиака» Грир забрался с ловкостью гиббона. Айк отчалил от «Кобры». Но на этот раз он не стал разгонять двигатель. Он медленно двигался по воде, пока оба переводили дух. Сам он не торопился за дожидавшейся на «Чернобурке» пилюлей, да и Гриру, судя по виду, не повредит прогулка. Грир сидел на средней банке лицом к корме, и обычно разноцветное его лицо было сейчас как пепел. Поверх плеча Айка он смотрел на удаляющуюся «Кобру»:

– Я увидел его сразу, Айзек. Мы только собрались выбрасывать невод. Я был в клети и случайно посмотрел наверх. Оно пришло с севера, потом поменяло курс, прошло над нами и растворилось в море. И это была, мать его, вовсе не электрическая буря, мой друг. Можешь мне поверить.

Айк кивнул и ничего не сказал. Что-то странное было в голосе Грира – Айк такого не слышал ни разу за все эти годы, при всех акцентах и диалектах.

– Ни грома, ни молнии. И ни звука, пока оно не прошло. Только немного пошипело, когда исчезало. Сссссззззззл…

– Что, по-твоему, это было, комрад? – От предыдущих пассажиров Айк мало чего смог добиться. – На что похоже?

– Как будто жарят бекон. – Грир бросил взгляд на Айка, проверяя реакцию. – Ломоть фиолетового бекона пятьсот миль в длину и пять в высоту. Тонко отрезанный. Сссссззззззл…

– Еще кто-нибудь видел?

– По частям видели все, только не признаются. Понятно, там было от чего впасть в ступор. – Повернув голову к Айку, он удивленно спросил: – Почему мы идем так медленно?

Айк рассказал, на какие уловки им пришлось пойти, чтобы заставить «Чернобурку» отозваться на сигнал бедствия, и каким образом он раздобыл этот плот. Описал также теплый прием, оказанный ему старпомом Абу Жабой Сингхом, и тактику Кармоди при обращении с охраной. Он надеялся рассмешить Грира этим рассказом, но его друг едва кивнул. Он опять не сводил глаз с «Кобры» у Айка за плечом. Через некоторое время спросил:

– Тебе когда-нибудь случалось разворачивать жевательную резинку так, что кусочек фольги попадал в рот?

Айк сказал: конечно, а кому нет?

– Помнишь, что бывает, когда фольга касается пломбы? Как будто закорачивает?

Айк снова кивнул и подождал, но Грир ничего больше не объяснил. Они молча подплывали к яхте. Айк уже видел зияющий бортовой отсек у ватерлинии, и он неумолимо приближался.

– Ладно, – вздохнул он и посмотрел вниз, на хронометр и компас, вмонтированные в верхнюю часть кожуха мотора. – Никуда не денешься, сейчас нас встретят с музыкой.

Он потянулся к дросселю, но Грир остановил его вытянутой ладонью и шепотом:

– Пресвятая Богородица, Айзек…

Айк вдруг понял, что ему показалось странным в голосе друга: из речи Грира начисто смыло не только диалекты-манерности; самоиздевки – их тоже разгладило, будто утюгом. Голос стал плоским и ровным, как и его лицо, двумерный иероглиф.

– …оно идет опять.

Айк посмотрел не сразу. Что-то происходило с компасной иглой. А подняв наконец голову и проследив за взглядом Грира, он увидел нечто гораздо менее интересное, чем компас, – так ему показалось сначала: всего лишь рваный горный хребет и фиолетовую раковину пустого неба. Ничего больше, ничего необычного. Вот только… очень далеко… кажется, там поблескивала полоска другого фиолетового – цвета спелого винограда, темнее неба и в то же время ярче, интенсивнее. Просто на северо-востоке у горизонта чуть выше далеких горных вершин разматывалась ниточка. Будь полоска белой, Айк счел бы ее инверсионным следом «конкорда», перепрыгивающего через полюс. Или лучом северного сияния, если бы дело было ночью. Однако двигалась она слишком быстро и для следа, и для сияния, понял Айк, наблюдая, как ниточка превращается в нить, а потом в ленту. Словно подкручивали масштаб. Грир был прав насчет странной тишины. Чайки умолкли, кайры, морянки. Ветер. Похожая тишина предшествует солнечным затмениям. Айк с Джинни ездили в Мексику посмотреть на последнее полное затмение двадцатого века… все тогда встали у обочины, пили, болтали и наблюдали, как от солнца над зарослями полыни кто-то постепенно отъедает кусок все больше, как от печеньки… Это случилось перед самой последней фазой. Называется «волновой резонанс». Листы серого света наползают на вас по земле со скоростью тысячи миль в час и накрывают, словно крылья бабочки. Волны холодного серого пламени. Даже если вы подготовились и прочли о волновом резонансе и даже наполовину поняли, что он возникает из-за релятивистского изгиба солнечных лучей вокруг луны, которые потом на земле накладываются на другие, неизогнутые лучи, – Радуга Тяготения[104], – вы все равно не готовы к самому эффекту. Никто не готов. Ничто. Все сущее на мили вокруг задерживает дыхание и погружается в мертвую тишину. Певцы и пропойцы, птицы, ослы и собаки; клетки плоти и, возможно, элементарные частицы в клетках. Мертвая тишина. Благоговейная – за пределами теорий и объяснений. Эта пурпурная лента, змеившаяся сверху вниз на севере, нагоняла такой же трепет, только сильнее намного. Она походила на просвечивающуюся пластиковую занавесь для душа, которую растягивали вдоль зигзагообразного карниза по всему хребту Колчеданов. На лист виноградной глазури. «Струящийся забор»[105]. Оконное стекло в милю высотой. Лезвие хрустального меча! В последний миг, не дойдя до них четверть мили, прямо там, где Колчеданный мыс врезался в прибой, она разбилась и потянулась прочь, к западу через северо-запад, к Алеутам, в море.

Айк не помнил, издавала ли эта штука звуки. Наверное, должна была. Разум говорил: если нечто столь огромно, движется столь быстро и поворачивается столь резко, оно должно испускать подобие инерционного воя или скрипеть на поворотах. Но он не помнил. Обрывок прозрачного занавеса, который это нечто оставило после себя, несомненно, звучал – шипел брызгами и щелкал.

– Как большой лоскут фиолетового бекона, – торжественно напомнил Грир Айку, – который жарят.

– Прополыхало, – сказал Айк. – Но, кажется, ничего серьезно не сломало.

Он решил не упоминать компасную иглу, повернутую наоборот. Занавес постепенно исчезал из виду, и шипение превращалось в шорох. Он уже почти сошел на нет, когда они заметили, как что-то происходит с водой в бухте.

– В прошлый раз такого не было, – заметил Грир этим своим ровным голосом. – Но та и близко не была такой большой…

На поверхности воды появились провалы и вздутия, но не волны, а муаровые узоры, как на вине в двух бокалах из хорошего хрусталя, когда ими слегка друг о друга звякнешь, или как вода в большой гальванизированной ванне, если пнуть ее изо всей силы. Маячившую перед ними огромную яхту охватили спазмы. Дрожали все шесть понтонов, то выдвигаясь, то опять застывая. Радары и спутниковые антенны на ходовом мостике бесконтрольно крутились, зато вода за винтами перестала бурлить и совершенно застыла.

Только тут Айк заметил, что маленький забортный мотор у него под рукой тоже встал… и, видимо, уже давно. «Кобру» за их спинами болтало куда сильнее и злее, чем если бы из-за мелких провалов и вздутий воды у ее корпуса. Ее двигатель тоже замер, и это вывело ее из транса непрерывного кружения. Но она не дрейфовала. Изящная лодка брыкалась и скакала, словно наевшаяся дурман-травы дикая кобыла. Дельфинам это не понравилось, и они рванули на все шесть сторон, бросив навсегда свою увлекательную карусельную работу.

С этими брыканиями «Кобра» становилась ярче. Раскалялась. Подняв цейссовский бинокль, Айк увидел целые рои пересекающихся световых кругов – они мерцали вдоль всего «Кобриного» борта, как нашествие жалящих мух. Их было слышно. Раненая лодка пыталась их стряхнуть, но рои становились гуще и грубее. Айк с Гриром смотрели, не говоря ни слова, пораженные до глубины души этими корабельными муками. Пронесшийся над водой крик прервал их безмолвное бдение.

– Эй, берегись!

Предупреждение Кармоди пришло слишком поздно. О левый борт «зодиака» что-то ударилось – очень твердое что-то, чего еще секунду назад не было. Этот удар бросил Айка на дно лодки, а Грира перекувырнул в воздухе, точно клоуна на батуте. Толкнула их понтонная нога, часть паучьей яхтенной аутригерной системы. Все шесть ног неожиданно вытянулись во всю длину. Надувной плот пнуло левым задним понтоном, как футбольный мяч большой железной бутсой.

Грир плескался у этой ноги, растянувшись по поверхности рябого моря в своем неопреновом костюме. Он напоминал бумажный шарик из тех, что раскрываются в кипятке цветком. «Зодиак» отбросило в ту сторону, куда его пнула железная нога.

– Плыви к понтону, комрад! – крикнул Айк. Грир все лежал на воде, распластавшись и обратясь к пустому небу блаженным ликом.

– Я не умею плавать, комрад, – ответил этот лик. – Никогда не умел.

– Тогда повернись и хватайся, Христа ради! Вот же понтон.

Там имелись даже металлические ручки для хватания. Грир без труда подтянулся и забросил свое тело на полый кокон. «Зодиак» относило все дальше к корме большой яхты. Айк крутил колесо стартера, но безрезультатно.

– Теперь плыви ты, умник, – крикнул Грир. – Ты умеешь.

Айк покачал головой и снова покрутил колесо.

– Эта лодка еще понадобится, – объяснил он.

– Тогда проверь карту, – крикнул Грир со своего понтонного насеста. – Нет ли там чего странного…

Айк вытащил пластиковую карту. Ее магнитную полосу покрывали перекрученные муаровые узоры.

– Да, испортилась.

– То же было и на «Кобре». Ладно, у меня в мешке лежат клещи. Сдирай эту панель со щелью – доберешься до проводов.

Спорадический лязг лесов на высоте металлического паруса указывал на сильный ветер наверху, притом что на уровне моря стоял мертвый штиль. Встав на колени на надувное дно и достав инструменты, Айк согнулся над мотором. Пластиковый кожух снялся легко, едва Айк надорвал его клещами.

– Ну вот, провода, – крикнул он, не оборачиваясь. – Что дальше?

– Сколько?

– Пять, шесть… восемь!

– Господи спаси нас. Ладно, скрути вместе любые два одного цвета. Потом надо перепробовать все оставшиеся к стартеру мотора.

– Брось ты эту хрень, Айчик, – услыхал он голос Кармоди прямо у себя над головой. – Прыгай, пока до нас еще близко. У тебя даже спасательного жилета нет.

Айк обернулся, улыбаясь круглому румяному лицу, склоненному над поручнями. Расстояние между ними заметно увеличивалось.

– Я не уверен, что у вас там надежнее, Карм, судя по тому, куда вас несет ветром. Может вынести на скалы.

Позади яхты мрачно торчал, выдаваясь в море, юго-восточный зубец этой вилочной бухты, тусклая линия скал и волн. Большую яхту сносило ветром как раз в ту сторону – по корявой воде, боком.

– Великий боже, он прав! – раздался эмфиземный баритон Стюбинса – тот стоял за штурвалом, невидимый для Айка. – Верхний парус угонит нас прямо туда! Если ветер опустится, он подхватит нас с траверза и потащит прямо к камням. Сингх! Мистер Сингх! Где, мать его к дьяволу, этот клопоглазый, когда он нужен! Мичман Тенбум, где старпом Великий Паша? У нас тут чрезвычайная ситуация.

– Мистер Сингх в рубке связи, – ответил юный чопорный голос. – Он плохо себя чувствует.

Айк склонился над пучком рассоединенных проводов. Ему не нужно было видеть, кому принадлежит этот голос. Не слышанный ни разу в жизни, этот голос был тем не менее слишком хорошо ему знаком.

– Старший помощник приказал мне уведомить всех, – продолжал голос, – что он весьма оскорблен и отказывается выходить, пока ему не возместят ущерб.

– Ущерб? Эта вошь надеется, что все это можно починить?

– Он не имеет в виду ущерб яхте, я так думаю, мистер Стюбинс.

Этот голос знаком всякому, кто был когда-либо частью казенной силовой пирамиды: холодный тон адъютанта, когда тот является в дежурное помещение и сдержанно сообщает летному экипажу, что командир «плохо себя чувствует» и что экипажу придется «разбираться»; тревожное гнусавое блеяние дурачка-новобранца, притопавшего в дежурку объявлять мужикам, что воскресные визиты отменяются, ибо какой-то мудень отравил шерифского ротвейлера и шериф, из-за вполне объяснимого душевного расстройства – «Вы же знаете, как он привязан к этой собаке», – не снизошел до такой мелочи, как вовремя оформить бумаги. Это был голос низшего лакея высшего круга, марионетки, которую заставляют таскать чемодан, но которая старается при этом сохранить лицо.

– Я имею в виду, я думаю, мистер Сингх имеет в виду, скорее, чтобы ему принесли извинения.

– Великий Боже Всемогущий, ты имеешь в виду, что вместе со всей его навороченной машинерией ему стерло соображалку, я правильно понял? Чему удивляться? В этих ваших звездно-кадетских школах не готовят к сбоям программ. Эй, там! Передайте по люкам: всех наверх! Срочно! И всем сказать, чтобы тащили с собой все дюймовые веревки и блоки, какие найдут. Трапы! Молотки! Ацетиленовые горелки! На этом корыте еще есть помощник моториста? Карабины и шплинты, скажите ему. Нагели, крепеж, домкраты… все! И передайте операторам: пусть зарядят ручники тридцатимиллиметровой «фуджи-кристалхром» – если нам суждено пойти на дно, мы, с божьей помощью, это снимем!

Красный к красному, черный к черному, зеленый к зеленому. Стрелка амперметра даже не дрогнула. Айк почувствовал затылком упругую струю воздуха, на удивление холодную. Сзади слышался топот ног, несущихся по коридорам и вверх по трапам, а леса лязгали все настойчивее.

– Эй, ты, – все так же громыхал голос Стюбинса, – рядом с девушкой в гримерном фартуке! Возьмись за эту хренову веревку и закрепи чертовы леса. Так. Теперь принайтовь ее к поручню, если дотянется. Давай, деточка, помогай, не стесняйся – прошли твои маникюрные времена. Эй вы, жалкие бесцветные трюмные крысы… всем построиться, я хочу на вас посмотреть. Давай, давай, шевелись! да проснитесь вы хотя бы, черт.

Чтобы увидеть их воочию, Айку тоже не было нужды поднимать голову. То была охрана ведьмина замка, которую расколдовала Дороти, окатив их мыльной водой из корыта; сомнамбулы, выдернутые из своих чудовищных грез. Он соединил желтый с желтым, иголка дернулась. Что теперь делать с оставшимися белыми, оранжевыми и синими?

– Капитан Кармоди, старый вы конь? – кричал Стюбинс. – Пока эти бедолаги протирают ото сна глазки, как вы смотрите на то, чтобы приложить немного силы к штурвальному колесу? Оно стало туговато без этого своего сервопривода.

– С радостью и гордостью, капитан Стюбинс. Что бы вам ни понадобилось, с уверенностью рассчитывайте на мою команду. Мы хоть и голодранцы без судна, зато не спим.

– Премного обязан. Не помню, есть ли у кого-то из ваших опыт работы с высоким парусом? Там, наверху и с таким ветром, нам нужен человек с четырьмя руками и хвостом.

– Я когда-то ел обезьяньи железы, – как бы между прочим ответил плоский невозмутимый голос. – И чем выше над водой, тем для меня лучше.

Айк еще усмехался этим словам, когда стартер с шумом вернул к жизни маленький забортный мотор. Сделала это последняя комбинация – синяя. Он поднял взгляд от проводов и с удивлением обнаружил, что яхта удалилась от лодки почти на длину футбольного поля. Обмен остротами добирался до него стараниями пряди холодного воздуха, как по детскому телефону из двух консервных банок и веревки. Теперь эта связь дрожала и билась, и его канал стал работать намного хуже.

– Эй, А-а-айзе-е-ек! – Он поднял бинокль. Это кричал Грир – он уже взобрался по вантам и балансировал на болтающихся мостках на высоте девяноста футов. – Ты мо-о-о-оже-е-е…

Слова сдуло в сторону.

– Отрицательно, комрад! – Можно было и не кричать: холодный ветер уносил его голос прямо к болтавшемуся железному парусу. – Вперед. Вы, кажется, встали на правильный курс, а у меня есть дела дома. Счастливого пути!

До него еще доходили искаженные дальностью крики, но не было времени. Он добавил газу и закачался в крепчающем ветре, направляя лодку вокруг Колчеданного мыса и надеясь найти за ним укрытие. Он повернул к берегу как раз вовремя, чтобы увидеть, как израненная «Кобра» буквально разваливается на части по всем своим сварным стилумным швам, словно игрушка с пружинками. Разбросанные секции немедленно погружались в пену, утягивая за собой трепещущие петли света. Сгустки пены и обломки лодки прыгали в восходящем потоке ветра, наконец-то свободные.

Неожиданно сильный порыв прокатился под «зодиаком» и едва не опрокинул надувной плот. Слишком легкий нос поднялся слишком высоко. Айку пришлось долго пробиваться вперед, согнувшись против ветра, прежде чем он смог сдвинуть туда для балласта тяжелый мешок Грира и аварийный ящик. Он лег на спину так, чтобы положить голову на брезентовую банку у миделя и тем опустить центр тяжести как можно ниже. Если снять башмак, можно управлять мотором босой ногой. Он развернул шлюпку по ветру и удерживал дроссельную заслонку примерно на шести, так что оставалась возможность поворачивать руль. Откинулся на растянутое брезентовое сиденье и подставил затылок порывам ветра. В стороне от своей босой ноги он видел, как исчезает в завесе брызг серебряный парус яхты. Судя по курсу, они обходили мыс, и впереди перед ними не было ничего, кроме открытого моря. Задрав руку, Айк вытащил из мешка Грира гватемальский свитер и набросил на ногу. Можно создать себе какой-никакой комфорт. Никогда ведь не знаешь, как долго продлится конец света.

21. Блэкджекотдача!

Когда явился свистящий болт, отцу Прибилову полагалось находиться за пультом, лицом к небольшому алтарю, и уже начинать вечернюю службу. Вместо этого его резко бросило на продавленную кровать, где он только что сидел, все еще в застиранном белье и шлепанцах, не сводя глаз с небесной заплатки, видимой через единственное окно его обиталища, и напоминая себе, что если он не подстрижет эту сирень, то скоро останется вообще без неба.

Он не удивился Чуду, свидетелем которого только что стал. Он не испугался, когда город прорезал узкий ломоть света – сине-стальной, словно меч из уст Агнца[106]. Не первый месяц он наблюдал предвещавшие его приход знаки. М-да, не первый десяток лет. И все же этот приход застал батюшку врасплох, чего он всегда боялся. Его швырнуло обратно на кровать баскетбольным броском, словно карнавальную куклу.

Он лежал с закрытыми глазами и слушал шипение. У него ничего не болело – кажется, – кроме души. В девяносто четыре года он был еще крепок плотью, но слаб духом – именно теперь, когда крепость духа будет нужна как никогда. Как иногда говорили мальки из его паствы, настал час икс.

– Если ты понимаешь и не можешь, значит ты точно… фу!.. что, разве не так?

М-да, если его пастве когда-либо могла понадобиться твердая рука на посохе и ясные глаза, способные провести ее через Долину Смертной Тени, то именно сейчас. Однако рука его не стала тверже за прошедшие полвека, что до зрения, то, м-да, мало ему врожденной цветовой слепоты, получи вдобавок склонность к катарактам: его старые глаза столько раз очищали от чешуи, что они теперь едва виднелись в своих ямках, как фары дюнохода. За этими надоевшими причитаниями об ущербном зрении пришла внезапная и сотрясающая душу мысль: сине-стальной? Он никогда в жизни не видел синего – ни стального, ни какого-либо еще. Как же он понял, какого цвета был меч? Потому что он явился с неба? Нет, не поэтому. Великое множество небесных явлений были вовсе не синими – радуга над престолом, например, или души, заточенные в изумрудные… Но меч был синим, он это знал! Так же хорошо, как и то, что сам он – немощный старик, брошенный спиной на эту продавленную кровать.

Он сел и поднял пергаментные веки. Он увидел хаос. Синий болт разбил на части его жалкую способность фокусировать зрение и не менее жалкую этого зрения остроту, сохраненную операциями на хрусталике, так что теперь он видел лишь светящиеся мазки и обломки. Однако эти бесформенные мазки имели цвет – по большей части все тот же режуще-синий, но кое-где пробивались ленты красно-черного. Как он узнал, что это именно красный бок о бок со штрихами черного? Потому что ему немедленно пришло на ум Le Rouge et le noir[107] Стендаля, цвета одежд священника, трепещущих пред синим небесным сводом. Цвета одежд! Чувствуя, как от возбуждения голова идет кругом, отец Прибилов соскользнул с кровати и упал на пол голыми коленями. Он переплел восковые пальцы у самого горла. Воздев лицо к исходящему от окна размытому сиянию, старый батюшка с шумом вздохнул и заговорил. Мольба, обращенная к небесному мазку, произносилась им не на родном русском и не на выученном английском, но на классической римской латыни и могла бы быть переведена как: «Отлично, Позер; вот он перед Тобой, Твой добрый и верный слуга со своей полуслепой молитвой. И я говорю Тебе: либо позволь узреть, либо оставь в покое!»

Вздымались волны синего хаоса, вверху и внизу.

Над головой пронесся ветер, всего в дюжине ярдов над плотом, но небо оставалось чистым. Волны росли, но не обретали ни особой силы, ни направления. Айк находил даже утешение в этих бессильных волнах. Скорость бешеного ветра, пришедшего вслед за хрустальным световым мечом, продолжала расти, но он дул с близкого берега. Слишком близкого, чтобы сплотить воды и отправить их в фанатичную погоню. Он тем не менее становился жестче и наполнялся холодным сине-серым паром. Айк уже почти не видел гор и совсем не видел металлического паруса. Его окружали пласты свистящей мороси, а небо над головой не позволяло даже примерно определить направление. До захода солнца оставалось еще несколько часов, но эти туманные пласты размазывали его по небу. Ни с одной стороны оно не было ярче, чем с других.

Ребристое дно лодки отсырело, но вода там не стояла. Захлопки шпигатов на концах надувных желобов открывались и закрывались под давлением волн, выпуская лишнюю воду. Разумное приспособление, когда нужно катать киношников вокруг прибрежных декораций, и куда менее разумное для спасательной шлюпки. Вода на дне бывает полезна для балласта. Если его занесет во что-то серьезное, эта надувная игрушка в лапах моря будет не надежнее резиновой уточки. Но пока Айк был благодарен этим захлопкам. По крайней мере, сам он оставался полусухим. Температура быстро падала. Мокрому и без спасательного костюма легко помереть от переохлаждения раньше, чем до него доберутся эти лапы.

Ветер все усиливался. Айку пришлось сесть и подтянуть дроссель, чтобы держать нос лодки по ветру. Оставленные на несколько секунд без укрытия спина и шея тут же попали под обстрел жгучей ледяной картечи. Он попытался дотянуться до носа, где лежала сумка Грира, но лед резал лицо, как летучее стекло. Пришлось перекатываться назад и ползти вдоль надувных ребер под брезентовой банкой. Уцепившись за веревочную ручку мешка, Айк развернул его к себе. Покопавшись среди спортивных рубах и штанов, нащупал мятую резину дождевой парки. Вытащил ее из мешка вместе с вязаной раста-шапкой Грира. Однако стоило поднять локоть, чтобы натянуть парку на себя, как ветер нащупал открытый капюшон. Парка надулась парусом, и «зодиак» резко повернуло. Закрыв лицо рукой, Айк сел и попытался вернуться на прежний курс разгоном мотора. Ветер отбил эту атаку. Айк попробовал опять – с тем же результатом. Как он ни старался, ветер упирался в борт и отбрасывал плот обратно. Задранный лодочный нос был слишком легок, чтобы противостоять таким ударам. Айк сдался и оставил ее качаться; замедлил мотор и поставил его на реверс: пока волны не очень большие, лодкой легче управлять, если она движется тяжелым концом вперед.

Пришлось поменять ногу на рукоятке руля. Не потому, что пальцы слишком замерзли – от напряжения их скручивало, как когти. Он скинул второй башмак, сунул ногу в другой рукав Грирова свитера и схватился пальцами за румпель. Винтом вперед лодка в этом ледяном ветре маневрировала устойчивее, подобно тому как переднеприводные машины устойчивее на обледенелых дорогах.

Он снова лег на спину и затянул шнурок капюшона парки плотным овалом вокруг лица. Теперь дикие порывы ветра с превосходной точностью влетали прямо в ноздри. Он вытер лицо – рука стала красной. Ледяная картечь ободрала его до крови! Все это начинало его злить. Он сунул руку под капюшон и натянул шапку на лицо до подбородка. Через шерсть увидишь не много, но на что там смотреть? Темная синева над дымным ветром со всех сторон. Видеть курс тоже ни к чему. Ветер сам направлял плот к берегу, как оперенную стрелу.

Часть вязаной шапки, выставленная в плотном овале, стала покрываться льдом. Айк наблюдал, как прямо у него перед глазами завязываются кристаллы. Этот лед может ему пригодиться. Пить хотелось все сильнее, и это тревожило. Адреналиновая сухость во рту, видимо. Когда-то давно, во время напряженных полетов на «бабочке», подобная сухость бывала до того сильной, что приходилось кусать язык, пока не появлялась слюна или кровь. Но сейчас Айк не чувствовал такого напряжения. Это безводье, похоже, пришло снаружи. Губы словно выморозило, от жажды тупела голова. Он притянул к себе аварийный ящик. Там лежал трехгаллоновый бак бензина, несколько фальшфейеров, люминесцентный фонарь, якорь и маленький запасной компас с безумно вертящейся иглой. Воды не было.

Он поднял руку, надеясь поймать несколько пролетавших мимо ледяных ядер, но они только жалили ладонь, как шершни. Он нашел мягкую палубную туфлю и надел на руку, как вратарскую рукавицу. Ему удалось сбить с пути несколько свистящих кристаллов, и они упали на грудь парки. Он поднял край шерстяной шапки, чтобы рассмотреть их поближе. Колючки размером с вишню, украшенные геометрическими зазубринами. Когда он взял один такой репейник в руку, тот исчез в мгновение ока, оставив на пальцах знакомый запах, и Айку понадобилась минута, чтобы вспомнить, откуда он его знает. Так пахло в зубном кабинете – чудной сладкий аромат закиси азота.

Рваная синева над головой начала наконец терять свет, становясь все более фиолетовой. По-прежнему никакое свечение не указывало, где садится солнце. Ветер с моря был единственным ориентиром, если только он не поменял направление. Он совершенно точно становился все сильнее и свирепее. По оценке Айка, шестьдесят или семьдесят узлов, но он мог ошибиться чуть ли не наполовину, причем в любую сторону. Этот ураган не походил ни на один из известных ему ветров – слишком ровный и одновременно слишком жестокий. Он верещал над самой водой, как конвейерная лента на консервном заводе, разогнанная до маниакальной скорости. Сквозь тонкую ярость кое-где даже проглядывали звезды.

Темнота стояла уже долго, когда Айк включил фонарь, чтобы посмотреть на часы: они показывали десять тридцать утра вчерашнего дня, и секундная стрелка крутилась как сумасшедшая в противоположную сторону. Как игла компаса. Наверное, не так уж трудно вычислить правильное время, уверил он себя. Плюс с минусом обменялись резиденциями, точно богатые менеджеры из Нью-Йорка и Майами. Он вспомнил, как Джинни объясняла ему принцип изменения полярности согласно китайской Книге Перемен. Линии ян стремятся получить все больше и больше ян, а линии инь все больше и больше инь, пока они не поменяются местами, подчиняясь закону равновесия. Треск – и в зазеркалье. Тотемный столб переворачивается, тот, кто был внизу, оказывается наверху. И этот переход происходит практически мгновенно. Нет места для постепенности между плюсом и минусом, утверждением и отрицанием, верхом и низом. Нет времени для постепенности, или для проверки, или для суда – особенно для того мускулистого ветхозаветного суда, которым пытался торговать Гринер. Никакой карающей десницы с небес. Нет, это просто отладка небольшого сбоя, который нужно периодически исправлять. Простое безличное физическое явление. М-да? Почему я тогда воспринимаю его так лично?

Ответом ему был тонкий визг ветра. Айк снова вытянулся под сиденьем, подальше от этого воя. Не считая обдирающей жажды, ему было вполне удобно. Дно лодки высохло, как и одежда. Каждые несколько минут он менял рулевую ногу и держал корму точно по ветру. Если ураган не поменял направление, лодка двигалась к берегу, хотя, скорее всего, немного в сторону. Тут ничего не поделаешь. Идти против такого ветра, особенно задом наперед, было бы пустой тратой бензина. Оставалось только держаться этого курса, пока не взойдет луна или не наступит день.

Перед самым рассветом он услыхал пустой кашель мотора и стащил с лица защитную шерстяную маску. Быстро раскрутил синие провода. Мотор продолжал кашлять. Черт. Значит, синие работали только для зажигания. Их нужно было раскрутить сразу после того, как мотор завелся. За это время соленоид, наверное, уже изжарился. Надо срочно добавить в бак бензин – до того, как мотор окончательно заглохнет! Зажав фонарь зубами, Айк умудрился капнуть в бак достаточно топлива, чтобы спасти умирающий двигатель. Затем сделал воронку из морского якоря и вылил в бак все, что оставалось в канистре. Ветер был таким сухим и холодным, что Айк не почувствовал запаха бензина, пока не повалился обратно на дно плота.

Когда мрачная простыня нового дня начала расстилаться в воздухе, Айк расслабил парку, стащил с лица кристаллизованную шерсть и огляделся. Не изменилось почти ничего: ветер все так же обстреливал воду испепеляющим ледяным огнем. Мотор все так же взбивал ее на скрипучем реверсе. Вид с каждой из четырех сторон открывался такой же, как и с трех других.

– Ладно, – сказал Айк рассвету. – Дальше что?

Он посмотрел на часы. Они утверждали, что день все еще вчерашний (то есть уже позавчерашний), секундная стрелка остановилась. Он подумал было снять бесполезный хронометр и бросить в зубы ветру, просто чтобы показать характер. Но вдруг придет время, когда ему понадобятся эти часы (время придет, а то) для наживки или обмена? Он снова натянул на лицо шапку, лег на дно и принялся смотреть сквозь хрустальное плетение на этот чертов рассвет в синем синем синем.

Синий рассвет помог отцу Прибилову осознать, что он простоял на коленях всю ночь. Он хрипел, бормотал и не чувствовал своего тела ниже пояса. Распустив набожный узел, в который сложились его пальцы, он ощупал голую ногу. Она была холодна, как бурая водоросль, ничего не чувствовала и покрылась каплями влаги. Что за глупость, Саймон-простофиля[108]: молиться всю ночь о благословенном зрении – на холодном полу, на старых коленях – и, конечно же, получить наконец то, на что не жаль посмотреть, да? Онемевшие ноги, протекающий мочевой пузырь и эти дурацкие глаза, не ставшие лучше даже на горчичное зерно! Все та же нечестивая мазня.

– Scribe visum et explana eum super tabulas, ut percurrat, qui legeriteum – запиши видение и начертай ясно на скрижалях, чтобы читающий легко мог прочитать. Разве не так Ты наставлял Аввакума, глава вторая, стих два? Как насчет старого изношенного читающего, который еле видит, какое там, прости Господи, прочитать? Неужто столь преданный читающий не заслужил скрижалей поразборчивее?

Мазня стала чуть ярче, но не яснее. Он вытер руки о нижнюю рубаху. Подумал, что надо дотянуться до полотенца и как-то привести себя в порядок, но понимал, что не сможет. Он изогнулся, пытаясь схватиться за холодный керамический кроватный столбик позади себя. После долгой хрипящей борьбы он как-то умудрился закинуть себя на кровать. Ноги лежали парой мертвых угрей. Прикрыв эти убожества двумя сторонами стеганого одеяла, он шарил на тумбочке, пока не нашел стакан листерина, в котором отмокали его зубы. Выпил сколько мог, откинулся на спину и снова повернул свои спрятанные в ямки глаза к светящемуся окну.

– Bonum certamen certavi, fidem servavi – подвигом добрым я подвизался, веру сохранил, но если Ты думаешь, что я совершил течение[109], то ты ошибаешься. Я решился. Я ранен в бедро, подобно Иакову, боровшемуся с ангелом, но я решился; и перед лицом Твоим я клянусь: я зажал руками голову Твою и клянусь, подобно Иакову, что не разомкну их, пока Ты не сдашься и не выдашь мне благословенных ключей! Ты здесь? Ты слышишь меня?

Пустота оставалась синей, бесформенной и не выдавала ничего. Отец Прибилов вздохнул. Не отводя глаз от света, он снова нащупал стакан и выпил остатки листерина.

Алиса замедлила джип, чтобы свериться со временем в окне бутика мисс Айрис. Ни одна пара из дюжины антикварных часов не показывала одинакового времени, но все вместе они соглашались, что приближался полдень. Ежедневно в полдень выходил из своей башни Радист – прочесть любые коммюнике или обрывки ток-шоу, которые ему удавалось поймать на своей короткой волне. Почти все горожане уже собрались у этой его коротковолновой башни. Проезжая по Главной, Алиса заметила десять-двенадцать бродячих псов. Загон у Шинного города, должно быть, распустили. Несколько человек, виденных ею на улицах, были профессиональными охранниками, в большинстве тоже Псами – Битыми Псами, все еще в форменных куртках корпорации «Чернобурая лиса». Когда городской совет узнал, что Бергстром и его Белый патруль сбежали на ролкере из города, как-то само собой оказалось, что единственной логичной заменой должно стать это Цистерновое Братство. Кое-кто из Псов окликал проезжавшую мимо Алису, спрашивая, который час. Они видели, как она останавливалась у окна Айрис.

Она заметила миссис Херб Том: та сидела на ящике у открытой двери «Херки». Тоже интересный Брат во Псах. На плече этой маленькой женщины с острым подбородком висела поверх куртки большая кобура – куда более сильный знак принадлежности к власти, чем лого «Чернобурки» под нею на самой куртке. Миссис Херб Том встала и помахала джипу:

– Эй, Алиса, что тебе сказали часы?

– Одиннадцать сорок пять примерно, – притормозив, ответила Алиса.

Миссис Херб подошла поближе, топая ботинками со стальными носами.

– Ты к доктору Невсебеку? Да, новости сейчас никому не помешают. – В грубоватом голосе женщины чувствовалось смущение и зависть. – Если будет хоть что-то из внешнего мира, мне бы очень хотелось знать. Любую чепуху.

Алиса заверила ее, что непременно сообщит – что угодно, каким угодно способом, – и поехала дальше, качая головой. Хоть что-то, какой бы абсурдной ни была новость, каким бы нелепым ни казалось это желание. Отчаянные попытки установить контакт с внешним миром – еще один способ уследить за временем, что старается сделать каждый. Да, время было долгой и приятной игрой, но, как думалось теперь Алисе, эта игра окончена вместе с концом универсальных гринвичских сигналов. Когда явился этот болт среди ясного неба, все рулившие игрой-временем судьи-хронометры встали как вкопанные, чтобы никогда уже не сдвинуться с места. Остались старые механические трудяги, вроде тех, что видны в окно мисс Айрис. Они тоже встанут, но их можно будет завести снова, хотя откуда нам знать, какое выставлять время? И есть ли смысл, если игра окончена? Если и есть, то не больше, чем в обрывочных посланиях Радиста. Очевидно, и сигналы времени, и ток-шоу в Куинаке, в этой странной маленькой щели на удаленном краю света, очень скоро станут прошлым – перспектива привлекательная и ужасающая одновременно. Как заметила Дельфийская эскимоска сегодня утром, когда они допили последнюю банку диетической пепси-колы: «Теперь только вверх и все под горку».

Когда мотор наконец полопотал напоследок и затих, Айк заметил, что и у ветра, похоже, кончается топливо. Резкий свист смягчился, а ледяная картечь ужалась до размера пуль от духового ружья. Во рту, правда, стало еще суше. Никогда в жизни он не чувствовал такой жажды. Язык – точно сушеная вобла. Порывшись в Грировом мешке, он нашел тюбик зубной пасты с ароматом рома – черного ямайского. Для пересохшего языка ром ничем не отличался от зеленой мяты, но паста все же чуть смягчила потрескавшиеся губы, и во рту появилось немного слюны.

Айк опустил морской якорь, чтобы лодка не болталась без руля по водам. Так и есть, ветер стихал. Волнение, однако, наоборот, усиливалось. Та самая вверх-вниз зыбь, которую он видел в бухте, только во много раз мощнее. Ярко-синие пики волн вздымались теперь на десять-пятнадцать футов над темными впадинами, но не похоже, чтобы вода куда-то двигалась – она только прыгала вверх-вниз. Ни опасных бурунов, ни гребней. Сухой ледяной холод тоже быстро смягчался. Смотри, подбодрил себя Айк, все не так плохо.

И тут он увидел кальмара.

Томми Тугиак-старший обнаружил тело, когда отпер кладовку, чтобы посмотреть, не припрятаны ли среди бинго-призов пра батарейки для фонарей. Они уже стали дорогим дефицитом, ибо люди сообразили, что нужно запасаться электричеством. Томми не видел причин делиться родовыми сокровищами с круглоглазыми.

Углядев это на полке, Томми принял его сначала за большую резную куклу, приз гипотетическому бинго-суперчемпиону. Оно совсем высохло. Даже подпалив вместо факела свернутую карту для бинго, Томми не понял, что это за фигня. Потом он разглядел чайные пакеты: сотни, черные и зеленые, скрученные парами и разбросанные повсюду – высыхать мрачными комками, как недолговечные твари в приливных лужах, что заканчивают свою жизнь после единственного любовного экстаза. Запаха не было – кукла, очевидно, высохла, как и чайные пакеты, – но, выбираясь из кладовки, Томми-старший все же зажал нос рукой, так глубоко было его потрясение.

– Пусть этим занимается Младший со своими проклятыми псами.

Оттого и вышло, что старого беспомощного священника обнаружила делегация этих самых проклятых псов, явившаяся в церковь просить доброго батюшку провести отпевание. Он все так же лежал на спине, лицом к окну и выжидательно молился. Услыхав стук, он прервал молитвы и повернул голову туда, откуда раздавались голоса. Пока они говорили, он улыбался и кивал. Они все говорили и говорили. Голос Томми Тугиака-младшего объяснял:

– Обычно, отец, это делает наш президент, но сейчас, видите ли, это и есть наш президент.

Как вдруг, без всякого предупреждения, отца Прибилова стало рвать, и густая глина желчи, перемешанной с листерином, потекла у него по подбородку. Они отнесли его в ванную, где он закончил это дело над раковиной, затем нашли кварту молока, еще не успевшего скиснуть. Согрели воду на бутановой горелке, обтерли батюшку полотенцем, отыскали смену чистого белья. Он благодарил каждого по имени, ориентируясь по голосам, пытался дотянуться до их рук. Псы сочли, что старый ворон держится еще довольно бодро, с учетом обстоятельств. Ехать в больницу он отказался наотрез.

– Ну как же, отец, – умолял Томми-младший, – пожалуйста, ради Бога.

– Помоги мне лечь в кровать, если можешь, Томас, – прокаркал батюшка. Его горло было теперь таким же ободранным, как и глаза. – Со мной все в порядке. Отпевание. Этот усопший, о котором вы говорите? Он был католик?

– Он был итальянец, – ответил Норман Вон.

– Понятно. Мне не добраться до города, но, если вы принесете останки сюда, я сделаю, что могу, чтобы провести соборование.

– Слишком далеко нести сюда тело, отец, – заметил Томми-младший.

– На то же расстояние вам придется нести в город меня, Томас. И я сомневаюсь, что это старое тело перенесет дорогу так же хорошо, как тело вашего президента. А теперь прошу меня простить, добрые люди. У меня есть одно очень срочное дело. Всего доброго.

Он повернул голову к окну и возобновил свои бормотания еще до того, как последний из гостей покинул его тесную обитель.

Алиса нашла себе место у края толпы, собравшейся под башней Радиста. Поставила джип задом. Достаточно близко, чтобы слышать, как будут читать бюллетени, и достаточно далеко, чтобы не нужно было разбираться со всеми, кому захочется, чтобы их подвезли. Джип Грира оказался одной из немногих машин, которые еще заводились. Вчера сограждане так настойчиво уговаривали ее поработать таксистом, что пришлось сдвигать спящего щенка, чтобы стал виден Айков двадцать второй калибр. Во всех запаркованных вокруг драндулетах тем или иным способом было выставлено напоказ оружие. Большинство пеших горожан также демонстрировали стволы. Всего три дня (или пять?), а город уже выпустил когти и стал пуглив, как слет койотов. Пока тем не менее ни одной перестрелки, ни одного грабежа и даже ни одной драки. Впрочем, еще рано. Этот хилый койотный синод пока только принюхивается и ходит кругами.

Станция Радиста располагалась в самой первой городской водонапорной башне, на крутом склоне, в который упирался бульвар Кука, – здесь на круге прессованных столбов стояла круглая дубовая бочка. Именно этот осыпающийся склон и эти деревянные столбы четверть века назад побудили город построить новый резервуар на противоположной окраине. Федеральный инспектор предупредил, что деревянные столбы, вкопанные таким способом в сырой грунт, рано или поздно сгниют, рухнут и подпертая ими большая бочка покатится с холма, как водяная бомба на десять тысяч галлонов. Однако под ледяным ветром на прошлой неделе рухнул и взорвался не старый бак, а новый, который просто сдуло с металлических ног. Теперь ходили разговоры о том, чтобы вновь заставить работать старую бочку. У цивилизованного сообщества должна быть водопроводная вода, согласился городской совет, нельзя же до бесконечности носить ее ведрами из Куинакского ручья. И кто знает, сколько пройдет времени, прежде чем найдутся машины и материалы для восстановления железного бака? Разумеется, перед тем как оживлять старую башню, придется выковырять оттуда и переместить в другое место австралийского радиолюбителя вместе с его запутанным оборудованием. Проклятый вомбат не слушает доводов разума! Клянется, что не будет восстанавливать такую сложную схему, если ее разберут на части.

– Т-только т-троньте одну т-трубку – и вы будете слушать, как стреляет у вас в ушах. После этого мы п-посмотрим, что важнее для сообщества: ваши драгоценные смывные бачки или радиоконтакт с остальным м-миром.

Безлицензионный австралийский врач из деревянной башни еще никогда в жизни не был так счастлив. Он не любил медицину: вырезать солнечные раки на мордах овечьих погонщиков, промывать нижние части какой-нибудь австралийской Шейлы после того, как она натолкала туда слишком много зонекса. Он подозревал, что отобранная лицензия стала самой важной поворотной точкой в его жизни. Когда перед ним закрылись двери лечебных покоев, он смог целиком отдаться своему истинному призванию – радио! Заикание помешало ему стать диджеем, но его взяли на должность ученика звукоинженера в Аделаиде. Когда же он так и не смог разобраться с этими компьютерными чипами, он стащил со станции все оборудование, какое только смог унести, продал его и купил билет в самую далекую от Аделаиды точку, куда только можно было податься австралийскому лодырю, – к антиподам на Аляску. Бывший доктор прилетел в Анкоридж, где ему еще хватило денег на этот антикварный коротковолновик. Он выбрал Куинак, потому что это был единственный город такого размера без своей радиостанции. Пятнадцать лет он экономил и выкручивался, существуя в основном на деньги от продажи Святых Целебных Кож. «Пропитаны подлинным эскимосским бальзамом! Просто протирайте дважды в день больное место». Федеральная комиссия по связи пыталась его закрыть, но так и не смогла запеленговать передатчик. Он выжил и теперь торжествовал. Отныне он Радист, и забить на заикание. «Есть кто на этой ч-частоте?»

Пока транзисторы и селефоны не заработают вновь, он держит их всех за горло. Он был прав. Они нуждались в новостях больше, чем в воде из крана. Больше, чем кто-либо когда-либо мог подумать, им нужно было слово из внешнего мира. Ради этого святого слова они готовы были мочиться на улицах, часами – днями! – мельтешить у основания шаткой башни, как религиозные фанатики у святого минарета своего культа, и ждать.

Случайные слова – вот и все, что доходило до них в последние пару дней. Рваные сообщения становились все реже, непостояннее, бессмысленнее или произносились на языках, о которых Радист мог только догадываться.

– Немецкий! – кричал он через окно бочки. – Я только что поймал что-то по-немецки на какой-то м-морской частоте. Что такое «verboten boot»[110], кто-нибудь знает?

– «Опасная опора», – перевел Альтенхоффен и нацарапал эти слова у себя в блокноте.

Альтенхоффен прилежно исполнял свои ежедневные репортерские обязанности: теперь, когда опустели антенны, кому, как не старой доброй американской газете, подавать на стол эту грязь, даже если она готовится под копирку на пишущей машинке, а шрифты для заголовков вырезаются из картофелин.

В первое время еще ловились станции, вещавшие в коротковолновом диапазоне, обрывки и ошметки случайных радиолюбителей по всему миру. Радиопацан на танкере у побережья Коста-Рики истерически блеял над судовым передатчиком ровно двадцать четыре часа на английском, испанском и языке, который Радист назвал аж-жутьным. Чем страшнее становилось пацану, тем чаще он рассказывал родителям из Юмы, Аризона, о том, как все нужно было делать по-другому: знаешь, мама, ну это, ой, не бросать школу, как папа говорил… получить инженерную лицензию, не разбивать тот «мер…».

Сообщение оборвалось в полночь на середине этого блеяния и больше не возобновлялось.

Лучшие доклады приходили с евангелистской станции в Кито, Эквадор. Два юных миссионера из Кливленда, водитель автобуса и парикмахерша, приняли назначение в эту церковь, рассчитывая на приятный тропический отпуск. Теперь они были одни, то есть вдвоем, на вершине горы Кито, в шаткой радиобашне под названием Божья Жердь. Радисту удалось даже некоторое время поговорить с девушкой. Ее звали Дорин, и она сказала: из того, что они могут разобрать в передачах, приходящих на их, хвала Господу, возвышенный церковный канал, везде происходит одно и то же: вся магнитная память уничтожена: ленты и диски, мейнфреймы и бэкапы; все цифровые чипы всмятку; нации в смятении, люди в безбожном отчаянии. Через некоторое время девушка начала лить напыщенный елей:

– Скоро, воистину скоро явится сияющий трон из яшмы и сердолика, и двадцать четыре старца в цветистых коронах жидкого золота и прекрасных…

– Я тя прошу, До-ри-ин, – пришлось встрять водителю автобуса, – у нас тут катастрофа, прости господи, а не салон красоты у тебя на проспекте.

Передачи из Кито увяли на третий день. Только краткая непостоянная информация от их собственных усыхающих контактов. Никаких пророческих проповедей.

– У всех садятся батареи, – объяснил Радист. – Я и сам на дне, как пьяный абориген в овраге. Нужен генератор постоянного тока.

В городе имелась дюжина дизельных альтернаторов, и можно было запустить несколько старых двигателей. Но они не умели выпрямлять ток – ни постоянно, ни временно. Новости день ото дня тускнели, толпа же на склоне росла и становилась все норовистее. Еще и поэтому Алиса поставила машину так, чтобы потом быстро уехать, и все время поглядывала на эту толпу в зеркало заднего вида.

Перед ней лежал город, а за ним спокойный размах моря от пристани до той самой стены тумана, что держалась уже неделю. Панорама была безмятежной, как раковина гребешка. В первые дни бухта кишела разнообразной деятельностью. Застройщики, иностранные инвесторы, студийная шушера карабкались на что угодно, еще способное летать или плавать. За пятидесятилетние баркасы выкладывались целые состояния. Херб Том отдал трем израильским адвокатам по делам недвижимости свой самый старый легкий двухместник, получив взамен целый конверт бриллиантов. Адвокаты утверждали, что они стоят восемь миллионов. Места́ на старом укороченном ролкере, направлявшемся в Сиэтл, уходили в обмен на «ролексы» – и что с того, что они больше не показывали время? Несколько траулеров и гиллнеттеров, сумевших пробиться домой после большого сафари с морским львом, едва успели заправиться и ушли обратно в море, полные пассажиров. Куда угодно! Что с того, что не работают «Лоранавы» и автокарты. Пробиться к цивилизации можно и без навороченных приборов: держи себе материк по левому борту, а Полярную звезду – над кормой. Выпихни пассажиров в первом же подходящем месте и плыви обратно. Немного везения – и простой извозчик вернется домой богачом, заработав за одну короткую неделю больше, чем за всю свою долгую рыболовную жизнь. Никто, конечно, назад не пришел – пока.

Не сказать чтобы какая-то особая цивилизация тянула к себе разбегавшуюся шушеру и застройщиков грез. Они знали одно: прочь отсюда, прямо сейчас и как можно дальше. Ясное дело, точно такой же ублюдочный конец света и сумасшедший ад мог происходить в Сиэтле, Сан-Франциско и, господи спаси, Лос-Анджелесе, но, по крайней мере, это будет ад в стильном месте. Кто в здравом уме согласится встретить конец в этой занюханной ретродыре?

Через день после первого безумного исхода в бухту вошел древний плавзавод Босуэлла, волоча на буксире связку из потерявших ход лодок в четверть мили длиной. Вместе со своими девчонками Босуэлл ходил дозором вокруг Безнадежности, вылавливая заблудшие лодки, которые еще держались на плаву. Остальные либо унесло в море, либо выбросило на скалы, либо залило водой. Кто-то из пропустившей первый исход шушеры предложил старому буксировщику щедрую награду, если он согласится оттащить их на юг. Босуэлл отказался:

– Что делать в Сан-Франциско плавучей фабрике рыбьих потрохов?

Алиса смотрит на школьное футбольное поле у основания склона – там несколько мальчиков бросают желтое фрисби. Воздух прогрелся настолько, что они играют без рубашек. Их крики плывут в далеком солнечном свете, неуместно беспечные и веселые. Она замечает, что ее старая роспись на стене спортзала сильно стерлась за последнее время. Изменились все цвета, кроме красного. Эту краску она готовила сама: кипятила сосновые смолы с льняным маслом, добавляя для пигмента толченую киноварь. Школьный совет настаивал на обычной коммерческой эмали, они говорили, что Алисина смесь слишком похожа на засохшую кровь. Она сказала: это красный цвет ее предков, настоящий красный старой сожженной земли, злая краснота киновари. Она будет работать с этим красным, или пусть посылают свой грант обратно в Вашингтон. Теперь она с удовлетворением отмечала, что это единственный сохранившийся цвет на всей фреске.

Она заметила в зеркале, что к ней приближается забинтованный нос Альтенхоффена.

– Газету, леди? Читайте, тут все написано.

Усмехаясь, как мальчишка-газетчик, он протянул ей белый листок с тусклой печатью на обеих сторонах. Это был копирочный отпечаток с названием газеты, добавленным отдельно массивными зелеными буквами:

МАЯК КУИНАКСКОЙ БУХТЫ

– Альтенхоффен, ты ненормальный, – вздохнула Алиса. – И это уже не лечится.

От комплимента Атвязного Алеута Альтенхоффен гордо просиял:

– Шесть экземпляров – пять копий и один оригинал. Буквы для заголовка я вырезал из картофелин. С тебя тринадцать баксов.

– Тринадцать баксов?

– Картофель в «Херки» по доллару за штуку, – объяснил он. – Ой-ой, смотри! Радист уже собрался докладывать утренние новости информагентств. Держи «Маяк». Я пришлю тебе счет.

Он понесся вверх по склону, размахивая блокнотом. Алиса опустила лобовое стекло джипа и села на приборную доску, чтобы лучше слышать. Из единственного отверстия в бочке высунулся Радист с эфкаэсным формуляром в руках. Был он маленьким существом странного вида, без подбородка, но с колючей щетиной, и мигал глазками от непривычно яркого света, как ехидна, выглянувшая на секунду из своей норы. Он прокашлялся и стал читать записи:

– С восьми до девяти утра, цитата: ПРОСТЫЕ ВЕЩИЗАБЛОКИРОВАНА ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА ПОРТЛЕНД БЕЗ ЗДЕСЬ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ НЕ ОЧЕНЬ ЯСНО ЧТО[111] ПОМЕХИ ПОМЕХИ ЭТО СОПЛИВЫЙ КРАСНЫЙ ЭТО СОПЛИВЫЙ КРАСНЫЙ В ЛАЙТОНВИЛЛЕ НАЧАЛИ ЕСТЬ М-М-МУЛОВ, конец цитаты. – Он перевернул страницу. – С девяти до десяти утра, цитата: ХОЛЕРА ХОЛЕРА НА ПОМОЩЬ НА ПОМОЩЬ ШУТКА ХА ХА ХА ХА ШЛИТЕ ТЕЛОК…

Алиса слушала сколько могла, потом решила, что эти новости не стоят времени и нервов. Она сползла обратно за руль и выжала сцепление. Джип покатился вниз. Не в том дело, что садится батарея, – заводиться с разгона стало вдруг просто принято.

В мотеле ее встретило семейство Йоханссен в полном составе, не считая Шулы. Они выстроились у трех своих коттеджей с котомками и коробками, как стояли давным-давно, месяц назад, когда только появились. Шестилетка, которую все звали Нелл, вышла вперед объявить об их общем решении:

– Мы уезжаем, миссис Кармоди. В комнатах чисто, как у негра на камбузе.

– Я в этом не сомневаюсь, Нелл. Но почему? Оставайтесь сколько захотите.

– Дедушка говорит, мы должны вернуться к тому, что было, вот поэтому.

– Радость моя, скажи своему дедушке, что я очень ему сочувствую. Многим хотелось бы вернуться к тому, что было. Боюсь, вам нелегко будет найти человека, который согласится полететь с вами в Баффинс.

– О боже мой, миссис Кармоди, дедушка знает! Он знает, что мы тут за-стряли, как все. Он будет искать место здесь. Он будет искать место на берегу, где можно ловить рыбу и смотреть, как живут звери.

Алиса улыбнулась девочке:

– Я, кажется, знаю такое место. Большой красивый длинный дом, прямо на берегу. Хозяин в отъезде, но вам, правда, придется как-то поладить с котом. Скажи им, чтобы забирались в машину, поедем посмотрим, подойдет или нет. Или надо сначала найти твою сестру?

Девочка покачала головой:

– Она больше не с нами. Она ушла жить в церковь.

– В церковь? Я думала, церковь закрыта с тех пор, как с отцом Прибиловым случился удар.

– Она поэтому туда ушла. Эй! Эй, все! – Нелл направилась на ту сторону двора, хлопая в ладоши, затем с клекотом, точно мелкая задиристая курица, принялась раздавать инструкции своим родственникам: – Т’алсу сан-сан!

Пока Йоханссены грузили в джип котомки и коробки, у Алисы появилась возможность просмотреть новостной листок Альтенхоффена. Там был список пропавших без вести лодок и членов экипажей, а также тематическая статья о самых известных из пропавших людей.

НИКАКИХ ИЗВЕСТИЙ

О НАШИХ ЗНАМЯНИТОСТЯХ!

Местонахождение всемирно

известного режиссе-

ра Герхардта Стюбинса

и знаменитого природо-

защитника Ай-

Зека Салласа остается

неизвестным на

вторник, 3-е. Пропали

выдающийся рыболов,

Майкл Кармоди, Арч

и Нельс Каллиганы, а также

дороженец этих мест

продюсер Николас

Левертов…

Зек и Дороженец. Алиса улыбнулась. Интересно, как бы им это понравилось. А мистеру Выдающемуся Рыболову? Она попыталась засмеяться, но жгучий звук застрял в горле. Она закусила губу, надеясь удержать его там, но жгло все сильнее. Наконец она втянула в себя дрожащий воздух, повернулась и всмотрелась в другой конец двора, где скрывалось море. Ее глаза заливала ярость. Скользкая сука, ты все-таки дотянулась своими холодными клещами до моих злосчастных мужчин? До всех? Отец, сын, муж, любовник, кто, лять, еще? Синюшная породительница вдов, шлюха с плоскими сиськами и вялыми ляжками, довольно прикидываться морской царицей, я не верю тебе сейчас и не верила никогда! Ты не королева, и я не стану тебе кланяться, как те чванливые поэты, что висят на тебе гроздьями, ибо знаю твое истинное лицо, и если я когда-нибудь доберусь до твоих злых колючих глаз, тварь…

– В этом болтании вверх-вниз давно нет ничего забавного – а ты, чертов пароход, не добавляешь к нему ни капли веселья! – Гигантский кальмар вот уже несколько часов то поднимался, то опускался неподалеку от Айка и не сводил с него глаза. Этот глаз был размером с колесо, а сама тварь, насколько Айк мог судить, раз в пять больше его лодки, от щупалец до хвоста. Кажется, он не замышлял ничего плохого, просто болтался у носа по правому борту и умоляюще смотрел на Айка сбоку этим большим одиноким шаром. – Чего уставился, глаз колесный? – Слова трескались и сочились кровью. – Будь у меня хоть какие-то ответы, думаешь, я болтался бы тут вверх-вниз? Прочь! – Тук-тук.

– Эй, отец! – девчоночий голос. – Можно войти?

Отец Прибилов ответил долгим стоном. С тех пор как его нашли Псы, ему то и дело досаждали своим вниманием заботливые прихожане, вторгаясь в его сосредоточенные мысли всякий раз, когда нечто очень важное вот-вот было готово попасть в фокус. Стук не прекращался.

– Ну ладно, – простонал он. – Заходите, если так уж надо.

Он почувствовал запах печенки с луком и резины. Узнаваемый знак того, что это мальки и они пришли его кормить. Он знал эту компанию. Черные резиновые овцы его паствы. Возбужденный девичий голос он, правда, не узнавал.

– Эй, отец, да благословит вас Господь. Мы с друзьями пришли вам помочь.

– Умоляю вас. Со мной все в порядке. Мне уже принесли обильное питание. Мне очень нужно побыть одному, вот и все…

– Конечно. Мы понимаем. Мы хотим помочь вам в церкви. Свечки продать, окна помыть. Я могу даже читать катехизис, если вы не возражаете против иезуитов. Но сначала мне нужно посмотреть…

Он не успел возразить: теплые руки коснулись его холодных скул, и в нескольких дюймах от его носа возникло сладкое дыхание. Он не видел ее глаз, но как-то почувствовал, что они привязывают и обуздывают его блуждающий взгляд. Погруженные в ямы радужки сошлись вместе и сузились.

– Ой-ой, отец. Сдается мне, что вы с медведем ходите друг вокруг друга. Лучше бы вам поесть этого мяса на всякий случай. А мы пойдем разберемся со свечами.

Она вложила в его восковые пальцы кусочек жареной плоти, еще теплой от сковородки. Когда гости вышли из комнаты, он поднес его ко рту и меланхолично пососал. Она была права. Мясо помогло. Как и ее обуздывающий взгляд. Цвета становились ярче, а переплетения отчетливее. Они складывались в смутный силуэт – распятие, очевидно. Или буревестник на тотемном столбе с распростертыми крыльями. Теперь уже не так важно что. Силуэт был всего лишь подставкой. Две картинки, прикрепленные к противоположным концам креста, – вот они важны. Он крепче всосался в печень. Эти две миниатюры, кажется, символизируют случай. Карты. Да, несомненно. Карточный формат. Он не знал смысла этого формата, не знал, из какой он игры, но это не имело значения. Он не поменял своих привычек, когда легализовали покерные вечера для пра, – единственными картами, с которыми он имел дело, оставались карты для бинго. Это нормально. Важны не значения этих миниатюр – всегдашняя ошибка мистиков-взломщиков. Важна ясность сама по себе.

Два изображения в один миг попали в фокус, ясные и резкие, точно иконы в раскинутых руках священной тени: большое и красное

в правой, а какое-то —

в левой. Аллилуйя Славься Мария, только не исчезай. Это в тысячу раз интереснее бинго.

Одинокий шар все болтался рядом, когда небо вновь сделалось фиолетовым, знаменуя приближение ночи. Иногда тварь подбиралась совсем близко и тогда скакала на волнах синхронно с плотом. Чаще, впрочем, она все же держалась в отдалении и поднималась, когда Айк опускался. Но даже когда чудище было на пике, а он в самом низу, оно не сводило с него зловещего глаза. Айк уже не боялся, что его схватят и проглотят, зато опасался, что тварь свалится ему на голову с очередной жидкой вершины. Эти гребни по-прежнему росли. Даже в темноте, когда волн не стало видно, он чувствовал, как они вздымаются все выше. Иногда, попадая в центр кратера, он ощущал вокруг себя крутую близость водной стены; в следующую секунду его уже несло вверх все быстрее и быстрее, пока не швыряло в бездыханное пространство – так пра бросают своих детей на одеяло. Казалось, проходила вечность, прежде чем плот снова плюхался на воду.

Хуже всего было то, что это продолжалось и продолжалось еще неумолимее, чем американские горки в Белом ущелье. Тогдашнее кручение проходило хотя бы при дневном свете – приближающиеся нырки и провалы можно было увидеть. В темноте их оставалось только воображать.

Он привязал сумку Грира ручками к передней банке, лег вниз лицом и обхватил этот мешок обеими руками. Были моменты, когда склоны, по которым его носило, делались такими крутыми, что он чувствовал, как стоит на ногах или на голове, прямо вверх или прямо вниз. Не раз, вылетая со дна очередного кратера, он был уверен, что лодка входит в полное сальто. То, что он всегда возвращался на воду правильной стороной, представлялось ему необъяснимым чудом до тех пор, пока он не заметил тяжелую железяку у себя под боком на дне лодки. Мотор сбило с транца злобной водой. Он и стал столь нужным Айку балластом.

Волны тошноты вздымались и падали в унисон с черным наружным морем. Айк уже много лет не знал, что такое морская болезнь, – легкая лазерная процедура на вестибулярном аппарате устранила все неприятные ощущения. Эти волны, похоже, оказались сильнее. Он успел забыть, как сильно раздражает это недомогание. В гортани поднимался ком. Затем начались позывы к рвоте, и он вспомнил, что рвать ему нечем. В желудке было сухо, как и во рту. Он корчился, пока не зазвенело в ушах, а вокруг лба не вскипели синие искры. Все его измученное тело словно хотело сбежать через глотку. Айк бы с радостью его отпустил, если бы знал как, – ему было слишком плохо, чтобы цепляться за жизнь.

Один удушающий пароксизм следовал за другим, пока Айк не ослабел от нехватки воздуха. Он лежал лицом вниз среди кипящих искр, не способный поднять голову и не в силах вдохнуть. Несколько долгих мучительных минут он пытался дышать, затем сдался. Боль ушла. Он задохнулся в синем кипении. Мертв, наконец-то мертв! Славься, Боже Всемогущий, я наконец-то мертв. Нужно было сделать это много лет назад избавило бы всех от лишнего горя говорят кто ищет мести копает две могилы надо было мне прыгать в ту вторую как только ее выкопали. Вся жизнь потрачена, чтобы добиться расплаты, – не лучше Левертова. Человек из тюрьмы должен соображать и не воспринимать все настолько лично. Вот только. Это и есть личное, черт подери! Неужто апокалипсис – менее личное дело, чем мертвые дети и групповые изнасилования? Мне отмщение говорит Господь. Н-да. Кто-кто говорит? Раз уж тебе досталась кривая судьба, хотя бы попытайся ее выпрямить, даже когда эти попытки обрекут на гибель. Н-да, вот только. Обречен, если делаешь и если не делаешь, – такая дилемма. Жаль, нам со святым Ником не представилось возможности покопаться в столь интересном парадоксе, а то б кое-чему научились. Теперь я мертв в воде и безнадежен, а все его тщательно проработанные планы мести унесло ветром. А могли бы углубиться, кореш с корешем, философски.

Левертов был жив, но не имел ни условий, ни настроения для философских разговоров. Вслед за Кларком Б. Кларком он тащился по обнаженному коричневому дну, покрытому слизистым илом. Отлив в ту ночь был таким сильным, что дно, не виданное никем после цунами девяносто четвертого, вновь лежало голым. С песчаной отмели можно было уйти пешком. Они торчали там с тех пор, как их скоростной катер испарился в шипении тинкербеллов. Азиатский гигант до отмели не добрался: он стоял в дозоре на крыше рулевой рубки и был одет в люмафный костюм. Специальный, по его размеру. Многочисленные загибы и складки этого материала превращали азиата в пародию на китайскую собаку с лишней кожей. Когда катер развалился на части, гигант ударился о воду, и костюм раздулся до размеров четырехдверного седана. Азиата унесло на запад, как громадный пляжный мяч. В иные минуты на этой продуваемой ветром необитаемой косе Левертов вел себя так, будто гиганту повезло больше.

Николас зловеще притих с того первого дня. Он потерял очки и теперь постоянно щурился, морща лицо, словно что-то искал. Малиновая улыбка стала напряженной, непредсказуемой и опасной, как раненый зверь. Все в этом тщательно выстроенном мире вмиг развалилось на части вместе с катером, и Николас Левертов растерялся, не зная, кого винить.

Кларка Б. Кларка беспокоило расфокусированное молчание босса, и ему было все равно, какой курс проложат его прищуренные глаза – в ту сторону или в эту. Лишь бы эти колючие зенки не цеплялись за него и за его солнечную калифорнийскую невозмутимость. Потому Кларк Б. старательно и оживленно болтал все то время, пока они плелись по выставленному напоказ дну канала, плохо соображая, что несет. Болтал он не для разговора, а для самосохранения.

– Говорил я вам, что мы доберемся, босс. Судьбу можно обмануть, как любого лоха. Есть, кажется, на свете где-то что-то, устраивающее что-то из чего-то[112], так Шекспир говорил. Или как-то похоже. Театр Пасадены, «Генрих Четвертый», часть первая. Я был кем-то из дружков Фальстафа. Мне привязали к ляжкам колбасу. Тогда до меня вдруг дошло: ведь это глупо, правда? Играть шута у шута. Негде развернуться, понимаете? Куда лучше играть шута у злодея, или у психа, или у монстра какого-нибудь. Хотя все равно с этими ролями одни общие планы… но хотя бы шансы на пото-о-о-ом. А на что рассчитывать шуту у шута? Крошки от пирога, банановый крем и все… меренги – и те надо слизывать с рожи старого клоуна. Чего там, даже Игорь устроился лучше, во «Франкенштейне»: сделай обрезание, Игорь… жри сколько сможешь, еще и на чай дадут, хо-хо. Так что не думайте ни минуты, босс, что я как-то там переживаю, что наше такое подстроенное дело вдруг лопнуло из-за каких-то мерзких налетов каких-то стихий. Потому что игра не кончена, разве что перерыв. Вы ж сами много раз говорили: игра не сделана, пока есть ставки, да. Протяни руку и забирай, пока есть ставки, да-да, босс?

– Утихни, – сказал Левертов. Он шагнул на край илистого дна, откуда начинался подъем к сухому берегу. Он стоял, скосив глаза и наклонив голову. – Что это?

– Запах? Ну, наверное, мусор, его же свезли куда-то утрамбовывать, как вы думаете? Значит, впереди должен быть гребень с кустами, где строят самолетную полосу, а за ним, значит, бухта. Я же говорил, доберемся…

– Тихо. Я не про запах. Слушай.

Прекратив болтать, Кларк Б. услышал их в ту же секунду. Звуки разносились по всему склону, до самого берега поросшего ракитником и ежевикой. Судя по звукам, там собралось все голодное стадо.

– Наверное, пришли на запах. Поразительно, а? В такую даль. Нахалы, конечно, бедная перепуганная скотинка, но кто их осудит? Откуда им знать, что, даже если после такого долгого пути они найдут свою старую кладовку, ее уже все равно закатали в асфальт?

Из залитых лунным светом зарослей выглянул огромный хрюкающий кабан и уставился на гостей своими хищными глазками. Морду заливала кровь – кабан пытался прорваться сквозь асфальт к спрессованному мусору. Он хрюкнул еще раз, и вокруг стали собираться другие свиньи, которым тоже хотелось посмотреть. У всех расцарапанные пятаки. Затем это хрюканье перекрыл ликующий рев. На вершине хребта объявилась старая седая медведица. Она стояла, качаясь и принюхиваясь, задрав передние лапы, счастливая и удивленная, как бабушка, которой подарили ко дню рождения торт.

– Может, нам лучше поискать другую дорогу, шеф?

– Не в этой жизни, мистер Кларк, – промурлыкал Левертов. Судя по голосу, он обрадовался случайной прибрежной встрече не меньше медведицы. – Не в этой твоей лизоблюдской жизни. Это моя земля, и я не потерплю никаких вторжений.

От знакомого мурлыканья сердце Кларка Б. Кларка подпрыгнуло от радости. Раненая улыбка, кажется, начала выравниваться, а прищуренные глаза нашли цель и сфокусировались. Берегитесь, свиньи, прочь, медведи, – Наглый Ник снова в седле, а он у нас плохой омбре…

Пронзительный дребезг солнечного света пробудил его ото сна на дне плота. Как все изменилось за одну ночь. Ровное море сияет, теплый воздух насыщен тяжелым паром. Похоже на воздух в тропической оранжерее. Может, его унесло на плоту в тропики.

Айку стоило многих стонов и усилий вытащить больное тело из-под брезентовой банки и сесть. Болело все – от носа до кормы. Он не чувствовал себя таким избитым со времен военных сборов. Такой жажды он не чувствовал тоже. Но это была всего лишь жажда, обычная, старомодная мучительная жажда – не новомодный эксперимент с быстрой заморозкой, который поставили над ним эти странные жидкие газы.

Его гигантский спутник за ночь тоже куда-то подевался, и Айк был один. Он дрейфовал по арене солнечного света в кольце нависающей стены из чернильно-синих туманов. Стена поднималась на десять или двадцать этажей вверх – трудно сказать точнее, – а само кольцо было примерно милю в диаметре. Остров солнечного спокойствия посреди кто знает каких туманных чудес.

Он стащил с себя парку и шапку, подставив плечи и спину теплым солнечным лучам для массажа. И замер умиротворенно, точно Старый Моряк: «как в нарисованной воде, рисованный стоит»[113]. Когда в голове и глазах прояснилось, он развернул свой «цейс» и принялся изучать эту окруженную стеной солнечную воду. В нескольких сотнях ярдов по правому борту обнаружился контур темно-зеленой заплатки. Островок из водорослей, по всей вероятности оторванный ото дна этими скачущими волнами. Лучше, чем ничего.

Он попробовал добраться до темной заплатки, загребая руками и наклоняясь то на один борт, то на другой. Удалось ему только раскачать плот и покрыться по́том. Но он заметил, что руки уже не сводит от холодной воды. Неужели его действительно унесло в тропики за такое короткое время? Только если тот ветер в десять раз превысил скорость.

Он соскользнул с кормы в тепловатую воду, обхватил руками крепление мотора и принялся медленно разводить по-лягушачьи ноги. Почувствовав через полчаса, что доплыл до заплатки, он забрался обратно на плот.

Масса состояла в основном из водорослей – вырванных с корнем стеблей ламинарии, перепутанных между собой и воняющих мертвыми морскими тварями; но чем дольше он дрейфовал по этому миниатюрному саргассову морю, тем больше находил в нем сокровищ, которые способен оценить только потерпевший кораблекрушение моряк. Вонючее зеленое плетение было инкрустировано прекрасной коллекцией морских обломков: там попадались крабовые поплавки, пенопластовые подушки, лампочки и бутылочные пробки, бензиновые канистры, деревянные рейки, доски, шесты и столбы. Айк выловил двенадцатифутовую полированную балясину со все еще болтающимся на конце куском тикового настила. Она, должно быть, отвалилась от большого круизного судна, там любят такое дерево. Орудуя этой балясиной, как шестом, он перемещался по всей зеленой массе, выбирая себе сокровища. Нашел множество банок и бутылок с крышками, в большинстве пустых. В некоторых, однако, кое-что оставалось на дне – сладкий огуречный рассол, заправка для салата, сироп от простуды «Викс-55», ангостура, сельтерская вода. Он старался вливать в себя жидкость постепенно, но она все равно стала подниматься. Его спасли два дюйма сельтерской. Вода утолила жажду, и в ней было достаточно газа, чтобы успокоить желудок. Лучшей находкой стало яблоко. Огромное, как бейсбольный мяч, и блестящее, как сама жизнь.

Он еще догрызал сердцевину, когда медленное движение шеста принесло худшую находку – на этот раз наземное существо.

Молодой человек в спасательном жилете лежал на спине среди перепутанных веревок ламинарии, небрежно раскинув руки, словно прилег в зеленый гамак посмотреть шоу в несуществующем телевизоре. Там показывали комедию, судя по выражению лица этого парня: голова откинута назад, как будто он смеется в голос сквозь широкую лиловую улыбку. Горло перерезано от скулы до скулы одним умелым движением. Несколько минут Айк уговаривал себя обыскать тело. Может, у пацана где-то болтается на шнуре нож, как их носят многие матросы, – нож мог пригодиться. В конце концов Айк помотал головой и быстро погреб прочь. Пра считают, что клинок после суицида проклят. Если понадобится что-то отрезать, это можно сделать битым стеклом.

Он пробирался через обломки и постепенно стал замечать, что плавучий остров вращается. Это было видно по тому, как описывает круги солнце и его собственная тень. Мягкое вращение не заботило его до тех пор, пока он не заметил, что его маленькое саргассово море вертится вокруг другого, куда большего колеса, и эта сволочь тащит его на буксире!

Он начал загребать сильнее, прочь от надвигающегося водоворота, но все равно выходило медленно – в поисках пропитания он слишком глубоко забрался в эту мешанину. Но и так он, наверное, выбрался бы, если бы не вильнул в сторону за многообещающим бутылочным горлышком, мигнувшим ему из завитка перепутанных водорослей. Он вытащил бутылку на солнечный свет, и в ней оказалось еще больше половины сверкающей прозрачной жидкости. Сорвав ржавую крышку клещами и едва успев насладиться вкусом (джин! восхитительный аромат земли и подгнившего можжевельника, джин), он вдруг услыхал за спиной шипение пара. Этот второй водоворот крутился быстрее, чем он думал. Он сталкивался с водоворотом Айка! Величавое кружение водорослей и обломков не шло ни в какое сравнение со встречной мощью этого нового вихря. Столкновение воды по краю затормозило ламинарный водоворот почти до полной остановки. Айк подумал, что надо было оставаться в центре круга. Он добрался до обода как раз вовремя – его засосало на другую орбиту и закрутило в противоположную сторону. Он попал в плен к другой карусели, гораздо быстрее и загадочнее, и в ее головокружительном вихре носились сухопутные существа, многие из которых были еще вполне живы.

Поворотный круг расширяется. Цветные штуки разбегаются, центр не может их удержать. Но отец Прибилов знает: теперь это больше чем простая, наброшенная на мир анархия, больше чем заурядный мохнатый зверь, наконец-то прорвавшийся сквозь иное свое воплощение. Это новый развал крутится и крутится в новоиспеченном круговороте, удерживаемый единой паутиной, вопреки расширению. Именно так, и можно не узреть, что это означает, как можно не узреть благодать или Святого Духа. Как иначе Святые Добродетели могут быть достижимы и неприкосновенны одновременно?

Оборвав донный якорь обязательного осмысления, свободное зрение священника летит сквозь взрывающиеся волны цвета и пространства в самое сердце хаоса, ага, в то самое бьющееся его сердце без капли страха – Сучья кровь полетит еще как! Ты имеешь дело не с Кельтской Каргой, царицушка, не со старой потертой мочалкой, готовой смириться с тем, что святая сводня-судьба доставила ее скачущих к морю наездников[114] прямо в когти твоей холодной вагины. Ты имеешь дело со Скво трех-с-половинного мира, Сука, и я поклонюсь тебе лишь для того, чтоб нассать прямо тебе в глотку – со всеми удобствами. Полетели.

НАСЛЕДНИЦА ЛУПОВ ЖЕРТВУЕТ

ПОЖАРНУЮ МАШИНУ

Луиза Луп

не считает себя ангелом.

Но так ее назвал

Роберт Моубри, когда

в понедельник утром она

подъехала к его горящей

сварочной мастерской

на знакомой автоцистерне

своего отца.

– У меня были только ведра,

пока не подъехала мисс Луп, —

отметил Моубри. – Она выпрыгнула

из машины и бросила насосный

шланг в воду. Эта штука

всасывала ее, как смерч. Я не

верил своим глазам. Потом она

передала шланг мне и

показала, как с ним

обращаться. «Он спускает

так же быстро, как

и всасывает», – сказала она

и не насвистела.

Я погасил пожар за минуту.

Я сказал ей, что если бы не ее

машина, мастерской конец, а она

говорит: забирай себе.

Пожарник-доброволец

Моубри сказал, что

автоцистерну переоборудуют

и будут использовать,

пока не запустят настоящие

пожарные машины.

Сейчас цистерна

стоит в доках позади

«Металлоремонта Моубри»,

где ее чистят изнутри

и снаружи. Требуются

добровольцы.

Этот был безмерной тарелкой жидкого вращающегося металла, как долгоиграющий лазерный диск: радужный хром на вершинах дорожек, пятнышки кобальта и нефрита в углублениях – и много-много других пятнышек, они старались держаться на воде, в надежде спасти свои жалкие жизни. Сначала я вообще не думаю об этих плавучих пятнышках, я слишком потрясен самой тарелкой. В ее пенный обод запросто поместилась бы четырехсотметровая беговая дорожка. Тарелка вращается так быстро, что центр каким-то образом погружается в воронку относительно края. Плот носится по канавкам, как испытательная машина на наклонном полигоне. Я сижу на миделе и, работая балясиной как румпелем, пытаюсь удержать лодку горизонтально на этой карусели. Потом я что-то чувствую под ногами. У меня пассажиры. Дюжины собратьев по этой карусели уже взяли штурмом основание мотора, перебрались на плот, и еще сотни дюжин плывут изо всех сил, чтобы к ним присоединиться. Я вытаскиваю основание из воды, но это не мешает самым крупным цепляться за спасательный леер вдоль надувных бортов. Они не могут подтянуться и забраться в лодку, зато служат трапом для мелких. До того как я успеваю отвязать и вытащить леер из петель, на борт забирается множество мелких пиратов и два крупных. С обеих сторон мне наперерез несутся через борозды другие, еще крупнее. Ты суеверный неженка, Саллас: пока будет продолжаться эта гонка, ты сто раз пожалеешь, что не забрал у того парня нож, сколь угодно проклятый.

КИПЯТИТЬ —

НАСТАИВАЮТ КУИНАКСКИЕ МЕДИКИ

«Кипятить и стерилизовать, – сказала

главная медсестра Дороти

Каллиган в понедельник представителю

отдела общественного здоровья „Маяка“.

– Нужно кипятить даже

свежую речную воду. Хлорин

и алкоголь также подойдут,

но их необходимо экономить.

Они нам еще понадобятся. Так

что стерилизовать и

кипятить, кипятить и стерилизовать!» Сука и сука, сука и сука, орала Алиса в окно своего офиса. Мы друг друга стоим, надо понимать. Она откинулась на спинку вращающегося кресла и сбросила туфли – орать можно и с удобством. В этом было даже облегчение – немезида размером с море, цель, достойная ее гнева. Benedicta tu in mulieribus свеча дрожала от голоса Шулы et benedictus fructus ventris tui Iesus[115] вы меня утопите! Вон, вон, вон! И вы, все остальные, прочь отсюда, прочь, прочь! НА ИСПЫТАТЕЛЬНОМ СТЕНДЕ ЛАССЕН-ПИКА ОБНАРУЖЕНЫ СЛЕДЫ ГАЗА прилежно записывает Радист. ВОДОРОД МЕТАН АММИАК РЕЗУЛЬТАТ НЕ ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ЕСТЬ КТО-НИБУДЬ? Ему нравится оставлять пробелы, граждане должны чувствовать печаль и скудость этих сигналов, плач в глуши, столько одиночества. ДРУГИЕ ИЗМЕРЕНИЯ УКАЗЫВАЮТ ЗАПРЕДЕЛЬНЫЙ ОЗОН КТО-НИБУДЬ столько злобы за все эти годы ОТНОСИТЕЛЬНО НИЗКОЕ СОДЕРЖАНИЕ СЕРЫ так устал отбиваться от ВСЕХ ЭТИХ СЫРЫХ ГРЫЗУНОВ? выбрасывая их задолбало до чертиков постоянно валить все на мужчин. Они слишком тщедушны для честной драки. Слишком скучны. Настоящая воительница должна найти и найдет цель покрупнее, и ею будешь ты, Матерь.

Айк не подозревал о следующем водовороте, пока по плоту не прошла, словно погладив, длинная черная тень. Он оглянулся через плечо и понял, что тень отбросила ситхинская ель, что возвысилась на мгновение в своем роскошном безногом отчаянии, затем опрокинулась и исчезла из виду. Он не видел самого омута, но, судя по шуму, это был тесть-прародитель всех водоворотов. Звук поразительной силы доносился из-за обода, напоминая визгливый гул скоростной автострады. За этим звуком слышался другой, приглушенный грохот, составленный из стуков и ударов где-то в глубине. Какие-то очень большие предметы колотились там друг о друга: бочки, деревья, лодки, дома. В следующий раз, когда его нынешнее колесо пронесло его мимо обода этого прилегающего водоворота, он рассмотрел плывущую по кругу целую стену портовой заправочной станции. Баскетбольная доска еще держалась на этой стене, корзину забили ленты ламинарии. На следующем круге он не увидел ничего. Ободы двух водоворотов столкнулись дымящимися грозовыми фронтами, взлетели, перехлестнулись и смыли солнце. Айк отчаянно пытался уклониться от этой надвигающейся тучи, но мощный поток тащил его, уцепившись за конец шеста. Один раз он сильно ударил Айка в переносицу, породив уже знакомое кипение искр. Айк зажал шест под мышкой и навалился всем телом. Если он пройдет столкновение этих ободов еще раз, то, может быть… балясина подалась с резким треском. Он упал, ударившись щекой о мотор. Туча забрала его себе. Последний услышанный звук – гром литавров судьбы. Последнее прикосновение – множество царапающих коготков. Последняя мысль: неужто наконец топочут маленькие ножки? Я бы предпочел семейство потеплее, если бы мы, если бы тогда… Могло получиться, знаешь, женщина? Наш роман-водоворот? Знаю, это всего ничего, но тот мимолетный вкус был всяко слаще мести, и, знаешь, может, оно как-то выплыло бы и тут его затянуло совсем Сука? Ты слушаешь? Не думай, что я не знаю, кто ты меня слышишь, миссис Кармоди? Ты не спишь Ты никогда не спишь Вы спите? ни одной спокойной ночи за всю Твою мерзкую жизнь… и теперь со всеми этими приливами оооо Матерь Ты небось кипишь в собственной постели Мы уже все погрузили и можем ехать, миссис Кармоди, – лицо маленькой девочки на вершине лестницы горело от возбуждения, – если только вы не спите?

– Я не сплю. – Алиса спустилась вслед за девочкой по лестнице и дошла до джипа. Он был сильно перегружен, хотя никто из семейства в машину еще не садился.

Старый священник утопал в подушках, довольный, что смог отпустить наконец бешеную шутиху, которую держал так крепко. Он был опустошен и удовлетворен одновременно. Недельное бдение принесло свои скромные плоды. Вещи стали ясны, хоть и непостижимы. Ясность – это ключ и дверь. Его охватил блаженный сон, и тут в комнату прокралась Шула проведать, как он себя чувствует.

– Эй, отец, – прошептала она в темноту.

Ответом ей стал здоровый храп. Лицо на подушке было спокойным – небритым, почти беззубым, от усталости осунувшимся, но вполне удовлетворенным завершившимся делом. Лицо человека, прошедшего сквозь глаз бури, игольное ушко и разбитое зеркало – все за один рассекающий волны вояж.

– Благословен будь, – прошептала она еще тише и попятилась на цыпочках, чтобы ни в коем случае не разбудить измученного батюшку.

Ей не следовало волноваться. Он не проснулся, даже когда, грохоча и звеня лопастями, на церковное кладбище опустился древний вертолет «белл» – так близко от спальни старика, что винт аккуратно срезал верхушку разросшегося сиреневого куста.

Алисе пришлось дважды ездить в особняк Кармоди, доставляя туда семейство Йоханссен и все их пожитки. Перед первой поездкой они выгрузили на двор мотеля большую часть узлов. Девочка объяснила родичам, что миссис Кармоди потом вернется за остальным добром. Оставалась еще приличная куча. Алиса не помнила столько барахла месяц назад, когда они только прибыли, – всех этих кожаных тюков, корзин-ловушек и резных ящиков. Она велела девочке сказать семейству, чтобы те полезали в машину и не волновались – щен посторожит их добро. Все со смехом забрались в джип, кроме дедушки. Тот не желал оставлять свою главную ценность – большой плоский барабан. Диаметром не меньше ярда, он был сделан из оленьей кожи, туго натянутой на узкий обод из белой сосны, которую дедушка перед тем отпарил и согнул идеальным кругом. Нелл с барабаном забралась на капот, и Алиса привязала ее ремнем к ветровому стеклу. Так девочка и ехала всю дорогу, улыбаясь ветру и держа барабан за перекрестье сыромятной кожи на изнанке. Без всяких палочек тугая кожа гудела и выла весь долгий ухабистый путь, словно хриплый кантри-певец. Это было уместно – на лице барабана красовался исполненный в инупиатском стиле портрет чересчур благообразного Элвиса.

– О чем думал твой дедушка, – крикнула Алиса шестилетке поверх ветрового стекла, – когда тащил эту чертову штуку от самого Баффинса? Он что, надеялся попасть в Грейсленд?

– Вы про барабан? Дедушка его не вез, он его сделал. Пока сидел и ждал в гримерной. В Баффинсе ни за что нигде не найти такого хорошего дерева.

Фасад длинного дома снова повалило ветром. Они разгрузили добро прямо на фанеру, и Алиса поехала назад за остатками семейных котомок. Она как раз добралась до асфальта, когда над городом взмыл древний в золотую крапинку вертолет, покашлял у нее над головой в вихре жирного дыма и улетел на север вдоль побережья. Гости? Она не помнила, чтобы раньше видела в окрестностях Куинака эту старую потрепанную взбивалку, а подобное зрелище не забылось бы так просто. Она, должно быть, не заметила его прибытия, пока прыгала по ухабам с эскимосами и завывающим из барабана Элвисом.

Въехав во двор мотеля, Алиса увидела на одном из кожаных тюков Альтенхоффена. Он напряженно склонялся над книгами и блокнотами, разложенными на коленях, а в ногах у него примостился спящий щенок. Оба даже не подняли на Алису глаз.

– Что за золотой вертолет, Бедный Мозг? Это же первый гость из внешнего мира, почему вы его отпустили?

– Попробуй не отпусти, – сказал он, не поднимая забинтованного носа от записей. – Они с оружием и совершенно невменяемые. Это Мазила Гринер с тремя телохранительницами и здоровыми пистолетами. «Маяк», конечно, был бы счастлив услышать любые новости из внешнего мира, да только они отказались давать интервью. Гринер объявил, что сам будет задавать вопросы, пошел в зад.

– Преподобный Мазила Гринер? От которого прятался мудак Беллизариус?

– Святая сволочь собственной персоной. Не мог поверить, что добрый Кальмар мертв, пока его не отвели в холодильник к Босуэллу и не показали эту пленочную мумию.

– Боже правый, почему его до сих пор не похоронили?

– Гринера это тоже интересовало. Потому что мы все надеемся, что отец Прибилов оправится от удара и совершит обряд. Как только Гринер узнал, что у нас на амвоне вакансия, он потерял интерес к мумифицированному Кальмару. Залез на свою золотую колесницу и полетел прямо к церкви. Я так и не знаю, почему он не занял эту должность. Может, она слишком мелкая для его квалификации. Трудно представить, чтобы его отвадили церковные дети. Должен тебе сказать, Алиса, – он поднял очки, чтобы посмотреть на нее выразительно, – этот здоровый страшный стераноид именно такой, как говорил Кальмар: триста ходячих фунтов свежеобращенного психопата. Пистолет ему даже не нужен. У него глаза – как заглянуть в двенадцатикалиберную двустволку. Ладно, смотри сюда. – Он протянул ей блокнот. – Я перекопировал это из пачки радиограмм, которые Радист получил еще в первую ночь. Он плохо помнит морзянку и не смог перевести. Так бы и погибло в безвестности, когда б не отважный репортер «Маяка». Я нашел эту пачку… сказал бы «в темном углу», да только откуда у башни Радиста углы. – Он взял с колен инструкцию 1964 года для бойскаутов. – А это я нашел у Айрис, на полке с редкими книгами. Обошлось мне в добрую сотню шекелей и заставило задуматься: может, мы с ней тайная родня? Твоя часть начинается там, где я отметил.

Алиса взяла раскрытый блокнот. В нем было две страницы точек и тире в каждой второй строке. Над ними буквы, выведенные торопливым почерком Альтенхоффена. Читая, она почти слышала прерывистые гудки и сигналы.

– «…ЭТО Э ГРИР КОБРА ИЗ КУИНАКА АЛЯСКА КОБРА ПОГИБЛА КОМАНДА НА ЯХТЕ ЛИСА ИЗ ДЕЛЬ-МАР КАЛИФОРНИЯ М КАРМОДИ В ХАРДЕСТИ А И Н КАЛЛИГАН ВСЕ НА ЛИСЕ А САЛЛАС НЕ ДОШЕЛ ЭТО Э ГРИР ПРИЕМ…»

Она перечитала последнюю строчку, закрыла блокнот и посмотрела через двор туда, где едва мерцала вода.

– Эй, Сука, – тихо сказала Алиса. – Не смогла удержаться, правда, гнойная Сука…

– Прошу прощения, это о ком?

– Нет, Бедный Мозг, это не про тебя. Прости. – Она обеими руками поймала его мягкую ладошку, радуясь, что у нее есть еще над чем смеяться. – На самом деле ты мой принц и самый лучший друг, я и представить себе не могла, что так выйдет. Воин. – Она крепко сжала его руку. – Только не подходи к океану, пока не кончится эта гадость, пожалуйста, воин. Иначе из-за капризов климактерической психопатки мы потеряем лучшего репортера. Кто тогда об этом напишет?

Альтенхоффен засмеялся, хоть и близко не догадывался, что хочет сказать Алиса. Наверное, какая-то своя шутка, понятная сердитым женщинам, – для него это слишком первобытно. Слишком много от пра. Бедный мозг от такого краснеет.

Он взялся помочь ей погрузить в машину остатки имущества Йоханссенов, но Алиса прогнала его со словами, что он только путается под ногами, хуже щенка. К дому Кармоди она подъехала уже совсем поздно. Солнце укладывалось на хранение в туманный банк, заползая в щель за грядой, как большая медная монета. Из сломанных распорок длинного дома Йоханссены развели на берегу аккуратный костер. Рядом с огнем на полосатом одеяле сидела Нелл – одной рукой помешивала варево в наклонном котелке, другой играла с сестренкой в мячики. Котелком служила аутентичная медная плевательница из логова Кармоди, а мячами – шары от снукера. Нелл помахала Алисе деревянной ложкой:

– Мы здесь, миссис Кармоди. Хотите ут-утсов?

Ут-утсами оказались особого сорта моллюски, которых женщины собрали в приливной луже. За все годы, что Алиса бродила по этим берегам, она ни разу таких не видела. Моллюски были размером с фасолину, девочка научила Алису откусывать верхушку и высасывать мясо. Они имели смутный привкус никотиновой кислоты, но это могло быть из-за котелка, и еще ее предупредили, чтобы она никогда не ела крапчатых.

– Бабушка и тети – все в ванне. Они ее нагрели камнями. Дедушка, дяди и злой кот – все ушли ходить вокруг и смотреть, откуда шум, который вон там слышен. – Она указала дымящейся ложкой на воду. – Я думаю, это чудовища, а вы что думаете?

Алиса прислушалась. С выровненного берега на той стороне бухты доносился жутковатый визг и вой. Она сказала девочке, что, как ей ни жаль ее разочаровывать, это не чудовища. Нечто подобное она слышала как-то ночью на прошлой неделе на другом конце города и сейчас была почти уверена, что это опять то же самое стадо.

– Боровы и медведи делят мусор. Как по мне, даже музыкально. Визг сопрано и рычание баритонов. Как будто арии из романтической оперы. О черт. – Мерзкая скорбь зацарапалась у нее в горле. Алиса загнала ее внутрь: она не доставит старой Суке такого удовольствия. – Черт, черт, черт!

– Что случилось, миссис Кармоди, почему вы такая печальная?

– Все в порядке, солнышко. Просто на секунду кое-что вспомнилось – что почти было. Но секунда прошла. Смотри! Сейчас твои ут-утсы все выкипят.

На обратном пути она заглянула в дом Кармоди забрать свои полотна. Легко представить, как святой Элвис первым делом привяжется к ее этюдам с пухленькими ню. Она также забрала несколько книг и всю выпивку, которую смогла найти. В воздухе стоял пар. Запах шампуня по всему дому, плеск воды и игривое женское хихиканье доносились из-за дверей ванной комнаты. Должно выглядеть, как запотевший Рубенс третьего мира, представила она, модерн, классика и примитив одновременно. Она посмеивалась над этой ментальной картиной весь обратный путь вокруг бухты.

На этот раз она запрыгивала на крутой асфальт Набережной уже в сумерках. Мелькнул смутный вопрос, сколько сейчас может быть времени. Середина лета, почти темно – десять или одиннадцать, точнее не выйдет. Сумерки Аляски. Прохладный вечерний воздух, перекатываясь через ветровое стекло, пах кипреем и фенхелем, как и должен пахнуть воздух в это время суток и в это время года. Скачки́ настроения и капризы, должно быть, почти прекратились, думала она, озноб и лихорадка тоже прошли.

Она резко вильнула, чтобы не наехать на выскочившего на дорогу черного лабрадора-ретривера. Шерсть у него лоснилась здоровьем и благоденствием, язык свешивался на плечо, словно красный шелковый галстук. Он направлялся к тропе через Кладбище Псов попить воды из ключа. Глядя, как он поворачивает на дорожку и исчезает за поворотом, она заметила две спускавшиеся с холма фигуры. Одеяния из черной резины блестели на них не хуже шкуры лабрадора. На молодом человеке было что-то вроде мексиканской накидки, прорезанной лучами вентиляционных щелей. На девушке – хитро скроенный фартук, бретели которого служили ей одновременно блузой и лифчиком. Фигуры несли на плечах каждый свое коромысло с двумя пластиковыми пятигаллоновыми ведрами. Коромыслами служили куски шин с прорезями для головы и плеч. Та самая вечно замерзавшая пара, Навидады. По слишком плавной походке девушки Алиса догадалась, что скоро их будет больше чем пара.

Переключив джип на четырехколесный привод, она поехала вверх по насыпи туда, куда раньше ушла собака. Юная пара, видимо, догадалась, что Алиса едет к ним с предложением подвезти. Юноша помог жене отцепить ведра и снять коромысло. Когда Алиса подъехала, они стояли рядком и ждали.

– Buen’ noches[116], – в унисон поздоровались они.

– Вы что, ребята, так и остались здесь? Господи, я думала, вы давным-давно в Масатлане. Теперь вы точно здесь застряли вместе со всеми.

Мальчик покраснел от смущения, но голос его звучал уверенно:

– Si, миссис Кармоди… Застряли.

Всю дорогу, пока джип катился по Набережной, Алиса уговаривала их вернуться в «Медвежий флаг».

– Вам скоро понадобится прочная крыша над головой, а у меня случайно образовались пустые комнаты. Платить не надо, будете изредка помогать по хозяйству.

Оба сказали, что они с радостью помогут в чем угодно и когда угодно, но вежливо отклонили предложение. У них есть крыша, и они как раз сейчас обустраивают себе дом, не хочет ли она посмотреть? Так Алиса снова поехала вдоль берега бухты, на этот раз по боковой дороге к дымным черным зубцам и треугольным вигвамам, очерчивавшим панораму Шинного города.

Гравиевая колея оборвалась у ворот, повешенных между двух высоких черных обелисков. Эти столбы соорудили из покрышек спортивных машин уменьшающегося диаметра, нанизав их на выстрелы сетных каплёров. Самые верхние покрышки, видимо, жили когда-то на колесах тачек или детских колясок. Сами ворота сделали из переплетенных шлангов обогревателя.

– Gracias, здесь нормально, – сказал мальчик, заметив, что Алиса прикидывает, как попасть внутрь. – Они не открывают ворота, только если особый случай.

– Хорошо, но тогда я понесу воду вместо молодой матери. Покажи, как мне надеть на себя это хитрое ярмо.

– Нет-нет, пожалуйста, – запротестовала девушка. – Наш хаб совсем близко. Я сама справлюсь.

– Конечно справишься, девочка, – сказала Алиса. – Но если ты не позволишь мне нести эти ведра, то для нас с джипом придется устроить особый случай. Sabe?

– Si, миссис Кармоди, – оба прятали улыбки. – Понятно, gracias.

Территория была разделена на четыре части, называемые хабами. Разграничивались эти небольшие районы аккуратными линиями из вкопанных в песок шин. В каждом хабе имелась яма для костра и готовки, вокруг которой теснились хижины, навесы и палатки всех размеров, форм и материалов. Там были грузовые контейнеры, сложенные блоками, перевернутые корпуса лодок, автомобильные капоты, сваренные вместе шестиугольниками и восьмиугольниками, вигвамы на треногах из сломанных траулерных стрел… но при всей конфликтности этих форм здесь чувствовалась некая гармония, благодаря главному и общему для них материалу – черной резине. Лоскутные одеяла из обрезков внутренних камер покрывали вигвамы. Протекторными квадратами были обшиты ящики. На крышах – шинная черепица. Иглу из шин, купола из шин, юрты, ульи и пирамиды из шин, отполированных непогодой, временем и обтесанные вечерними кострами.

Призрачные фигуры суетились над курящимися грилями-кострищами с рашперами и котелками, другие фигуры бездельничали, развалясь на самодельных скамьях и оттоманках. Многие обитатели этой деревни носили особую одежду, в которой мальки спасались от вечерней сырости: полукруг из внутренней камеры застегивался у шеи, превращаясь таким образом в короткий плащ с капюшоном. В этом наряде они походили на жрецов перед важной церемонией.

Большая костровая яма дымилась на площадке между четырьмя хабами. Явно центральная городская площадь. Длинные колбасные шнуры из набитых чем-то внутренних камер образовывали небольшой амфитеатр с подиумом в центре. Трибуна – замысловатая конструкция из велосипедных покрышек с вырезом в задней части, через который мог входить оратор. Трибуну покрасили масляной краской, отполировали, так что выглядела она вполне симпатично.

– Я смотрю, все принарядились, – заметила Алиса. – Что сегодня в вечерней программе, хор шинного королевства?

Девушка хихикнула:

– Здесь ничего, миссис Кармоди. Все собрались в город на Псовый фейерверк.

– Боже правый, сегодня же Четвертое июля! Ну и ну. А с чего они взяли, что будет салют? Весь Кальмаров запас хлопушек раздолбали в Скагуэе.

– Псы нашли что-то из прошлогодних остатков – кажется, мне кто-то говорил – среди имущества мистера Беллизариуса.

– Невероятно, – рассмеялась Алиса. – Красный свет ракет из глубины могилы. Пусть реет он всегда[117].

Жилище Навидадов располагалось в самой новой части города. Там не было барочных зубчатых стен, и большинство домиков только начинали строиться. Юноша отцепил свои ведра, потом помог Алисе. Навидады нервно смотрели, как она ходит по их жилищу. Это был круг с зонтичной крышей, наполовину покрытой перекрывающимися слоями трубчатой резины. Форма ей что-то напомнила.

– Это же тростниковая хижина, – сообразила она. – Здорово. Будете продавать cerveza и nachos, как из пляжных cabañas[118] в Бахе.

– Так, ерунда. – Юноша пренебрежительно махнул на конструкцию рукой. – Зато можно спрятаться от дождя. Извините меня, пожалуйста. Я должен отнести два ведра на кухню.

– Оставайтесь ужинать, миссис Кармоди, – поспешно сказала девушка. – Все будут очень рады. Смотрите. У нас есть красное мясо.

Алиса уже заметила готовящийся на костре ужин, золотисто-коричневый и шипящий. Запах розмарина и чеснока, дрейфовавший вместе с дымом от жировых капель, наполнял рот слюной.

– Пахнет соблазнительно, надо признать. Кто-то поймал молодого оленя?

– Ротвейлера, – сказала девушка. – Muy gordo и malo[119]. Мы вчера за него проголосовали.

– Я всегда знала, что они на что-нибудь сгодятся, – сказала Алиса.

Она попробовала принесенный юношей кусочек – показать, что не против того, чтобы есть собак. Не хуже оленины, заключила она по ходу дела, даже сочнее. Но потом сказала, что все же поедет в мотель – у нее там своя беспородная шавка, за которой надо присмотреть. Спросила, не отвезти ли их на салют в честь Четвертого июля. Юноша покачал головой.

– Если бы это было Синко де Майо, – добавил он – вышла неуклюжая попытка пошутить в стиле канадских нелегалов.

Они проводили ее до ворот: один слева, другая справа, в поднятых капюшонах.

Вдоль грунтовки тянулась целая очередь таких же прикрытых капюшонами фигур. Некоторые приветствовали проезжавшую мимо Алису, но все отказывались садиться в джип. Им хотелось прогуляться. Многие из этих гуляющих несли в руках странные скрученные свечки, плевавшиеся желтыми искрами и пахнувшие горелой рыбой. Такие же фигуры со свечами и в капюшонах тянулись вдоль Набережной и мерцали на уходящей в город тропинке. Осталось только затянуть «Аве Мария», подумала Алиса.

Проверив, что делается в «Медвежьем флаге», и накормив щенка, она поехала в доки. Из-под фонаря у «Крабб-Потте» выходила Мирна Крабб; Алиса остановила джип и спросила, не нужно ли ее подвезти. Женщина с кряхтением разместила свой обширный зад на переднем сиденье. Весь путь от Главной до Весенней, потом через пустую марину они проделали в молчании. Из доков доносился слабый вой Псов. Малая сигнальная ракета, пролетев по небу несколько ярдов, с шипением плюхнулась в воду.

– Ни у кого ничего не получается, – с отвращением фыркнула Мирна, – особенно у Псов. – Кроме отвращения, Алисе послышалась в ее голосе нотка натужной симпатии.

– В школе ты говорила, что ни у кого ничего не получается, только у женщин.

– Это было в школе. Теперь ни у кого ничего не получается, точка.

Алиса нашла неплохой наблюдательный пункт на южном конце доков, неподалеку от силуэтов участников представления. Мирна, выбравшись из машины, повернулась в другую сторону, к искрившемуся сборищу свечей у консервного завода.

– Спасибо, что подвезла. Пойду проверю этих мальков. Племянница Дойна вечно с ними тусуется. Мне это совсем не по нраву. – Она поковыляла в сторону сборища.

Алиса тоже вышла из машины и забралась на теплый капот. Прислонилась спиной к стеклу, обмотала голые колени клетчатой рубахой. Впереди у причалов на фоне фарфорового мерцания бухты растянулась цепочка нескладных силуэтов. Они походили на кривовато вырезанных кукол из черной бумаги, которых дети приклеивают на мамин холодильник. Алиса не могла не признать, что они симпатичны и ей.

– Орден Битых Раздолбаев подхватывает старый флаг, и у него это как-то получается. Такие дела, Мирна, – усмехнулась она вслед сердитой женщине. – Когда ни у кого ничего не получается, приходится признать, что не получаться тоже должно получиться.

С правой стороны небо процарапала другая сигнальная ракета и тут же погасла. Теперь Алиса видела, что тот, первый, провальный запуск тоже делали не Битые Псы. Ракета вылетела с трибун, которые студия построила для горожан. Судя по гиканью и воплям, трибуны были сейчас полны. С темных рядов взмыла еще одна. Эта, по крайней мере, взлетела на достаточную высоту и взорвалась в темноте небольшой вспышкой. Следующим гражданским запуском был полет особого изделия, – кажется, их называют летающими тарелками. Легкий бриз перевернул этот волчок вверх ногами, и он со свистом врезался в воду прямо у кормы плавзавода Босуэлла. Попыхтел на поверхности и выпустил яркий гейзер.

– Эй! – с темного гроба юта донесся голос Босуэлла. – Эй, вы там!

– Мы тут! – ответил нестройный хор остряков.

Потом кто-то крикнул:

– Сдавайтесь, герр капитан Босуэлл! Спускайте флаги…

– Херб Том, это ты?

– Или поднимайте дочек. – Над трибунами пронесся пьяный смех.

– Я знаю твой голос, Херб Том, – крикнул в ответ Босуэлл. – За сколько ты сдашь мне на неделю свою жену? Мне надо почесать кое-где.

– Гы-ы-ы, – подзуживала из темноты толпа, надеясь на продолжение.

Неприличную перепалку внезапно прекратил ошеломительный залп из серьезного оружия. Раскрывающееся огненное жерло осветило начальника службы безопасности Нормана Вона и его официальный кольт сорок четвертого калибра, направленный в небо и призывающий к порядку. Когда затихли отголоски взрыва, на заговорившего Нормана было обращено внимание всего города.

– Сегодня мы отмечаем день рождения нашей великой нации. – Голос великана дрожал от волнения. – А также уход нашего благородного президента! Следите, черт побери, за собой и ведите себя соответственно!

– Правильно, Норман! – поддержал его голос Босуэлла. – Скажи, чтоб убрали свои ракеты от греха подальше. Тут не место любителям. У Кальмара ничего и близко не падало около лодок или газовых баллонов.

Больше спонтанных запусков не было. Кто-то начал скандировать:

– Кальмар… Кальмар.

Все подхватили:

– Кальмар… Кальмар… Кальмар…

Не в нетерпении, догадалась Алиса, а с чем-то вроде зачаточного почтения. Скандирование продолжалось, пока не приобрело черты традиционной церемонии. Затем оно перешло, явно не без причины, в душераздирающий вой. Обернувшись, Алиса разглядела, как к берегу приближается процессия с мигающими свечами – впереди шестеро мужчин с деревянной лодкой на плечах. Процессия прошла по причалам до самого последнего слипа и опустила лодку на воду. Норман бросил на корму свечу, вызвав к жизни масляный огонь. Вой взметнулся ввысь вместе с пламенем. Разогнавшись по обеим сторонам слипа, Битые Псы столкнули лодку в бухту. Она качаясь поплыла по ровной воде, огонь пробирался к носу. Через тридцать-сорок ярдов со дна лодки начал извергаться всепожирающий фонтан пиротехники, однако не в ту сторону. Окружавшие со всех сторон мумию струи должны были направляться вверх, но толчок при разгоне опрокинул их назад. В сторону берега изрыгнулся залп огня и цвета – свистя, шипя, грохоча и рассыпая звезды. Цепочка бумажных кукол нырнула в укрытие. Мяч оранжевого огня пронесся прямо над капотом джипа и поскакал по асфальту, обращая в бегство мальков и граждан. Он взорвался, ударившись о боковую стену консервного завода, как галактический паук.

Масляный огонь на дне лодки поглотил упавшую инсталляцию, и следующие запуски звездных снарядов ушли, как им и полагалось, в небо. Но отдача от первого залпа развернула горящую лодку бортом вперед. Она теперь двигалась по инерции обратно к докам. Первый за неделю морской бриз тому способствовал.

– Стреляй, Норман, стреляй, – орал Босуэлл. – Она идет к топливным бакам.

Шла она скорее к пристани, чем к топливному сараю, но тревога Босуэлла не осталась без сторонников.

– Стреляй, Норман, стреляй, – поддержали трибуны.

Норман Вон достал табельный пистолет, но стрелять не решался. Он не помнил соответствующего пункта в клубном уставе. В темноте треснул пистолет кого-то из граждан, пуля врезалась в воду за горящей лодкой. К пальбе тут же присоединилась дюжина других стрелков и наконец начальник безопасности Вон. Норман целился лучше, и калибр у него был побольше. Первым же выстрелом он снес у старой лодки нос. Вторая пуля попала в ватерлинию, и лодка начала набирать воду. За секунду до того, как она скрылась под плавучим погребальным костром, в небо поднялся последний снаряд. Береговая батарея прекратила пистолетный обстрел и уставилась на запал этого пиротехнического пушечного ядра. Оно поднималось лениво, шипя и кувыркаясь среди звезд, пока не остановилось и не расцвело, словно спутниковая камера со вспышками, которой поручили заснять весь город. Затем раздался глухой, разрывающий кишки грохот – это звук взрыва отразился от ледника и вернулся в доки, пройдя через пласты тумана и весь город. Подняв головы, люди ждали новых вспышек. Но на этом, очевидно, было все. Небо оставалось черным. Береговая батарея возобновила спорадический обстрел тонущей лодки – получались сонные хлопки и треск, все реже и реже…

Подскочив от неожиданности, Алиса обнаружила рядом с собой на капоте джипа девушку Шулу – она тоже держала в руках маленькую плюющуюся искрами свечку.

– Куинакцы устроили хорошее шоу, миссис Кармоди. Я так рада, что я здесь.

– Это мы рады, что вы здесь, мисс Шула. Я вижу, у тебя свечка из Шинного города. А где же резиновый капюшон?

Девушка засмеялась:

– Ой, что вы, не волнуйтесь. Я слишком хорошо научилась любить цвета у своего учителя-стилиста. Но эти свечки мне тоже нравятся. У нас в городе есть химик – он делает специальный порошок, а потом закатывает в него хулиганов.

– Эвлахонов, наверное. Свечных рыбок. То-то я подумала, пахнет чем-то знакомым. Мои сородичи так делали тысячи лет. Наши, правда, горели хуже.

– Он говорит, что искры от железной пыли, а желтый свет от фонариковых батареек. Хотите такую? Она никогда не потухнет…

– Конечно, зажигай. Фейерверк на сегодня, похоже, кончился.

Лодка согнулась и исчезла под водой, горящее тело еще оставалось на плаву, словно кокон, выворачивающийся из пылающего пластика. Оно шипело в золотистом сиянии, как тот ротвейлер, только от этого аромата никакой слюны во рту не появлялось.

– Я отвезла твоих родичей на ту сторону бухты, в пустой дом мистера Кармоди. Они говорят, им надо вернуться к тому, что было.

– Мне уже сказал мистер Альтенхоффен, когда приходил к отцу Прибилову. Спасибо вам еще раз за все, что вы для нас сделали.

– Бедный Мозг удивлялся, почему преподобный Гринер не назначил себя священником. Явно ведь эта должность его очень интересовала.

– Человек с вертолета? Ой, еще как интересовала. Даже после того, как ему сказали, что с отцом Прибиловым все в порядке и он просто отдыхает, она все равно его интересовала. Он очень упрямый человек, и мне не понравилось, как он ведет себя с моими друзьями. Ну вот, миссис Кармоди, шесть штук. Мы сейчас зажжем одну, а остальные пять вы можете спрятать в карман.

Алиса взяла небольшую связку сухих рыбок – они походили на уродливо перекрученные сигары, которые Кармоди называл горбунами. Вытащив одну из связки, Алиса поднесла фитиль к девочкиной свече:

– Он ведь из-за тебя сбежал, правда? Что ты ему сказала, чертовка?

– Сказала? Ничего. Я только сказала, что отец Прибилов вполне в порядке, вот и все. Держите ровнее, пожалуйста, поначалу они с трудом загораются, зато потом все горят и горят…

– Ладно, ладно. Что ты с ним сделала?

Алисина сухая рыбка затрещала, пробуждаясь к жизни.

– Ничего не сделала, – ответила девушка. Ее хрипловатый голос звучал невинно и искренне. – Ничего.

Чтобы подчеркнуть это слово, она подняла взгляд на Алису. Пламя двух свечей, соединившись, горело между их лицами, как шаманский костер. Взгляды скрестились – колыбель для кошки из паутины медных нитей меж двух невидимых рук; все, что было вне этой сосредоточенной игры, погружалось во тьму, натягивалось и исчезало, пока не осталось ничего, кроме единственного сияющего пятнышка в точке пересечения. Оно мерцало крохотными искрами огня и цвета, как Сириус, Песья звезда, на ясном предрассветном горизонте.

Она была одна, когда проснулась – на водительском сиденье джипа, завернутая в резиновый плащ с подкладкой. Доки опустели. Ей не нужно было поворачивать голову, она и так знала, что трибуны и парковка тоже пусты. С залива дул влажный бриз, и плащ покрылся каплями конденсированной влаги. То же и с ветровым стеклом джипа. Она отстегнула защелки и опустила стекло на капот, чтобы получше рассмотреть пробивавшееся через тусклый фронт воды цветное пятнышко. Это мог быть Старый Норвежец. Это длилось вечно, но она не спешила. Непостижимые чудеса не обязаны происходить сразу, как в сказках «Тысячи и одной ночи». Бывает и постепенно, подобно тому как растут кристаллы, меняются намерения или желтеют листья. Главное, не отводить глаз, чтобы чудо не ускользнуло, обидевшись.

Когда пестрое нечто подошло достаточно близко, она вылезла из джипа, дошагала до края причала и стала ждать. Черное одеяло все так же болталось у нее на плечах, хотя ей не было холодно. Солнце уже выбралось из-за Колчеданов, согрело ей спину и плечи до пота, но она смотрела на себя как бы со стороны, и ее завораживала эта картина: резной силуэт женщины на морском берегу, застывший, мрачный и бесцветный – особенно по сравнению с павлином, что вон, смотрите, подгребает к дому!

Вещмешок Грира распустился на дне плота экзотической виноградной лозой. Повсюду лиловые цветы, киноварь, всевозможные гибриды и красочные смеси. Вареный комбинезон с расстегнутой молнией служил парусом. На голове у гребца красовалась льняная рубашка пастельного цвета, повязанная в арабском стиле рукавами вокруг лица. Лишь узкая глазная щель открывалась миру, как у бедуинов в песчаную бурю. Он восседал на миделе и греб вперед. Веслами ему служили две половинки сломанного шеста, привязанные к уключинам. На конце правого весла еще держался кусок дерева, к концу левого он прицепил палубную туфлю. Он приближался к докам, и она разглядела, что на корабле у него разместился впечатляющий комплект пассажиров. На остром надувном носу сидела толпа возбужденных белок, кротов, опоссумов, сусликов, бурундуков… а также пара молодых енотов, белохвостая косуля и множество других иммигрантов, слишком мелких, чтобы определить их принадлежность.

– Ты похож на Лоуренса[120] в ковчеге, – крикнула она ему. – Как успехи, спасатель?

Крошечные сырые грызуны уже прыгали в воду и плыли к докам.

– Более-менее. Я насчитал сто тридцать четыре спасенных души.

– Вполне прилично для растренированного спасителя.

– Сто тридцать пятой была хромая куропатка. – Айк разматывал лицо, осторожно, пока плот причаливал. – Я поджарил ее на ужин зажигалкой Грира. Косуля была на очереди.

Он отвязал весло с лопастью из палубной туфли и вытянул его вперед. Алиса схватила туфлю за носок, и в этот миг стадо под предводительством енотов рвануло на берег.

– Хорошо, что вы постреляли ракетами, – сказал он ей. – Мы с командой слегка заблудились в этом тумане. – Его лицо было месивом из синяков и солнечных ожогов.

– Куинаку только дай заманить туристов в свою причудливую бухточку. Но, черт возьми, посмотри на свой прикид! Мы не ждали таких модников. В этом сезоне явно будет разноцветье.

Он не смог придумать подходящего ответа. Из-за его спины выпрыгнула на причал косуля и чопорно прогарцевала вслед за остальными. Айк вышел из лодки на еще более негнущихся ногах и потянулся к Алисе за поддержкой.

– Нет, не трогай меня! Руки прочь! Я поклялась, что не буду реветь, ни так ни эдак. Прочь, я сказала, моллюск пустоголовый… А, к черту, Саллас: на тебя слишком приятно смотреть.

– На тебя тоже, женщина. Чистый незамутненный зам.

Вороны кружили, одобрительно каркая. Меджак, самый младший, не упустил шанса рвануть вниз и подхватить упаковку из шести сырых грызунов, чтобы отпраздновать победу.

Приложение

Углубленное исследование Куинака следует начать с северной части Тихого океана, с открытого моря, с той акватории, которую морские биологи, геологи и заключенные федеральных тюрем называют океанической средой. На этой большой синей наковальне куются начальные звенья жизненных цепей, столь же бесконечно малые и многочисленные, сколь велика и уникальна сама наковальня.

Благодаря своеобразному местоположению омывающие Куинак воды почти не затронуло крушение «Трезубца». Диатомовые водоросли и фитопланктон еще прекрасно себя чувствуют у солнечной поверхности воды, рачки и другой зоопланктон буйно процветают в глубине. Детрит, образующийся от всей этой микроскопической деятельности, в конце концов дрейфует на черное дно, называемое абиссальной средой, чтобы смешаться там с минералами и илом. Этот питательный мрак затем возносится к берегу уже в следующей зоне, именуемой неритической средой, становясь завтраком для бактерий, простейших одноклеточных и личинок креветок. Это обед для мальков, сами же мальки – ужин для больших рыб: сайды, угольной рыбы, тихоокеанской сельди и тихоокеанского клювача, палтусовидной камбалы, желтоперой и двухлинейной камбалы, также для скорпены, палтуса, тюрбо и, конечно, для самых ярких звезд этих вод – тихоокеанских лососей.

Даже эти звезды разделены по кастам. В самом низу лестницы расположен смирный брат-кета, прозванный также собачьим из-за того, что его высушивали и скармливали собачьим упряжкам в те времена, когда автомобили-снегоходы еще не отправили собак получать пенсию на задних сиденьях пикапов.

Следом идет серебряный лосось, или кижуч. В давние времена серебряные ловились в стабильных и достаточных количествах у берегов Орегона, Вашингтона и Британской Колумбии – как для коммерции, так и для спорта. В былые времена большинство аляскинских рыбаков пренебрегало этой рыбой как не стоящей усилий. Старый Норвежец-гарпунщик до сих пор выбрасывает их в воду, когда они попадают в его шаткую лодочку с навесным мотором.

– Эй, я тут не серебро копаю, – непреклонно объясняет Старый Норвежец, – я копаю золото.

Золото бывает трех сортов: розовый лосось (также называемый горбатым или горби), чавыча (его еще зовут королевским, и он таки похож на короля: их неодолимое рыбье величество часто дорастают до пятидесяти фунтов, дерутся, как лев с плавниками, клыки и сердце соответствующие) и над всеми ними – четырнадцатикаратное сокровище по имени нерка, она же красный лосось. Радужное мясо этой красавицы настолько почитаемо в рыбокулинарном мире, что оно теперь редко достигает американского стола: либо все уходит японским суши-дилерам, либо скупается израильтянами еще до того, как этот деликатес пойман. На аукционе в Анкоридже лучшие красные уходят по тридцать долларов за унцию – пятьдесят семь сотен баксов за двенадцатифунтовую рыбу!

Понятно, отчего он так интересен Голливуду, этот последний бастион соленостей-копченостей.

Литоральная среда

Третья и последняя морская зона. Прибрежные отмели – дом для хитонов, морских ежей, морских звезд множества видов, королевских крабов, крабов-стригунов, крабов-магистров, морских червей, гребневиков, морских огурцов… для всей той мелочи, что ползает по скользкому дну.

Там некогда в изобилии водились моллюски, но цунами 1994 года принесло восемь дюймов нового ила, который забил этим сосункам присоски. С тех пор моллюски кончились. Баланс очень тонкий.

На поверхности этих вод – утки и гагары, морянки и каменушки, турпаны и чернети, стаи шилохвостей, крякв и гоголей, процессии гаг-гребенушек и обыкновенных гаг, колонии черноногих моевок, ипаток и топорков, экипажи беринговых и краснолицых бакланов, тонкоклювых и толстоклювых кайр, щеголеватых куликов и румяных камнешарок… группы, кучи и банды чаек, серокрылых и прочих.

В прибое у шершавых скал носятся плосконосые плавунчики, кулики-сороки, конюги-крошки, глупыши и трубконосы, а также качурки, древние старики и современные поганки.

Выходим на берег: здесь можно увидеть саванных овсянок, подорожников, горных вьюрков, пестрых дроздов, черношапочных гаичек, белокрылых клестов, сосновых пиви, а также дятлов с красными хохолками, один в один похожих на Вуди[121]. Поют они тоже как он: акити-ак-ак, акити-ак-ак! Это единственное место на континенте, где они до сих пор летают на свободе. В других штатах их численность сокращалась вместе с исчезновением нетронутых лесов. Вуди променяли на картонные коробки для динамиков, сделанные в Корее.

Поднимаясь выше, найдете канадских дикуш и соек, сарычей краснохвостых и канюков мохноногих, сов болотных и филинов виргинских, а также белохвостых куропаток, тундряных и белых. Еще выше парят сапсаны, кречеты, скопы и горные ласточки. На самом верху, как и положено по званию, царствует белоголовый орлан. Ряды его сородичей растут: он научился драться за свой завтрак на не слишком гигиеничных мусорных полигонах вместе с простыми воронами и чайками.

По пресным ручьям и озерам странствуют коловратки, жгутиконосцы, инфузории, плоские черви и речные раки. Ползают и присасываются пресноводные моллюски и улитки. Водомерки мерят, гладыши гладят. Личинки стрекоз, веснянок и комаров носятся и скачут в тростниковидном канареечнике, спеша дозреть до своей кровожадной взрослой сущности.

Кормятся этим личиночным изобилием озерные форели: золотая форель, радужная форель и Долли Варден, а также аляскинский хариус, черная рыба, белая рыба и сиг, обыкновенная щука и карликовая щука, колюшки с тремя шипами и колюшки с девятью шипами, бесполезный голавль и каролинская поганка с раздвоенным хвостом, а также самый вкусный, по утверждениям знающих местных жителей, из всего пресноводного улова – арктический голец.

Здесь нетрудно наткнуться на лося, заплутавшего в тундровом болоте. На берегах рек и склонах гор еще водятся бобры и ондатры. Изредка можно встретить рысь, норку и канадскую выдру. Короткохвостые ласки в зарослях кустов клянутся никогда не стать горностаями, а арктические зайцы наставляют уши, чтобы вовремя нырнуть в укрытие прочь от пернатой гибели. В высокой тундре несгибаемые волчьи племена еще преследуют овечек Далла. Мускусный бык, считавшийся уничтоженным в 1800-х, выжил и теперь в количестве чуть более тысячи особей обитает на заповедных территориях.

И наконец, медведи. Медведи. Как насчет медведей? Скажу одно: когда-то я гостил в лачуге из дегтя, картона и жести, где жила старая индейская резчица по незаконной слоновой кости; я заметил тогда, что многие ее сувениры изображали медведей, ужасных медведей, творивших с людьми разные непотребства: медведи гнались за людьми, ловили, раздирали на части – буквально до кровавых ошметков. Я спросил, почему она всегда изображает медведей в такой жестокой драке с беспомощными людьми. Она изумилась моей глупости.

– Медведи, – объяснила она, протягивая ко мне коричневые ладони и загибая зазубренные ногти, дабы подчеркнуть очевидное, – это чудовища.

Почвы

На большей части этих склонов Алеутского хребта самый распространенный вид почвы – гравий. На одном конце весьма узкого спектра располагается галечник, на другом – высохшие отложения песчаной золы. Но в основном речь о песчанике – пустопорожнем песчанике.

Наземная сукцессия

Этим термином описывают процесс, когда жизнь естественным образом возвращается в область, где она была полностью уничтожена неким природным явлением. Например, вулканом. Черный шлак кальдерных склонов расщепляется на различные оттенки серо-коричневого. Ветер и дождь вымывают из скал минералы, образуя песок. Найдя точку опоры на бесплодных хребтах, в разломы толщиной в волос проникают лишайники. Они умирают, и из тонкого слоя органического вещества, смешанного с песком, образуется достаточно почвы, чтобы на ней укрепились для начала мхи. Это уже основа для первых крохотных листков папоротника, и так далее. В конечном итоге опустошенная пламенем земля в очередной раз превращается в буйное цветочное содружество, колыхающееся и распускающееся в счастливом неведении о мрачном джокере, которого надумала сдать природа. Она издревле пользовалась наземной сукцессией, чтобы хеджировать свои ставки, – это способ вернуть все, что было. Как долго это обычно занимает? Сорок миллионов лет? Сорок тысяч? Ничего подобного. Все происходит меньше чем за сорок кварталов. Но это должны быть нормальные кварталы: старые добрые времена года – весна, лето, осень, зима.

Цветочное содружество

подразделяется на восемь категорий:

1. Мокрая тундра: хвощ, рдест, ежеголовник, ирис, хвостник, зонтичный сусак, баранец, полушник…

2. Сырая тундра: травы и осока, укорененные во мхах и лишайниках, цветы, кукушкин лен, ягель, тихоокеанская повилика, от которой искрятся слюнные железы, как от прикосновения растительного электричества, аконит, болотный мох…

3. Пойменная хвоя: канадская ель и бальзамический тополь на пышной подстилке из папоротника, похожем на ковровые узоры, роза, голокучник…

4. Низкий торфяниковый кустарник: волокнистый торф в слоистом иловом суглинке, вереск, североамериканский селезеночник…

5. Высокий кустарник: деревцевидная ива, зеленая ольха и береза, линнея, голый папоротник, вейник…

6. Низинная хвоя: американская лиственница, береза, осина и тополь, у чьих корней процветает подлесок из клюквы, укорененной в сфагновом мхе, арктический щавель, ортилия, грушанка…

7. Нагорная хвоя: белая на южных склонах, черная на северных проталинах, карликовая береза и астрагал, кипрей, лоза, которая в хорошую погоду может вырастать на фут за неделю, аляскинская ива…

8. Альпийская тундра: голубика, восковница, вороника, ежевика, люпин, астра, лапчатка, лежачая кальмия, арктическая ива, дриада, борщевик, камнеломка, тысячелистник, овсяница, горная тимофеевка, скрытокучница и чертова гадость под именем заманиха, которая выглядит как невинный маленький лист папоротника, но стоит прикоснуться – заполнит всю вашу ладонь микроскопическими шипами.

Много растений, но мало больших. Почва недостаточно глубока, чтобы их поддерживать. Как я уже сказал, баланс тонкий. Много не нужно. Большинство подобных склонов к югу от Куинака уже поражены или ранены к началу этой истории – гноятся вдоль дорожных порезов, задыхаются от тяжелого воздуха, заваренного и задолбанного Анархией Века.

Примечания

1

Цитируется песня Леонарда Коэна «Сюзанна» («Suzanne», 1966), перев. М. Немцова. – Здесь и далее примеч. перев. и ред.

2

Цитата из исторического романа Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах» (A Tale of Two Cities, 1859), посвященного событиям накануне и во время Великой французской революции.

3

«Летающая монахиня» (The Flying Nun, 1967–1970) – американский комедийный телесериал с Салли Филд в главной роли, транслировался на ABC. «Я мечтаю о Джинни» (I Dream of Jeannie, 1965–1970) – фантастический ситком американского писателя и продюсера Сидни Шелдона; в нем герой-астронавт находит кувшин, из которого появляется девушка-джинн – платиновая блондинка, несмотря на ближневосточные аллюзии в сюжете.

4

Наемный убийца (исп.).

5

«Человек-невидимка» (The Invisible Man, 1933) – экранизация одноименного романа Герберта Уэллса, поставленная режиссером Джеймсом Уэйлом на студии Universal Pictures. Англо-американский актер Клод Рейнс исполнил там заглавную роль. «То, Что Человеку Лучше Оставить в Покое» – парафраз цитаты из этого фильма; она звучит несколько раз, и это последние слова Человека-невидимки.

6

Аллюзия на Бригама Янга (1801–1877) – американского религиозного деятеля, второго президента Церкви Иисуса Христа Святых последних дней, организатора переселения мормонов в район Большого Соленого озера и строительства Солт-Лейк-Сити.

7

«Синяя книга Келли» (Kelley Blue Book, с 1926) – компания в Калифорнии, которая занимается оценкой стоимости транспортных средств в зависимости от марки и года выпуска.

8

Призрак Марли – персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями» (A Christmas Carol in Prose, Being a Ghost Story of Christmas, 1843). Марли – призрак умершего партнера главного героя повести, Эбенизера Скруджа, навестивший своего друга в рождественскую ночь. Этот визит, а также встреча с тремя духами изменили жизнь и характер Скруджа.

9

Sacre bleu – черт побери (фр.).

10

«Проклятие мумии» (The Mummy’s Curse, 1944) – фильм ужасов английского режиссера Лесли Гудвинса, снятый на студии Universal Pictures, финальная часть трилогии о мумии с Лоном Чейни-мл. в главной роли.

11

Букв. святое тело (порт.).

12

Папа Легба – одна из центральных фигур в религии вуду, особенно чтимый в гаитянском варианте этой религии, дух-лоа, один из посредников между прочими лоа и людьми; животное, посвященное Папе Легбе, – собака.

13

Кровники (Bloods, или Original Blood Family) – альянс афроамериканских уличных группировок Лос-Анджелеса и его пригородов, существующий с 1972 г. Знаменит своей многолетней войной с другой крупной бандой Лос-Анджелеса, именуемой Крипс (Калеки, Crips).

14

Очень (фр.).

15

Эдвард Шерифф Кёртис (1868–1952) – американский фотограф и этнолог, изучавший и фотографировавший американский Запад и повседневную жизнь индейцев.

16

По Фаренгейту; соотв., приблизительно от 3° до 18° летом и от –13° до –1° зимой, пики –42° и 35°, а в Вашингтоне – 48°C.

17

«Лодка любви» (The Love Boat, 1977–1987) – американский романтический ситком, который транслировался на канале ABC. «Островная принцесса» участвовала в съемках.

18

В романе американского писателя Джона Стейнбека «Консервный ряд» (Cannery Row, 1945) фигурирует заведение «Медвежий флаг», перев. Е. Суриц.

19

Старый Моряк – персонаж «Поэмы о Старом Моряке» (The Rime of the Ancient Mariner, 1797–1799) английского поэта-романтика Сэмюэля Тейлора Кольриджа. Брат Тук – соратник Робин Гуда. Пончик Пиллсбери – рекламный значок американского производителя зерновых продуктов Pillsbury.

20

«Айдитарод» – гонки на собачьих упряжках на длинные дистанции из Анкориджа в Ном, которые с 1973 г. проводятся ежегодно в начале марта и длятся от 8 до 15 дней.

21

В оригинале «Bark Us All Bow-Wows of Folly» – строчки из песенки карикатуриста и мультипликатора Уолтера Келли (1913–1973) из его комикс-стрипа «Пого» (Pogo, 1948–1975), отсылающей к традиционной рождественской песне «Deck the Halls with Boughs of Holly».

22

Клуб «Фрайарз» – частный клуб в Нью-Йорке, существует с 1904 г. Его членами являются комики, актеры и другие знаменитости.

23

Намек на легендарную группу «Благодарные Мертвецы» (Grateful Dead, 1965–1995) из Сан-Франциско, знаменитую смешением стилей, но более всего концертными импровизациями, привлекавшими толпы поклонников. Первый концерт Grateful Dead под таким названием (до того группа называлась Warlocks) состоялся на одном из «кислотных тестов» Кена Кизи и «Веселых проказников» 4 декабря 1965 г. – это сформировало традицию, которая еще некоторое время поддерживалась на всех «кислотных тестах», а Кизи активно участвовал в судьбе группы.

24

Закон открытой тары в Соединенных Штатах регулирует либо вовсе запрещает употребление и даже просто демонстрацию алкоголя в общественных местах. Любую посуду с алкоголем нужно прятать в непрозрачный пакет. Строгость этого закона варьируется от штата к штату, но принят он практически везде.

25

Аллюзия на «Я хочу держать тебя за руку» («I Want to Hold Your Hand») – название песни Джона Ленона и Пола Маккартни и одноименного сингла группы «Битлз», записанного 17 октября 1963 г.

26

«Большое спасибо»… «до свидания» (нем.).

27

В действительности (фр.).

28

Волшебной (фр.).

29

«Зов предков» (The Call of the Wild, 1903) – повесть американского писателя Джека Лондона и марка собачьих и кошачьих кормовых добавок компании Wysong.

30

Строки из «Поэмы о старом моряке» Сэмюэля Кольриджа, здесь и далее перев. Н. Гумилева.

31

Екк. 9: 12.

32

Парафраз Екк. 9: 14–15.

33

Екк. 9: 16, 17; 10: 1.

34

Мф. 5: 3.

35

Аллюзия на «Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян» («Parsley, Sage, Rosemary and Thyme») – название третьего студийного альбома дуэта Пола Саймона и Арта Гарфанкела (Simon & Garfunkel, 1956–1970), выпущенного в 1966 г. студией Columbia Records, и цитату из народной песни «Scarborough Fair / Canticle», вошедшей в этот альбом.

36

Очень забавно (фр.).

37

Слегка искаженные строки из песни «Белый Кролик» («White Rabbit») американской группы Jefferson Airplane с их психоделического альбома «Surrealistic Pillow» (1967); сама песня отсылает, естественно, к «Алисе в Стране чудес» Льюиса Кэрролла.

38

Черт возьми (фр.).

39

Стоп (англ., исп.).

40

Насрать тебе на голову, мужик! Твоя мать – шлюха (исп.).

41

Hombre (исп.) – мужчина.

42

Эрнесто Карденаль Мартинес (1925–2020) – никарагуанский революционер, политический и государственный деятель, поэт, писатель, литературный критик; христианский социалист, иезуитский, затем траппистский священник.

43

В оригинале «Porklips Now» – название малобюджетного фильма 1980 г. американского режиссера Эрни Фосселиуса, пародии на «Апокалипсис сегодня» (Apocalypse Now, 1979) Фрэнсиса Форда Копполы.

44

Brujo – мексикано-испанское слово для обозначения колдуна.

45

Ты понимаешь (исп.).

46

Цитируется стихотворение Роберта Фроста Fire and Ice (1920), перев. М. Зенкевича.

47

Джефферсон Рендольф «Мыльный» Смит II (1860–1898) – американский гангстер, мошенник, который прославился своим фирменным трюком с мылом. Он продавал куски мыла, объявляя, что в упаковке некоторых кусков спрятаны денежные призы. Они там действительно были спрятаны, но с помощью несложных трюков Мыльный Смит устраивал так, что призовое мыло доставалось его сообщникам.

48

«Кремация Сэма Макги» (The Cremation of Sam McGee, 1907) – самое известное стихотворение Роберта У. Сервиса, повествует о кремации старателя, погибшего от холода возле озера Лаберж в Юконе.

49

Вероятнее всего, здесь имеется в виду известный цикл французского скульптора румынского происхождения Константина Бранкузи (1876–1957) «Птица в пространстве» (L’Oiseau dans l’espace, 1912–1940). Среди работ швейцарского скульптора, живописца и графика Альберто Джакометти (1901–1966) тоже немало изображений птиц, отчего, возможно, и возникла путаница.

50

Пожалуйста (исп.).

51

Аллюзия на монолог Просперо из «Бури» Уильяма Шекспира: «Мы созданы из вещества того же, что наши сны», перев. М. Донского.

52

Квикег – персонаж романа американского писателя Германа Мелвилла «Моби Дик» (Moby-Dick; or, The Whale, 1851), перев. Н. Падалко и И. Бернштейн.

53

Жестяной переулок – собирательное название американской поп-музыкальной индустрии, первоначально – прозвище 28-й улицы в Нью-Йорке, где находились звукозаписывающие компании и музыкальные рекламщики.

54

Бак Роджерс – вымышленный персонаж, впервые появившийся в новелле американского писателя-фантаста Филиппа Нолана «Армагеддон 2419 г. н. э.» (Armageddon 2419 A. D., 1928).

55

Аллюзия на знаменитый (и самый короткий) роман американского писателя-постмодерниста Томаса Пинчона «Выкрикивается лот 49» (The Crying of Lot 49, 1965).

56

Крюгерранд – золотая монета ЮАР, содержащая унцию золота (31,103 г).

57

Луис Ламур (1908–1988) – американский писатель, один из самых популярных и часто издаваемых в мире, автор 89 романов и 14 сборников рассказов; писал в основном вестерны, но также историческую прозу, научную фантастику и нон-фикшн.

58

«Три Балбеса» (Three Stooges, 1922–1970) – американское комедийное трио в жанре фарса и буффонады, больше всего известное 190 короткометражными телефильмами Columbia Pictures.

59

«Благодать под бременем» – цитата из письма Эрнеста Хемингуэя Фрэнсису Скотту Фицджеральду от 26 апреля 1926 г.; Хемингуэй таким образом определял отвагу.

60

Джорджия Тотто О’Кифф (1887–1986) – американская художница, писала цветы, пейзажи и натюрморты. Многие ее картины с многократно увеличенными лепестками цветов считаются символическими изображениями женских гениталий.

61

Имеется в виду сэр Джон Фальстаф, комический персонаж ряда произведений Шекспира.

62

Цитата из песни Боба Дилана «Mr. Tambourine Man» с его альбома «Bringing It All Back Home» (1965).

63

«Ягодная ферма Нотта» – большой парк аттракционов в Калифорнии.

64

Уильям Блай (1754–1817) – вице-адмирал Королевского флота Великобритании, член Лондонского королевского общества и губернатор колонии. Наибольшую известность получил как «капитан Блай» в связи с мятежом на корабле «Баунти», когда был низложен командой – по самой популярной, хотя едва ли достоверной версии, за чрезмерную строгость.

65

«Как вращается мир» (As the World Turns, 1956–2010) – американская телевизионная мыльная опера, выходившая ежедневно по будням на канале CBS.

66

«Озерные пацаны» (The Boys of the Lough, с 1970-х) – ирландско-шотландская группа, исполняющая кельтскую музыку.

67

Имеется в виду фольклорная история, известная под множеством названий и много раз воплощавшаяся в кино, литературе и на сценах. Рефрен «Падает небо» означает в ней конец света – на самом деле главным героям на голову падают более безобидные предметы: листики, желуди и т. д.

68

Услуга за услугу (лат.).

69

Древние зелья (фр.).

70

Кьюпи – бренд куколок и фигурок, придуманных как персонажи комиксов (1909) художницей-иллюстратором, писательницей и комиксисткой Роуз О’Нилл (1874–1944); образ был вдохновлен Купидоном.

71

Притч. 25: 25.

72

«Старая овчарка» («Old Shep», 1933) – песня Рэда Фоли и Артура Уильямса, исполнялась многими певцами, классика кантри.

73

Стихотворение английского писателя и поэта Редьярда Киплинга «Сила собаки» (The Power of the Dog), впервые опубликованное в его сборнике Actions and Reactions (1909), приводится в перев. Влада Прохожего.

74

Состав преступления (лат.).

75

Цитата из стихотворения шотландско-австралийского поэта Уильяма Генри Огилви (1869–1963) «Грейс, дорогая» (Grace Darling) из его сборника The Land We Love (1910).

76

Немного упрощенный фрагмент широко известной цитаты из рассуждения английского поэта и священника XVII в. Джона Донна (1572–1631) Devotions upon Emergent Occasions (1624); другая цитата из того же текста стала эпиграфом и дала название роману Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол».

77

«Бок, Мьюир и Трикетт» (Bok, Muir and Trickett, 1969–1996) – фолк-трио Энн Майо Мьюир, Эдда Трикетта и Гордона Бока, активнее всего выступавшее в 1970–1980 гг.; Гордон Бок (р. 1939), автор песен и собиратель фольклора, много лет ходил рыбаком в заливе Мэн, и многие его песни написаны под влиянием этого опыта. Цитируемая песня «Человек решает» («The Ways of Man») была записана для одноименного второго альбома трио 1978 г.

78

Коллега (фр.).

79

Тинкер Белл (жестяной колокольчик, англ.; в ряде переводов ее называют фея Динь-Динь) – персонаж пьесы Джеймса Барри «Питер Пэн», крошечная фея; капитан Джеймс Крюк – другой персонаж той же пьесы и ее основной антагонист, за которым вечно охотится крокодил.

80

Гризли Адамс – герой фильма «Жизнь и приключения Гризли Адамса» (The Life and Times of Grizzly Adams, 1974), поставленного Ричардом Фриденбергом по одноименной книге Чарльза Селлера-мл., а затем одноименного же телесериала, бывший охотник, бежавший в леса и там нашедший общий язык с природой и животными, в том числе с ручным гризли.

81

Дайан Фосси (1932–1985) – выдающийся этолог и популяризатор охраны природы, 18 лет изучала поведение горных горилл в лесу в приграничных районах Конго, Руанды и Уганды.

82

Строчка из трагедии английского поэта и драматурга Уильяма Конгрива (1670–1729) «Скорбящая невеста» (The Mourning Bride, 1697).

83

«Костер» (Camp Fire, с 1912) – организация с системой летних лагерей для девочек, первая светская организация подобного рода; с 1975 г. работает и с мальчиками.

84

Барри Халстон Лопес (р. 1945) – писатель и эссеист, поднимающий в своих работах гуманитарные и экологические проблемы.

85

«Дестри снова в седле» (Destry Rides Again, 1939) – вестерн американского режиссера Джорджа Маршалла по одноименному роману Макса Брэнда про миролюбивого помощника шерифа; главную роль сыграл американский киноактер Джеймс Мейтленд Стюарт (1908–1997), впоследствии ветеран Второй мировой войны и войны во Вьетнаме, бригадный генерал.

86

Строчка из песни Боба Дилана «Subterranean Homesick Blues», впервые записанной в январе 1965 г. и выпущенной синглом на Columbia Records. В марте того же года эта песня вошла в альбом «Bringing It All Back Home».

87

…пожалуйста. Охо Браво теперь мертвый (исп.).

88

Ничего (исп.).

89

Томас Пейн (1737–1809) – англо-американский писатель, философ, публицист и революционер. Выше Айк цитирует антимонархический памфлет «Здравый смысл» (Common Sense, 1776), в котором Пейн доказывал необходимость отделения американских колоний от Великобритании.

90

Имеется в виду катастрофа дирижабля «Гинденбург»: крупнейший на момент постройки (1936) дирижабль загорелся и взорвался при посадке 6 мая 1937 г. на авиабазе Лейкхёрст в Манчестер-Тауншип, штат Нью-Джерси, по прилете из Германии. Физика процесса была примерно такой, как описывает Билли.

91

«Пираты Карибского моря» – аттракцион в «Диснейленде», «Волшебном королевстве» и других тематических парках Диснея. Знаменитой серии фильмов на момент написания книги еще не было.

92

Камо грядеши? («Куда ты идешь, Господи?», лат.) – фраза, сказанная, по преданию, апостолом Петром Иисусу Христу.

93

«У ночи тысяча глаз» (Night Has a Thousand Eyes, 1948) – фильм-нуар, снятый Джоном Фэрроу по одноименному роману Корнелла Вулрича. Песня Джерри Брэйнина и Бадди Бернье с тем же названием, написанная для этого фильма, стала джазовым стандартом и исполнялась потом множеством музыкантов.

94

Ложь в одном – ложь во всем (лат.).

95

«Гейторид» – изотонический напиток компании «Пепси-Кола».

96

Зора Нил Хёрстон (1891–1960) – американская писательница-афроамериканка, фольклорист и антрополог, представительница Гарлемского ренессанса 1920–1930-х гг.

97

Юдора Элис Уэлти (1909–2001) – американская писательница и фотограф, в 1973 г. получила Пулицеровскую премию за роман «Дочь оптимиста» (The Optimist’s Daughter, 1973); писала о жизни американского Юга.

98

Хильда Дулитл, Х. Д. (1886–1961) – американская поэтесса, основательница имажизма. «Елена в Египте» (Helen in Egypt, 1961) – ее поздняя поэма, трактующая традиционный греческий эпос с феминистских позиций.

99

Закуски (фр.).

100

Цитата из песни «Shake, Rattle and Roll» (1954) Джесси Стоуна; впервые ее записал американский блюзмен Биг Джо Тернер, а впоследствии – группа Bill Haley & His Comets и Элвис Пресли.

101

Мама Два Штиблета – персонаж мультфильма «Том и Джерри», владелица или служанка в доме, где живут главные герои.

102

Мэйдэй (Mayday, от фр. m’aidez, на помощь) – сигнал бедствия, голосовой аналог SOS.

103

Эррол Лесли Томсон Флинн (1909–1959) – голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда, в основном в амплуа героя-любовника, и секс-символ 1930-х и 1940-х гг.

104

Аллюзия на одноименный роман Томаса Пинчона (Gravity’s Rainbow, 1973).

105

«Струящийся забор» (Running Fence, 1976) – художественная инсталляция супругов-художников Христо и Жанны-Клод (Христо Владимиров Явашев, 1935–2020, и Жанна-Клод Дена де Гийебон, 1935–2009), тканевый забор длиной 24,5 мили, простирающийся через холмы округов Сонома и Марин в Северной Калифорнии.

106

Откр. 19: 15.

107

«Красное и черное» (фр.), роман Стендаля 1830 г.

108

Саймон-простофиля (Simple Simon) – персонаж фольклорного детского стишка.

109

Аллюзия на: 2 Тим. 4: 7.

110

Запрещенная лодка (нем.).

111

Строчки из песни «For What It’s Worth» Стивена Стиллза, выпущенной американской группой Buffalo Springfield синглом в 1966 г.

112

Искаженная цитата из «Гамлета» Уильяма Шекспира: «Есть, стало быть, на свете божество, / Устраивающее наши судьбы / По-своему», акт V, сцена 2, перев. Б. Пастернака.

113

Цитата из «Поэмы о Старом Моряке».

114

Аллюзия на одноактную трагедию ирландского драматурга Джона Миллингтона Синга «Скачущие к морю» (Riders to the Sea, 1904), в которой действие происходит на Аранских островах и речь идет о безнадежном противостоянии людей жестокости морской стихии.

115

Благословенна Ты в женах… и благословен плод чрева Твоего (лат.). – Лк. 1: 42.

116

Добрый вечер (исп.).

117

Цитата из гимна США (с 1931 г.) «The Star-Spangled Banner», в 1814 г. написанного Фрэнсисом Скоттом Ки на музыку Джона Стаффорда Смита.

118

Пиво и начо из… будок (исп.).

119

Очень толстый… дурной (исп.).

120

Лоуренс Аравийский, он же полковник Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935) – британский археолог, офицер, дипломат и писатель, прославился своей ролью в Арабском восстании (1916–1918) на Синае и в Палестинской кампании (1915–1918) против Османской империи во время Первой мировой войны, о чем написал книгу «Семь столпов мудрости» (1922). Мировую известность получил благодаря фильму «Лоуренс Аравийский» (Lawrence of Arabia, 1962) режиссера Дэвида Лина с Питером О’Тулом в заглавной роли.

121

Дятел Вуди (Woody Woodpecker) – мультипликационный персонаж, эксцентричный антропоморфный дятел, герой мультфильмов, создававшихся Уолтером Ланцем и Беном Хардауэем на анимационной студии Walter Lantz Studio для Universal в 1940–1972 гг.

Content

Кен Кизи
Песнь моряка

1. Сон о Джинни и легкость в сером веществе

2. Свинячья история, утиные желоба и полотенце, пропитанное ромом

3. «Чернобурка» с крыльевым парусом, ЖЖЖ-ЗЗ и ручная пурга

4. Барышни в беде, демоны прошлого, яхты будущего

5. Полоса грязи, застрявшая в горле

6. Лай на всех, гав-тяв безумству

7. Что хочешь ты, с огнем в глазах, С седою бородой?

8. Держи полетную скорость, хук и под дых

9. Потлач вот, один на всех, Бух в костер – и нет его

10. О, злой колючий куст, Ты больно сердце ранишь… Уйду, пусти, прощай, колючий куст, Обратно не заманишь…

11. Щелчок хлыста – и зверь отпрянул…

12. Алиса в Застеколье

13. За лодки, что в море, и женщин на суше

14. Прямо с полюса, внезапный, как гарпун

15. Мы сердце собаке терзать отдаем?

16. Человек решает в уме задачу, Покупает свободу, считает сдачу, Но вверяет ветру свою удачу И зовет волну лучшим другом

17. Угнетенные млекопитающие расширяют среду

18. Дестри снова в седле

19. Сходи с ума, а не ходи на цыпочках

20. Берегись, дерьмо, идет воздуходув

21. Блэкджекотдача!

Приложение

Примечания