Гай Артем

Рефлектор. Исповедь бывшего обывателя

Артем ГАЙ

Рефлектор

Исповедь бывшего обывателя

Верно, я младший научный сотрудник известного института, где существует даже уверенность, что у меня скоро будет готова диссертация (в чем я никого не разуверяю, скоро перевыборы), и все же…

Надо признать, что многие годы мой дух (в довольно инертном теле) был сильно смущен неуемным стремлением к удовольствиям и личному благосостоянию. Даже жизнь моих маленьких пацанов (их у меня двое, и я нередко хвастаюсь этим), если быть искренним, не очень интересовала меня. А уж поступиться ради них чем-то нужным, желанным мне лично… По-моему, вообще понятие жертвенности, а тем более самопожертвования стало сильно отвлеченным, почти мифическим. Но ведь без этого всякий человек становится обывателем в худшем смысле этого слова! Вы никогда не примерялись к такому духовному ростомеру? Конечно, для этого нужны особые обстоятельства. Как сейчас выражаются, экстремальные ситуации. У героев классической литературы XIX века это были Чувства, отношения между людьми. Какие мелочи для нас, прагматиков! Нам теперь подавай что-нибудь посущественнее — Антарктику, Космос, Чернобыль. А дальше-то что?!

У меня сейчас тяжелые времена, все видится по-новому. К несчастью — я ужасный фантазер. Наверное, как многие не очень активные и малоподвижные люди. Могу, глядя в потолок, нафантазировать целую жизнь. Могу накрути-ить!..

Было у меня любимое занятие — смотреться в лобный рефлектор. Знаете, такая круглая с дыркой в центре металлическая штуковина, которой врачи-ларингологи высвечивают наши барабанные перепонки, извитые носовые ходы и гнойные пробки в горле. Жена работает в поликлинике, и у нас на столе вечерами часто лежит такой рефлектор. В его вогнутом зеркале человеческий глаз огромен и страшен, а моя гладкая загорелая кожа выглядит совсем не гладкой, а неожиданно пористой и ужасно неприятной! Последний год зеркало рождало во мне разные истории.

Все началось с неожиданной любви. Представьте себе, я влюбился как мальчишка в случайно встреченную в библиотеке женщину. А через год…

Ту полянку я со своими пацанами давно приглядел в наших загородных поездках. Теперь мы нередко приезжали сюда с моей любимой. Здесь всегда было изумительно красиво и хорошо.

И в тот последний раз солнце, дробясь качающимися хвойными лапами и листвой орешника, в кустах которого стояла машина, весело играло с нами, проникая в кабину через открытые дверцы. Едва уловимый ветерок нес к нам пьянящие запахи леса — сосны, прели, ландышей, от которых взгорок неподалеку от машины казался укрытым зеленым в белый горошек ситцем. Мы грустно смотрели через лобовое стекло на «нашу» сосну, раздвоившуюся в метре от земли и устремившуюся в небо двумя золотистыми стволами. Когда мы здесь впервые оказались вдвоем, я сказал, что вот это и есть мы — растущие от одного корневища. Блаженные времена…

С тех пор прошел год, и теперь мы оба знали, что это совсем не так. Когда тебе за тридцать, корнями становятся уже привычки — привычные связи, привычное окружение, привычный быт. Увы! Множество прочных нитей-сосудиков опутывало и связывало каждого из нас со своим мирком, вполне устроенным, с многими людьми, и рвать, конечно, больно. Всем! Так мы думали. Было уже решено, что самое безболезненное — перерезать ту единственную артерийку, которая соединяет нас.

Предварительно, конечно, заморозив и перевязав. При этом мы в глубине души знали, что тут нет самопожертвования, хотя, кажется, и хотели так думать.

В тот день мы приехали на нашу полянку в последний раз.

Июньское солнце опускалось за верхушки сосен, когда мы стали собираться. Осталось нарвать прощальный букетик ландышей. И тут вдруг я ощутил ужасную тяжесть, какую испытывает, наверное, космонавт при взлете. Тяжесть эта отчетливо наваливалась сзади. Я судорожно сглотнул и обернулся.

То, что я увидел, было пугающе необъяснимо… Громадный металлический кол, уродливо неровный, шершавый, бугристый, толщиной в самую большую фабричную трубу, только серебристо блестящий и бесконечный, раздвигая деревья, стремительно вонзался в орешник, где стояла моя машина, вызвав во мне мимолетную мысль о карающей молнии господней. Последнее, что я заметил, летя головой к этой фабричной трубе, будто мелкая стружечка к огромному магниту, — моя милая лежит навзничь на ландышевом пригорке…

А дальше — чертовщина, какая-то бредовая свистопляска, в которой наш родной голубой шарик, словно в каком-нибудь научно-популярном фильме, стремительно уносился прочь. Мелькали звездные скопления, ослепляя светом мультипликационно растущих и так же уменьшающихся Солнц, и в конце — непроглядная темнота, обвально поглотившая все…

Очнулся я на поверхности гладкого полированного стержня обхвата в три с неуходящим ощущением дьявольской гонки в Космосе на крепко прижатом к телу огромном металлическом колу. И тут я осознал, что это та самая фабричная труба, которая врезалась в кусты орешника у моей машины! К моему ужасу, стержень продолжал невероятно быстро уменьшаться, перестал быть мне опорой, я шлепнулся на какую-то гладкую поверхность, а он превратился в идеально отполированную иглу толщиной с мое бедро, потом — с палец, потом с волосок — и исчез! Я снова летел, падал, проваливался куда-то, но, прежде чем снова потерять сознание, я увидел валящиеся от меня, словно деревья от взрыва, существа, по всем внешним признакам похожие на людей, но этак раза в три-четыре больше обычных. Ей-богу, каждый из них был ростом не меньше шести метров!.. Потом я услышал голоса рядом. Говорили двое.

— Дурацкие у тебя эксперименты, Ло!

— Почему это у меня? Мне велели…

— А ведь этот тип твой сын, Ло, а?

— Ты думаешь, Ки?…

— Чего тут думать!

— Подожди, Ки! Кажется, он очнулся…

Замечание определенно относилось ко мне, потому что кто-то стал щупать мой пульс. Я открыл глаза и увидел над собой два лица. Одно с раскосыми глазами, в очках, другое полное, совершенно круглое и, возможно, от того казавшееся глуповатым. Два нормально обескураженных лица.

Разговор надо мной возобновился.

— А ведь он совершенно на меня не похож, Ки. — Мордастенький бесцеремонно разглядывал меня, как ребенок разглядывает занятную букашку.

— Пожалуй, — согласился раскосый Ки, оценивающе склоняя набок голову. — Да какой громадный! Как настоящий Высокий! — Он присвистнул и рассмеялся. — Вот какой у тебя сын теперь есть, Ло, а?

Это было просто возмутительно! Они болтали так, словно речь шла о неодушевленном предмете, игрушке.

— Ну вот что! — решительно сказал я, садясь, и тут же осекся. Моему взору предстало все мое обнаженное тело — от волосатой груди до стоп. Представьте себе большущий ярко освещенный зал, в центре которого сверкающий огромный прибор в полтора этажа высотой — и два странных человечка (оба они были очень низкорослые) в белоснежных халатах, склонившиеся над третьим, голым и волосатым. И этот третий — вы! Даже нудист, думаю, смутился бы в такой ситуации.

— Куда вы дели мою одежду? — залепетал я.

— А вы… вы появились совершенно голый, — стал оправдываться мордастенький с залысиной в полголовы, по имени Ло.

— То есть как это голый?! — продолжал лепетать я, вспоминая полуторастарублевые брюки, привезенные мне недавно из Гамбурга. Бесценные мои брюки!..

— Так вот… — Ло робко указал пальцем на мой живот, и дрожащими руками стал снимать халат. Отдав мне свой халат, виновато опустился на пол рядом со мной. Сел и Ки. Компанейские ребята. Мы сидели на пластиковом полу посредине необъятного помещения и разглядывали друг друга. Ки был совсем миниатюрненьким, росточком не больше полутора метров, наверное, да и толстячок Ло ненамного выше. Со своими метром семьюдесятью восемью я выглядел рядом с ними почти великаном. Вы не замечали, что даже в неясном разговоре с незнакомыми людьми ниже вас ростом чувствуешь себя уверенней? Я спросил строго:

— Позвольте все же узнать, где мои брюки?

Ло покраснел от смущения:

— Это лаборатория суперэлектронного микроскопа биологического центра на спутнике… — и закончил почти шепотом какой-то совершеннейшей белибердой, которую я сразу и решительно отказался понять. Меня интересовало сейчас другое:

— Как я сюда попал?!

Электронный микроскоп был и у нас в институте, о «супер» я даже не слышал, это, конечно, было интересно, но терпело.

Ки зашелся своим фыркающим смехом, а Ло, казалось, вот-вот лопнет от смущения.

— Послушайте!.. — с непонятным еще мне самому ужасом крикнул я.

И Ло наконец выдавил едва слышно:

— Наверное, из моей ноги. Но я абсолютно ничего не понимаю…

Я поднялся с пола и тупо уставился на его толстенькое бедро, где под белыми шортиками запеклась капля крови, как от хорошего комариного укуса. Перед моим затуманившимся взором всплыло другое бедро с похожей капелькой, к которой я припадаю губами. Когда же и как я превратился из нормально влюбленного в сумасшедшего?…

Я опустился на стоявший рядом стул, тяжело оперся руками о колени, и вдруг словно легкий разряд тока ударил меня в ту часть тела, на которой я сидел. Стул поехал, мягко и бесшумно.

Отличный лабораторный стул, о каком можно только мечтать. И этот поблескивающий никелем и лаками громадный прибор, на неизвестных мне деталях которого играли блики, как солнечные зайчики на движущейся листве там, на полянке, над ландышевым откосиком, на котором навзничь лежала моя милая…

Я был не самым прилежным и удачливым ученым, даже не кандидатом наук, как вы знаете, но по сложившемуся складу мышления все же ученым — элементарный анализ стал частью моей натуры. Потому мысль о сумасшествии ушла так же быстро, как и зародилась. Это мое положение в белом халате на лабораторном стуле перед пусть и незнакомым, но прибором, было достаточно привычным и вернуло меня в русло начатого разговора:

— Вы убеждены, Ло, что я появился здесь из вашей ноги, но не понимаете, каким образом. Так?

— Совершенно правильно.

— Хорошо. Но что значит — из ноги?

Ки снова стал заходиться — часто задышал, зафыркал, засопел. Я посмотрел на него с яростью.

— П-простите, — сказал он, не в силах сразу унять смех. Я ничего не смыслю в биологии, но уверяю вас, что это совершенно уморительно! Вот вы увидите…

Я перевел взгляд на биолога.

— Этот суперэлектронный микроскоп создан, э-э… — мямлил Ло, — для исследования подструктурных биологических образований.

— Чего-чего?

— Ну, например, ген для этого микроскопа — целая галактика. Однако объектов так мало…

И тут Ки опять расфыркался.

— Ей-богу, я за себя не поручусь! — взвился я.

— Пр… пр… стите… — продолжая смеяться, Ки скрылся за прибором. Ло смотрел на меня круглыми грустными глазами Пьерро.

— Они все смеются надо мной, словно это я придумал…

С каким бы удовольствием я плюнул на этих ненормальных человечков, сел в трамвай и поехал домой. Нет, не в машину — и в лес, а в трамвай, чтобы меня толкали, отдавливали ноги, — и домой! Я соскочил со стула и, как заправский бегун длинного спринта, понесся вдоль гладких стен зала.

Идеально гладкие и блестящие, без единой щелочки. Такими, наверное, представляются стенки центрифуги посаженной туда мыши.

В глубине души отчетливо уже проклевывался страх. Я замер в предчувствии понимания. Ничего еще не было ясно, но все вдруг замерло в ожидании неизвестного. Это хуже жуткой ясности, потому что при ней известна причина страха, и изобретательный человеческий ум ищет выход, тешит надеждой…

Я постарался взять себя в руки.

— Ладно, — нарушил я довольно долгое молчание. — Вы взяли кусочек своей кожи, Ло…

— Да, взял иглой препарат, поместил в приемник. Как обычно, уверяю вас. А там уже дело электронно-вычислительной машины. У нас ЭВМ!..

— Послушайте, меня не интересуют технические детали! Хорошо, поместили. Дальше!

— И все, — пискнул Ло. — Приемник вдребезги, и вот… из прибора вывалились вы…

— Не морочьте мне голову! — исступленно заорал я.

— Черт меня дернул на этот спутник, — смущенно бормотал Ки. — Я ведь эксплуатационник, ни черта не понимаю в их генетике, и мне наплевать на нее. Но за прибор-то отвечать мне.

И вот угробили. Просто невыносимо сознавать свою зависимость от кретинов.

Но пока я полностью от них завишу. В лучшем случае — пока Не понял…

— Ладно. Продолжайте, Ло.

— А что продолжать?

— Вы утверждаете, что я появился здесь из куска кожи вашей ноги! Так или нет?

— Пожалуй, это несомненно, — потерянно согласился Ло.

— Так объясните, обоснуйте мне эту чушь!

— Понимаете, — перепуганно замямлил снова биолог, — я, собственно, сам не понимаю. Ну… Совершенно ничего не понимаю. Мы рассказали вам все.

На них нет никакой надежды. Совершенно ясно. Этот «ученый» не задал мне еще ни единого вопроса, ему это, кажется, и в голову не приходило. Есть один путь: сопоставить мои наблюдения с их рассказом. Наверное, только так у меня может появиться шанс к разгадке. Господи, этакому тюхе-матюхе доверили такую мощную машину!

— Какова разрешающая сила, вашего микроскопа?

Лучше бы не спрашивать! От названной цифры можно было упасть в обморок. Не стану повторять ее — мучений одного естествоиспытателя вполне достаточно. Тем более что мне известны такие фанатики нашего дела, которые, узнав, могут и помереть от расстройства. Слава богу, я к ним не отношусь, и даже возникшее заикание быстро прошло.

— К… какая ж т… тогда и… игла?

— А игла в той же степени тонкости, — попытался подлизаться ко мне Ки. — Я, между прочим, хотел вам рассказать о ней…

— Нет уж, увольте, хватит!

Это действительно было самым большим моим желанием сейчас. Я испытывал такое перенасыщение, что готов был улечься тут же на пластиковый пол и заснуть. И, клянусь вам, я бы сделал это, не торчи рядом громада микроскопа, которая давила на мою психику, как статуя Командора на бедного Хуана. К тому же я отнюдь не был таким смелым, как великий испанец.

— Мы можем куда-нибудь уйти отсюда?

— Конечно! Мой дом — ваш дом, — обрадовался Ло. Они сразу оживились, тоже явно уставшие от событий, происшедших в этом зале. Постное круглое лицо биолога расплылось в неожиданно заискивающей улыбке, а Ки, как возвращенный на огонь чайник, снова зафыркал и изрек: — Вы же теперь его родственник…

***

Се оказалась карлицей, но дивно пропорционально сложенной, в длинном платье самой последней, насколько мне известно, парижской моды — захватывающе прозрачном. Все остальные жители станции, человек восемь, мигом сбежавшиеся к Ло, как муравьи на лакомую поживу, тоже были низкорослы. Коротышка Ло среди них возвышался.

Не знаю, как уж там объяснил им хозяин мое явление, но довольно скоро, поглазев на меня и поцокав языками, они ретировались. Все, кроме Ки, который на правах повитухи остался и даже уселся на низеньком диванчике рядом со мной.

Ло с женой поместились напротив в низких креслицах, и все трое с бесцеремонной влюбленностью уставились на меня. Так провинциальные родственники смотрят на столичную штучку после очень долгой разлуки, возможно, я был для них неожиданной, совсем новой игрушкой, с которой неизвестно что можно делать, а чего нельзя.

"Черта вам лысого!.." — вдруг озлился я.

— Спать я хочу, ребята. И боле ничего!

Они дружно повскакали и стали искать самое лучшее место в квартире, и я тут же раскаялся, что озлился на них. Нет, в самом деле, все очень походило на гостьбу где-нибудь в украинской глубинке.

Квартира была просторная, с высокими потолками, не какаянибудь малогабаритка, но обставлена низкорослой пластиковой мебелью. Ощущение здесь возникало такое, будто мебель эта расставлена в поле. Зеленоватые пластмассовые стены без окон и потолки, казалось, просвечивали первозданной чистотой.

Признаться, я люблю всякие ковры, хрустальные люстры, бра и тому подобное под старину, но здесь было по-своему хорошо.

Вот только места для меня не находилось. Хозяева метались по квартире, составляя и разделяя диванчики, креслица, пуфики…

Я остервенело сдернул с какого-то ложа пару подушек, сунул одну из них под голову, растянувшись на полу, другой прикрылся от этой Лилипутии и моментально заснул.

Пробуждение было тяжелым.

Во сне я увидел песчано-галечный спуск напротив Финляндского вокзала. (Сейчас его уже нет, заменили гранитом и бетоном.) Раннее тихое утро, волны чуть шуршат, ходят по влажному песку чайки, и Нева голубая, светлая, а противоположный берег пастельный, над домами Свердловской набережной восходит солнце. И вдруг я замечаю, что вода в Неве не течет, а вспухает, поднимается, вытягивается, словно река ложится в вертикальное русло, из голубой станевится серебристой, закрывает солнце. И — о, боже! — превращается в ту бесконечную фабричную трубу, и меня уже, сковав магнитно, неудержимо тащит к ней…

Просыпаюсь в холодном поту, надеясь, что все сон, что я увижу сейчас свой невысокий беленый потолок, полированную тумбочку из венгерского гарнитура и настольную лампу с абажуром «ретро». Не открывая еще глаз, решаю безотлагательно встретить на Неве сказочный час, когда одна заря спешит сменить другую. Мне неспокойно еще, но уже почти радостно, я размыкаю веки… и вижу группу из трех человечков, восседающих в низких креслицах, три пары глаз, вперившихся в меня, словно временно выключенные прожектора.

Сколько они сидят так? Час, два, пять? Что такое здесь время, в замкнутом пространстве с искусственной атмосферой и гравитацией, в этой герметичной банке, лишенной солнца, травы, простора? С чувством легкой тошноты я снова смежаю веки.

Нет, не сон! Болван Ло каким-то образом извлек меня из своей кожи. Я в иной цивилизации, человеческой, но не земной.

Такова реальность, какой бы невероятной она ни казалась.

А может быть, как раз вспоминающееся мне реальным и давним прошлым — на самом деле и есть выдумка?! Возможно, я — вдруг выздоровевший в сумасшедшем мире, выздоровевший среди больных? И мое земное прошлое — лишь пробудившийся генетический след далеких предков, и моих, и этих человечков? И мои сыновья, ландышевая полянка, вся та жизнь — вовсе не мои?!

Чушь какая-то, мистика!

Я открыл глаза и спросил: — Вы знаете, что такое Земля? — Если воспоминания мои чисто генетические, им должно быть тоже известно слово «Земля». Нет, неизвестно. Они даже стали меня уверять, что такой планеты не существует — уж их-то невероятно долгой и умной цивилизации обитаемая планета была бы известна!..

Итак, моя земная жизнь — реальность. Существовало и Солнце, и наша Галактика. Были и мои дети, и моя милая.

И вместе с тем я появился здесь из ноги Ло. Что же получается?

Известное нам, землянам, мироздание помещается в ничтожной частице толстячка Ло?! В частице, которую способен разглядеть в деталях лишь микроскоп непредставимой для землян разрешающей силы?

А я как же? Я — великан среди пигмеев?! В башке моей ощутимо треснуло, словно там перегорел предохранитель. Мысли путались. Я понял, что теперь-то определенно рехнусь, и в испуге вскочил с пола и крикнул:

— Послушайте! Есть у вас выпить что-нибудь покрепче?!

Я стоял в халатике, узком мне в плечах и лишь прикрывавшем срам, в окружении трех маленьких человечков, на лицах которых была растерянность, недоумение и страх. Я готов был понять их; но смогут ли они понять меня?…

Смутно припоминаю, как мы пели «Рябину», "Подмосковные вечера", "Шумел камыш", а потом я разносил их на диванчики и собирал подушки себе в угол. Проснулся с совершенно трезвой безболезненной головой, но рядом обнаружил Се, фарфоровую статуэтку обнаженной спящей женщины в натуральную по здешним меркам величину.

Пораженный, я даже притронулся к ней, Ло деловито семенил через комнату, не обращая на нас внимания. Всклокоченные после сна светлые волосики стояли нимбом над его высоким, в полголовы лбом.

— Послушайте, что здесь происходит?… — лепетал я.

— А что? — Се смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых стояло удивление.

Я начал медленно соображать: собственно, и на Земле есть народы, по крайней мере совсем недавно были, у которых права, а может быть, даже обязанности гостя трактовались очень широко.

Учтиво поздоровавшись, нетвердой походкой продефилировал куда-то Ки. Се ушла хлопотать по хозяйству. Я же попытался продолжить начатый перед выпивкой анализ ситуации. Все — к чертям! Главное — додумать, понять!

Итак, мои предохранители начали перегорать, когда я пришел к мысли, что все представляемое землянами мироздание находится в одной из клеток Ло. Моя родная Земля — инфрачастица клетки этого слюнтяя! Можно ли это понять? Представить, конечно, нельзя, а понять?…

Суперультраигла, та самая фабричная бесконечная труба, которая нарушила одну из земных идиллий, забрала меня, пробу из этой части мироздания, и потащила в приемник прибора, а я, как расширяющаяся галактика, в секунду, в мгновение вырос до величины, пропорциональной новому миру. Во мне пробудилась частица космической энергии, ничтожная частица, не имеющая границ в своих возможностях.

Но тогда с каждой моей клеткой произошло то же! И, может быть, появились новые вселенные, Солнца, Земли во мне, в миллионах моих клеток? Я носитель множества неустойчивых быстротечных вечностей?… Клетки в живом организме все время умирают, на их место приходят новые, молодые. Оскорбили — инфаркт, расквасил нос хулиган — и гибнут миры? Ничего невозможного — все время параллельно идут смерть и рождение, от клеточек любого организма до вселенных. Или это одно и то же?

Все дело в вечности.

Но ведь и она относительна! Истинно вечно, возможно, все мироздание, вся эта система (или бессистемность?) вселенных во вселенных. Бесконечная череда увеличивающихся, трудно представимых миров-матрешек. И время — лишь материя пространства.

Я застыл с открытым ртом, — почти бездыханный. Я понял то ужасное, что до сих пор не понимал.

— Не скучайте, — донеслось до меня. — Мы уходим на работу.

Я тупо смотрел на две фигурки, стоившие передо мной, и едва их видел. Се, Ло… Боже мой! И это мне навсегда? Они что-то говорили, выдвигали какие-то ящики, покалывали рычажки и кнопки, открывали экраны. Что-то объясняли мне. Наконец ушли. Но я не почувствовал облегчения…

То, что я понял, было так же трагично, как смерть.

Хуже смерти даже самого близкого и родного человека, потому что и тогда у меня оставалось бы множество привязанностей, привычек, занятий, любимых запахов, картин, звуков, и они постепенно заполнили бы образовавшуюся пустоту, и я, вначале даже не веря в это, в глубине души предвидел бы это, знал: опыт предков, привычное окружение были бы со мной.

Здесь я оказался один, как амеба на сухом столе.

Я был теперь до самого своего конца единственным из землян без Земли. Я уже существовал в вечности, в том неведомом и страшном, что так звалось на Земле. Пока я здесь морочился с этими Ло, Ки, Се, пил, ел, спал, каждый ничтожный здесь отрезок времени — на Земле проносились века, тысячелетия. А теперь… Теперь ее, вероятно, вообще уже не существует. Ведь если попытаться сопоставить время здесь и там, то различие должно выразиться примерно той же непредставимой цифрой, от которой я едва не упал в обморок у подножия микроскопа.

Мне некуда возвращаться. Мое прошлое по ту сторону времени. Точка.

Я вытянулся на тюфячке и подушках в углу высокой комнаты и уставился в зеленоватый потолок без теней, отблесков, без малейших признаков движения света, как в сновидении без образов. Я не спал, но и не бодрствовал в истинном смысле этого слова, подразумевающего какую-то реакцию на окружающее.

Я долго, наверное, пребывал в прострации, из которой вывел меня голос Ло. Его лицо возникло на загоревшемся экране видеотелефона.

— Мы уже скоро заканчиваем. Не проголодались? Вы не будете возражать, если несколько сотрудников… — мялся Ло, — поужинают с вами?

По сопению и фырканью, доносившимся из телефона, я понял, что рядом с биологом смеется Ки.

— Что так веселит вашего инженера? — подозрительно спросил я.

Лицо Ло виновато поплыло в сторону, и появился Ки, с тонкими губами до ушей и едва различимыми за стеклами очков черточками глаз.

— Много родственников — хорошо! Вот увидите, очень забавно!

— Вы ужасный весельчак. Меня даже слегка поташнивает… Что такое он опять болтает, Ло?

— Не слушайте его… — Вид у биолога был хотя и радостный, но такой, словно он чувствовал себя провинившимся.

Нервы мои совсем не держали, как вожжи не держат неуправляемого коня.

— Что значит не слушайте! Почему позволяете эту болтовню? Вы здесь начальник или нет? Я что вам, крыса подопытная?! Отвечайте!

— Да…

— Что да?!

— Я здесь начальник…

— Да какой вы начальник!

— По сантиметра-ажу, — неожиданно строго протянул Ло, словно оскорбившись моим сомнением.

— По… чему?

— У меня 154, на целых пять выше средней, — с неожиданной гордостью изрек Ло, и впервые за время нашего знакомства на его лице появилось отражение чего-то похожего на чувство собственного достоинства.

— Начальник по росту, что ли?

— Ну конечно! Я не дотянул всего один сантиметр до контроллера, — горестно вздохнул он.

В полном смятении я сдвинул рычажок, уничтожая изображение биолога, и уставился в потухший экран.

Рост — основной показатель для определения места человека в обществе? Ну и общество!..

Я долго переваривал эту новость, пребывая в состоянии, близком к возмущению. Возможно ли вообще такое? — растерянно думал я. А, собственно, чем этот показатель хуже иных, принятых у землян? Разве деньги — логичнее? Лучше принадлежность к какому-то вероисповеданию, к какой-нибудь хунте, расе, национальности? Разве у землян ум и способности — единственные качества, ведущие по общественной лестнице вверх? А тут — рост…

Я — великан среди здешних людей — могу стать, наверное, фигурой номер 1. Может быть, высочайший в цивилизации, где рост — один из основных критериев превосходства! Двадцать девять сантиметров выше среднего. Ну надо же! Вероятно, мой возможнсти продвижения тут безграничны. К тому же не дурак, сообразителен. Вспомни, профессор Петров, сетовал: "Если бы вы не были таким лентяем…" Что же мне уготовано? Директор института или какого-нибудь центра? Нет уж… Мэр, министр, президент! Конечно, куча советников, консультантов, референтов. Черт возьми, это, наверное, не так и сложно!

Только не зарываться…

Проклятая лихорадка открывающихся возможностей. Слегка вспотел лоб, зачесалось между лопаток, легкая дрожь изнутри поднималась к скулам. И награды дают за рост?…

Я шагал по большой комнате все в том же чуть ниже живота халатике с плеча Ло. Боже… Я бросился к видеотелефону и дернул рычажок.

— Ло! Если вы хотите устроить званый ужин, оденьте меня прилично.

Лицо Ло выражало растерянность.

— Мы можем устроить ужин без одежд. Это принято…

— Нет, любезный. Тогда без меня. — Не хватало еще впервые официально предстать перед своими будущими согражданами в голом виде! А потом какой-нибудь болван Ки будет говорить, что ужинал с голым президентом.

— Уверяю вас… — снова начал Ло.

— Оденьте, тогда и поужинаем, — железно прервал я.

Умеряя охватившее меня волнение, я включил телевизор и сел перед ним на диванчик. Спутник есть спутник, какова планета?

Под невыразительную музыку на экране плыл бесконечный город. Сферические одинаковые строения разных оттенков — серебристые, золотистые, голyбоватые, зеленоватые, они тянулись до самого горизонта, товно игрушечные на таком же игрушечном гладком шаре. Строения блестели и слегка расплывались, как во влажном, готовом вот-вот рассеяться тумане.

Но панорама все текла и текла наискось через экран лентой, прерываемой полосами и окнами воды, — вероятно, каналами, реками, прудами, а серая пелена не исчезала, не менялась, туман не рассеивался. Что-то вроде телевизионного "Клуба путешественников"? Программе не было конца.

Это была их планета, кроме тоски, ничего во мне не вызывавшая…

Я переключил канал, на экране возникло скопище людей.

Они сидели ровными рядами амфитеатром. Скучающие лица вперились в оратора, который величественно и монотонно вещал с трибуны. Оратор был явно крупнее сидевших перед ним.

Он тоже сидел. Наверное, один из самых высоких…

Я не понял, о чем он говорил. Меж рядами амфитеатра появились человечки с тележками. Подкатили тележку и к оратору. Вероятно, пришло им время подкрепляться. Скопище оживилось, задвигалось на своих местах, зажевало.

Волнение мое давно исчезло, его сменили усталость, апатия.

Я скрючился на диванчике, отвернулся от телевизора, уставился в бледно-зеленую стену. И отключился.

Исчезли все звуки, стало удивительно тихо. Нежная зелень стены загустела, а в моей памяти возникли, заблестели голубое небо и синь. подсолнечной воды. Они становились все ярче, залили меня. Контрастные, яркие, они сливались в единое целое — буйная жизнь трав, воды, леса на множество островков вокруг… Сплавлялись в умиротворяющую тишину.

Где это было? Приобщение человека к вечности, к покою природы, к ее красоте, совершенству, мудрости. Как воспоминание о прекрасной музыке, такты которой забыты, но пережитые ощущения с тобой навечно. Что же это за музыка?

Сказочные разные куполки, один над другим бегущие в небо.

Лемешки, лемешки, потемневшие пахучие срубы и золото крестов… Кижи! Онега. Вот это музыка! Сколько лет прошло с тех поп? Там я, человек, снова был возвращен природе рукотворной человеческой красотой. Тогда я думал, что не может быть верным представление о жизни, если не увидишь этого, не поймешь, что главное для человека-единство рукотворной красоты и природы. Тогда мне представилось очень важным, чтобы все люди увидели и поняли. А потом размылось временем, суетой, постепенно, но быстро. И, наверное, много лет я не вспоминал Кижи.

Почему, ну почему мы так устроены!

На ужине, кроме хозяев, были еще две пары. Все женщины спутника. Я сидел в новой тунике, делавшей меня толще, чем я есть, а потому еще больше. Я был нескромно, незаслуженно громадным среди них, простодушных глуповатых человечков. Мне уже было ясно, что они являют собой рядовых представителей своей цивилизации. В разговорах о работе они не поднимались выше наивного хвастовства в прилежности, а все иные темы и определить было невозможно — скучное сотрясение воздуха с помощью слов. Я даже сожалел, что нет тут Ки, наверное, самого остроумного среди них. И не виделись больше картины блестящей карьеры, которая не имела никакого смысла и интереса в этом пресном мире исполнительных человечков одержимых мечтами о сантиметраже, в мире наглухо застроенных планет и громадных спутников.

Мне оставалось лишь неясным, как они смогли достичь своих технических вершин. Без энтузиазма, скорее всего по инерции своей любознательности, я выяснил вскоре, что они не помнят толком начала своей цивилизации — ей миллионы лет.

Все же молодцы: никаких войн, никакой злобливости, ни крови, ни мордобитий.

Возможно ли это, а как же страсти?… О, с этим целая история. Эту ненужность вывели очень давно. Непостижимо дико, но вывели — искусственным отбором. Как? Деталей они не знали, но суть — вселенский эксперимент, из которого выводили эмоциональных. Что такое "вывести из эксперимента" мне, биологу, было хорошо известно, и если бы это не касалось многих, вероятно, миллионов людей, никак не тронуло бы меня.

Эксперимент, вивисекция, конечно, орудие познания. Но людей?! О, это было так давно и привело к такому стойкому спокойствию, к такому вечному доброму миру. Зато теперь — лишь легкая профилактика: основа нравственного воспитания-привитие навыков безэмоциональности и запрет иметь детей людям, не отвечающим по этому параметру стандарту. Конечно, если они не высокорослые. Вот, например, Ки…

А как же любовь? Чем бесстрастней, тем лучше. Кастрация чувств?

А как же искусства? Что это — вид человеческой деятельности? Зачем он нужен, какие создает материальные ценности?…

Я и не пытался возражать, объяснять. Разве не сожгли Джордано Бруно, не уничтожали в разные времена прекрасные книги и на Земле? В чем можно было убедить тех, кто жег?…

А разговор за столом шел теперь о сантиметраже. Мне объясняли: главное, чтобы дети были повыше. Вот тут заминка: за последние тысячу лет средний рост уменьшился на двадцать сантиметров, пренеприятная тенденция! А говорят, когда-то были люди и выше двух метров. И множество нынешних мужчинне того…

Тоже проблемы, свои проблемы.

Сидевшая рядом со мной женщина с иссиня-черными длинными волосами положила свою ручонку на мою лапу и вроде бы ласково, но деловито сказала:

— Какая огромная… Вы обещаете быть нашим гостем?

Вторая женщина, пухленькая шатенка, моя соседка с другой стороны, уже заполучила меня в гости, она озаботилась этим сразу же, как только мы сели за стол.

Лишь теперь я понял, что здесь происходило. Ло сидел во главе стола молчаливый и гордый, как селекционер-победитель, демонстрирующий уникального племенного бычка. Так вот до каких интеллектуальных высот поднялись сотрудники этой научной лаборатории, извлеча из неведомых галактик подобного себе!

Я с грохотом отодвинул стул и вышел из комнаты, непостижимо шумно задвинув бесшумную «вагонную» дверь.

Мне были отвратительны эти невинные людишки, мир духовных пигмеев, цивилизация карликов с колоссальными техническими успехами — достижениями разумных муравьев! Меня тошнило, но идти снова через комнату, где они сидели, в туалет, я не смог. Меня вырвало в поспешно перевернутое пластиковое креслице, попавшееся под руку.

Необходимо что-то предпринять. Надо действовать немедленно! Я судорожно искал выход из своего безвыходного положения и ничего, естественно, придумать не мог.

Уйти отсюда без фантастических приемов можно только в небытие. И все же, отдавая себе отчет в этом, я, кажется, еще надеялся на что-то. На что?!

— Вам плохо? — в дверь заглянул перепуганный Ло.

— Плохо!

Чуть ли не на цыпочках он потащил из комнаты испачканное креслице.

Я ходил из угла в угол, пойманный из другого мира, и с ужасом думал, что никогда не смогу приспособиться к их миру, лишенному именно того, что представлялось мне теперь самым ценным и прекрасным.

Я не увижу больше своих детей, жену, друзей, золотой диcк Солнца над блестящей гладью залива, по которой бегут разноцветные паруса яхт, выскальзывающих из устья Невы.

Не испытаю упругую плотность белого гриба и его нежную шершавость, смахивая с коричневой шляпки рыжие сосновые иглы… И полянку с раздвоившейся сосной. И тут я увидел заросший ландышами пригорок в окружении залитого солнцем леса и мою милую, медленно идущую с букетиком в руках, который она нюхает, а сама смотрит на меня, чуть улыбаясь грустно… А ведь ее нет уже! Очень, очень давно она стала старой, толстой, одьпшшвой и умерла. И муж ее, и внуки умерли — так же. как и все мои…

Мы не успели разойтись с нею. нас разнесло, оторвало друг от друга, но если бы не это — разошлись, оторвались бы сами, по своей воле. Так было решено. Чем же мы жили? Почему мы бежали от своего самого главного, придумывая нечто более важное?

Боже мой, мы привыкли насиловать себя и возмущались, когда сила исходила извне! Но ведь это порочный круг! А если разорвать его, не учинять над собой насилия, не выльется ли это в насилие над другими? Новый порочный! Один в другом, как вселенные.

С каким наслаждением я окунулся бы в мир неразрешимых человеческих проблем на Земле! Как это просто: наши проблемы там — и была наша жизнь. Потому от них и не уйти, а бояться их унизительно, человеческое счастье в их разрешении, в каждом самом маленьком шаге на этом пути!

Вот так всегда: понимание приходит слишком поздно.

Комната — герметическая пластмассовая банка, Их тусклое багровое солнце не может конкурировать с искусственным освещением. Весь день, отсчитанный моим биологическим ритмом, я сижу в своем отсеке без окон. Так, наверное, сидит подводник в лодке, безнадежно упавшей на грунт, под многометровой толщей воды. Этот образ преследует меня, словно требуя каких-то действий, хотя бы попыток. Каких? Ну что здесь можно предпринять? Не за что даже зацепиться…

Кто такие Высокие? Возможно, Ло, Се, Ки и прочие им подобные — выведенная порода человеко-муравьев, а Высокие — такие же люди, как мы? Тогда они отвратительнее человечков и еще меньше походят на тех землян, с которыми я хотел бы теперь жить рядом. Но и сидеть в этой камере бесконечно невозможно. Необходимо хорошо сориентироваться и принять решение. Какое оно будет?…

Впервые в жизни у меня заныло сердце.

Я вызвал Ло и потребовал встречи с Высокими. Он, перепуганно моргая, заверил меня, что давно сообщил обо мне, и заторопился, убежал. Соврал слюнтяй. Спутниковые бабы, наверное, уговорили его повременить немного. И только теперь, дрожа и потея, понесся сообщать. Или он не способен понастоящему испугаться? Конечно. Страх у них в генах, он перестал быть эмоцией, чувством, стал частью их плоти.

Уже через несколько часов я был на их планете, в метрополии.

Пилот оказался весьма разговорчивым человеком, очень похожим на Ло. Собственно, все они страдают недостатком словоохотливости и, как я заметил уже, все известные мне мужчины, кроме Ки, напоминают друг друга, как схожи, наверное, евнухоиды. Так вот, пилот сообщил несколько сведений, которые не прибавили мне оптимизма. Похоже, здесь не найти и малой отдушины! Во-первых, на планете не пользуются улицами. То есть по ним передвигаются при надобности, но в герметичных машинах. О, боже! Их воздух вреден для меня и без такой буквальности! Другое сообщение тоже почему-то угнетало: человечки, оказывается, долговечны. Они живут не старясь, в одной поре, в своих герметичных норках, со своей неизменной проблемой сотни лет.

Меня сразу приняли на высоком уровне.

Толстый человек с совершенно безволосым черепом, неприятно поблескивавшим, словно лакированная гипсовая форма, ростом с меня, представился ответственным по контактам.

Несколько секунд он молча изучал меня строгими небольшими глазами, потом улыбнулся и предложил сесть. Он оказался первым представителем этой цивилизации, который поинтересовался, кто же я, откуда и что такое Земля. Ум его определенно был не лишен остроты, манера ведения разговора — учтивости, но глаза оставались все время строгими и вместе с тем тусклыми, словно покрывала их тонкая пленка. Я ловил себя на том, что больше смотрю на его живот, колышущийся при каждой фразе, чуткий к переменам тональности его низкого красивого голоса.

— Вы, как и мы когда-то, жертвы эмоциональности. Вы и ваша Земля. Рано или поздно это необходимо лонять.

Он учтиво повел меня на сближение с их проблемами. Я возразил, что человек без эмоций — почти машина, хуже машины.

— Человек… — философски протянул ответственный по контактам. — В мироздании даже звездные системы — ничтожные частицы, винтики огромного механизма. Что уж тут говорить об отдельных живых существах! Сама логика построения Вселенной подсказывает, какими должны быть мыслящие сущеcтва. Их способность осознавать окружающий мир не должна идти им же во вред, а тем более во вред этому миру. Посмотрите, мы ведь практически уничтожили свою планету. По сравнению с исходным теперь это совершенно- другое космическое тело. И вы шли тем же путем.

Спорить с ним не хотелось. Этот закостеневший в своей убежденности многовековой босс только в силу дипломатической должности вел со мной разговор вроде бы на равных.

Нy и, конечно, по необходимости приобщить меня к решению волновавшей их проблемы — вырождения. Через час мы наконец подошли к этому вплотную. Ответственный по контактам, несомненно, был детально ознакомлен с моими финтами на спутнике-78, поскольку стал журить меня за недостаток доброй воли. Я счел дипломатическую часть разговора завершенной и прямо признался ему, что не желаю таким образом выражать свою добрую волю к сотрудничеству, а хотел бы поискать иных точек соприкосновения. Еще полчаса ответственный по контактам пытался переубедить меня, а потом устало сказал, отбросив условности:

— А мы ведь можем и заставить вас.

— Заставить зачинать?!

— Скажем точнее: можем использовать вас.

— Если я правильно понял, — желчно сказал я (вот ведь до чего довели!), — основой вашей планетарной идеологии является постулат: безэмоциональность — благо, доброжелательность, спокойствие — оружие против насилия.

— Ну а что прикажете делать? Вы должны понять, что интересы государства, цивилизации превыше всего. Разве не так?

— Гот мит унз!

— Я вас не понял. Но вы меня должны понять.

— Я могу подумать?

— Конечно! Если у вас есть какие-нибудь претензии, пожелания…

— Пусть хоть на несколько дней меня оставят в покое.

Ответственный по контактам поднялся и учтиво наклонил голову. Живот дрогнул и замер.

Что же мне делать? Войти в их общество и попытаться изменить? Наверное, в моем распоряжении тоже будет сотнядругая лет. Революция? Но я совершенно не способен к этому, да и бесстрастный народ не способен на революцию…

Боже, ведь предстоящая мне сотня лет состоит из отдельных дней и часов!

Я сидел в отведенной мне комнате и вспоминал. Что мне еще оставалось?

…Высокий зал Публичной библиотеки. От стоек выдачи просторно уходит он на десятки метров, золотисто высвеченный солнечным днем, который вливается сюда через множество громадных, под потолок, распахнутых окон. Проветривание.

Настольные лампы выстроились рядами, как кукольные солдаты в больших зеленых шапках. Народу в библиотеке еще немного, а во время проветривания в зале и вовсе пусто. Иду с кипой только что полученных книг вдоль крайнего ряда столов, ищу свободное местечко у окна. Чудесный вид открывается отсюда на колоннаду Пушкинского театра, весенний сквер, бронзовую Екатерину с греющимися на ее мантии бело-сизыми голубями.

Зимой эта картина в сером равномерном освещении становится плоской и прочерченной, словно на старинной гравюре: четкие контуры памятника с белыми шапочками снега, штрихи черных ветвей, решеток, и за всем — уносящееся в небо здание театра.

Располагаюсь за пятым или шестым столом. Стопку чистых бланков, оставленных, вероятно, моим предшественником, отодвигаю за лампу и знакомлюсь с соседом, которого сейчас нет рядом. Английский журнал раскрыт на биологической статье.

Так, коллега. Страница общей тетради до середины исписана круглым красивым почерком. Поверх аккуратной стопки журналов и книг — англо-русский словарь. Так, скорее всего мой сосед — молодая женщина. Аспирантка? Как всякий увлекающийся детективными книжками и кино, я балуюсь дедукцией.

Чаще библиотечные дни я провожу на пляжах приморского парка Победы, когда идут грибы — за городом, но позаниматься в публичной библиотеке тоже люблю, особенно если поджимают отчеты. Лучше, чем здесь, нигде не работается. Мне, по крайней мере. Может быть, потому, что здесь время от времени можнс поглазеть на людей, в окна…

Я начинаю читать, и вдруг меня будто подталкивают. Поднимаю голову и вижу идущую меж столами стройную женщину.

Она сразу кажется мне удивительно привлекательной, хотя и разглядеть-то ее как следует не успеваю. Но это уже все.

Наверное, это и есть — с первого взгляда… Мне хочется, чтобы она оказалась моей соседкой. И женщина останавливается у другого конца стола, растерянно говорит именно таким, как я и хотел бы, голосом: — А тут… занято…

— Чистые бланки?… Простите, но так не занимают. Впрочем, если придут, я охотно уступлю… — Нет, черт. побери, совсем неохотно!

Не пришли. И весь день мы читали рядом, вместе спускались в столовую, распределяли между собой очереди в кассу, к раздаче, в буфет, а перед уходом я попросил ее, ежедневно занимавшуюся здесь, занять мне место завтра, так как я приду часов в пять (библиотечный-то день у меня один в неделю!).

И пошли безобидные, но такие приятные встречи в Публичке.

А потом, в один из моих библиотечных дней, совсем уже летний, я предложил ей махнуть на залив. И она согласилась.

Ах, какие воспоминания! Только в этой боли и осталась моя радость. В чем же еще? Я мог позавидовать даже узнику, заключенному на много лет в камеру без окон, вроде моей. У него была надежда, будущее. Я же — обреченный, и смерть не казалась мне теперь страшной, потому что жизнь здесь представлялась страшнее.

Да, иного выхода для себя я не видел. Но вот смогу ли?

Боже мой, нельзя, невозможно ведь жить только воспоминаниями! Молодому нормальному человеку, полному сил и желаний, это решительно невозможно! Унизительно и невозможно.

Мой больной мозг искал теперь только с п о с о б. Я был уже вполне готов к неизбежному, как вдруг…

…Пред мои ошалелые очи снова предстал ответственный по контактам во всем великолепии своего сверкающего черепа и колышущегося живота.

— Обрадую вас. Вы не единственный землянин у нас в гостях. — Сногсшибательный удар. Взрыв. Вселенский катаклизм…

— Четверо ваших сопланетников прибыли на межгалактическом корабле. Вот такие новости. — Он улыбался своей ничего не выражающей улыбкой, которая призвана была лишь засвидетельствовать доброжелательность. — По земным меркам они, конечно, старше вас на миллионы лет, но в остальном очень похожи…

Земляне! Здесь! Вот он, тот фантастический выход, который я тщетно искал. В меня возвращалась жизнь!

— Где они?…

— Я сведу вас с ними. Разрешите присесть?

— …Необходимость взаимопонимания разнопланетных цивилизаций несомненна… — значительно и занудно ответственный по контактам тянул волынку уже минут пятнадцать. Чего он хочет от меня? Сейчас я готов согласиться на все.

— У нас ни от кого нет секретов, но мы тоже хотели бы понимания наших проблем…

Их сучьи проблемы мне известны.

— Вы наш давнишний гость…

— Земляне высокорослы?

— Весьма. Так вот, вы наш давнишний гость…

Черт с вами, тупые технари, дайте мне скорее свидание! Дайте глотнуть воздуха человеческого общения, я задыхаюсь без него!

Встреча оказалась странной. Я летел на нее, ног не чуя, а тут… Несколько лет назад, по земному счету, естественно, встретил я в театре старинного друга, еще детсадовского. До четвертого класса мы учились в одной школе, а потом его семья переехала в другой район. Мы не виделись больше двадцати лет.

Но все равно в памяти он остался дорогим прошлым. Не было, наверное, в Ленинграде двух других мальчишек, которые так увлекались бы солдатиками. У нас с ним было целое жестянооловянное государство. Мы вырезали и отливали человечков, животных, деревья, которых, по нашим представлениям, недоставало в наборах, не хватало нашему игрушечному мирку. И еще: в третьем классе в наших играх часто принимала участие одна девочка, в которую мы оба были тайно влюблены. Вот такая связь, такая память. И в театре, увидев его, я оставил жену и ринулся вслед за ним, боясь потерять в толпе. Я его сразу узнал! И он узнал меня, но неожиданно холодно ответил на мое пылкое "Вот так встреча!" — «Здравствуй». И я, виновато перекрывая клапаны своей радости, уныло произнес обычное: "Как живешь, старина?" «Нормально».

"И выглядишь молодцом. Ну, будь!.." Рушился прекрасный жестяно-оловянный детский мирок, такой милый мне, и я старался уберечь хоть что-нибудь…

Земляне были рослыми, все, наверное, за метр восемьдесят, красивыми и чем-то неуловимо, но очень похожими друг на друга, хотя двое были темнокожими. Все четверо держались корректно, от них за версту несло одинаковой невозмутимой замкнутостью. Специальная подготовка, или для дальних перелетов отбирали скандинавов по темпераменту?… О ком я берусь судить? Они ведь люди очень, очень далекого будущего! Собственно, теперь — тоже далекого прошлого.

Как ни старался понять и оправдать их, я все же был обескуражен холодностью нашей встречи. Их даже не удивило мое присутствие тут! Их реакция на меня была, на мой взгляд, возмутительнее, чем экспериментатора Ло! Однако одна мысль — я среди землян, пусть и не таких, каких хотел бы сейчас встретить, — делала меня счастливым.

Они были обходительны, любезны, сразу предложили поселиться на корабле, что я принял с восторгом, но говорить мне с ними, как оказалось, не о чем. Я ощутил себя таким же далеким от них, как от человечков. Что ж, это закономерно, утешал я себя, между нами миллионы лет неизвестной мне жизни! Но они видели те же восходы и закаты, знали прелесть утренних влажных перелесков, прохладу тихих рек. Мы поймем друг друга. Наши органы чувств, хоть и с громадной разницей во времени, воспринимали один и тот же прекрасный мир.

Они называли друг друга не по именам, а номерами — Первый, Второй… Наверное, на таком корабле, где каждый несет службу на своем посту, так удобнее. Первый, командир, стал показывать мне корабль. Это была сложная, слишком сложная для моего слабого в технике ума машина пространства-времени. Я и не старался постичь ее, что-то запомнить. Я больше искал на борту следы Земли, весточки с нее, но, к сожалению, так и не нашел. Даже в жилых помещениях все было по-солдатски однотипно и строго. Ни единой фотографии, ни камешка, ни какой-нибудь коряжки.

Я расспрашивал командира о Земле и земных делах. Отвечал он скупо, повторяя:

— Все, как понимаете, очень изменилось.

Признался ему, что сильно огорчен тем, что никогда не смогу вернуться на свою Землю, планету своего времени, на которой осталась моя душа. Он странно глянул на меня, быстро, так смотрят на человека, подавшего неожиданную идею.

Вскоре, сославшись на дела, он оставил меня в отведенной мне каюте.

— Обживайтесь.

А что здесь можно было обживать, в пластиковых серых стенах?

Радость мою постепенно вытесняла разраставшаяся грусть.

Я уже предчувствовал, что отчаяние лишь отодвинулось на время с прилетом этих странных землян.

Где-нибудь на дорогах юга, встретив машину с ленинградским номером, сигналишь, бывало, как оглашенный, и тот старается тоже. А тут… Они были не мои, чужие, я уже знал это, и только то, что я связывал с ними в своем воображении, еще удерживало меня рядом с ними. И потом: как бы там ни изменились Земля и ее люди, это все же была моя родная планета, и я хотел вернуться туда. У меня не было никаких сомнений: самая плохонькая Земля лучше самого хорошего, но чужого мира. Я найду песчаный уголок, поросший соснами, с проплешинами теплого белого мха, как у Медного озера за Черной речкой, и даже этого с меня хватит. Я трогал эластичный пластик на диване, нюхал искусственную кожу, которой был обтянут стол.

Первый пришел с Третьим, темнокожим, как тот представился — специалистом по живой природе. Принесли «дипломаткейс», в котором с тщательной продуманностью вещи на экспорт помещались две бутылки, герметичные баночки с закусками, толстостенные стопки, все упаковано, словно влито, все гладить хочется, а не использовать.

Ну вот, наконец-то! В этом визите с «кейсом» было уже чтото земное.

Выпили. Я с радостью узнал коньяк, ел красную икру.

Переживания последних недель, видимо, сильно меня ослабили.

Быстро захмелевший, я все допытывался, на кой им черт эти дальние миры.

— Изучаем, — улыбался Третий.

— Зачем?

— Чтобы знать, — печатал Первый.

— А зачем их знать, провались они пропадом!..

— Знание — сила. Все данные вносятся в земную ЭВМ, — Первый был совершенно лишен чувства юмора.

— Короче говоря, вы ищете работу для вами же придуманных мааппк — усмехался я. — А зачем? Что, стали люди наконец больше ценить жизнь? Чаще встречать восходы, нюхать цветы, реже стали убивать друг друга? Ну, скажите мне! — Они злили меня своей неколебимой целенаправленностью, объяснимостью каждого своего намерения. — Если это так, то где ваши засушенные цветы, где фотографии близких, где хоть один привинченный пенек вместо кучи этих безродных кресел? Дорогие мои земляне…

Они переглянулись, и после небольшой паузы Первый произнес такое, от чего я сразу протрезвел:

— Люди давно уничтожили себя. На Земле остались машины и строения. Живет лишь человеческий разум в самоусовершенствующихся программах.

Строения и машины на пыльном шаре… Тоже… Доброжелательный разум роботов без человеческих недостатков и человеческой плоти. Ум без сердца. Лучше бы не было ничего.

Я предчувствовал возврат отчаяния, и вот оно снова во мне.

— Не хочу!.. — Я закрыл глаза. — Что вам нужно от меня, роботы?

Их электронное нутро вычислило меня для каких-то нужд, иначе не появился бы «кейс», машинам это ни к чему. В практичности их не сравнить даже с глупыми человечками.

Я оказался прав: они хотели использовать меня для изучения прошлого этой цивилизации. Господи, зачем им это прошлое! Естественно: чтобы узнать, зафиксировать, заложить в ЭВМ. Мартышкин труд на высшем техническом уровне. Они могли на своей машине блуждать во Вселенной и возвращаться на свою Землю, в исходное положение, но не способны были в конкретном месте перемещаться во времени. Они не могли этого ни на Земле, ни здесь, потому что время — в самом живом существе, в каждой его клетке, в его белке. Только живое может произвольно двигаться во времени, оставаясь, в том же пространстве. Конечно! Как это проморгали фантасты?

Я вертел в руках чудо-капсулу и молчал. Приладить ее на лоб, защелкнуть застежку на затылке и отправить себя в прошлое этой планеты? Когда здесь все были Высокими, готовыми загрызть друг друга? На кой мне это ляд? Посмотреть на их жестокий эксперимент? Не желаю! Хватит с меня и результата… Что мне в прошлом этого чужого мира?!

Я положил капсулу на стол и сказал: — Надо подумать.

— Думайте, но на борту биокапсулой не пользуйтесь.

— Это почему? — Не хватало еще, чтобы мною командовали роботы!

Третий пытался, кажется, что-то сказать, но не успел, Первый объяснил:

— Есть принцип: все машины сориентированы на биокапсулу времени.

— То есть?…

— Принцип первой подчиненности. Могут произойти поломки, вплоть до полной аннигиляции машины.

Я махнул рукой. Во всей этой белиберде мне все равно не разобраться.

— Ладно. Оставьте «кейс».

Они ушли. Коньяк и икра были искусственными, но выглядели и пахли как настоящие. Теперь мне и этого было довольно.

Я выпил и вспомнил просьбу ответственного по контактам.

Все же они невезучая цивилизация. Столько высоких в гостях и никакого проку! А коньяк не отличим от настоящего армянского КВВК, научились, чертовы машины! Этот самый армянский пил я не часто, но любил, а потому помнил. А может быть, за этой дубовой прозрачной коричневой — все же истинная, напоенная солнцем гроздь? Нет, невозможно. Они ясно сказали: только машины… Нейтронный пепел от всего живого. Нет, нет, я и смотреть не хочу на такую Землю. Однако с этими машинами, с их играми во времени-пространстве нужно разобраться.

Это мой последний, единственный шанс. На Землю в их исходное положение я могу вернуться. Не хочу, но могу. Так. А с биокапсулой я могу блуждать по всем земным эпохам. Что же получается?… Бог мой! Только бы не рехнуться в последний момент!

Я вскочил, оглушенный этой простейшей двухходовкой, спасительной и абсолютно реальной. Несколько стопок коньяка, только похожего на армянский, вернули моему мышлению утраченную было исследовательскую направленность. Я взял себя в руки. Не может быть ничего хуже, чем, увидев выход из безвыходного положения, возрадоваться. Время радости — в конце пути. Предстояло многое обдумать. Во-первых, не заберут ли у меня биокапсулу до возвращения на Землю? Эти самоусовершенствующиеся системы обязательно рассчитают мои ходы, а значит — заберут. Все. Я им нужен, как инструмент более широкого познания новых планет, хотя им совершенно ни к чему не только планеты, но и само познание. Однако эти электронные мартышки будут исследовать все что попало, пока земной шарик и они сами не развалятся на кусочки. И меня они не отпустят. Не случайно так глянул на меня Первый, и не развлекать меня они приперлись с «кейсом». Надеюсь, они не позволят в отношении меня болезненного насилия, на которое вполне способны Высокие, но не отпустят, скорее всего оставят с человечками, если откажусь сотрудничать. Следовательно, у меня практически нет выбора и очень ограничено время для принятия решения.

"Ма-ма, я хочу домо-ой!.." Одна бутылка лжеконьяка была пуста, и я с удовольствием запустил ее в угол каюты, где она с грохотом рассыпалась в пыль. Стало легче.

Первый говорил что-то о подчиненности, предупреждал использование капсулы на борту корабля. Что это означает? Он сказал: все здесь сориентировано на капсулу времени. Да, именно так, на биокапсулу. Понятно: капсула на человеке, а все эти механизмы, в том числе и роботы — только машины. Подчиненные человеку железки, призванные облегчить ему жизнь. И все.

Мать честная!..

Стоп. Радоваться все равно рано, но сделан важный шаг, и по этому поводу не грех выпить. Это хорошо действует на мои мыслительные возможности.

Я ни хрена не знаю о взаимозависимости между капсулой и машинами, мне неведомы правила игры. Так. Но я никогда их и не узнаю, так как любой мой вопрос и ответ на него роботов будет тут же рассчитан ими на много моих возможных ходов вперед. Значит, чем меньше вопросов, тем больше надежды. То есть сегодня у меня больше шансов на успех, чем будет завтра.

Еще шаг. Я налил в стопку и выпил. Закусывать уже не хотелось, а ведь на вкус — настоящая кетовая! Похоже, подошел к оптимуму. Исчезновение у меня аппетита — верный признак опьянения.

"Ты стоишь на том берегу-у!.." Ладно, петь подождем. Что произойдет, если я просто скомандую: "Все мои, за мной на Землю тысяча девятьсот…" Как тысяча девятьсот? А куда? Только так! Прочь мысли о единственном шансе! Прямым ходом — домой. Все равно ничего изменить я не смогу, а страх — плохой помощник в рискованном деле. Вперед! В смысле — назад. И не в лес, из которого меня выдернул болван Ло, а на берег Финского залива, в тот один из последних майских дней, к началу наших отношений с милой женщиной из Публичной библиотеки. Переживем еще раз, и ндчнем по-новому — чисто, честно и взахлеб! Гулять, так гулять!

Если даже вся эта никчемная цивилизация взорвется вместе с вашим никчемным-кораблем, я готов рисковать. Мы люди, все такие, хоть раз в жизни.

Есть еще что-то удерживающее, но я не могу осмыслить его, и это хорошо. Ну-ка, где стопарь?… Э-эх, хорошо! Вот теперь ничего не держит. Мил-друг-капсула, полезай на лоб. Эй, ктонибудь, застегните там проклятую пряжку этого рефлектора!

Я висел, словно тряпка, на спинке переднего сиденья своего автомобиля. Неудобно и больно животу. Ага, полез на заднее сиденье за одеяльцем, которым обычно пользовались на пляже как подстилкой. Чего завис?… Я ухватил одеяло. Задняя дверца вплотную к дереву, потому и полез через переднюю.

Тепло, тихо. По грейдерованным дорогам к заливу не выехать — стоят везде бетонные столбики, аккуратные, почти учтивые: ничего, кому очень надо, и пешочком доберется до невскобалтийской малосольной водицы. Я поехал по негрейдерованной, дикой, но тоже метров двести не доехал из-за весенних луж.

Увязнешь — накукуешься. Таких энтузиастов, как я, еще мало.

Придется идти за помощью на автостраду, километра полтора, и помощника сюда не скоро найдешь. Вот и влез задом в лес, разворачиваясь. А прибрежный песок, где повыше, уже по-летнему сух. На солнце даже жарко. Загорать в затишках можно.

Славный, совсем южный выдался в этом году май. В нескончаемых, тянущихся вдоль Финского залива просыхающих сосновых и нежно-зеленых смешанных лесах свистят, щелкают соловьи, дразнятся дрозды. Иду с одеяльцем, обходя лужи в колеях и под кустами. И куда иду, знаю, и что влезу скоро в прикрытую бурой прошлогодней листвой топь, скорачивая путь, знаю. Точно… Выбрался, вытер о куст испачканные туфли и застыл. Все это было. Словно сдвинутая иголка патефона, я снова проигрываю недавно звучавшее. Недавно?!

Когда явпервыё шел этой тропкой и влез в грязь, мысли мои имели совсем иную окраску. То есть меня влекло к этой женщине, но я не испытывал к ней тех чувств, которые позже загнали нас в тупик и привели к очень болезненному, трудно осуществимому решению расстаться.

Теперь я обладал всем опытом наших непростых отношений, и не только этим!

Я провел ладонью по лицу и обнаружил на лбу биокапсулу.

Да, я вспомнил, я знал уже о ней, но не торопился осознавать.

Почему? Бояться-то мне вроде бы нечего… Все. Расстегнул пряжку на затылке, снял. Почему все же не торопился? Ну, почему мы страшимся порой встреч с родными местами, с любимыми после долгой разлуки? А ведь с того момента, как я впервые влез в грязь на этой лесной дороге, прошло несчетное количество времени!

Я стоял у кромки весеннего леса меж синевой залива и голубизной неба и дрожал от счастья, что я здесь, что вижу, обоняю, осязаю, слышу снова этот мир, и еще от того, что предстоит мне здесь.

Моя милая, которая тогда еще не была моей милой, а теперь — была, сидела на поваленном стволе дерева, отполированном временем, балтийскими ветрами, ладонями и другими частями человеческих тел, покачивала ногой, щурилась на блестящую под солнцем воду, едва шевелящую у береговой кромки сухие ветви и щепки — следы прошедших штормов. Светлая шелковая блузка обтекала ее плечи, грудь, яркая шерстяная кофточка лежала на коленях, а поверх — белые полные руки. Я не мог жить больше ни минуты без нее! Уронив одеяльце на землю у ее ног, обнял и припал к ее губам, вдыхая знакомый запах духов.

Я снова был на милой Земле!..

Потом произошло невероятное. Милая оттолкнула меня и засадила такую пощечину, что я, пытаясь сохранить равновесие и отступая, споткнулся обо что-то и плюхнулся в песок. А она стремительно уходила от меня по берегу, свернула на лесную дорогу и скрылась.

Кретин! Это же наш первый выезд! Она не знает ведь того, что знаю, я, — как близки, необходимы станем мы друг другу!

Она ничего еще не знает о нашей будущей любви. Т о г д а мы провели чудесный день, говорили о разном, бродили по берегу и лесу, случайно и волнующе касаясь друг друга, слушали птиц.

Поцеловал я ее перед самым отъездом, в машине и пощечины не схлопотал.

Я вскочил и бросился за нею, но ее и след простыл. К автостраде она пошла, конечно, по дороге, не по лесу же, это было бы совсем глупо. Я ехал быстрее, чем позволяла дорога, и машину кидало по ухабам, в ямах, болезненно охали амортизаторы.

За первым же поворотом я увидел ее. Догнал, выскочил из машины и стал нестройно, страстно говорить: здесь были извинения, заверения в любви, в истинном высоком чувстве, не лишенном, конечно, плотского, но мы ведь существа из плоти, такие быстроувядающие, мы должны дорожить своими чувствами, это самое прекрасное, чем лрирода нас одарила. Нам надо быть вместе всегда. Навсегда вместе!

— Не говорите ерунды, Борис! Если хотите сделать доброе дело, отвезите меня в город. Молча. — Лицо ее пылало.

Конечно, сначала нужно рассказать ей о дурацком эксперименте Ло и последовавших затем невероятных событиях. Однако возможно ли вообще рассказать об этом?!

Я хотел отвезти ее домой, но она настояла, чтобы высадил у метро. Это похоже на конец. Конец в самом начале…

Она молча кивнула мне и побежала к туннелю перехода.

Толпа на Кировском" уплотненная недавними кинозрителями, валившими из дверей ДК «Ленсовета», мгновенно поглотила мою милую. Унесла. Во второй раз заныло мое прежде здоровое сердце.

Нет, нет, надо все спокойно взвесить, обдумать. Не торопиться. Потом позвонить. Только продумать как следует свое поведение в новой ситуации. У нас ведь Любовь! Это — великое, чего тут мельтешить, жаться или сновать, как мышь у стены н поисках щелки! Все верно. Вот только мои пацаны… Ну Что же сделаешь? Я их люблю, и буду любить, и встречаться, и помогать им буду, но у них ведь впереди своя жизнь, и даже неизвестно, какое место в ней отведено мне. У них впереди свои большие чувства, сложности. Они должны понять, что одна из главных задач духовного существа — развить и реализовать большое чувство, не дать ему заглохнуть, затереться на Земле. Иначе — распад, разложение. Всеобщее… Мои дети, которым сейчас будет трудно, потом поймут меня и скажут спасибо. Возможно, даже я. не смогу этого услышать, но скажут…

Так сумбурно я думал, медленно катя домой. Чем ближе я подъезжал, тем неспокойней мне становилось перед разговором с женой.

Я жалел ее, но даже в память о том, что было между нами хорошего, не хотел больше врать. Я понял, что не смогу мельтешить, приспособляться, изворачиваться, не смогу жить попрежнему.

Я собрал чемодан. Темнело. Детей до пионерского лагеря забирали за город мои старики. Они выезжали в свое садоводство рано, сразу после Майских праздников. Хорошо, что мальчишек не было дома. При них. я, может быть, не решился бы вот так…

— И куда ты теперь? — спросила жена.

— К своим. — Ключи у меня были. — Прости, если сможешь.

Я спускался по лестнице сам не свой. Жалость к жене, наше с нею прошлое, мысли о мальчиках… Душа моя содрогалась ознобно, противно замирала, но я не мог бы сказать, что сомневаюсь в правильности сделанного шага. Не было и сожаления о квартире, в которую, как муравьи, годами тащили желанное — ковер, бра, приглянувшееся кресло… Все верно, нельзя жить попрежнему! — билось внутри настойчиво и неопределенно. Но я не знал, как мне жить по-новому. Меня охватило беспокойство неизвестности, неуверенность и тревога.

Я остановил машину у тротуара и растерянно смотрел на вечернюю толпу, на торопливо шагавших, погруженных в свои мысли людей, спешивших домой из своих цехов, кабинетов, на стайки беззаботных молодых людей.

Беззаботных? Слово пришло словно из какого-то забытого прошлого. Почему прошлого? Разве, повторяя, я не так же беззаботно занялся, во-первых, личными делами? Что за странный зигзаг сознания? Чем же я должен был заняться во-первых? Не это ли главное — большие чувства?… Оживавшие видения приключившегося со мной поднимали жуткий леденящий страх, который требовал разрешения, немедленного ответа, действия! Но — какого?!

Я был раздавлен этими вопросами и страхом.

За несколько последних часов я словно прожил две разные жизни, переступил два порога.

Первые часы после возвращения представились мне теперь радостным умопомрачением, опьянением земной жизнью, которое не может быть постоянным и вечным. Оно проходит…

Теперь набирала силу мысль: зная то, что знаю, как я должен жить, что предпринять? Эта мысль вытесняла все прочие. Почему я пытался — пусть и по-новому — продолжать прежнюю жизнь? Неужели я считал это возможным? Ах, опьянение!..

Я вдруг осознал (не умом, а всем своим существом, которое так же, наверное, ощущает смерть), что на смену опьянению жизнью неизбежно приходит похмелье. Расплата. Раскаяние.

Муки совести. Чувство непоправимой, трагической вины. Но что теперь делать?!

Уже на следующий день в лаборатории прознали о моем уходе из семьи, и неприсущую мне хмурость и замкнутость полностью приписали этому событию.

Вечером я бродил по городу, потом сидел в пустой квартире моих стариков и читал газеты. Кипы, ворохи газет. Словно старался отвлечься или искал в них ответы на свои безнадежно глухие вопросы.

"Волна терроризма". "Поставить преграды политике с позиции силы". "Обуздать гонку вооружений!". "Предвыборные маневры". "Тревоги директора школы". "Когда совесть молчит — бесхозяйственность кричит". "Куда мы идем?…" Я пил горячий чай, а на ночь принял снотворное. Меня корежило от желания, необходимости, невозможности хоть что-то предпринять. Немедленно!

На третий день я собрался позвонить своей милой, с удивлением отметив, что накануне даже не подумал об этом.

Телефон у нас в коридоре у лаборантской. Пока шел к нему, почему-то решил позвонить жене. Ее поликлиника рядом с домом, в обед обычно забегает…

— Ты?! Здравствуй, — полувопросительно, но мне показалось — обрадовалась.

— Вот решил… — говорю. — Собственно, просто так.

— Ты все решил окончательно?

— Послушай, ты должна согласиться со мной, — говорю без особой уверенности. — Мне очень хотелось бы, чтобы мы остались друзьями.

Тишина, лишь неясный едва уловимый шум в трубке. Потом — короткие гудки.

Я никуда больше не звоню. Возможно, вспомнив раскрасневшееся возмущенное лицо, или пощечину, или представив себе, как сидит у телефона, уронив на колени руки, жена, мать моих пацанов.

На Невском медленно текущая густая толпа. Милые мои люди, бесценный мир! Конечно, здесь можно осилить любую душевную тяжесть. Среди тысяч землян. На планете, где просто дыхание, созерцание — уже радость! Любое чувство здесь, важное само по себе, в конечном счете — частность. Ведь существуют, существовали, будут существовать (я запутался в проклятом вечном Времени!) Человечки, Высокие, пронумерованные! Одно воспоминание должно делать меня сейчас счастливым. Нет, я не чувствую себя счастливым. Проклятая порода!

Давно ли мечтал о белом теплом мхе на сосновом взгорке — и того довольно! И вот, пожалуйте, даже полного возврата прежней жизни недостаточно. Может быть, я неверно выбрал точку нового отсчета — не туда вернулся? Так ведь и с этим просто: вот она, биокапсула, в кармане. Решился — и я там, в лесу у раздвоившейся сосны. Приду туда сейчас, первым, остальные — значительно позже. Там ведь все еще по-прежнему, как было тогда. Если я останусь здесь, будет, развиваться нынешняя ситуация. Покатится. Что станет к тому дню, неизвестно, но совсем не так, как было в момент свершения дурацкого эксперимента Ло… Хотя бы в личные дела внести ясность, обеспечить тылы. Есть ведь передовая, есть тылы…

Я, прежний, непременно воспользовался бы капсулой! Вот так прямо и подумал: чтоб с помощью чертовщины, да еще бесплатно — непременно! Но, боже мой, что это изменит в наших душах?! Ведь тогда мы дружно и твердо решили уже ничего не ломать и не строить заново. Мы обыденно предали большое чувство. Может быть, самое большое на Земле, и это предательство у нас теперь в крови. Да что там теперь… Предательство передано нам по наследству со страхом и приспособленчеством. Я, сделав гигантский зигзаг во Времени, переменился, но она-то!..

Вдруг я с ужасом понял, что нельзя жить одновременно в разных временах.

Настоящее, все сегодняшние усилия, поступки — живой расплавленный еще металл, из которого отливается будущее.

Слишком красиво, пожалуй, для истины, но все же точно: металл! Ни ногтями, ни зубами, ни телом, ни духом потом не прошибешь, не влезешь, не внедришься!

Меня не принимало настоящее, мне отвратительно было будущее с его Человечками и пронумерованными. Я видел два одинаково тупиковых пути. Существует ли третий? Как найти его? Как, где искать?! Не для себя. Я несчастнейший из людей, обреченный знанием, но мои любимые пацаны, мои внуки!

Дорогое мне заблудшее человечество…

Я сидел на скамейке в пустынном сквере и смотрел на крест Вознесенской церкви, что одиноко плыл в белой ночи, в прозрачном загадочном небе, и слезы катились по моему лицу. Я знал — этот крест плывет в Кижи, в прекрасный заповедник единства, что рождается рукотворной красотой и природой.

Я плыл вместе с ним к свободе.

Ну вот, теперь вы знаете, почему я взялся за перо.

А тогда от Вознесенской церкви я поехал домой. И попросил жену ради наших пацанов простить меня и забыть об этих трех днях. Тут уж судите как сможете, но я точно знаю, что дальше всего был от желания склеивать черепки. Мне было тяжело и тошно, и только вера в необходимость исполнить свой долг скрашивала мою жизнь.

Такая история.

Возможно, вы скажете сквозь усмешку, что все это ерунда, выдумка. Что зеркало-рефлектор, увеличив и приблизив ко мне всю отвратительную пористость моего вроде бы симпатичного загорелого лица, вдруг пробудило необузданную мою фантазию и заставило от нечего делать нагородить все это. И будете очень не правы: уверяю вас, далеко не все!

-

Сб. "Фантастика-90":, Молодая гвардия, 1990 г.

Content

Гай Артем Рефлектор. Исповедь бывшего обывателя

Артем ГАЙ Рефлектор Исповедь бывшего обывателя