Ури Орлев

Остров на Птичьей улице

The Island On Bird Street – Copyright © Uri Orlev, 1931

This edition published by arrangement with The Deborah Harris Agency and Synopsis Literary Agency.

Перевод с иврита Елены Байбиковой

Иллюстрации Ани Леоновой

© Елена Байбикова, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2019

* * *

Воспоминания многих, таких разных людей

Предисловие автора, написанное к 30-летней годовщине первой публикации «Острова на Птичьей улице»

Книги невозможно сравнивать с детьми. Но всё-таки они чем-то похожи. Например, тем, что прощаются с тобой, отправляются в путь – долгий ли, короткий ли – и с этого момента не перестают тебя удивлять. И хотя книги остаются такими же, какими ты их написал, – не вырастают и не меняются, – но постепенно вокруг них создаётся аура мыслей и чувств, и они превращаются в воспоминания многих, таких разных, неизвестных тебе людей. Книги начинают говорить на множестве удивительных языков и поселяются в сердцах девочек и мальчиков, которые растут, взрослеют, становятся мамами и папами.

Бывает, что служащая в банке или продавец в магазине, выписав квитанцию на моё имя, вдруг неуверенно спрашивает: «Скажите, это вы написали „Остров на Птичьей улице“? У меня была в детстве эта книга, а сейчас её читает мой сын…»

Бывает, что компания детей на улице, завидев меня, прекращает игру и, после недолгого перешёптывания, самый смелый подходит и спрашивает: «Вы Ури Орлев?»

А ещё бывает, что на меня показывают пальцем и хихикают: «Вон Эйнштейн пошёл!» И тогда я говорю своей жене: «Дорогая, самое время меня подстричь».

Ури Орлев

Иерусалим, 2011

1. Папин секрет

Я проснулся. Папа сидел на полу. Рядом с ним горела свеча. Я совсем не выспался и не досмотрел сон, который мне снился. Зевнув, я хотел заснуть обратно и попробовать узнать, чем там в моём сне всё закончится. Иногда такое получается, если не просыпаешься до конца. Мама говорила, что так бывает, главное – не смотреть в окно. Сейчас окно было плотно занавешено, потому что светомаскировка, да и на улице была темень.

Но я почему-то забеспокоился. Что папа делает на полу? Он возился с какими-то железками. Я слышал, как они позвякивают. Папа протирал их и внимательно осматривал. И тут он заметил, что я сел в кровати. В первый момент он прикрыл эти железки ладонями, будто хотел утаить от меня какой-то секрет. Но я сразу увидел, что там у него. Я успел разглядеть рукоятку и спусковой крючок. У папы есть пистолет! Я окончательно проснулся. Неужели он собирается убивать немцев?

Мама не вернулась. Она пошла в другой район, гетто алеф[1], проведать товарищей из сионистской организации[2] и больше не вернулась. Это было неделю назад. Или десять дней – я не считал. Считать было слишком грустно. Сначала мы думали, что её забрали для работ где-то поблизости. Потом – что её отправили на несколько дней куда-то далеко. В конце концов мы начали подозревать, что её увезли в Германию. Но людей, получавших оттуда письма через Красный Крест, было очень мало, и никто даже не знал наверняка, написаны эти письма по-настоящему или под диктовку.

Папа несколько секунд смотрел на меня, а потом убрал ладони, которыми пытался закрыть детали разобранного пистолета. Я уже было открыл рот, чтобы задать вопрос, но он приложил палец к губам. Может быть, из-за Гринов, которые спали в соседней комнате, – у нас с ними была общая квартира на две семьи. Я слез с кровати, подошёл и уселся на полу поближе к свече.

– Это настоящий пистолет? – спросил я шёпотом.

– Да, – ответил папа и улыбнулся.

Конечно, я и так это понял. Просто поверить было очень трудно. Я не слышал, чтобы хоть у кого-нибудь из наших соседей был пистолет. И вообще, если в гетто у кого-нибудь и был пистолет, то таких людей – по пальцам одной руки пересчитать. Всего, может, двое или трое. По правде говоря, я ничего про это не знал. Потому что такие вещи хранились в секрете, детям уж точно никто их не рассказывал.

– Что ты с ним делаешь?

– Чищу, смазываю, держу в боевой готовности на всякий случай.

– Ты будешь убивать немцев?

– Да, – сказал папа.

Мне стало страшно.

– Завтра?

– Нет, – сказал папа, – не волнуйся.

Папа не собирался открывать мне свой секрет и рассказывать о пистолете, хотя я всегда помогал ему во всём. И когда мы строили бункер с Гринами. И когда устраивали тайник – только для нас – из досок на чердаке. Не говоря уже обо всём том, что мы с ним чинили и делали дома. Но когда стало ясно, что его секрет больше не секрет, папа сразу перестал сомневаться и согласился показать мне, как эту штуку разбирать и собирать, как чистить и смазывать, чтобы всё работало идеально.

– Где ты научился?

– Когда-то давно я был солдатом, – ответил папа.

– Ты мне не рассказывал.

– Это был не самый лучший период в моей жизни, – сказал папа. – Правда, меня тогда быстро взяли в сборную по боксу, но другие евреи всякого там натерпелись, и мне было больно и обидно за них.

Пистолет у папы был итальянский, «беретта» с магазином на семь патронов. Папа вытащил их один за другим и объяснил мне, как они устроены.

– Я научу тебя стрелять из пистолета, – вдруг сказал он после некоторого молчания, будто ждал, пока решение созреет в нём окончательно.

И я научился. Если кто-нибудь разбудит меня посреди ночи и спросит, я смогу сразу, без запинки, сказать: итальянская «беретта», модель 1934 года, калибр 9 миллиметров, длина ствола 92 миллиметра, общая длина 149 миллиметров, вес 680 граммов.

После того раза мы с папой по ночам нередко сидели вдвоём на полу и я разбирал и собирал нашу «беретту», а папа показывал мне, как взводить курок, как снимать пистолет с предохранителя – всё по порядку. Ещё он учил меня целиться. Папа ложился напротив меня, держа в руках вырезанный из картона кружок, потом я целился в дырочку, которая была проделана в центре кружка, спускал курок и говорил: «Бум!» А папа в это время смотрел через эту дырочку, куда направлено дуло, и говорил, попал я или нет.

– Наступит день, – сказал папа, – и эти уроки, может быть, спасут тебе жизнь, Алекс. Кто знает, как и когда закончится эта война.

Он вздохнул. Война шла уже три года, и это была Вторая мировая война. Мой папа ещё не успел забыть Первую. Как-то раз он сказал, будто бы в шутку:

– А тебе, мой мальчик, посчастливится увидеть и Третью.

Я не понял, что на самом деле он хотел этим сказать: он надеется, что я доживу до тех времён? Или просто что эта война – не последняя? Я спросил его, и он объяснил, что, когда закончилась Первая мировая война, все думали, что она будет последней. Но вот уже опять идёт война. С той только разницей, что в Первую мировую не убивали евреев. Ну, то есть их не убивали только за то, что они евреи. Тогда они служили в армиях разных стран и воевали в разных местах по всему миру, и их убивали на войне точно так же, как убивали других солдат. И, может быть, евреи даже убивали друг друга. Кто знает. У родителей моего папы, то есть у моих бабушки и дедушки, в ту войну дома жили немецкие офицеры, и они никому ничего плохого не сделали. Так странно об этом думать. Они просто забрали у бабушки с дедушкой все дверные ручки из меди и другие медные штуки, чтобы потом отлить из них пушки. А один из этих офицеров даже ухаживал за тётей Луней. Бабушка ужасно сердилась. Как так вышло, что раньше они были людьми, а теперь?.. Папа не мог это объяснить. Может быть, поэтому никто вначале не хотел верить, что немцы действительно отправляют евреев на работы в лагеря и уничтожают их.

Мы с папой жили в общежитии для работников верёвочной фабрики, которая производила верёвки и канаты для немецкой армии. Папа каждый день вставал с рассветом и шёл на работу. Я прятался на чердаке, а иногда папа прятал меня внизу, в бункере. Это зависело от того, какие слухи ходили по гетто. А иногда через крыши и тайные дыры в стенах квартир папа проводил меня на территорию фабрики и оставлял внизу, на складе. Тогда мне было не так скучно, и к тому же папа был совсем рядом. Барух-кладовщик учил меня вязать узлы из верёвок и говорил со мной обо всём на свете. Я уверен, что старый Барух был такой же мудрый, как царь Соломон. Но даже ему я ни словечка не сказал про пистолет. Ведь я поклялся папе, что буду молчать.

Я не знал, но, оказывается, пистолет был всегда с папой. Папа под одеждой приладил на плечо ремень с кобурой и носил пистолет под мышкой, не снимая. Ночью – клал его под подушку. Папа не боялся, что немцы найдут у него пистолет. Ни одному немцу не могло прийти в голову, что у кого-то из евреев – хоть на фабрике, хоть на улице – может быть огнестрельное оружие. Они никогда никого не обыскивали, даже если собирали людей на площади для отправки в Германию, то есть в трудовые лагеря.

Старый Барух кипятил воду в маленьком электрическом чайнике, заваривал чай и следил за складом. Он записывал, сколько коробок с верёвками поступило на склад и сколько выдано со склада. Приезжала машина с немецким солдатом, и двое работников фабрики начинали грузить в неё коробки. Когда с машиной приезжал светловолосый немец, он угощал Баруха сигаретой. Но Барух никогда не предлагал ему чай. Когда приезжал рыжий немец, он орал на Баруха и заставлял его таскать коробки вместе с работниками. Ещё он иногда пинал Баруха. После того как машина наконец уезжала, старик утирал пот с лица и со вздохом опускался на стул. Затем ощупывал левую голень с внутренней стороны, примерно там, где кончался сапог, и бормотал что-то себе под нос.

Однажды я спросил его:

– У вас болит нога?

Он странно посмотрел на меня и, немного подумав, закатал штанину. Я увидел большой кухонный нож с широким лезвием – он был заткнут за голенище.

– Придёт день, и как минимум один немец ответит старому Баруху за всё.

– А у нас… – сказал я и прикусил язык. Ну надо же, чуть не проболтался! – …у нас нет такого ножа. А мне бы так хотелось иметь такой же! – нашёлся я, как закончить.

– Мал ты ещё для этого, – сказал Барух. – Но, я уверен, когда подрастёшь, будешь знать, что и как делать.

Убить немца было не так уж просто. Но вообще-то и не так уж сложно. Потому что ни один немец не мог даже предположить, что здесь, в гетто, его жизни угрожает хоть какая-то опасность. У немца, который приходил на склад, был пистолет в закрытой кобуре на поясе. Но пока бы он расстегнул кобуру и достал пистолет, Барух три раза успел бы его зарезать. Воткнул бы нож ему в спину, например, – и всё. Хотя это, конечно, не по-джентльменски. Но папа сказал, что в отношении немцев джентльменские правила не действуют. Хотя бы потому, что немцы сами постоянно их нарушают.

Но точно так же, как и Барух, папа не мог использовать пистолет. Только всё говорил, что когда-нибудь наступит день… Почему? Потому что если бы папа уложил из пистолета немца – на фабрике или на улице, – то другие немцы сразу бы убили большое количество народу – и женщин, и детей, всех без разбору, – просто чтобы запугать, чтобы никому не пришло в голову впредь делать что-то подобное. Это называется «акция устрашения». Вот никто ничего и не предпринимал – кому хочется брать на себя ответственность за жизни стольких людей лишь потому, что тебе приспичило убить одного жалкого немца?

Папа сказал:

– Мы не знаем точно, правда ли, что всех, кого отсюда увезли, немцы убили в лагерях.

А Барух сказал:

– Уже знаем. Я сам говорил с парнем, который сбежал оттуда. Я же тебе рассказывал.

Папа вздохнул. Ему хотелось верить, что мама ещё вернётся.

– Если ты так уверен, то почему ничего не предпринимаешь, а, Барух?

Отвечая на папин вопрос, Барух мне подмигнул:

– Потому что мне отведена важная роль. Я охраняю твоего сына.

Папа отправился работать. А мы с Барухом продолжили разговор.

Часто темой наших разговоров был Гитлер. Барух ни разу в жизни его не видел, зато читал много книг. В том числе книгу, которую написал сам Гитлер.

– Возьми, к примеру, Наполеона, – объяснял мне Барух. – Во время войн, которые он вёл, тоже погибло огромное количество народу. Люди мёрли от голода, от болезней. Но Гитлер – он строит фабрики уничтожения. Бойни, где людей хладнокровно убивают, как скот. Разница – огромная.

Сколько мы ни говорили про Гитлера, сколько я ни выслушивал его объяснения, Барух всегда заканчивал разговор одними и теми же словами: «Именно поэтому Гитлер проиграет войну, и его убьют как собаку, и страну его разрушат до основания, а имя его будет проклято на веки вечные».

Папа один раз сказал:

– Надо стереть память о нём, вычеркнуть его из истории.

– Нет, – возразил тогда Барух, – такие вещи нужно помнить, чтобы другие народы усвоили урок и понимали, что может произойти, если поставить во главе государства безумца. Чтобы другие народы знали, что в некоторых ситуациях даже детям может понадобиться умение обращаться с оружием.

Я незаметно посмотрел на папу.

Если бы мы с ним были рядом с мамой в тот день, то никто бы её никуда не забрал. Это точно. Даже если бы после этого немцы поубивали кучу людей.

2. Снежок и притча о дереве

У меня был белый мышонок. Он единственный не умер из тех белых мышей, которых я держал дома. Дома – не в смысле до войны, а в гетто, там, где мы жили до того, как людей начали забирать и высылать.

Некоторые люди ненавидят мышей. Некоторые до смерти их боятся. Но держать дома мышь – это почти то же самое, что держать дома собаку, кошку или попугая. С той только разницей, что мышь маленькая, ест мало, и если знать, как за ней ухаживать, то никаких особых хлопот она не доставляет. Кстати, старый Барух признался мне, что терпеть не может мышей. Признался он не сразу. Сначала просто сказал, что мне не стоит брать мышонка с собой, когда я прячусь у него на складе. «Он убежит, и ты его среди всех этих тюков и коробок не найдёшь». Так он сказал. А я ответил, что мышонок прибегает ко мне на свист.

– Хотите, покажу?

– Не надо, не надо! – Было видно, что Барух испугался. Очень странно, ведь немцев он не боялся.

Потом Барух сказал мне, что серые мыши убьют моего белого мышонка. Но я ни разу не видел на складе серых мышей. Барух сказал, что они прячутся в дырах в полу.

– Зачем им вообще его убивать?

– Потому что он белый.

– Так, может, наоборот, они как раз подружатся.

– Ну, тогда ты всё равно его больше не увидишь. Он найдёт себе самку и к тебе не вернётся.

– Так, может, он сам – самка.

– Значит, найдёт самца!

В общем, я не брал мышонка с собой на склад. Оставлял его в квартире. Я назвал его Снежок. Утром, если я уходил с папой, то объяснял Снежку, что сейчас уйду, а вернусь поздно вечером. Ну, чтобы он не беспокоился. Папе было смешно, что я говорю с мышонком. Но я сказал:

– Вы с мамой тоже всегда разговаривали с Рексом.

Рекс был нашей собакой, он переехал вместе с нами в гетто и умер здесь от старости.

После этого папа больше не посмеивался надо мной из-за Снежка. Тем более что Снежок был не просто мышонком, а очень умным мышонком. Между прочим, он один выжил, когда все остальные мыши чем-то заболели и умерли. Правда, папа говорит, что дело не в уме, а в иммунитете. Но в любом случае Снежок всегда вёл себя немного не так, как другие мыши. Я это заметил почти сразу, ещё до того, как он остался в клетке один-одинёшенек.

Я не знаю, что бы я делал без него целыми днями, когда прятался в нашем укрытии на чердаке или в бункере. Сколько можно читать? К тому же папа далеко не всегда находил и приносил мне новые книги. Если книга хорошая, то её можно прочитать два раза или три. Например, «Робинзона Крузо». Или «Короля Матиуша Первого». Но читать каждый день с утра до вечера невозможно. Вот я и играл со Снежком. К примеру, я сначала прятал куда-нибудь его еду, а потом отправлял его на поиски. Он быстро понял, что игра начинается с условного свиста. Стоило мне свистнуть, Снежок тут же начинал бегать туда-сюда и принюхиваться. И в конце концов он находил своё угощение. Почти всегда. И не ленился играть в эту игру сколько угодно, раз за разом, пока мне не надоедало прятать. Он зарывался в тряпки, залезал под подушки… На самом деле, когда я с ним говорил, я обращался не совсем к нему. Разумеется, я знал, что он не понимает моих слов, хотя он обычно слушал меня очень внимательно. Просто разговаривать с ним было как-то приятнее, чем разговаривать с самим собой, будто я сумасшедший. «Война скоро закончится – говорил я Снежку. – Я куплю тебе новую красивую клетку. И принесу из магазина новых друзей – и самцов, и самок». Я ведь не знал, девочка он или мальчик. На вид сложно определить. Папа тоже понятия не имел, как это устроено у мышей.

Целый день я должен был сидеть в укрытии, мне нельзя было выходить до тех пор, пока не возвращался папа и не подавал мне знак. А если вдруг он не вернулся бы ни вечером, ни ночью, ни на следующий день, мне всё равно надо было оставаться в укрытии. Этого ещё ни разу не произошло, но на всякий случай у меня с собой всегда был запас еды на несколько дней и вода в бутылках. В туалет мне тоже нельзя было выходить, вместо туалета в укрытии была специальная посудина. Папа пообещал мне, что если, не дай бог, с ним что-то случится, то кто-нибудь обязательно придёт и заберёт меня. Например, старый Барух. Но об этом мне думать не хотелось.

Вообще, я не очень за папу беспокоился. Папа был большой и сильный. В молодости он серьёзно занимался боксом. Думаю, что на фабрике он точно был самый сильный. К тому же у него был пистолет. А ещё папа был красивый. Ведь мама не просто так вышла за него замуж. Вечером, когда он возвращался с работы и свистел мне нашим секретным свистом, я напрыгивал на него и обнимал крепко-крепко. Как будто я весь день всё-таки беспокоился за него, просто не хотел себе в этом признаваться. Папа подбрасывал меня в воздух, хотя я уже был тяжёлый, не какой-нибудь там карапуз, а потом целовал меня.

После работы папа отдыхал, а я готовил нам ужин. Если кто-то думает, что мальчики не умеют готовить или что готовить еду – это стыдно, тот просто дурак. И ещё, так мне сказал старый Барух, самые лучшие повара в мире – мужчины. А я рассказал ему, что делаю папе чай, жарю яичницу и варю картошку.

– Пригласи меня как-нибудь на ужин, – попросил Барух.

И я пригласил. А он взял и пришёл. И принёс колбасу и хлеб. Другой хлеб, не такой, как давали на фабрике. Я сделал чай и сварил картошку. Яиц в тот день у нас не было, и я не мог показать ему, как здорово я подбрасываю яичницу – так, что она сама переворачивается в воздухе. Но он поверил, что я умею. Папа подтвердил. Вот только мы с папой не стали сажать на стол Снежка, как делали обычно. И он пищал там, в своей коробочке, и мне было его немного жалко. Но ведь нам надо было прежде всего думать о госте.

После ужина папа и Барух заговорили о войне. Они разложили на столе большую карту и начали спорить, потому что на русском фронте немцев уже настигала расплата за эту войну. Папа с Барухом тыкали в карту пальцами и делали какие-то пометки карандашом. Потом они сели играть в шахматы, но оба уже так устали, что закончили игру, согласившись на ничью. Вот и хорошо. По крайней мере, мне не надо было расстраиваться ни за кого из них. Когда они играли по субботам, то с ними просто невозможно было разговаривать, настолько каждый хотел победить – будто это были не шахматы, а настоящий бой. Я и сам точно так же любил выигрывать, например, когда мы с папой играли в карты. И, если проигрывал, ужасно сердился.

Вечерами, если у папы оставались силы после работы, он садился у моей кровати и мы разговаривали. Совсем как раньше, когда я был маленьким.

Я помню, что очень давно, когда я был гораздо младше, чем сейчас, у нас с папой вышла большая ссора. Это получилось не специально. Кажется, мы говорили о нём и о маме или что-то в этом роде. И вдруг папа меня спросил: как я думаю, каким бы я родился, если бы он женился на другой женщине? Я сказал, что, наверное, я бы был немножко другим, потому что с мамой у меня был бы другой папа, а с папой – другая мама. Я даже не заметил в первый момент, что говорю о двух разных детях, каждый из которых как бы моя половинка. Я просто даже не понял, что так не бывает. Но постепенно до меня дошло, что папа хочет сказать, что я бы вообще не появился на свет. Если бы они с мамой не встретились и если бы я не родился ровно тогда, когда я родился, меня бы просто не было. И тогда мы с папой поссорились. И потом я ещё долго не хотел разговаривать с ним по вечерам, пока он не пообещал мне, что больше мы не будем об этом говорить.

Сегодня я уже не сержусь. Но я всё так же не могу ничего объяснить и доказать. Наверное, это вообще невозможно. И при этом, что бы папа ни говорил, я точно знаю, что я бы всё равно родился. У меня, наверное, были бы другие родители и другая внешность, но это был бы именно я, я сам. Может быть, это случилось бы не сейчас. В другое время. Скажем, после войны. Было бы неплохо родиться, когда всё это уже закончится.

В какой-то момент в наш спор вмешалась мама и сказала, что я мог бы даже родиться девочкой. И я с ней согласился: ведь и правда мог бы. Моей идее это не противоречило. Просто было немного смешно об этом думать. Папа сказал, что тогда меня звали бы не Александр, а Александра. Но меня-то все зовут Алекс. И вряд ли бы меня-девочку могли назвать Алексой. Это очень смешное имя.

Мама в этом споре была на моей стороне. Она сказала папе, что он вредничает и пристаёт. Она сказала, что если я так чувствую, то, значит, так и есть. Потому что никто не может доказать обратное. И если папа чувствует, как он чувствует, то он тоже прав. Потому что, вообще, это то, о чём бессмысленно спорить. Можно просто рассказать о своих чувствах, вот и всё.

Может быть, именно поэтому я был на стороне мамы и её сионизма, хотя папа в этом был с ней не согласен. До войны он отказался ехать в Палестину. В нашем городе папа чувствовал себя дома. А мама – нет.

– Ты слишком мнительная, – говорил он ей. – Стоит кому-то поморщиться, и ты сразу принимаешь это на свой счёт. Ну и что, что ты еврейка? Тут есть и протестанты, и лютеране, и мусульмане.

Мама в ответ говорила, что это не то же самое. И потом они долго спорили и ссорились. Даже тогда, когда это уже было неважно, потому что никто и никуда уже не мог уехать.

Я не помню в точности маминых слов, к тому же для меня этот бесконечный, непрекращающийся спор был слишком сложным. Иногда они спорили всерьёз, а иногда как будто в шутку. Например, папа говорил:

– Кто такой сионист? Это еврей-толстосум, который посылает еврея-бедняка в Палестину.

В первый раз даже маме было смешно. А я не понял, что смешного, и им пришлось мне объяснять. Но потом каждый раз, когда папа повторял эту свою шутку, мама сердилась.

Папа всегда говорил, что все мы – люди, независимо от того, какого цвета у нас кожа, какой формы нос и в каких богов мы верим. Значит, и правда – какая разница, где жить, здесь или в Гонолулу? Мне казалось, что папа прав. Но вот мама… Она вздыхала и говорила:

– Как бы мне хотелось, чтобы и впрямь всё было так.

Я очень хорошо запомнил ещё кое-что, что я слышал от мамы. Это была притча о дереве.

«Неважно, кем ты родился, – говорила мама, – китайцем, индейцем или чернокожим. Но когда ты уже родился, ты не можешь отречься от своих корней.

Если обрубить корни, дерево погибнет. Люди не деревья, они не гибнут, когда отрекаются от своей истории и культуры. Но они не могут стать самими собой, не могут найти своё призвание. И тогда они проживают свою жизнь грустными, надломленными, искорёженными, и такими же вырастают их дети».

Папа с ней не соглашался. Он говорил, что два-три поколения – и всё уже забывается. Но он признавал, что еврейская культура имеет очень глубокие корни, уходящие в глубь не двух-трёх, а многих и многих поколений. Даже если кто-то крестился… Может, папа тоже хотел креститься? Не думаю. С его точки зрения, это был бы трусливый поступок, а папа никогда не был трусом. Мама же хотела уехать в Палестину из-за того, что всё время чувствовала: польское общество готово заставить её отречься от корней, отречься от собственной культуры.

Тогда я был за маму просто потому, что она всегда была за меня. Я не знал, права она или нет. Но теперь я знаю, что правда была на её стороне.

3. Нас поймали. У старого Баруха есть план

Всё произошло внезапно. Никто не был к этому готов. По гетто не ходило никаких слухов, и ни от одного из польских начальников на фабрике – ни намёка, ни даже полнамёка. Может, они и сами ничего не знали. Утром все, как обычно, пришли на работу. В тот день я прятался у старого Баруха на складе. Снежок остался дома. К счастью, я не закрыл до конца его коробочку. Если его закрывали в коробке на целый день, он начинал плакать. Папа успокоил меня, что у нас дома всё надёжно задраено и Снежок не сможет выбежать наружу.

– А если он прогрызёт где-нибудь в стене дырку?

– До нашего возвращения не успеет.

Ещё до того, как полякам приказали покинуть фабрику, здание окружили. Как всегда, полицаи из поляков и евреев и немецкие солдаты. И несколько человек в чёрной форме: не то украинцы, не то литовцы, я не умел их различать.

Все забе́гали. Сразу же выяснилось, что не только меня прятали на фабрике в рабочее время. Были здесь и другие дети. Никто не знал, что делать. Попытаться сбежать? Достаточно было выглянуть в окно, чтобы понять, что это невозможно. Но существовали секретные проходы через проломы в стенах, из квартиры в квартиру, по крышам… Пока мы обдумывали возможность побега, чтобы добраться до нашего дома и спрятаться там, на чердаке или в бункере, снаружи раздалось несколько выстрелов. Кто-то донёс. Кто-то оповестил их о секретном проходе. По кому они сейчас стреляли? Как хорошо, что я был здесь с папой, а не остался дома в укрытии. Честно говоря, больше всего я боялся именно этого – что папу заберут, а я так и буду сидеть один-одинёшенек на чердаке или внизу, в бункере. Ну конечно, папа пообещал мне, что вернётся через пару-тройку дней, я уже говорил об этом. Но что, если он не сможет вернуться? Ведь мама в тот день тоже сказала, что вернётся…

Папа вбежал на склад.

– Селекция, – сообщил он нам.

Я знал, что означает это слово. Оно означало, что всех собирают в одном месте, например во дворе, а потом люди начинают по одному выходить через ворота. А за воротами стоят немцы-военные и хозяева фабрики – немец и поляк. И полицаи. И те, кто за воротами, смотрят на тех, кто выходит, и решают, кто останется здесь, а кого отсюда отправят… У детей и стариков не было никаких шансов остаться. Да и у молодых, кто с детьми, тоже.

Барух сразу сказал, что он никуда не пойдёт. Сказал, что спрячется, а потом ему дадут «по протекции» удостоверение и номер работника. Барух был хорошо знаком с хозяином-поляком, потому что до войны он был на фабрике начальником отдела. Вот почему теперь он работал на складе, и вот откуда у него было разрешение на работу – его «право на жизнь».

Иногда, когда я часами лежал один в укрытии, я думал о тех людях, которые могут даровать другим право на жизнь. Вот что, если бы я был таким? Тогда, скажем, право остаться в живых было бы только у тех, у кого есть небольшая щель между передними зубами. Потому что у меня такая есть. Но ведь у папы и у Баруха её нет. Значит, нужно что-то другое. Например, можно дать право на жизнь только тем, у кого голубые глаза. Но при этом я ещё могу выбрать трёх человек с карими глазами и спасти их. Я бы выбрал маму. У папы и так с цветом глаз всё в порядке. И Баруха я бы, конечно, тоже спас. И вот все кареглазые люди проходили бы передо мной, и в конце концов я бы взял третьим маленького Йоси. Потому что он самый хороший из семейства наших соседей Гринов. Хотя это ужасно глупо. Ну как я мог выбрать только Йоси? Что, я взял бы этого малыша и оставил его без семьи?.. И тогда я увеличивал количество кареглазых, которых могу спасти, до десяти человек. Так я лежал и думал, думал, пока окончательно от всех этих мыслей не расстраивался. А может, я расстраивался от того, что папа так долго не возвращался.

Интересно, что чувствовал хозяин-поляк, когда по давней дружбе устраивал Баруха на эту работу, хоть Барух и старик? Барух ведь и правда старый, но зато сильный и на здоровье никогда не жаловался. И работник хороший.

Барух протиснулся между тюков и коробок ко мне: мы будем прятаться вместе. Папа должен был решить, что ему делать. Но он никак не мог принять решение. Он знал, что мне не разрешат тут оставаться. Он знал, что, скорее всего, меня заберут, а его оставят и дальше здесь работать. А если он попробует им помешать, то ничего хорошего из этого не выйдет ни для меня, ни для него. Наконец папа решил, что тоже спрячется. Теперь мы втроём зарылись как можно глубже в кучу коробок и тюков. Папа с трудом сдвинул какой-то огромный тяжёлый тюк и заслонил им изнутри проход, по которому мы заползли внутрь.

Мы услышали звук свистков и топот бегущих по лестницам ног – это полицаи спешили наверх, чтобы никто не мог уйти через крышу. Потом мы услышали шаги людей, которых выводили по лестнице вниз, во двор. Какой-то ребёнок плакал и звал маму. Еврейские полицаи кричали: «Всем спуститься вниз!» и потом по-немецки: «Алле рунтергеен!»

А потом они начали прочёсывать здание. Они переходили из комнаты в комнату, из цеха в цех и искали спрятавшихся. Добрались и до склада. Мы слышали их голоса. Мы почти не дышали. Я что было сил прижался к папе. Обнял его. И даже один разочек проверил, на месте ли пистолет. Он был на месте.

Они начали двигать коробки. Откуда узнали? Наверное, кто-то донёс. Наверное, этот кто-то думал, что сможет спастись с помощью доносов. Доносчики – они как немцы. Или хуже. Потому что немцам и так никто не доверяет. Они же убийцы и не скрывают этого. У них даже на форме черепа, «мёртвые головы», – на фуражках и в петлицах. А доносчик улыбается и разговаривает с тобой как обычный человек, и только потом, когда никто не видит и не знает, он выдаёт тебя. Он верит, что доносы продлят его жизнь. Так же, как немцы верят, что победят в этой войне. Но и те, и другие заплатят за всё зло, которое совершили. Доносчики – даже быстрее, чем думают. Так сказал Барух, а он знает, что говорит. Потому что доносчиков убьют сами немцы ещё до того, как проиграют войну. Ведь доносчики у них в руках, целиком и полностью.

Когда они нас нашли, мне в голову пришла смешная мысль. Я подумал: «Хорошо, что Снежок остался дома». Как будто Снежок тоже еврей, и если бы его поймали, то вместе с нами выгнали бы пинками и тычками во двор и подвергли селекции.

Они несколько раз пнули Баруха. Потом какой-то полицай пнул папу. Папа резко обернулся, и полицай тут же отступил, хотя папа даже руки́ на него не поднял. После этого они утихомирились и дальше вели нас спокойно. И, между прочим, ни разу больше не тронули Баруха.

Мы вышли во двор почти последними, перед самым началом селекции. И тут папа с Барухом начали ссориться из-за меня. Вернее не ссориться, а спорить, хотя со стороны это было очень похоже на ссору. А всё потому, что каждый упрямо настаивал на своём, так как был уверен, что прав именно он. Но времени на споры совсем не оставалось. Решать надо было быстро. Ведь по плану Баруха папа должен был выйти без меня среди первых. Вот прямо сейчас. И тогда его точно отправят направо. А Барух возьмёт меня, и мы с ним пойдём на выход последними. И нас – старика и ребёнка – отправят налево. Потому что для их селекции не важно, кто плохой, а кто хороший. Это будет важно только во время Страшного суда.

– Ты знаешь разрушенный дом на нашей улице? Номер семьдесят восемь? Я там мальчика спрячу, а ты его оттуда потом заберёшь, – шёпотом сказал Барух папе.

Этот дом был разрушен во время бомбардировки ещё в самом начале войны. Я его знал, и папа, разумеется, тоже.

– И как ты собираешься его там спрятать? – шёпотом спросил папа.

– Предоставь это мне, – прошептал Барух.

– Если кто-то должен пожертвовать жизнью ради спасения моего сына, то это буду я!

– Ну конечно-конечно, можешь умереть, если ты так хочешь. Ему это очень поможет, – засмеялся Барух.

Смеялся он не по правде. Он только делал вид. Я знал его настоящий смех, он звучал совсем по-другому.

– Послушай, – сказал он папе. – Умереть сейчас – глупая идея. Твоему мальчику нужен отец. Живой отец на долгие годы, по крайней мере, пока он не вырастет. Отец, с которым твой мальчик сможет жить после войны.

Но папа не хотел его слушать. У папы был другой план. Вернее, это был даже не план. Он просто решил пойти со мной. Тогда его, разумеется, отправят налево. Вместе со мной и Барухом. А потом мы улучим момент и все вместе сбежим. По дороге на площадь, откуда отправляют людей. Или уже с самой площади. Или выпрыгнем из вагона, когда нас будут везти в поезде… У папы под курткой были напильник и молоток, заткнутые за ремень. Я видел, что, когда мы выходили со склада, он сунул в карман кусачки. И один из полицаев тоже это видел. Папа и Барух опасались, что он на них донесёт. Поэтому они что-то там шушукались и перешёптывались по поводу кусачек, но это было ещё до того, как начался спор обо мне.

– Ты выйдешь одним из первых, – настаивал Барух. – Тех, кто остаётся в гетто, они обычно сразу отправляют по домам. По крайней мере, так было в прошлый раз. Ты уйдёшь из дома, как только сможешь, и доберёшься по крышам до номера семьдесят восемь.

– Это невозможно, – ответил папа. – Там три улицы надо перейти.

– Ну и что? Спустишься, да и перейдёшь. Ты просто упрямый как осёл и не хочешь прислушаться к совету старого мудрого человека.

– Я не могу так. Не могу, чтобы ты умер, спасая моего ребёнка. Об этом даже думать невыносимо, – сказал папа.

– Ты серьёзно? Да ведь для меня это, может быть, единственная за всю мою жизнь возможность умереть не просто так, а пожертвовать собой ради кого-то! Я же постоянно об этом думаю. Как бы так умереть, чтобы хоть кому-нибудь была от этого хоть какая-нибудь польза. И тут такой шанс! И польза не просто кому-нибудь, а тем, кого я люблю. Ты просто хочешь лишить меня последней возможности сделать доброе дело! Фу на тебя!

Папа засмеялся. И Барух тоже засмеялся. Они обнялись. А потом папа наклонился ко мне, чтобы меня успокоить.

– Алекс, не бойся, – сказал он. – Всё будет хорошо.

На этом спор закончился.

Немцы упростили папе и Баруху задачу. И мне тоже. Никакой селекции не было. К Баруху подошёл хозяин-поляк и шепнул ему на ухо: «Прикончат всех».

Я снова забеспокоился. Я же не смогу вернуться за Снежком. «Он справится», – успокоил я сам себя. У Снежка будет достаточно времени, чтобы прогрызть себе путь наружу. Кроме того, для такого крошечного создания наша квартира достаточно просторна. А уж до буфета с продуктами он точно сумеет добраться.

И тут один полицай из тех, кто нас нашёл, тот самый, которого папа немного напугал, что-то шепнул на ухо стоящему рядом немцу. Немец улыбнулся, и они преградили папе дорогу. В этот момент Барух с силой потянул меня вперёд, и мы с ним вышли за ворота фабрики.

И правда, никакой селекции не было. Все стояли снаружи одной большой толпой. Барух посадил меня на плечи, и я увидел поверх голов папу. Он стоял в воротах. Я увидел, как он отдаёт кусачки немцу. Тот взял и ударил его по лицу. Что-то сказал. Папа отдал ему молоток. Немец снова его ударил. Тогда папа что-то сказал ему, и немец засмеялся. Когда немец смеётся, это не всегда означает что-то хорошее. Но, по крайней мере, он больше не бил папу. Немец с полицаем быстро его обыскали и нашли напильник. Я знал, что, когда найдут пистолет, они убьют его прямо там, около ворот. Мне казалось, что моё сердце выскочит сейчас из груди и застрянет в горле, так бешено оно колотилось. Но они ничего больше не нашли. Хотя я видел: они искали там… И тут всем, кто уже стоял снаружи, включая нас с Барухом, приказали построиться в колонну по трое. Папа ещё не появлялся, и много людей пока оставалось во дворе. Но, по-видимому, немцы решили вести нас на площадь двумя группами. И вот наша группа пошла. И тогда я закричал:

– Папа!

Но Барух крепко схватил меня за руку и велел мне молчать. Папа остался со второй группой.

Мы шли. С нами в тройке шла Рахель-санитарка. Барух не переставая говорил со мной. Он сказал мне миллион вещей, которые я должен был запомнить. Когда мы дойдём до дома № 78, я должен буду быстро забежать в ворота – в арку. Я знал этот дом, его фасад с провалами пустых окон. Собственно, это всё, что от него осталось: арка, ведущая во двор, полуразрушенные стены и висящие в воздухе куски пола. Ещё кое-где торчали печные трубы. Барух подтолкнёт меня в нужный момент. Он мне пообещал, что папа придёт за мной. Либо совсем скоро, если сбежит прямо сейчас, либо попозже. Через пару-тройку дней. В любом случае я должен ждать там, сколько смогу. Даже целый месяц, если придётся. Даже целый год.

– Ты умный мальчик, – сказал Барух. – Ты не пропадёшь. Если и правда уничтожают всех, то у детей нет шанса выжить. Выкинуть мальчика из вагона на полном ходу очень трудно, особенно раз у папы забрали все инструменты. Ведь если не получится проделать отверстие в стенке вагона, то придётся прыгать с самого верха, из маленького окошка.

Потом он объяснил мне то, что я и сам давно знал. Что в разрушенном доме есть подвалы, вход в них почти завален, остался только узкий лаз. Не просто узкий, а очень узкий. Пролезть туда может только ребёнок.

– Знаете, у папы было кое-что ещё, – шепнул я Баруху.

– Знаю, – ответил он. – Мы заметили: полицай видел, как твой папа взял кусачки. Эта вещь у меня.

– А как же папа получит её назад? – обеспокоенно спросил я.

– Ты ему сам передашь, – с этими словами Барух повесил мне на плечо свою сумку.

Я ничего не ответил.

– Ты помнишь, что делать, Алекс?

Я кивнул.

– Беги к подвалам, к лазу – и сразу вглубь, как можно дальше. Не бойся. У тебя в сумке есть фонарик.

Барух, по-видимому, разработал план моего бегства уже давно. Это я потом об этом подумал. А в тот момент я не думал ни о чём. Он продолжал говорить. Пытался давать мне полезные советы: как обустроиться, как искать еду. Но я его не слышал. Перед глазами у меня стояла всё та же картина. Папа в воротах фабрики, а рядом немец заносит руку для удара. И ещё я всё время думал про пистолет, который лежал в сумке Баруха, висевшей теперь у меня на плече. И тут Барух вдруг толкнул меня. И я побежал изо всех сил. Как раз бегал я здорово. Один из полицаев бросился за мной. Барух побежал за ним. Полицай неожиданно упал. Я никогда не узнаю, но думаю, что Барух просто поставил ему подножку. Потом я услышал крик, так кричат от боли. Но это кричал не Барух. И тут я добежал до ворот, вбежал во двор и помчался по обломкам и всякому мусору к подвалам. Я услышал выстрелы с улицы. Протиснулся в лаз. Раньше, ещё до того, как нас выселили, мы часто играли здесь с мальчишками в прятки, но в эти подвалы никогда не залезали. Изредка кто-нибудь забирался внутрь, но даже тогда оставался недалеко от входа, поближе к свету. Мы до смерти боялись темноты, царившей в глубине подвалов. Думали, что там живут духи мёртвых.

Я услышал шаги преследователей. Услышал шорох мелких камней, осыпающихся из-под сапог, и крики на немецком:

– Он здесь!

– Нет, вон там!

Больше я не сомневался ни секунды. Ощупью, пока глаза ещё не привыкли к темноте, я стал продвигаться по проходу. Продвинулся недалеко, всего на несколько шагов. А потом просто взял и сел прямо на пол. Я был слишком напуган. Но тут я вспомнил, что у меня есть пистолет. Я залез в сумку и попытался его там отыскать. Нащупал бутылку с водой, хлеб, карманный фонарик – его я решил пока не доставать. Потом мне попался какой-то мягкий бумажный свёрток – наверное, маргарин, а может, густое повидло. Наконец мои пальцы коснулись кожаной кобуры и ремней. Вот она, «беретта». Я достал из сумки кобуру. Расстегнул куртку и повесил кобуру себе на шею. Потом передумал, вынул пистолет из кобуры и положил в карман. Пистолет был слишком большой. Тогда я своим складным ножичком проделал в кармане дырку и засунул туда дуло. Теперь пистолет не торчал из кармана. Я был очень доволен. Эта возня с пистолетом успокоила меня, несмотря на то что мои преследователи всё ещё не ушли и продолжали поиски. Я решил проверить кое-что и поднялся с пола. Предположим, что у них получилось сюда пролезть. Я засунул руку в карман, чтобы выхватить пистолет. И тут в моей голове зазвучал папин голос, те слова, которые он говорил мне во время наших тренировок: «Главное – застать врага врасплох. Они даже подумать не могут, что у тебя есть оружие. Выжидай. С короткого расстояния ты выстрелишь более точно. А если они идут один за другим, насаживай их на одну пулю». Мне всегда смешило слово «насаживай», напоминало о грибах, которые, чтобы сушить, насаживают на палочки. А если бы мама знала про пистолет? Вот ей бы совсем не было смешно, это точно. Её никогда не смешили такие вещи. Она терпеть не могла книжки про войну, которые мы с папой так любили читать. Она не любила даже «Огнём и мечом»[3], лучшую книжку на свете! Мама говорила, что это очень жестокая книга. Ну так ведь поэтому её и читать интересно! Я выхватил пистолет из кармана и быстро взвёл курок. Прицелился прямо перед собой. Если бы они залезли сюда, то свет падал бы на них сзади и я видел бы чёткие силуэты. Это было мне на руку. И тут я вспомнил, что при всём желании они никак не смогут протиснуться в лаз. Для этого его пришлось бы сначала расширить.

Наверху снова начали стрелять. В кого? Я же тут, внизу.

Наконец шаги стихли. Я снял курок со взвода, обернул пистолет в тряпочку, чтобы не запачкался, и спрятал его в карман. Глотнул воды. Достал фонарик, включил. Свет ударил по глазам. Я тут же выключил фонарик. Он мне ещё понадобится ночью, надо беречь батарейки, не тратить их понапрасну. Я подумал, что для начала проверю подвалы. Может, найду хорошее место для укрытия. Ещё я подумал о Снежке: что он там делает без меня? И тут я услышал голоса и шум шагов – они доносились издалека, с улицы. Это ведут вторую группу, там папа. Я встал и двинулся к выходу. Ведь у папы теперь даже пистолета нет. А может, он уже сбежал? Я снова сел. Потом опять встал и опять дёрнулся к выходу. А что, если папы там нет? А что, если меня сразу поймают? Барух запретил мне выходить. «Иначе, – сказал он, – папа никогда тебя не найдёт». От этого «никогда» мне снова стало очень страшно. Как будто уже кто-то умер. «Жди там неделю, месяц, даже целый год». Звуки шагающих не в лад ног начали удаляться. Стихли крики. Наступила полная тишина. Я так и не вышел. Просто вернулся на прежнее место – там было углубление в стене, что-то вроде небольшой ниши, – лёг и заснул, положив под голову сумку Баруха. Во сне я видел его. Как будто он подходит ко мне, говорит что-то. И я всё не мог понять, как у него получилось сюда пролезть, лаз же такой узкий.

Когда я проснулся, вокруг было совсем темно. Они завалили лаз? Я запаниковал. Осторожно дошёл до выхода. Нет, путь был свободен, просто снаружи наступила ночь. И тишина. Я прислушался, и до меня донеслись едва различимые звуки жизни на другой, польской, стороне, которая начиналась сразу за разделительной стеной позади разрушенного дома.

4. Разрушенный дом

С тех пор как мы начали жить в гетто на Птичьей улице, мы – дети из окрестных домов – приходили на развалины дома № 78 и играли здесь в прятки, в казаки-разбойники, устраивали штабы и проводили «секретные операции». Родители строго-настрого запрещали нам играть в этих развалинах, потому что сверху на нас мог упасть кирпич или ещё что похуже. Папа говорил, что может даже обрушиться целая стена. Но нас тянуло туда какой-то непреодолимой силой. Таинственные подвалы, полные духов и привидений, полуразрушенные стены квартир на первом этаже, лестницы, которые держались ни на чём, буквально парили в воздухе, – в мире не было лучшего места для игр, чем это.

Дом, судя по всему, пострадал от прямого попадания бомбы и частично сгорел сразу, а частично обвалился уже позднее. Дома́ по соседству не задело, да и оба фасада дома № 78 – передний и задний – тоже уцелели. Не до самой крыши, конечно, но по крайней мере они как-то устояли, поддерживаемые тут и там то чудом сохранившимся фрагментом стенной перегородки, то печной трубой. Зияя пустыми провалами окон (по большей части с обугленными рамами), за которыми иногда вообще ничего не было, кроме пустоты, эти фасады казались театральной декорацией к какому-то жуткому спектаклю. Передний фасад выходит на нашу улицу, в гетто: посреди фасада арка с воротами – въезд во двор. А задний фасад обращён к разделительной стене, по ту сторону которой проходила польская улица, или, как мы её называли, «христианская».

И вид на эту польскую улицу, открывавшийся из пустых окон, был ещё одним достоинством развалин. Вернее, открывался он только из одного-единственного окна, до которого хотя и с трудом, но всё-таки можно было добраться. Надо сказать, что стоять рядом с этим окном, до которого мы ползли по парящим в воздухе лестницам – медленно и по одному, чтобы они не обрушились под нашим весом, – было довольно страшно. Этаж, который находился на уровне земли, мы называли нулевым. Окно, о котором я говорю, было выше, на первом этаже. И над ним ещё четыре окна – то есть четыре этажа. Получается, что всего этажей было шесть: пять плюс нулевой, да внизу ещё подвалы.

Улицу, на которую выходил задний фасад разрушенного дома, по всей её длине разделяла надвое высокая кирпичная стена, утыканная поверху битым стеклом. С развалин нам были видны дома, где жили поляки, и часть улицы на той стороне. Всё это было совсем близко, рукой подать, но в то же время так далеко – будто другой мир. Мир, в котором мы тоже когда-то жили, но тогда ещё не умели его ценить. Нам даже в голову не могло прийти, что право ходить по улицам, куда нам хочется, – это что-то особенное. Или право ездить на трамвае, выезжать за город. Право ходить в городской парк и кормить лебедей хлебными крошками, право бегать и играть там.

До того как начали забирать и высылать отсюда людей, в гетто тоже были магазины и лавки, а у меня были друзья. Здесь даже была одна спортивная площадка, на которой мы играли в футбол, и были эти таинственные развалины. Однако всегда существовала граница, пересекать которую не разрешалось. Мы жили как в тюрьме, только она была немного просторнее обычной тюрьмы. И ещё. В польских магазинах было гораздо больше еды, и стоила она дешевле. Хотя всякие изысканные лакомства и на той стороне стоили кучу денег, но всё равно не так дорого, как в гетто. На польской стороне можно было запросто купить хлеб, яйца и молоко. И даже если яиц иногда не было, хлеб-то был всегда. И даже если молоко было разбавлено водой – ну так воду тоже можно пить. По крайней мере, дети и взрослые не умирали там каждый день от голода, и никто не выкидывал их на улицу.

Мы подходили к этому окну по очереди и смотрели в него, пока не появлялся мерзкий мальчишка, живший напротив, и не начинал бросаться в нас камнями. Когда это случилось в первый раз, мы хотели тоже запустить в него чем-нибудь. Камней и кирпичных обломков на развалинах было предостаточно. Но, посовещавшись, решили, что если мы будем кидать камни и мусор к полякам, то окно замуруют. Жаль, конечно, а то бы я легко в этого гада попал, прямо в голову.

Этот мальчишка не был немцем, но поляки нас тоже не любили. Папа сказал, это потому, что их так воспитывают с самого детства: дома, в школе и в церкви. Им говорят, что евреи распяли Христа. Им говорят, что евреи – воры, обманщики и ростовщики. Папа сказал, что среди поляков тоже есть обманщики и воры, и ростовщики есть, и убийцы. У нас хотя бы убийц нет. И пьяниц. Но когда рядом живёт чужак, ну, или тот, кого не считают своим, то ненавидеть его очень легко. Вчерашние служащие или рабочие, неожиданно потерявшие работу, сразу же обвиняют в этом «чужаков»: «Евреи отняли у нас работу! Евреи, убирайтесь в Палестину!»

Стена закрывала от нас лавки и магазины, которые были прямо напротив. И мы всегда засматривались на более высокие этажи дома № 78 – ведь сверху мы могли бы увидеть всю улицу и даже больше. Но это было безнадёжно, ни одна лестница туда не вела.

На втором и третьем этажах (а если считать от земли, то на третьем-четвёртом) посреди пустого пространства выдавались один над другим два островка с неровными, обрушенными краями – куски пола, которые почему-то не обвалились. Кто-то из мальчишек сказал, что раньше там были кухни. Кое-где на стенах виднелся белый кафель, а в одном месте даже висели обломки кухонной полки. По некоторым признакам – например, по остаткам подоконного шкафа-кладовки, в каких хозяйки хранят продукты, – можно было догадаться, что и на первом этаже в этом месте тоже когда-то располагалась кухня. Шкаф этот находился прямо под окном. В нём было вентиляционное отверстие с металлической заслонкой, выходившее на польскую сторону. Хотя такие шкафы бывали не только на кухнях, но иногда и в чуланах.

На верхнем «островке» уцелевшего пола всегда было полно воробьёв и других птиц. Они подлетали со всех сторон, кружили в воздухе, садились и улетали. Как будто там для них была устроена кормушка. Один раз с настоящим риском для жизни я забрался по полуразрушенной противоположной стене до того места, откуда было немного видно, что творится на верхнем островке. Правда, разглядеть, что там на полу, я не мог, но зато увидел настоящее чудо – раковину и кран, из которого капала вода. Птицы прилетали туда пить. Как такое может быть? Наверное, труба шла с польской стороны, под разделительной стеной. Такая же раковина была и на нижнем островке, который был весь засыпан цементной крошкой, битым кирпичом и обломками досок. Тогда-то я и разглядел под окном шкаф с дверцами. И на верхнем островке тоже виднелся такой шкаф.

Разумеется, нашу улицу назвали Птичьей вовсе не из-за этих птиц. Мама мне рассказывала, что когда-то давно прямо посреди улицы росли высокие деревья. Это было ещё до того, как появились машины. Люди тогда ездили верхом на лошадях или в повозках, и большие деревья никому не мешали ни с одной стороны улицы, ни с другой. Мама не застала эти деревья. Но бабушка их видела! Она говорила, что в их ветвях жило очень много птиц, целые стаи. Поэтому улицу и назвали Птичьей. Может быть, сегодняшние птички – это дети детей, или внуков, или даже правнуков тех птиц, которые жили тогда в высоких деревьях. Ведь поколения у птиц сменяются гораздо быстрее, чем у людей.

Барух говорил, что поколение – это сорок лет. Странно. Если честно, то все люди, которым больше двадцати, казались мне старыми. Я сказал об этом Баруху. Он засмеялся. Для него пятидесятилетние и даже пятидесятипятилетние люди были молодыми.

– Когда тебе исполнится пятьдесят, ты поймёшь, что я прав.

Мне? Пятьдесят? В это было трудно поверить. Бедный Снежок. Он-то проживёт от силы года три. Интересно, сколько лет в мышином поколении? В энциклопедии было написано, что мыши за год приносят приплод около восьми раз. Как посчитать одно поколение?

Я не мог рассказать папе и маме о птицах и о птичьем водопое. Потому что тогда родители бы узнали, что я нарушил запрет. И ещё кое-что. Через несколько мгновений после того, как я слез с той стены, она обрушилась целиком, подняв огромное облако пыли. Мы все закашлялись и побежали на улицу. Один мальчик сказал: «Алекс, тебе здорово повезло».

И правда повезло. Я так хотел рассказать об этом папе и маме. Папа мне тоже всегда говорил: «Алекс, ты везунчик». А мама объясняла, что мне везёт потому, что я родился в шапке. Тем, кто родился в шапке, всегда везёт. Шапка, понятно, не настоящая – просто так говорят, когда младенец рождается с «шапочкой» из оболочки, в которой он лежал, пока был у мамы в животе. «Это суеверие, – сказала мама, – но во многих суевериях есть доля правды».

Старый Барух думал так же, как мама.

В моей жизни было три учителя. То есть у меня, конечно, были и обычные школьные учителя, и учителя, которые занимались с нами в гетто. Но самым важным вещам я научился у папы, мамы и Баруха.

– Когда устраиваешь укрытие, позаботься о том, чтобы в нём был запасной выход, – так учил меня Барух.

– Главное – застать врага врасплох. Выжидай… – это папин урок.

– Доверяй людям, будь с ними приветлив, и они тебе помогут, – это урок от мамы.

Хотя папа ещё учил: «Доверяй, но проверяй». И это как-то сбивало меня с толку.

– Всё зависит от ситуации, – сказала мне мама. – Умный человек умеет оценить ситуацию и понять, как ему себя вести. Я ведь говорю не об универсальных правилах поведения на все случаи жизни, а о том, что должно быть у человека в душе. В душе должны быть любовь, радость, дружеские чувства. Но это не значит, что нужно чуть что их показывать. Уж точно не тогда, когда перед тобой убийца с «мёртвой головой» в петлице.

В этом папа был согласен с мамой. Он помолчал и сказал:

– Да, Алекс, всё так и есть.

И ещё немного о везении.

Как-то раз в начале войны я оказался на улице во время бомбардировки. Я шёл, и вдруг завыла сирена. Какой-то человек схватил меня и затащил во двор одного из домов. Там уже прятались другие люди. Я постоял рядом с ними несколько секунд, а потом вдруг сорвался с места и побежал домой. Они кричали мне вслед: «Мальчик, вернись! Вернись сейчас же!»

Они боялись, что в меня попадёт какой-нибудь осколок или что целая бомба упадет мне на голову. И тут – бум-трах! – что-то грохнуло, мне показалось, что прямо у меня над ухом, и всё заволокло облаком пыли, и мелкие камушки посыпались дождём. Я лёг на землю, на тротуар, как учил меня папа, и подождал, пока облако рассеется. Ещё до того, как прозвучал отбой, я встал и посмотрел туда, откуда прибежал. Я не поверил собственным глазам. Двора, где я только что стоял, больше не было. Не было ворот. Всё исчезло. Осталась только куча дымящихся обломков. И вот уже вокруг забегали люди, охрана, добровольцы из спасательных отрядов – они копали на месте взрыва в надежде отыскать и спасти выживших.

Я думал, что моё везение – это дело рук какого-то помощника: доброго духа, ангела-хранителя, кого-то, кто решил, что я должен жить дальше, и всё. Но папа ни в каких помощников не верил. Он всегда говорил мне: «Твоя судьба – в твоих руках, Алекс».

А Барух, наоборот, говорил: «Плохо это или хорошо, но человек не может уйти от своей судьбы. Чему быть, того не миновать».

И правда интересно: существует ли такое устройство, которое заранее определяет, что будет с каждым из людей? Что-то мне с трудом верится. Потому что тогда какой был бы смысл вообще хоть что-то делать? А может, оно учитывает всякие разные условия? Если поступишь так-то и так-то, будет тебе то-то и то-то. А поступишь по-другому – с тобой произойдут другие вещи. И всё уже заранее предопределено… Как знать, как знать.

И кстати, если все судьбы где-то записаны, то кто сказал, что они записаны только для людей? Вот Снежок, например: если он сумеет добраться до нашего буфета, то ему тоже предопределено жить дальше. Тогда он вполне может прожить свои три года. Я читал, что в неволе мыши живут примерно столько. Но, может, ему даже не придётся прогрызать буфет. Потому что в моей судьбе записано, что я пойду в нашу с папой комнату в общежитии и заберу оттуда Снежка. Ведь если в чьей-то судьбе такое и может быть записано, то только в моей! В судьбе мальчика Алекса.

С того дня, как мама не вернулась, я начал думать, что моё везение, мой ангел-хранитель – это она. Она всё время поблизости, заботится обо мне и охраняет меня. Иногда краем глаза я даже видел какую-то ускользающую тень, чувствовал едва заметное движение.

5. Первая вылазка Грины

Я пошёл за Снежком. Взял с собой пистолет и фонарик. Сумку спрятал в нише, в которой проспал до вечера. Перед уходом я наскоро сложил вокруг сумки невысокую стенку из кирпичей и прикрыл сверху валявшимся тут же куском жести. Это защита от мышей. Хотя я за всё время ещё ни одного мышиного писка здесь не услышал. Наверное, мыши предпочитали жить в подвалах тех домов, где ещё оставались жители. Оно и понятно.

Я долго сомневался насчёт кобуры, но в конце концов решил, что всё-таки буду носить пистолет в ней. Я приспособил её ремни вместо пояса и сверху надел куртку, чтобы снаружи было не видно. Конечно, я бы с удовольствием носил пистолет как папа – под мышкой, но он у меня там не помещался. Перочинным ножом я проре́зал в кармане куртки дыру и теперь мог в любой момент выхватить пистолет прямо из кармана.

Луна взошла и осветила часть улицы. Окна в домах были тёмными. Но вовсе не из-за светомаскировки. Просто уже больше недели на нашей улице никто не жил. Здесь не было ни одного человека, только вещи. Всех выселили и с этой улицы, и из этого района – гетто гимель[4], – где располагалась фабрика, обслуживавшая немецкую армию. Остались только те, кто работал на фабрике. И дети, которых они прятали, – такие как я.

В общежитиях, куда переселили работников фабрики, запретили держать детей. Но не с самого начала – вначале это разрешалось. А потом вдруг сообщили о новом запрете. Поднялся жуткий переполох. Папа хотел отправить меня к своему польскому другу в деревню. Но мама ни за что не хотела со мной расставаться. Она боялась, что я буду далеко, одинокий, заброшенный, никому не нужный. Поэтому было решено, во-первых, устроить укрытие из досок наверху, а во-вторых, сделать бункер под нашей квартирой – его мы строили вместе с Гринами.

Работникам немцы позволили остаться потому что были нужны рабочие руки. По крайней мере, мы все так думали. Папа был в этом уверен. Он сказал, что это логично. Но Барух на это ответил, что в действиях немцев далеко не всегда просматривается логика. Может быть, хозяева верёвочной фабрики и правда хотели, чтобы мы продолжали работать и производить верёвки. Ну или щётки – если кто-то работал на щёточной фабрике. Носки – на фабрике у Миллера, ремни – в сапожных мастерских… Наверняка польский хозяин, приятель Баруха, был в нас заинтересован. Ведь эта фабрика принадлежала ему ещё до войны.

Интересно, зачем немцам нужно было столько верёвок на войне? Как-то раз я спросил у родителей: они тоже думают, как и я, что этими верёвками немцы будут связывать пленных русских? Родители засмеялись. И папа сказал:

– Нет. На этих верёвках они в один прекрасный день повесятся.

Дома́, мимо которых я шёл, были полны вещей, оставшихся с тех пор, когда в брошенных теперь квартирах ещё жили люди. Раньше все удивлялись, почему немцы не приходят сразу же после выселения и не забирают все эти вещи, как они – по слухам – обычно делали в других местах. Это могло быть хорошим знаком. Но могло быть и плохим. Папа один раз сказал, что немцы слишком заняты войной с русскими на Восточном фронте. Это он так пошутил. Барух засмеялся и возразил, что немцы только недавно начали вывозить вещи из гетто бет[5], а сюда придут в самую последнюю очередь. В гетто бет жили богачи. А здесь, на нашей улице, богачей не было, чего с нас начинать? Владельцев роскошной мебели и других излишеств тут было раз-два и обчёлся.

Я вспомнил наши стулья. Очень красивыми я бы их не назвал, но всё-таки мне они казались красивыми. Особенно после того как мы с папой покрасили их в голубой цвет. Интересно, кто будет сидеть на них в Германии? Я ещё раньше как-то спросил у Баруха об этом. А он ответил:

– Да кто бы ни сидел, всё равно насидеться не успеют, их разбомбят подчистую американцы с англичанами.

Мне стало жалко стулья. А ещё больше мне было жалко мои игрушки. Книги-то немцам не нужны. Немцы ведь не смогут ничего прочесть на польском и, наверное, оставят книги в гетто.

Кстати, я ещё толком не объяснил про гетто. Их на самом деле было три. Гетто бет, из которого всех выселили ещё в самом начале. Гетто гимель, то есть наш район при фабриках и мастерских. И ещё гетто алеф, большое и запутанное. Тамошних жителей в какой-то момент начали выселять, но потом перестали. Хотя Барух сказал, что это ненадолго и скоро всё начнётся по новой. В гетто алеф жило очень много людей. Там было много улиц, улочек и проулков. Много подвалов и чердаков. А в бункерах были приготовлены запасы, которых бы хватило на целый год. Там была запасена и вода, и всё это было спрятано глубоко под землёй. Но в гетто алеф было много и доносчиков, будь навеки прокляты их имена. А ещё там было несколько сионистских организаций, в одну из которых вступила моя мама. Кроме того, в гетто алеф жили носильщики и извозчики, и те и другие очень сильные! Папа сказал, что молодёжь объединится с носильщиками и извозчиками и устроит восстание.

– Как в Варшавском гетто[6]. Только, наверное, не такое долгое. Может, всего на пару дней, но всё-таки настоящее восстание.

– А почему они уже сейчас его не устраивают? – спросил Барух.

– Они не могут, пока вокруг столько детей и семей. А может быть, им ещё не хватает оружия. Если уж делать восстание, то так, чтобы нанести немцам действительно ощутимый удар и продержаться хотя бы дня три.

Я шёл по тёмной стороне улицы, куда не падал лунный свет, и старался держаться как можно ближе к стенам. Папа учил меня: «Время от времени останавливайся и слушай. Послушал – посмотри по сторонам. Оглянись назад, посмотри вверх. Опасность может подстерегать где угодно, не только впереди». Этому папа учил меня, когда мы выходили ночью после комендантского часа купить хлеба у контрабандистов. Мы возвращались с ним через чёрный ход – так мы называли окно с перепиленными решётками, через которое можно было пробраться в наше общежитие. Папа свистел условным свистом, и Барух отвечал ему изнутри.

Идти вдоль стен, как учил меня папа, было непросто. По всей длине улицы, по обеим её сторонам и особенно возле ворот и подъездов валялись кучи всякого хлама: сломанной мебели и ещё каких-то вещей, которые я не мог разглядеть в темноте. Мне приходилось каждый раз обходить этот хлам, и каждый раз мне казалось, что из кучи на меня смотрит тяжёлым взглядом немец или даже два. Один раз я действительно увидел глаза. Это была кошка. Впервые в жизни я почувствовал, как волосы у меня на голове зашевелились от ужаса. До тех пор я думал, что про шевелящиеся волосы – это просто «фигура речи», изобретение писателей, которые пишут страшные книжки.

Я спустился на проезжую часть и пошёл посередине улицы, хотя так меня было намного легче заметить. Но зато я шёл гораздо быстрее и был гораздо дальше от чудищ, прятавшихся в кучах мусора.

По правде говоря, я не знал, кто страшнее: немцы или чудища с привидениями. Я понимал, что вряд ли бы немцы стали тратить силы и время на то, чтобы прятаться среди этого мусора и выслеживать в темноте меня или кого бы то ни было. Они всегда приходили при свете дня, «после плотного завтрака» – так говорил Барух. Они приходили с многочисленными помощниками, со всякими там полицаями и надзирателями, которые на них работали. Так что на самом деле я всё-таки больше боялся привидений, а не немцев. Хотя, конечно, всё должно было быть ровно наоборот.

В одном из домов хлопнула дверь, как раз когда я проходил мимо. Дверь хлопнула громко. Резкий звук неожиданно разорвал тишину, так что сначала я даже подумал, что кто-то там внутри выстрелил из пистолета. Но уже через несколько секунд я услышал скрип, а потом опять резкий хлопок. Незапертая дверь то открывалась, то с силой захлопывалась от сквозняка.

По дороге к дому, то есть к тому зданию, где располагалось общежитие работников фабрики, я не раз и не два замирал на месте, испугавшись неожиданных звуков: скрипа, скрежета, стука захлопнувшейся двери или оконной рамы. Пару раз я возвращался с середины улицы на тротуар, поближе к стенам, и из ворот прямо на меня вдруг бесшумно выплывало облачко белых перьев не то из разорвавшейся подушки, не то из пухового одеяла – как какой-то зловещий призрак. Я разговаривал сам с собой и объяснял себе, что в дневное время всё это ни капельки меня не напугало бы. Но получалось как-то неубедительно.

Кроме мебели и всякого домашнего скарба, на улице валялись чемоданы, брошенные выселенными жильцами из-за того, что были слишком тяжёлыми. Все они были раскрыты нараспашку. Может быть, хозяева чемоданов в последнюю минуту спешно доставали из них какую-нибудь особо дорогую вещь. А может быть, чемоданами уже успели заняться мародёры.

В конце пути я совсем перестал думать и останавливаться. Я просто бежал – в одних носках, держа ботинки в руке. Дорогу я знал отлично. Ворота, разумеется, были на замке. Я пошёл в обход. Вскарабкался на какие-то ящики, дотянулся до окна и надавил на перепиленный прут решётки. Он скрипнул и отошёл в сторону, как всегда. Я подтянулся, пролез в окно и спрыгнул вниз. Вышел во двор, в тишине пересёк его и вошёл в другую дверь. В общежитии не было ни души. Но мне показалось, что я услышал какой-то шорох. Какой-то даже скрип, как будто с крыши. Может быть, там кто-то ещё прячется? Что стало с Гринами, нашими сообщниками по строительству бункера? Может быть, они до сих пор здесь? Я поднялся наверх в нашу квартиру. Дверь была открыта настежь. Я буквально влетел внутрь, как если бы там меня ждал папа. Но, конечно же, папы там не было. Ведь он должен прийти к разрушенному дому, дому № 78. Но тут я услышал попискивание Снежка. Жаль, что Снежок такой маленький, что его даже нельзя обнять. Я свистнул, и он сразу прибежал. Готов поспорить, что он очень обрадовался, когда я поднял его с пола и посадил к себе в карман куртки.

Эх, надо было оставить папе какой-нибудь знак в тех развалинах, где я прятался. Я заторопился обратно, и тут мне пришло в голову, что я могу взять отсюда необходимые вещи. Например, мои подушку и одеяло. И еду тоже нужно взять. Я подошёл к кухонному буфету, но он был абсолютно пуст. Кто-то забрал всю нашу еду. Я разозлился. Этот кто-то, возможно, до сих пор прячется здесь. И он решил, что мы с папой больше сюда не вернёмся. У нас был небольшой запас съестного в укрытии на чердаке. Я полез на чердак. Там тоже было пусто. Кто-то уже побывал там и всё забрал. Кто-то, кто знал об укрытии. Может быть, это папа? Мы очень хорошо всё замаскировали, найти укрытие было нелегко. Кроме нас с папой только Грины знали о нём. Как и о бункере. Я вернулся в квартиру и пошёл в туалет. Попытался сдвинуть унитаз в сторону. Как папа. Это то, что он делал, когда нам нужно было спуститься в бункер. Но унитаз не двигался. Что-то держало его на месте, как будто люк был заперт изнутри. Я потянул унитаз со всей силы. Бесполезно. Тогда я постучал в пол и позвал шёпотом: «Пан Грин! Пани Грин! Ципора, Авраам, Йоси!»

Ответа не было. Тут я вспомнил про секретный стук. Я постучал один раз. Потом два. Мне не отвечали. Тогда я начал колотить в пол изо всех сил и кричать: «Пан Грин!»

Они тут же открыли и накинулись на меня с нескрываемой злобой:

– Ты что разорался?! Хочешь, чтобы все немцы сюда сбежались? Все доносчики? Идиот!

Это было обидно. Я спустился в бункер. Они снова заперли люк. Папы внизу не было. Они не имеют права так меня называть. Когда взрослый так говорит – это тебе не детские обзывательства. Это действительно очень обидно. К тому же они сами виноваты.

– А чего вы не отвечаете? – с вызовом ответил я.

– Какой хам! Мы сразу же тебе ответили, – сказал папаша Грин и замахнулся на меня. Я отскочил.

– Митек, прекрати, – сказала Грину его жена. – Садись вот тут, Алекс. Где твой папа?

– Его забрали со второй группой, – сказал я.

– Так ты один вернулся?

– Я не вернулся, я всё время тут был, – буркнул я.

– Где же ты был? В квартире тебя не было…

– Это вы забрали всю нашу еду?

– Нет, – сказал Митек Грин.

Я знал, что он врёт. Я посмотрел на Ципору и маленького Йоси. Малыш спрятал лицо в подол маминого платья. Авраам залез на одну из верхних полок и накрылся одеялом.

– Вы ещё и всю еду из укрытия на чердаке у нас забрали, – сказал я. Мне не было страшно. Да пусть хоть убьёт меня. Тогда его дети увидят, какой у них папочка.

– Мы ничего не брали, – ласковым голосом сказала жена Грина.

Старый Барух, когда говорил о Гринах, всегда добавлял «шибко деловые, себе на уме». Наверное, он как раз что-то такое имел в виду. А что я мог сделать? Их было пятеро. Двое взрослых. Авраам и Ципора тоже были старше меня. Но в бункере и так была еда – еда, которую папа прятал вместе с Грином, чтобы её хватило на всех на долгие месяцы. Этого-то они не могут отрицать.

– Хорошо, – сказал я. – Я хочу взять еду, нашу долю. Я принесу мешок и возьму столько, сколько смогу унести. А потом вернусь и заберу то, что осталось.

Грин вскочил на ноги, как будто его змея ужалила, и накинулся было на меня, но его жена – сильная женщина – успела схватить его и усадить обратно на стул.

– Помолчи, – сказала она ему. – Я поговорю с мальчиком.

Потом она повернулась ко мне и сказала тем же ласковым голосом, что и раньше:

– Слушай, Алекс, ты должен понять несколько вещей. Первое – ты не можешь приходить и уходить. Ты уже большой и умный мальчик, и ты понимаешь, что твоё хождение туда-сюда нас выдаст. Ты ведь знаешь, что доносчики тут буквально везде. Я очень, очень надеюсь, что никто тебя не заметил, когда ты пришёл сегодня, и никто не слышал твоих глупых криков.

– Вы могли бы открыть, когда я…

Она не дала мне закончить.

– Это уже неважно. Просто слушай, что я тебе говорю. Если ты хочешь уйти – уходи, но только с одним условием: больше ты сюда не вернёшься. Это первое.

– Но… – начал было я. Мне было что им сказать. Это ведь и наш бункер тоже. И еда тоже наша.

– Я знаю, знаю. Помолчи и послушай.

Я умолк.

– Ты можешь оставаться с нами сколько захочешь. Еду мы будем делить поровну – ты получишь столько же, сколько и мои дети. Ты понял?

– Да, пани Грин, – вежливо ответил я.

– Тогда, пожалуйста, можешь выбрать себе полку, лечь, отдохнуть. Если ты голоден, Ципора прямо сейчас даст тебе что-нибудь поесть. Мы должны экономить еду, потому что неизвестно, сколько нам придётся здесь пробыть. Война ещё очень нескоро закончится.

– Я не могу здесь остаться, – сказал я.

– Разумеется, он не может! Что за бред! – ввязался в разговор Митек Грин.

Жена ничего ему на это не сказала. Йоси, Ципора и Авраам таращились на меня с изумлением.

– Я должен вернуться… туда, где я жду папу.

– Это где? – хором спросили Грин и его жена.

– Это… – и я ничего больше не сказал.

– Ты что, нам не доверяешь? Почему не хочешь рассказать? Твой папа уже там? Или там ещё кто-то есть? Кто тебя сюда послал? – Они задавали мне все эти вопросы без остановки, один за другим.

– Никто меня не посылал. И никого там нет. Только я один. Жду там папу.

– Так зачем же ты сюда пришёл? – спросил Грин.

– За Снежком.

– Снежком? – опять спросили они хором.

Йоси сказал:

– Это его мышка. Она белая.

И тут все засмеялись. Кроме Митека Грина. Мне стало стыдно. Хорошо, что Снежок сидел у меня в кармане тихо, не пищал.

– Я хотел взять немного еды, но нигде ничего не нашёл. Поэтому я пришёл сюда. И я хочу взять нашу еду. Я заберу всё и положу в нашу с папой комнату. И буду брать еду по частям оттуда. Сюда я больше не приду. И стучать не буду.

– Ещё чего придумал, – сказал папаша Грин.

Вместе с женой они отошли в сторону и какое-то время шептались между собой. Спорили. Ссорились. Потом она подошла ко мне и сказала резко и твёрдо:

– Ты можешь остаться с нами или можешь уйти. Но никакой еды ты отсюда не возьмёшь.

– Почему?

– Потому что это всё равно что её выбросить, – сказал Митек Грин. – Они через день-два тебя поймают. И вся еда пропадёт просто так.

– Оставайся, – шепнул мне Йоси.

– Я не могу, – сказал я чуть не плача. – Я жду папу, и…

– Но ведь твой папа, когда будет тебя искать, наверное, и здесь тоже поищет, – сказал Авраам.

Он был прав. Это логично. Мне надо остаться здесь, с Гринами. Я вгляделся в их лица. Йоси смотрел на меня с надеждой. И Ципора с Авраамом, в сущности, не такие уж и плохие. Нет. Ясно, что оставаться здесь мне нельзя. Я должен прямо сейчас вернуться на развалины. Я собрался с мыслями. Барух ведь тоже знал про этот бункер. Но он не говорил, чтобы я шёл сюда, если папа не появится. Я отлично помню его слова: «Жди на развалинах дома номер семьдесят восемь. Неделю, месяц, а если надо – целый год». Он так и сказал. И я так и должен сделать.

Она дала мне три банки сгущёнки. Я, конечно, ничего не мог ей доказать, но точно такие же банки стояли в нашем с папой шкафу на кухне. Ещё она дала мне немного сухарей и баночку повидла.

– Это всё, – сказала она.

– Алекс, оставайся, – шепнул Йоси.

– Рот закрой, – одёрнул его Грин. – Не лезь не в своё дело.

Нет, я ни за какие коврижки не остался бы здесь с ними, без папы. А ведь они всегда были такими вежливыми и доброжелательными, когда заходили в нашу с папой комнату по какому-нибудь делу. Может, они как доносчики – как только быть доброжелательным стало невыгодно, их показушная доброжелательность испарилась, и тогда вдруг выяснилось, какие они на самом деле.

Я вылез из бункера и вернулся в нашу комнату. Взял большой плед, положил в него мои подушку и одеяло. А кроме того, пару книг и провиант, который дала мне мамаша Грин. И ещё простыню, полотенце, трусы, одежду. Как будто я собрался ехать в летний лагерь. Я немного подумал и прихватил ещё спички и свечи. Папин фонарик – пусть у меня будет два фонаря. Вилку, нож и ложки: столовую и чайную. На всякий случай я взял ещё один такой же набор для папы. Увязал вещи в большой тюк. Я уже стоял с вещами в дверях, когда вдруг вспомнил о нашей коробке с фотографиями. Я отыскал её и тоже засунул в тюк. Мне не хотелось, чтобы наши карточки оказались на улице и валялись бы на земле, как это случилось с фотографиями очень многих других семей.

Может быть, я бы и не обратил особого внимания на эти снимки, которые были разбросаны повсюду на улицах. Но мама всё мне объяснила. Она сказала, что это фотографии людей, которые когда-то были счастливы. Например, фотография со свадьбы. Или фотопортрет пожилых родителей. Или фотокарточка недавно родившегося малыша. Мама сказала, что всё это – как бы следы, оставшиеся после людей, которые уже умерли. И они ни для кого больше не имеют ценности.

Я двинулся в обратный путь. С трудом пропихнул свой тюк сквозь решётку. Аккуратно вернул перепиленный прут на место – вдруг мне понадобится ещё раз сюда прийти. Нельзя, чтобы кто-нибудь заметил, что его можно отодвинуть. Старый Барух здорово с этой решёткой всё устроил.

Небо затянуло облаками. Пошёл мелкий дождик. Я вдруг подумал, что было бы неплохо вернуться в квартиру и взять ещё всяких разных вещей. И вообще, почему бы мне не остаться там на ночь? А может, и правда лучше попроситься в бункер к Гринам, хоть я и терпеть их не могу? Но я не стал возвращаться.

Дорога обратно заняла гораздо меньше времени. Может быть, из-за того, что я был менее осторожным. Но боялся я ничуть не меньше, чем по дороге туда. Трудно было не бояться. Когда я добрался до подвалов, начался настоящий ливень. Развязать тюк и достать из него вещи нужно было до того, как забираться в лаз, потому что целиком он бы не пролез. Одеяло немного намокло. И книжки. Ничего, они высохнут.

Я устроил себе постель. Земля была такой твёрдой, что одеяло я решил подстелить под себя. Завтра пойду в какой-нибудь из соседних домов, поищу себе матрас. Может, найдётся что-нибудь и поесть. Хотя в это я не очень верил. Еду обычно брали с собой или прятали так, что если не знаешь точно где, то и не найдёшь. А вот матрасов, я уверен, будет сколько хочешь.

Ночью мне приснился папа. Он улыбался и был близко-близко. Я тянул к нему руки, чтобы обнять. Но никак не мог дотянуться. Я тянулся изо всех сил, а папа удалялся всё дальше и дальше, хотя совсем не двигался с места. Я кричал: «Папа!», но без толку. Тогда я попытался побежать к нему, пока он ещё был виден. Но ноги были такие тяжёлые – совсем не двигались. А папа продолжал улыбаться своей доброй, подбадривающей улыбкой, будто говорил: «Держись, Алекс, я приду!»

Я просыпался два раза. В первый раз я не понял, где нахожусь. Я проснулся из-за своего сна. А во второй раз меня разбудил гром, который грохотал снаружи. Там была гроза. Недалеко от моей постели в подвал просачивалась вода. Я пощупал плед, которым укрывался, – сухой… Первый раз после окончания бомбардировок я спал, не надев пижаму.

6. Дорогие вещи без всякой ценности

Я проснулся рано, с первыми птицами. Выглянул из лаза наружу. Было погожее утро. От развалин шёл запах дождя, который я так любил. И всё же вылезать на поверхность мне не хотелось. Я вернулся в свою нишу и взял фонарик. Начал осматривать подвалы. Совершенно обычная система: в середине коридор, по обе стороны от него подвальные отсеки, только этот коридор ещё загибался и потом шёл в обратном направлении. От этого здесь было немного страшнее, чем в обычных подвалах. Сейчас, когда выбора у меня не было, зато был фонарик, я не побоялся зайти в самую глубь. А раньше, когда мы приходили сюда играть и я залезал в лаз, смелости мне хватало буквально на пару шагов. Мальчишки, поджидавшие снаружи, начинали завывать: «Во-о-о-у-у» и «Ви-и-и-у-у», и я спешил поскорее выбраться наверх. Но даже если привидения и правда существуют и, предположим, прячутся как раз в таких жутких местах, как это, – почему я так уверен, что они хотят мне навредить? Может, они, наоборот, мечтают мне помочь. Ведь наверняка они тоже терпеть не могут немцев.

Все подвальные отсеки были пустыми, и двери везде были открыты. В слабом свете фонарика можно было разглядеть кое-где на полу следы от угольной кучи или догнивающий в углу мешок, в котором раньше лежала, например, картошка. В конце коридора под потолком было небольшое окно типа форточки, но снаружи его почти полностью засыпало обломками. Я подумал, что нужно достать где-нибудь лестницу и раскопать эту форточку. Потому что в каждом укрытии должен быть запасной выход на всякий случай.

Я решил поселиться в ближайшем к выходу отсеке и вычистил его как мог с помощью старого мешка. Я подумал, что отсюда услышу, если вдруг снаружи меня позовёт папа. В дальних подвальных отсеках вообще ничего не было слышно. Ни тишины вымершей еврейской улицы, ни шума с польской стороны за стеной гетто. Все свои вещи я перетащил в этот отсек. Решил, что читать буду днём, рядом с той форточкой в коридоре. Чтобы не тратить зря свечи и батарейки фонарика. Кроме того, у форточки мне будет лучше слышно, если кто-то начнёт сюда лезть. Я успею спрятаться в более дальних отсеках.

Весь день я провёл в своём новом укрытии. Папа так и не пришёл. На третий день я решил сходить в соседний дом и поискать там какую-нибудь еду. Я подошёл к воротам, ведущим со двора. Но выходить на улицу при свете дня было страшновато. И тут я вспомнил, что мы с ребятами однажды обнаружили пролом в боковой стене соседнего дома – ход, через который можно было пробраться внутрь. Прямо в одну из квартир. Правда, он был заколочен досками, но я подумал, что теперь могу отодрать эти доски – ведь в квартире уже давно никто не живёт. Я быстро нашёл это место, но никаких досок там уже не было. Может быть, жильцы пытались сбежать через этот ход, когда за ними пришли.

Так, не выходя со двора, я попал в соседний дом, в пустую полуразрушенную квартиру. Вышел на лестничную площадку. Немного постоял, прислушиваясь. Было тихо-тихо. Я попытался открыть дверь квартиры напротив. Дверь поддалась. Внутри у меня сперва возникло ощущение, что люди вышли отсюда только что и скоро должны вернуться. Мебель стояла на своих местах, но вообще в квартире был не то чтобы порядок, тут и там валялись вещи, некоторые – на полу. И всё было покрыто пылью.

Первым делом я отправился на кухню. Но не нашёл там ни крошки. Впрочем, пока что я не очень беспокоился. Еды, которую мне дали Грины, хватит на неделю. А там уже и папа за мной придёт. Я пошёл в детскую – тут было огромное количество книг. Часть из них я читал, некоторые – ещё нет. Я взял одеяло и начал складывать в него вещи. Здесь был целый ящик игрушек! Я забыл обо всём на свете, так мне захотелось в них поиграть… но тут я услышал шаги. По одной из верхних квартир кто-то ходил туда-сюда. Я застыл на месте, боясь пошевелиться. Так прошло довольно много времени. Наконец шаги начали удаляться и стихли. «Это мародёры», – подумал я. Если не поторопиться, то скоро здесь ничего не останется.

Я проверил ещё несколько квартир в доме. Все они стояли открытыми. Был такой приказ – не запирать двери оставленных квартир, чтобы можно было потом без шума зайти внутрь и найти тех, кто остался и спрятался. Я заходил на кухни и искал там. Но люди либо забирали еду с собой, либо так хорошо её прятали, что ничего не найдёшь. Я открывал платяные шкафы. Они были полны сокровищ: одежда мужская, женская и детская, полотенца, простыни, нижнее бельё. Я начал вытаскивать вещи из шкафов и выносить их на лестничную площадку, складывать в кучу. Куча всё росла и росла. Но вот книг было на удивление мало. Видимо, только в первой квартире жил ребёнок, который любил читать.

Я расстелил на полу пару одеял и начал отбирать вещи из кучи и складывать на одеяла. В куче были три очень хороших костюма. Я взял все три для папы. Я ведь не знал, какой у него размер и какой из костюмов ему подойдёт. Ещё я нашёл мужское пальто, большое и тёплое. Его я взял тоже. Потом увязал отобранные вещи в тюки и попытался поднять один из них. Он был неподъёмным. «А что же будет со всеми другими квартирами во всех других домах – в них ведь, наверно, тоже полным-полно вещей? – Эта мысль захватила меня. – Как я соберу все эти вещи один, без помощников?» Я вдруг как будто обессилел, опустился на свои тюки и очень ясно понял, что занимаюсь полной ерундой. Зачем мне все эти вещи? Что я буду с ними делать? Никто не знает, сколько ещё мне придётся сидеть в подвале и ждать, пока за мной придёт папа. А когда он придёт, мы же не сможем тащить всё это на себе – с такими тюками далеко не убежишь. Раньше, когда здесь ещё жили люди и работали магазины, мы могли бы продать это добро полякам, и заработать кучу денег, и получить кучу еды. А теперь?

Я смотрел на гору вещей, которую не жалея сил собирал полдня. Я так устал. Со злости я пнул гору, и часть одежды разлетелась по лестнице. Надо сделать по-другому. Я сложил на одеяло одежду, которая подходила мне по размеру. Добавил несколько полотенец и простыней. Всё-таки взял пальто и один костюм для папы. Ещё я нашёл старую лоснящуюся кепку – бывшее солдатское кепи, такие носили почти все мальчишки на польской стороне. Я радостно натянул кепку себе на голову. Кроме тюка с вещами я ещё взял стопку книг, связав их верёвочкой. Когда я дотащил вещи и книги до своего лаза, мне пришлось разобрать тюк и затаскивать вещи по одной – иначе они не пролезали. До темноты я ещё успел сходить и принести себе матрас. Выбрал такой, чтобы помягче. А под конец я даже нашёл маленький складной стул, и мне удалось протащить его в лаз.

Ночью я проснулся. Откуда-то доносились голоса. Может быть, из того дома, в котором я побывал вчера. Потом я долго не мог заснуть. Но на развалины так никто и не приходил.

С утра я снова пошёл в соседний дом. Я действовал осторожно. Вокруг была тишина. Я уже знал, что мне нужно искать: свечи и еду. Больше мне ничего не нужно. Может быть, возьму книжку, если хорошая попадётся. Куча, которую я собрал вчера, исчезла. Мародёры приходили ночью и забрали все вещи. Ну и на здоровье. В квартирах, где ещё вчера всё стояло на своих местах, сегодня всё было перевёрнуто вверх дном, как после погрома. Я нащупал в кармане папин пистолет.

Потом я поднялся на чердак. Папа объяснял мне, что во многих домах есть переходы с чердака на чердак. А иногда и с чердака в квартиру. Евреи специально устраивали себе такие переходы, чтобы, не выходя на улицу, перемещаться из дома в дом во время комендантского часа или в чрезвычайных случаях. Папа не обманул. Каждый раз останавливаясь и прислушиваясь, я переходил из дома в дом. Из квартиры в квартиру. В одной из них я нашёл большой хлебный нож и взял его себе. Еды нигде не было. Я поднял валявшийся на полу рюкзак. Вытащил из него все вещи и по дороге складывал туда бутылки. Перед тем как возвращаться, я наполнил их водой. Может быть, папа придёт только через неделю. А бродить вот так по квартирам каждый день страшно и небезопасно. Жаль, конечно, что нельзя пользоваться водой, которая есть в доме № 78, на птичьем «островке», и приходится собирать бутылки.

Следующие три дня я читал книжки и питался тем, что мне дали Грины. Еды становилось всё меньше. Никто не приходил на развалины, и папы не было. Прошла уже целая неделя. Я начал беспокоиться. Что со мной будет? Барух мне ясно сказал: «Жди там неделю, месяц и даже целый год». Неужели это серьёзно – про «целый год»? Наверное, он просто хотел сказать, что ждать в разрушенном доме придётся долго? Я достал Снежка из коробочки и поиграл с ним немного в нашу игру: спрятал крошки от сухарей сначала под матрас, а потом – в другом отсеке. Он искал их по моему свистку и оба раза нашёл. Как раньше, у нас дома. Снежок был очень умной мышкой.

7. Мне хочется есть, но они тоже голодные

Я считал дни. Сначала отмечал их углём на стене. Потом я решил ещё раз сходить в квартиру, где жил ребёнок, который любил читать. Оттуда я принёс карандаши и тетрадки – мародёры не стали их брать. Я подумал: а может, мне вести дневник? Я начал отмечать дни в тетрадке. На обложке вывел большими буквами «ДНЕВНИК». Но внутри я так ничего и не написал, кроме своего имени и – на восьмой день, утром – одного предложения: «Есть хочется».

Снова идти к Гринам я не хотел. Конечно, в конце концов они бы мне открыли, иначе я опять начал бы кричать и тогда кто-нибудь мог бы их обнаружить. Но пока что я решил поискать припасы в дальних домах, вдруг мне удастся найти тайник. Или даже укрытие, и меня там встретят добрые люди, с которыми я мог бы остаться жить… Нет. Я должен буду вернуться сюда и ждать папу. И будь что будет.

Снежок тоже хотел есть. Я взял его с собой и осторожно перебрался в соседний дом. Мне показалось, что правильнее будет идти на поиски днём. По ночам я всё чаще слышал шаги и голоса. Может быть, потому что ночью слышимость гораздо лучше. А может, потому что мародёры явно предпочитали ночь. Я шёл через чердаки, уходя всё дальше от развалин, пока не добрался до углового дома. Там мне пришлось спуститься и выйти на улицу. Я посмотрел туда-сюда и быстро перебежал на другую сторону. В домах на этой стороне я ещё ни разу не был. Я достал Снежка из кармана и свистнул ему: «Ищи еду». Эта идея пришла мне в голову неожиданно. Хотя я ничего в этот раз и не спрятал, но ведь он ищет явно лучше, чем я. Может, чего-нибудь и найдёт. Он и правда сразу нашёл какие-то крошки в углу. Но я ему их не дал, несмотря на то что он, бедняжка, пищал изо всех сил. Мне нужно было, чтобы он нашёл настоящую еду, которую смогу есть и я.

Сначала я даже сердился на него: почему он не находит?! Но потом мне стало стыдно. В конце концов, может, здесь и правда нет еды… А что будет, если папа придёт к разрушенному дому именно сейчас, а я не там? Я так испугался при мысли об этом, что схватил Снежка и побежал обратно на развалины.

Моей первой идеей было оставить папе записку. Но я быстро понял, что это очень глупая затея. Потом я придумал написать ему зашифрованное послание на кирпиче – у нас с папой был секретный шифр, в котором использовались только цифры. Поэтому человек непосвящённый, надеялся я, даже если и увидит этот кирпич, то подумает, что это просто какой-то номер. Да он его, наверное, даже и не заметит. Если всё-таки заметит и что-то заподозрит, тогда, конечно, дело плохо, но не мог же я сидеть тут всё время. А так, если я буду знать, что оставил папе сообщение, мне будет как-то спокойнее совершать вылазки из своего нового «дома».

Больше в этот день я никуда не пошёл. Снежок отыскал какие-то застарелые крошки в рюкзаке Баруха. А я выпил немного воды и лёг спать голодным.

На следующий день я проснулся очень рано и с первыми лучами солнца отправился в путь. Снежок сидел у меня в кармане. Дорогу я уже знал, и путешествие заняло у меня гораздо меньше времени, хотя и в этот раз я часто останавливался, чтобы прислушаться и оглядеться. Я боялся мародёров. Хотя и не так сильно, как вчера. Но всё равно, когда я перебегал через улицу на другую сторону, моё сердце колотилось сильно-сильно. А вдруг кто-то смотрит на меня прямо сейчас из какого-нибудь окна? Какой-нибудь мародёр или доносчик? Или полицай, которого здесь посадили ловить беглецов?

«Снежок, – сказал я мышонку. – Если ты не хочешь снова идти к Гринам – а ты ведь знаешь, что будет, если я тебя опять туда принесу, да? – ты должен обязательно найти нам какую-нибудь еду!»

Я шёл за ним, как ходят сыщики за собакой-ищейкой. Я свистел ему: «Ищи еду». И он искал. В этот раз я решил, что мы будем искать не в квартирах, а на чердаке. У нас ведь и у самих укрытие было на чердаке. А в укрытии были съестные припасы. Неожиданно Снежок исчез. Я свистнул ему: «Ко мне», но он не пришёл. Я опустился на колени и пополз по полу, пытаясь отыскать какую-нибудь дырку, щель, в которую он мог залезть. Жаль, что я не взял фонарик! Снаружи было светло, но на чердаке царил полумрак. Я снова свистнул. И ещё раз. А что, если я его потеряю? Потеряю своего маленького, своего единственного друга? Я почувствовал, что сейчас расплачусь. Почему я не привязал его на верёвочку? И тут вдруг этот паршивец выскочил откуда ни возьмись и принялся довольно облизываться.

– Что ты ел?!

Разумеется, он не мог мне ответить. Я тщательно осмотрел это место, проверил его сантиметр за сантиметром. Так и есть! Это тайное укрытие. Теперь мне было ясно, что часть крыши как будто куда-то подевалась. Но как же здорово устроено! Вообще не заметно, надо очень постараться, чтобы увидеть. Отличная работа. Даже лучше, чем то укрытие, которое мы сделали с папой. А вдруг там внутри люди? Хотя тогда бы они, наверное, поймали Снежка. С другой стороны, он мог незаметно залезть под какой-нибудь мешок, так что никто даже и не догадался бы о его присутствии. Может быть, те, кто внутри, уже услышали меня и сидят там неподвижно. Я сказал громким шёпотом:

– Я еврейский мальчик. Я ищу еду. Откройте!

В ответ – тишина. А я сам? Вот стал бы я выдавать себя и своё укрытие, если бы кто-нибудь прошептал мне такое? Разумеется, нет! Ведь доносчики легко могут использовать ребёнка как приманку. Или это может оказаться доносчица, которая специально говорит детским голосом. Я ещё раз хорошенько всё осмотрел. Отодвинул старый шкаф. Потом нажал на доску, которая показалась мне не очень плотно пригнанной. Я нашёл! Нашёл маленькое укрытие. Людей в нём не было, но было полмешка картошки. И что мне с ним делать? Интересно, а сырую картошку можно есть? Я попробовал. Ну да, вполне можно.

И тут я обнаружил потайную полку, на которой лежал пакет с сухарями. Ещё там стояло несколько банок с консервами, на вид – сардины. Сгущёнка, повидло, две баночки с жиром, большой пакет муки. И сахар. Я сразу взял целую горсть. Потом я устроил себе пир. Снежок к этому времени уже мирно спал у меня в кармане.

Кто-то шёл сюда. Хозяин укрытия? Я застыл на месте. Кто-то шёл сюда. Медленно. Всё ближе и ближе. Их было двое. Я слышал, как они перешёптываются. Нет, приближавшихся было трое. Шептались двое из них: мужчина и женщина. А третий молчал, мне были слышны только его маленькие, лёгкие шаги. Как будто это шёл ребёнок.

Женщина сказала:

– Я говорю тебе, здесь кто-то есть.

– Марта, сиди здесь и не двигайся, – сказал мужской голос. – А ты постой и послушай, не идёт ли кто по лестнице.

Я допустил грубую ошибку. Мне надо было спрятаться внутри укрытия. Вернуть всё на место: шкаф и доску.

– Ах! – воскликнул он, увидев, как я ем, и тут же сам набросился на еду. – Идите сюда! – позвал он, и они вошли. Мать и дочь. На девочке было платье в горошек. Они не обращали на меня никакого внимания. Как если бы меня вообще не было. Они сели и принялись торопливо поедать мою еду.

– С кем ты тут прячешься? – спросил мужчина с набитым ртом. Я понял, почему они так торопятся. Я понял это, но, к сожалению, не сразу, а позднее, когда обдумывал произошедшее. Я должен был им сказать, например: «Мой папа и два его брата скоро вернутся, и если вы не провалите отсюда вот прямо сейчас, то…»

Ну или что-нибудь в этом роде. Но я, особо не раздумывая, сказал:

– Это не моё укрытие. Но я его нашёл. И всю еду.

– И я его нашёл. И еду тоже, – сказал мужчина. Он перестал есть и начал складывать все продукты в мешок, который держала его жена.

– Это моя еда! – закричал я.

– Заткнись, придурок! Вот я тебе сейчас врежу, – огрызнулся мужчина и залепил мне пощёчину.

– Марек, оставь мальчишку в покое, – сказала женщина. – А ты, мальчик, не кричи, – обратилась она ко мне.

Девочке на вид было лет восемь или девять. Точнее я не мог определить. Она посматривала на меня с любопытством и ела сахар. Мне она показалась довольно симпатичной.

Они закончили собирать еду в свой мешок и собрались уходить. И тогда я сказал:

– Я нашёл эту еду. Вы не можете забрать всё.

– Где ты прячешься? Сколько вас там? – спросил этот Марек.

– Я один.

И снова я ошибся. Нельзя было говорить ему правду. Я должен был сказать, что нас целый отряд. И что мои старшие товарищи отыщут место, где эти трое прячутся, и вот тогда-то им мало не покажется.

– Где? – снова спросил мужчина.

Я пожал плечами.

– Дай ему немного еды, – вдруг сказала женщина.

– Ещё чего! – ответил он. – Мальчишку скоро поймают, а мы всю войну можем отсиживаться, если у нас будет достаточно еды.

Он отдал жене мешок с припасами, а сам взвалил на плечо картошку. Они вышли из укрытия. Я вышел вслед за ними.

– А ну проваливай! – мужчина погрозил мне кулаком.

Я ничего не ответил. Просто продолжал идти за ними на безопасном расстоянии. Он опустил мешок с картошкой и кинулся на меня. Я отпрыгнул и побежал. Пробежал через весь чердак и по переходу попал на чердак соседнего дома. Мужчина – за мной. Женщина и девочка едва поспевали за нами.

– Я не знал, что здесь есть проход, – сказал мужчина. – Мальчишка, видно, из соседнего дома пришёл.

– И что ты сделаешь, когда его поймаешь?

– Придушу мерзавца, – мужчина вдруг разозлился.

– Что ты несёшь, Марек, – сказала женщина. – Представь себе, что на его месте была бы Марта. Ходила бы здесь совсем одна…

Интересно, женщины всегда добрее мужчин? Наверное. Может быть, за исключением жестоких амазонок, про которых я читал в одной книжке.

Они вернулись к мешкам, а я снова поплёлся вслед за ними, как раньше. Только теперь на более безопасном расстоянии, пристально следя за каждым их движением.

– Папа, – сказала девочка. – Дай ему немножко еды.

– Марта, закрой свой рот, – отрезал он. Но остановился и опустил мешок с картошкой. Вздохнул. Потом взял у жены второй мешок и достал оттуда немного сухарей, банку сгущёнки и баночку повидла. Женщина подняла с полу старую газету, свернула её в кулёк, как в магазине, и насыпала туда немного сахару.

– Эй, хватит! – разозлился мужчина.

Они положили всё на пол и подозвали меня, чтобы я это забрал. Но я не подошёл. Тогда они просто взяли свои мешки и ушли. И только после этого я пошёл и взял то, что они оставили. Это было совсем немного. Может, хватит дня на три. Или на четыре. Ведь сегодня я уже поел. А значит, выиграл ещё день. Папа может появиться в любой момент.

8. Пистолет выстрелил (взаправду)

На следующий день я снова собрался на поиски еды, хотя и не особо рассчитывал на то, что тайники с припасами будут попадаться мне каждый раз. Но я надеялся: вдруг мне всё-таки удастся отыскать хоть что-нибудь съедобное в какой-нибудь квартире. Это было раннее утро. Едва я выбрался наружу, как услышал выстрелы и рёв мотора. Звуки определённо шли с нашей улицы, а не с польской стороны. Я решил остаться в подвале. Затаился у самого выхода, чтобы видеть двор, и прислушивался к доносившимся снаружи звукам. Откуда-то издалека донеслись крики. Потом наступила тишина. Потом снова кто-то закричал.

Так продолжалось примерно до полудня.

Они искали.

И к полудню добрались до дома № 78. Я увидел, как они зашли во двор. Попятился, залез поглубже. Теперь я понял, что имел в виду Барух, когда говорил мне – и не раз повторял, – что укрытие без запасного выхода не имеет никакого смысла.

Это были немцы с польскими полицаями. Мне показалось, что среди них был и один еврей в полицейской форме. У немцев в руках были странные устройства. А через некоторое время я услышал какие-то постукивания и удары: точно, это они так ищут бункеры – подземные укрытия. Наконец добрались и до моего лаза, ведущего в подвалы. Я спрятался у себя в отсеке и слышал, как один из них сказал другому по-немецки:

– Надо будет расширить эту дырку и посмотреть, что там.

Второй ответил:

– Да чего смотреть-то? Кто сюда вообще пролезет?

Я услышал какие-то шорохи и звуки, потом смех. Не удержался, выглянул в коридор и увидел, как кто-то пытается протиснуться в узкое отверстие. Видимо, это и насмешило остальных. Ему удалось просунуть внутрь одну ногу в сапоге.

Они ещё некоторое время ходили по двору, я слышал их шаги. Наконец все ушли. Я не выходил до самого вечера. Моё укрытие никуда не годится. Это было ясно. И тогда я впервые задумался о тех «островках» пола, которые с одной стороны были прикреплены к заднему фасаду, а с другой – висели в воздухе над развалинами, прямо внутри дома. Сделать там укрытие – отличная идея. Да вот беда, я не птица и не умею летать…

Эти «островки» были надёжно защищены от чужих взглядов. Увидеть, что там происходит, никто не мог – ни изнутри дома, ни со двора, ни с улицы, ни из соседних домов. Заметить меня можно было только в одном случае – если я сам высунусь из окна. В этом случае меня будет видно только с польской стороны. А если там сохранился такой же подоконный шкаф, как тот, остатки которого мы с мальчишками видели на нижнем этаже, то мне будет где сложить свои вещи. И для Снежка там место найдётся. Не факт, конечно, что мне удастся туда забраться, но если я каким-то образом сумею это сделать – у меня будет собственная двухэтажная квартира! А как же запасной выход? Я же не могу выпрыгнуть на улицу из окна? Впрочем, зачем прыгать – можно ведь спуститься по верёвке.

Я начал думать про верёвки. Я же настоящий спец по верёвкам. И вот тут меня осенило: верёвочная лестница! После того как я буду забираться на свой «островок», я смогу затаскивать её наверх. И тогда точно никто ничего не заподозрит. Ну кому может прийти в голову, что кто-то прячется на остатках пола, висящих в воздухе в разрушенном доме? Да, но… но как я заберусь туда в самый первый раз, чтобы привязать верёвочную лестницу? Для этого мне надо будет сначала сделать деревянную приставную лестницу. Очень длинную. Вряд ли я найду деревяшки нужной длины, но, наверное, можно будет как-то соединить короткие. Главное, чтобы она выдержала меня в первый раз. Второго уже не будет. Собирать лестницу мне придётся прямо здесь, на развалинах. Это займёт время. Наверняка будет слышно, как я стучу. И тогда сюда обязательно кто-нибудь залезет. Это очень плохой план. А если работать ночью, то всё будет слышно на польской стороне. Да и днём, кстати, тоже. Хотя – зачем мне стучать? Я же могу привязать перекладины к опорам. Может быть, мне всё-таки попадутся где-нибудь длинные доски. В общем, надо будет пройтись по округе, поискать всё, что нужно, – «поработать головой», как говорит папа.

Я знал много сказок про разных животных и людей, но в основном про принцев и про бедных крестьян. Обычно какой-нибудь принц или крестьянин помогал какому-нибудь животному – пчёлке или рыбке, – а оно потом платило ему добром и в трудный час могло сослужить верную службу. Например, рыбка могла достать со дна морского какой-нибудь очень нужный ключ. Я смотрел на птиц, порхающих вокруг верхнего «островка». Они то прилетали, то улетали, и я так и не сумел придумать, чем бы я мог им помочь… А даже если бы я и придумал, не факт, что они бы согласились сослужить мне службу.

Я поел и лёг спать. Но всё никак не мог заснуть и долго ворочался на своём матрасе. Ночью, вернее уже под утро, мне приснилось, что я разозлился на птиц, которые будят меня каждый день ни свет ни заря. Во сне я схватил камень и швырнул им в одну птицу, потом в другую. Потом ещё камень и ещё. Я пулял камнями по этим птицам, до тех пор пока один из камней не попал в окно и не улетел на польскую сторону. Он попал в того мерзкого мальчишку, который раньше, пока всех отсюда не выселили, кидался в нас камнями. Мальчишка закричал, но почему-то женским, испуганным, голосом. И тогда я проснулся. Снаружи уже было светло. И действительно кто-то кричал. Какая-то женщина кричала на улице. Не с польской стороны, а прямо здесь. Сначала – совсем недалеко от разрушенного дома. Но её крики всё удалялись и удалялись.

Я понял, как мне поднять наверх верёвочную лестницу. Очень просто! Раньше тоже иногда бывало, что я не мог найти ответ на какой-то вопрос – скажем, не мог решить задачу по арифметике. И тогда папа мне говорил: «Подумай об этом во сне, сын». И лишь в том случае, если я не мог решить задачку и утром, после сна, папа объяснял мне решение.

У меня появился план. Я пойду на верёвочную фабрику, хоть это и очень далеко и придётся три раза переходить через улицу. Но я должен сделать себе настоящее укрытие. Поэтому я принесу с фабрики верёвки. В каком-нибудь доме по соседству я найду ящик с инструментами и сделаю с их помощью перекладины для лестницы из коротких деревяшек – вот уж этого добра здесь хватает. Если мне понадобится что-то распилить, я могу сделать это в глубине подвала. Раз дотуда не долетают снаружи никакие звуки, значит, и звук пилы из подвала тоже не будет слышен на улице. Для безопасности пилить лучше днём – когда на польской стороне стоит обычный дневной шум.

Кроме толстой верёвки, из которой я сделаю лестницу, мне понадобится ещё одна верёвка – тонкая и длинная. Один её конец я привяжу к камню и закину камень со стороны развалин так, чтобы он перелетел над разрушенным полом и вылетел через окно. Не уверен, что получится с первого раза, но я буду пробовать, пока не добьюсь своего. Днём нельзя. Лучше ночью, чтобы на польской стороне никто не увидел, как камень с верёвкой неожиданно вылетает из пустого окна.

Итак, камень упадёт вниз и протянет верёвку через окно на «островке». А я перехвачу её в одном из нижних окон, до которых гораздо легче добраться. И тогда я без проблем смогу привязать верёвочную лестницу – сначала за верёвку подтяну её до самого «островка», потом закреплю внизу конец верёвки – и заберусь по лестнице наверх.

А что, если фабрику охраняют? «Ну и пусть. Всё равно я должен попытаться», – объяснял я Снежку битый час, угощая его крошками от сухарей. Крошки я щедро приправил жиром из банки. Я нежно гладил его белую шёрстку и рассказывал ему в подробностях свой план. Потом я вернул его в коробочку и аккуратно её закрыл. Сунул в карман папин пистолет и отправился в соседний дом. Для начала я поискал в квартирах ящик с инструментами. Почти сразу нашёл чемоданчик с изображением красного креста на крышке. Но там лежали не инструменты, а аптечка с бинтами и лекарствами. Наконец в одной из квартир в чулане мне попалось то, что я искал. Я взял пилу и ещё пару инструментов, которые могли мне пригодиться. Всё это я завернул в тряпку и спрятал свёрток в подъезде, в углу. Теперь можно было идти за верёвками.

Дорогу до первого углового дома я знал теперь назубок, поэтому шёл быстро, не думая об осторожности. Я даже ни разу не остановился, чтобы прислушаться. Пока не добрался до чердака, где в прошлый раз у меня отобрали найденную еду. Там – ещё до того как раздался крик – я сразу почувствовал, что что-то не так. Может быть, я, сам того не заметив, уловил какой-то подозрительный шорох. Кричала маленькая девочка: «Папа!»

Она не просто звала папу. Папу зовут совсем по-другому. Она кричала как человек, который попал в беду и которому нужна помощь. Я застыл на месте. Моим первым желанием было убежать. Но тут я подумал: а вдруг это маленькая Марта? Я пошёл на её голос. С той стороны теперь был слышен грубый хохот. Смеялся какой-то мужчина. Я приблизился к пролому в стене – переходу, который вёл на их чердак. Впереди в полумраке маячил здоровенный бугай с огромным мешком на плече. Он придерживал мешок одной рукой, а второй крепко держал маленькую девочку. И хотя я не смог разглядеть её лица, я узнал это платье в горошек. Ну всё! Не раздумывая, я достал пистолет, снял с предохранителя и взвёл курок. Бугай услышал щелчки и повернулся в сторону пролома. И тогда самым низким голосом, на который я только был способен, я крикнул: «Отпусти её, живо!»

И спустил курок. Я так испугался! Пистолет и правда выстрелил. Пуля попала в стену, и я услышал, как во все стороны полетела штукатурка. И ещё я почувствовал странный запах. Может быть, это был запах пороха, о котором мне рассказывал папа. В первый раз с тех пор, как я увидел пистолет у папы в руках, я по-настоящему осознал, что он стреляет. По-видимому, вплоть до этого самого момента я не очень-то верил, что он работает.

Результаты не заставили себя ждать. Бугай бросил мешок, отпустил девочку и драпанул с чердака вниз по лестнице. Если бы я сам так не испугался из-за выстрела, я бы точно засмеялся. Марта застыла на месте, как будто у неё отнялись ноги. Уверен, она бы тоже с радостью сбежала, но от страха не могла пошевелиться.

Я перелез через пролом к ней на чердак.

– Это я, – сказал я ей, – мальчик, у которого вы забрали еду. Помнишь меня?

Я шагнул к ней. Она отшатнулась и начала пятиться, как если бы это был не я, а какой-нибудь немец.

– Ты ела сахар, а твой папа пытался меня поймать. Вспомнила? Тебя зовут Марта.

Она остановилась.

– А кто сейчас так кричал?

Я попытался проделать с голосом ту же штуку, что и несколько секунд назад. У меня не очень-то получилось, хотя, кажется, голос всё равно был довольно низким.

– Это я так кричал, – пробасил я.

Мне показалось, что она улыбнулась.

– А что это был за БУМ?

– Это я метко запустил камнем по огромной жестяной бочке.

– Звук был такой… как будто кто-то выстрелил, – сказала Марта дрожащим голоском. – И тут даже что-то со стены упало.

Она обернулась и показала пальцем на стену позади себя. Я ничего не ответил.

– А вдруг он вернётся, что тогда будет? – со страхом спросила Марта.

– Ты вообще откуда тут взялась?

– Я устала в укрытии сидеть. Мне нельзя было выходить, но папа и мама ушли искать еду. Я хотела только немножко погулять. Там у нас очень темно и тесно. И тут вдруг он меня схватил.

– Пойдём к тебе в укрытие. Если хочешь, я побуду с тобой, пока твои папа и мама не вернутся, – предложил я.

Она не сразу ответила. Подошла ко мне поближе и прошептала:

– Мне никому-никому нельзя рассказывать, где наше укрытие. Папа меня убьёт.

– Хорошо, – сказал я, – тогда давай пойдём на соседний чердак и спрячемся там.

– А вдруг папа и мама вернутся и не найдут меня в укрытии?

Как же давно я ни с кем не разговаривал! Мне было так приятно общаться, пусть даже и с маленькой девочкой. Раз она не хочет со мной оставаться, я не могу её заставить. «Ну так хотя бы ещё чуть-чуть поговорю с ней», – подумал я и спросил:

– Сколько тебе лет?

– Девять.

– А я думал, восемь.

– Я просто невысокая. А тебе сколько лет?

– Двенадцать. Вернее, одиннадцать с половиной. А вы где раньше жили?

– В гетто.

Она рассказала мне, где они жили в гетто и где – до войны. Потом рассказала про своих кукол, которые остались в старой квартире. Сейчас у неё есть только одна кукла из дома и ещё одна, которую папа нашёл для неё здесь, в чьей-то квартире. Я рассказал ей про свою белую мышку. Она испугалась:

– Ты её прямо трогаешь руками?

– Да.

– А она тебя не кусает? Не заражает болезнями?

Это было очень смешно. Я совсем забыл, что очень многие люди боятся мышей, так же как старый Барух.

– Между прочим, – сказал я, – мыши уже три тысячи лет назад были домашними животными.

– Откуда ты знаешь?

– Из энциклопедии.

– Мне нужно идти, – вдруг сказала Марта. – Я должна вернуться в укрытие.

Я кивнул.

– А ты куда пойдёшь?

– Я пойду на верёвочную фабрику. Это далеко. Мне нужно кое-что оттуда забрать.

– А ты не боишься?

– Бывает иногда.

Тогда она сняла заколку-бабочку со своей косички и протянула мне. Я взял заколку, и Марта ушла. Я немного постоял и послушал, как она спускается вниз по ступенькам. Потом нашёл на чердаке место посветлее и внимательно рассмотрел её подарок. Я даже не сказал ей, как меня зовут.

9. Мародеры

С чердака на фабрике нужно было спускаться по железной приставной лестнице. Я проверил, не шатается ли она. Папа тоже так всегда делал. Лестница стояла крепко. Я спустился вниз. Прошёл по коридорам на цыпочках. Все двери были закрыты и заперты. Дверь на склад тоже. Я посмотрел через окно во двор. И тут я увидел охранника. Он сидел посреди двора на скамейке под тополем и курил. На нём была кожаная куртка и кожаные сапоги. Я его не знал и раньше на фабрике никогда не встречал. На закрытый склад можно было попасть через одно из боковых окошек. Но только в том случае, если они не заперты. И если во дворе не сидит охранник. Если бы да кабы… Как ни жаль, но, похоже, мне придётся уйти отсюда с пустыми руками и по дороге домой собирать бельевые верёвки на чердаках. Ну и ладно. Значит, так тому и быть. Из бельевых верёвок тоже можно сплести лестницу.

И всё же я не уходил. Я чувствовал, как будто фабрика – это немножко мой дом. Наш склад. Не наш, конечно, а немцев, но всё-таки мы с папой и Барухом проработали здесь с самой зимы. Охранник поднял голову и бросил взгляд на окно, из которого я смотрел на двор. Как будто почувствовал, что кто-то за ним наблюдает. Я не сдвинулся с места. Я стоял на достаточном расстоянии от оконного стекла. Охранник меня не видел. Он ещё некоторое время сидел, а потом встал и начал прогуливаться по двору. И тут кто-то постучал в железную калитку на входе. Не просто постучал, а условным стуком: два раза, перерыв, три раза, перерыв, затем пять раз подряд, снова перерыв и ещё один последний раз. Охранник подошёл к калитке и открыл её. Она заскрипела таким знакомым, почти родным скрипом.

В калитку вошли два перепуганных человека.

– Вас кто-нибудь видел? – Охранник явно сердился. – Я же сказал приходить, когда стемнеет.

Эти двое начали что-то мямлить в своё оправдание. Но я не мог расслышать их слова. Они стояли практически спиной ко мне и говорили вполголоса. И тут охранник затащил их в здание. Я на всякий случай поднялся на верхний этаж. Мне было слышно, как открылась складская дверь. Через несколько минут они начали выкидывать из бокового окна мотки верёвок. «Воруют», – подумал я. Вслед за верёвками полетело несколько пустых мешков. Потом все трое вышли и начали запихивать верёвки в мешки. Под конец они завязали каждый мешок крепкой тонкой верёвкой, чтобы ничего не рассыпалось. Я видел по моткам – они взяли очень хорошие верёвки, и толстые, и тонкие. Как раз такие, какие были мне очень нужны.

Завязанные мешки они подтащили к воротам. С того места, где я стоял, было не видно, что они там делают. Но я услышал, как снова скрипнула калитка и почти сразу же с силой захлопнулась. Шаги троих мужчин торопливо удалялись по улице от фабричных ворот. Наступила тишина. Я сбежал вниз и кинулся к воротам. Мешки были там! Я схватился за один из них, но он был слишком тяжёлым. Я попробовал поднять другой. Он был полегче. Я перерезал перочинным ножиком верёвку, которой он был завязан, и заглянул внутрь. Отлично! Я снова завязал мешок и потащил его за собой – со двора на лестницу, по ступенькам и, с огромным трудом, по железной приставной лестнице на чердак. Приставную лестницу я тоже втащил на чердак. Как раз такая мне бы пригодилась, чтобы соединить два «островка» на развалинах: нижний пол и тот, который над ним. С чердака я вытащил мешок и лестницу к выходу на крышу. Лестницу пока решил оставить тут. Я не мог перетаскивать её за собой при свете дня по крыше, у всех на виду. Волочить такую тяжёлую и длинную бандуру по кровельным трапам – мосткам, по которым ходили трубочисты, – было трудно и опасно. Слишком медленно придётся идти – а днём надо передвигаться быстро. Я подумал, что как-нибудь ночью смогу вернуться сюда и забрать лестницу.

Я добрался с мешком до нашего бывшего дома. Я хотел зайти в нашу старую квартиру, это было частью плана. Ещё по дороге на фабрику я подумал, что надо будет сюда заглянуть, посмотреть, что тут и как. И заодно постучаться в бункер, попросить у Гринов немного еды. Мешок я оставил на чердаке.

Наша квартира была перевёрнута вверх дном. Из неё исчезло всё, что имело хоть какую-то ценность. Мебель была передвинута… У меня защемило сердце. Теперь наша квартира выглядела как все остальные квартиры, в которых я успел побывать за эти дни. Ну а почему бы ей выглядеть как-то по-другому? Я пошёл в туалет, чтобы постучаться к Гринам. Стоило мне только подумать о них, и я сразу же начинал злиться.

Когда мы жили в гетто, ещё до того, как всех начали выселять из их домов, я всегда задерживал дыхание, проходя мимо людей, которые мне не нравились. Конечно, я не был знаком с ними лично, но как-то сразу было понятно, нравятся они мне или нет. Не то чтобы эти люди неприятно пахли, просто я не хотел, чтобы в меня попал их «воздух». Вот поэтому я старался не дышать, пока находился рядом с ними и ещё пару мгновений после: я ждал, пока исчезнет «воздушный хвост», который, казалось мне, тянулся вслед за такими людьми. Когда мы первый раз встретились с Гринами, я сразу же задержал дыхание. Потом они начали заходить к нам в комнату, присаживаться для разговора, и я уже не мог каждый раз так надолго задерживать дыхание. А совсем в конце мы строили вместе бункер, и я был вынужден дышать в их присутствии. Но это не значит, что они стали мне нравиться…

Унитаз был выдран из пола, на его месте зияла огромная дыра. Не зря у меня было дурное предчувствие. В этот момент я уже пожалел обо всех недобрых мыслях, которые когда-либо думал по поводу Гринов. Бедный Йоси. Деревянная лестница, которую мы с папой соорудили из распиленных ножек от стульев, была на месте. Я спустился вниз и очутился в полной темноте. Здесь чувствовался какой-то странный запах. Кроме меня никого не было. Ни единого человека. Может быть, в тот день, когда немцы приходили искать бункер у меня на развалинах, они искали вдоль всей нашей улицы? А может, кто-нибудь донёс? Мне не хотелось думать о том, когда это случилось. Но я не мог отогнать мысли о тех выстрелах пару дней назад и о женском крике. Хотя, может быть, это просто кричала какая-то женщина.

Я нашёл спички и свечи там, где они и должны были лежать. О том, где и что будет храниться, мы договорились ещё в самом начале. Я зажёг свечу, посветил себе и проверил шкафчик с едой. Еды там не было. Ни крошки. Тогда я пошёл туда, где был сделан тайник с припасами для чрезвычайных случаев. Тайник был вскрыт и опустошён. Кто-то знал о нашем бункере, кто-то знал о тайнике. Может быть, сюда приходил папа? Нет. Я вдруг вспомнил, что был ещё один человек, который помогал нам строить бункер. Он по нашей просьбе настелил сверху пол. Бывший строитель. Но его забрали ещё раньше, довольно давно. А может, его и не забирали вовсе? Может, он как раз и донёс?

Я кинулся к лестнице. Мне не хотелось оставаться здесь больше ни секунды. На бегу я споткнулся обо что-то и упал. Выронил свечу, и она тут же погасла. Я пошарил в темноте рукой и нащупал что-то мягкое. Дополз до свечей и спичек и на этот раз взял и то и другое. Оказалось, что я споткнулся о детский рюкзак. Наверное, Йосин. Я взял его с собой. Выбрался из бункера, выбежал из квартиры и не останавливаясь побежал по лестнице наверх. Остановился я только на чердаке. Упал без сил на свой мешок с верёвками и долго-долго не мог отдышаться.

В прихваченном рюкзаке я обнаружил бутылку воды, четыре банки сгущёнки и обычный набор: сухари, кусковой сахар, банку с жиром и шоколадку. Ещё в рюкзаке лежал маленький плюшевый мишка, с которым Йоси всегда спал. Лямки рюкзака были перерезаны. Я перевязал его верёвкой, чтобы было удобнее нести.

Сначала я передвигался с чердака на чердак, из квартиры в квартиру, волоча за собой оба своих груза: и мешок, и рюкзак. Но это было тяжело, и я очень быстро устал. Тогда я начал перетаскивать их по очереди: сперва – рюкзак, потом – мешок с верёвками. Или, изредка, в обратном порядке, чтобы не было скучно.

Снаружи потихоньку стемнело. Дождя не было, хотя в первой половине дня слегка накрапывало. В какой-то момент я добрался до углового дома, где мне нужно было спуститься вниз и перейти через вторую улицу, пересекавшуюся с нашей – на моём пути с фабрики до развалин таких улиц было три.

Я тащил мешок с верёвками. Рюкзак я уже снёс вниз и спрятал в подворотне. Позади меня послышались какие-то звуки, кто-то бежал. Достигнув пролома в стене, через который я несколько мгновений назад попал в эту квартиру, бежавший пролез в него и теперь был буквально в нескольких шагах от меня. К счастью, в полумраке он меня не заметил. Тут же вслед за ним ввалился второй мужчина и крепко схватил первого. Они начали отчаянно спорить, сначала шёпотом, но потом перешли на крик. Я, не сводя с них глаз, потихоньку допятился по коридору до входа в одну из комнат и свернул в неё, чтобы спрятаться и переждать. Очутившись в комнате, я тоже чуть не вскрикнул. Там кто-то был! В тусклом свете, идущем от окна, я увидел ещё одного человека. Он стоял неподвижно и держал в руках несколько мужских костюмов. Заметив, что я на него смотрю, он приложил палец к губам и шепнул мне беззвучно: «Молчи». Я молчал.

Мы стояли рядом и прислушивались к тому, что происходит в коридоре. Судя по доносившимся до нас обрывкам фраз, эти двое никак не могли поделить найденную где-то шкатулку с украшениями. Довольно быстро от слов они перешли к решительным действиям. И тут один из них закричал:

– Нет! Скотина! Брось нож!

Потом мы услышали:

– Господи Иисусе!

Раздался глухой удар. И звук бегущих, удаляющихся шагов. Бежал только один человек. Мужчина, который всё это время был со мной в комнате, сказал мне никуда не уходить. По тому, как он со мной говорил, я понял, что он принимает меня за своего, за маленького польского мародёра.

– Пойду гляну, жив ли.

Он вышел из комнаты, и уже через секунду я дал дёру. Но, видимо, так хотел сбежать, что побежал не туда и со всего разбегу налетел на того, от кого убегал.

– Что, смыться хотел? – спросил он.

– Хотел, – сказал я.

Этот человек не был страшным.

– Пойдём-ка отсюда, – сказал он и вытер пальцы о занавеску.

Я последовал за ним. Мы вышли из квартиры, спустились во двор. Он уселся в кресло, которое кто-то выкинул на улицу. Костюмы он положил себе на колени. Я стоял и улыбался ему. «Будь приветлив и доверяй людям, тогда ты сумеешь пробудить то хорошее, что есть в них, и они не причинят тебе зла». Но папа-то говорил другое: «Доверяй, но проверяй».

– Так что там у тебя в мешке, мальчик?

– Верёвки, – сказал я.

– С фабрики?

– Да.

– Зачем они тебе?

– Папе нужно.

– Тогда скажи своему папе, чтобы он сам сюда приходил, а не посылал мальца под пули.

– Если я так скажу, он меня побьёт, – сказал я.

Мужчина вздохнул. Я совсем не боялся дышать его «воздухом».

– Ладно, – сказал он, – а как ты это протащишь наружу?

– Папа будет ждать у стены с лестницей. А вы как вернётесь?

– У меня есть свой надёжный, тайный ход, мальчик, – ответил он после некоторого раздумья. – И я бы даже показал тебе его, но точно так же, как ты боишься меня и не доверяешь мне, я, дорогуша, не доверяю тебе, хоть ты мне и не страшен. На войне как на войне. Нельзя, чтобы мой тайный ход попал в лапы немцам. Какая жалость, да?

Да уж, жальче некуда. Я пожал плечами. А потом спросил его, не хочет ли он послушать анекдот.

Он улыбнулся и сказал:

– Конечно хочу. Только приличный!

Мы оба засмеялись. И тогда я рассказал ему анекдот:

– Стоят два дядьки и спорят. Первый говорит: «Сейчас утро». А второй ему: «Что за бред? Сейчас вечер». А первый опять: «Да говорю же тебе, утро!» А второй: «Ты что, сам не видишь, что вечер?!» В общем, стоят они, спорят, и тут мимо идёт третий дядька. Они к нему: мол, рассуди нас, скажи, что сейчас – утро или вечер? А он подумал немного и говорит: «Извините, ребята, я не местный».

И мы оба снова засмеялись.

Вот мне и пригодился папин урок. Папа учил меня, что с поляками надо говорить уверенно и даже нагловато. А самое лучшее – их рассмешить.

Правда, я не знал толком, как нужно смешить. Поэтому решил просто рассказать анекдот. И это сработало!

– Я не могу показать тебе мой тайный ход, мальчик, – сказал этот человек, – но, если тебе когда-нибудь понадобится помощь, приходи, и я обязательно помогу тебе.

И он назвал свой адрес. Я знал улицу, где он жил. До войны мы часто ходили по ней, когда шли в гости к бабушке. И эта улица была не так уж далеко от моих развалин. Вернее, была бы не так далеко, если бы между гетто и польскими районами не было этой высокой стены.

– Когда придёшь, спроси Болека. Я там дворником работаю. А тебя-то как звать?

– Алекс.

Он вдруг встал и подошёл ко мне. Я не стал убегать. Он пощупал мешок, который я уже успел взвалить на плечо.

– И правда верёвки, – сказал он.

После этого мы расстались. Он пошёл обратно наверх. А я вышел из ворот и перебежал на противоположную сторону улицы. Там я спрятал мешок и вернулся к воротам за рюкзаком. Очень странно, что такой добрый человек ходит тут и собирает костюмы. Может быть, до войны он был учителем? «И чего только люди не делают, чтобы заработать…» – я часто слышал это от взрослых. Но мама всегда говорила: «Не деньги красят человека».

10. Подоконный шкаф и птичий балкон

На следующий день, едва рассвело и с польской стороны долетели первые утренние звуки, я пошёл собирать деревяшки. Насобирал сколько смог по соседним дворам и домам и залез в самый дальний угол самого дальнего подвала, чтобы выпилить перекладины для своей лестницы. Раньше, когда мы пилили вместе с папой, я обычно просто держал, а он пилил. Или, если приходилось пилить большой двуручной пилой, то мы с папой тянули её по очереди на себя: сначала я – в одну сторону, потом он – в другую, в которую труднее пилить. А сейчас у меня была просто маленькая пила – обычная ножовка. И пилил я один. Я придавил деревяшку ногой и начал пилить. Поначалу я слишком торопился и поэтому моментально выдохся, но довольно скоро мне удалось приноровиться и поймать нужный ритм, чтобы почти не уставать. Дело пошло гораздо быстрее.

Сплести из верёвок лестницу не составило для меня труда, ведь я был экспертом по всяким разным узлам – не зря же я столько времени провёл на складе верёвочной фабрики. Только одна вещь меня беспокоила – я не знал точно, какой длины должна быть лестница, и мне не хотелось понапрасну резать хорошую длинную верёвку. Я нашёл какую-то палку и попытался измерить расстояние, чтобы определить длину. Я делал это в несколько приёмов. Сначала измерил расстояние от сохранившегося островка пола до окна сбоку – разумеется, я старался делать это так, чтобы меня не было видно в окне с польской стороны. Потом я измерил высоту самого окна. Потом я прикинул расстояние от окна до пола, заваленного обломками. Потом сложил всё вместе и умножил на два, ведь, насколько мне было известно, все этажи в доме были одной высоты. Если бы у меня был складной метр, я бы измерил всё поточнее, но я и без метра неплохо справился.

Вообще-то я вёл себя не очень осторожно. Разгуливал по развалинам, как будто никакой опасности нет и никто не может неожиданно зайти с улицы во двор и застать меня врасплох. Позже я хорошенько всё обдумал и решил впредь действовать с большей осторожностью. Ведь если со мной что-то случится… Мысль о том, что папа придёт сюда, не найдёт меня и будет думать, что я умер, была невыносима!

После того как я закончил делать лестницу, я решил, пока совсем не стемнело, поговорить со Снежком. Но сначала собрал все перекладины, которые мне не понадобились – я напилил их слишком много, – и сложил в кучу в одном из подвальных отсеков. На этот раз я не стал рассказывать Снежку о том, что мы будем делать, когда закончится война. И анекдоты я тоже не рассказывал, они и мне самому уже не казались смешными. Я просто попытался объяснить мышонку, как буду сегодня вечером поднимать свою лестницу наверх. Жаль, что нельзя делать это днём. Когда светло, я очень метко кидаю камни в цель, особенно если эта цель – огромное окно. Но попасть в окно в темноте – это другое дело. Я не знал, когда выйдет луна. А фонари не горели – у поляков, как и у нас в гетто, немцы ввели светомаскировку из-за войны с русскими.

Стемнело. Я сумел сделать всё в точности так, как задумал! Привязал к тонкой верёвке камень и кинул в окно. Попасть с первого раза не получилось. Камень угодил в нижний пол (так я называл про себя нижний островок пола, сохранившегося на втором этаже; а тот пол, что над ним, я называл «верхним»).

Но я и не обещал Снежку, что попаду в окно своим камнем на верёвочке с первого раза. Камень пролетел в тёмный проём окна с третьего. И после этого всё пошло как по маслу. Камень падал вниз, таща за собой верёвку. Я стоял недалеко от окна на первом этаже и увидел, как он летит мимо меня на фоне тёмного неба по ту сторону оконного проёма. Я привязал лестницу ко второму концу тонкой верёвки и потянул. Когда первая перекладина лестницы коснулась нижнего пола, я крепко привязал верёвку к толстой балке, торчавшей из кучи обломков. Но пока это ещё не была полноценная лестница. Привязанная одной только верёвкой, она крутилась и вертелась во все стороны, и перекладины то и дело уходили у меня из-под ног, как будто лестница сплющивалась на ходу. И тогда я опирался на торчащие краешки перекладин, как на крохотные ступеньки.

О! Каким же прекрасным оказался пол! Да, разумеется, он тоже был завален обломками и покрыт пылью. Я было принялся сгребать мусор ногами и сбрасывать вниз, но тут же перестал. Нельзя устраивать шум ночью. Я как следует привязал лестницу к трубе, которую нащупал на стене возле пола. То ли это была водопроводная труба, то ли просто какая-то железяка – в темноте я не мог толком разглядеть, а зажигать фонарик боялся. Я включал его только в случае острой необходимости, буквально на секунду, да ещё и прикрывал рукой для верности. Теперь лестница висела так, как должна висеть верёвочная лестница. Прямо и немного покачиваясь. Как на корабле. Я спустился по ней вниз и взобрался обратно наверх. Ещё раз спустился и снова поднялся. Спустился и поднялся. У меня не сразу получилось делать это быстро. Всё-таки это была верёвочная лестница, а не деревянная или железная. Но уже через несколько дней я взбирался по ней молниеносно. И спускался тоже.

Удачно, что лестница получилась длиннее, чем я рассчитал. Расстояние от нижнего пола до земли оказалось немного больше, чем у стены, где я проводил свои замеры, но, конечно, когда я мерил, мне и в голову не пришло, что может быть разница в высоте. У моей лестницы было тринадцать перекладин. Счастливое число. Далеко не для всех. Но для меня оно было счастливым.

Старый Барух рассказывал мне, что все плохие вещи происходили с ним либо тринадцатого числа, либо в тринадцатый месяц, либо в тринадцать часов ноль-ноль минут. Я сказал ему, что тринадцати часов не бывает. А он сказал мне, что тринадцать часов – это час дня и что, если я ему не верю, могу сам посчитать. Смешно, что тогда я даже не обратил внимания на тринадцатый месяц, хотя вот его-то как раз и не бывает. Мама сказала мне, что, с одной стороны, это, конечно, предрассудки. Но с другой – если кто-то во всё это верит, то он может попытаться сделать так, чтобы число 13, наоборот, приносило ему счастье. Папа сказал ей на это:

– Не знаю, обращала ли ты внимание, дорогая, что на нашей улице нет дома с таким номером.

Выяснилось, что мама внимания не обращала.

– А ты в следующий раз посмотри: сразу после одиннадцатого идёт пятнадцатый номер. Никому из домовладельцев не хочется остаться без жильцов.

Я, помню, тогда так удивился, что тут же сбегал проверил.

Подоконный шкаф на втором этаже оказался ровно там, где и должен был находиться, – под окном. Как и этажом ниже. Его дверцы были в целости и сохранности. Внутри было много места, он показался мне очень просторным. Я зажёг свечку и проверил, не просачивается ли свет сквозь щели. Нашёл только одну щель, прикрыл её чем-то изнутри и проверил снова. Снаружи было абсолютно темно и ничего не видно. А это значит, что ночью меня нельзя будет обнаружить и к тому же я не нарушу светомаскировку.

На внутренней стенке этого шкафа, который во многих домах выполнял также роль кладовки, были небольшие полочки. Получалась прямо настоящая комната, в которой я смогу держать вещи и спать за закрытыми дверями. Что же касается запасного выхода, то это было проще простого! Я притащу ещё одну верёвку и привяжу её к трубе. Если нужно будет сбежать, перекину её через окно и спущусь по внешней стене. Но этим я займусь уже завтра.

Я вернулся в подвал и сказал Снежку:

– Завтра мы переезжаем.

Накануне переезда в гетто из нашей квартиры мама сказала мне те же слова – «завтра мы переезжаем» – и засмеялась. Но я видел, что в глазах у неё стоят слёзы. Она пыталась объяснить мне, как здорово нам будет на новом месте, в новой квартире, потому что она будет маленькая и уютная, и мы все будем жить в одной комнате – и они с папой, и я. Только занавеску повесим посередине. Ведь я же всегда хотел спать с ними в одной комнате… Я и правда хотел.

А папа сказал:

– Главное, чтобы все были здоровы.

Я начал рассказывать Снежку, что лестница уже готова и свисает прямо до земли, и надо только… Я не закончил предложение. А ведь лестница и правда висит там в темноте, и ночью её, скорее всего, никто не заметит, разве что специально зайдёт во двор прогуляться по развалинам. Но что будет завтра утром, когда встанет солнце? А если немцы опять придут сюда с проверкой? Нет, я не могу оставить её висеть вот так, на самом виду. Как же мне поднять лестницу наверх, если сам я ночую в подвале? Спуститься вниз по верёвке? А как я заберусь туда завтра? Я должен придумать, как спускать лестницу сверху, если я нахожусь внизу. У меня совсем не осталось сил думать. Слишком много мыслей для одного дня. Я просто взял плед и простыню, чтобы не спать прямо на обломках, пуховое одеяло, чтобы накрыться, подушку и, конечно же, коробочку со Снежком. Всё это я увязал в один тюк, закрепил на поясе и с трудом, но всё-таки смог подняться со всем этим добром по лестнице. Немного подумав, я снова спустился в подвал и забрал оттуда всю еду, которая у меня оставалась. Еда беспокоила меня сейчас больше всего. С каким-то почти праздничным чувством я поднял на свой «островок» лестницу, залез в подоконный шкаф и закрыл за собой дверцы.

В шкафу было два вентиляционных отверстия. Это были круглые дырки с металлическими заслонками, которые можно было поднимать и опускать, если надо открыть или закрыть вентиляцию. У нас в старом доме тоже были такие. Я заснул с хорошим чувством, ощущая себя настоящим домовладельцем. Проснувшись с первыми лучами солнца, я встал и, едва заслышав звук машин и повозок на польской стороне, принялся убирать своё новое жилище. Я собрал и сбросил вниз все обломки и мусор, вычистил как мог пол. Как только с этим было покончено, я торопливо спустился вниз, собрал все свои вещи и поочерёдно поднял всё к себе наверх: одежду, бутылки с водой, книги. Матрас я никак не мог затащить по верёвочной лестнице. Решил, что попозже схожу в соседний дом и возьму ещё одно пуховое одеяло или даже парочку. И тут мне пришло в голову проверить, есть ли в кране вода. Этажом выше она была, так почему бы ей не быть и здесь?

– Раз, два и… три! – сосчитал я и повернул вентиль. Из крана пошла вода. Как и на третьем этаже надо мной, в «птичьем» кране. Зря, зря я затаскивал сюда бутылки с водой. Обидно – они ведь такие тяжёлые. Можно было раньше сообразить. Понятно же, что раз вода есть наверху, то и внизу, скорее всего, тоже. «Дурная голова ногам покою не даёт». И правда, из-за всех этих спусканий-подниманий я почти не чувствовал ног.

Когда наконец все мои вещи были уже наверху, пришло время подумать о главной проблеме. Что мне делать с лестницей, если я должен буду надолго уйти? И если мне, как и вчера, не захочется, чтобы она болталась тут у всех на виду? Я решил попробовать один способ. Привязал верёвку к самой нижней перекладине лестницы, потом у себя наверху протянул эту верёвку через железное кольцо на подоконнике, служившее частью оконного запора. Спустившись вниз, я потянул за верёвку. Лестница дёрнулась и, складываясь, поехала вверх. Но на середине застряла. Не говоря уже о том, что теперь рядом с ней висела ещё и верёвка, за которую я тянул. Впрочем, решение для задачки с верёвкой я нашёл сразу же. Разрушенный дом был одним из тех старых домов, в которых все провода висят гроздьями снаружи, прямо на стенах. Сейчас все эти провода, выдранные и оборванные, свисали с развалин буквально отовсюду. Я придумал заменить верёвку проводом. Если я прилажу его так, чтобы он висел у стены, то никто не обратит на него внимания. В этом я не сомневался.

Я раз за разом вносил небольшие изменения в процесс складывания лестницы. Наконец, методом проб и ошибок, мне удалось решить и эту проблему. Провод, который я теперь использовал вместо верёвки, я перекинул через арматурину, которая торчала из верхнего пола, служившего мне потолком. С помощью этой своеобразной лебёдки я поднимал лестницу высоко, выше, чем надо, а потом отпускал провод, и лестница падала на нижний пол рядом с подоконным шкафом. Этой системой я потом пользовался до самого конца. Только однажды, когда провод уже почти совсем перетёрся, мне пришлось его заменить. Чтобы спустить лестницу обратно вниз, я дёргал за второй провод, который тоже привязал к нижней перекладине. Было достаточно один раз потянуть за него, и лестница оказывалась внизу.

Когда я закончил возиться со всем этим, я почувствовал, что очень устал. И от того, что лазал вверх-вниз по лестнице, и от тяжести вещей, которые таскал, и от внутреннего напряжения – я всё время поглядывал на ворота, опасаясь, что вот-вот кто-нибудь зайдёт во двор. А может быть, я так устал от того, что надо было всё время напрягать извилины, думать, искать решение… Папа только посмеивался, когда мама говорила, что мыслительная работа не менее утомительна, чем физический труд. Но мама знала, о чём говорит, потому что она всегда очень много думала.

В тот же день после обеда я сходил в соседний дом и притащил оттуда два больших пуховых одеяла и пару пледов, чтобы постелить на пол и занавесить дверцы моего подоконного шкафа изнутри. Вечером я закрылся в шкафу, покормил Снежка и выпустил его из коробки. Отсюда, из шкафа, ему было не выбраться. Потом я лёг спать. Здесь мне был немного слышен шум польской улицы. В подвале я почти ничего не слышал. А сюда доносились голоса. Немного издалека – потому что я был выше улицы, – но довольно чёткие, так что я иногда даже понимал, что они говорят. Я потушил свечку и открыл одно вентиляционное отверстие. На небе взошла луна, и я увидел всю улицу с домами и торговыми лавками, которые раньше закрывала от меня высокая стена. Улица была тёмной из-за светомаскировки и пустой из-за комендантского часа. Вдруг кто-то скользнул вдоль стены. На мгновение открылась дверь, и на тёмный тротуар и проезжую часть упал прямоугольник света. Я успел увидеть внутри большое помещение, полное дыма и людей, сидевших за столиками. Теперь я понял, что музыка, слабые звуки которой я иногда слышал по ночам, шла не из радиоприёмников, как я думал, а из этого места. Может, это был ресторан или что-то вроде того. Дверь тут же закрылась, улица снова погрузилась в темноту. Снаружи всё казалось застывшим, неживым, но внутри, в своих домах, жили поляки.

Я сказал Снежку, что завтра притащу железную лестницу. Я хотел, чтобы у меня было два подоконных шкафа и балкончик с птицами.

11. Бункер

Я решил, что встану завтра затемно, пока не рассвело. Мне казалось, что в такой ранний час утренние мародёры ещё не начали рыскать по окрестным домам, а ночная смена уже вернулась восвояси. Но я проспал, несмотря на чириканье птиц прямо надо мной, на птичьем «балконе». Когда я вылез из своего шкафа, снаружи был красивый осенний день. Я потянулся, беззвучно зевнул и посмотрел в сторону ворот. Отсюда мне было не видно входа во двор. А это значит, что когда я стою рядом со шкафом, то от ворот меня тоже не видно. Я начал медленно продвигаться вперёд. И в какой-то момент увидел ворота и нижний этаж развалин. Я присел и красным карандашом, который я взял в соседнем доме в одной из детских комнат, провёл на полу красную линию. Я сам себе запретил заходить за эту линию, когда я стою в полный рост. Затем я отметил себе ещё одну линию – зелёную, до которой я мог доползти на коленях без того, чтобы меня заметили со двора.

Я открыл дверцы шкафа и сел завтракать. Поел сам и покормил Снежка. Вдруг на улице раздалось урчание автомобильного мотора. Звук приближался со стороны гетто. Я быстро убрал всё внутрь и закрыл дверцы, хотя и знал, что мой шкаф нельзя ниоткуда увидеть, разве что специально принести лестницу и залезть наверх или вскарабкаться на противоположную стену (что было под силу только какому-нибудь юному гимнасту). Сам я остался снаружи, только для большей безопасности лёг на пол.

Они сразу же отправились к разрушенному дому. Неужели целую машину снарядили для того, чтобы поймать одного ребёнка? Может, меня кто-то видел? Или слышал шум и шорохи? Но я всегда слежу за тем, чтобы ходить бесшумно… Может быть, кто-то заглянул во двор, когда я привязывал лестницу, и заметил меня, а сейчас они пришли всё проверить и наконец зачистить территорию? Я сброшу вниз верёвку и спущусь по задней стене. Я готов, я смогу. Только вот Снежок. Он закрыт внутри шкафа. Эх, надо было мне его снаружи оставить. Но пока что я лежал на полу и боялся пошевелиться.

Во двор зашло одновременно довольно много народу. Они расхаживали по обломкам внизу – я не видел, сколько их, но было примерно понятно по звуку шагов и голосов, говоривших на немецком и на идише. Кто-то спросил что-то по-польски и получил ответ на ломаном польском. Я услышал, как они волокут что-то тяжёлое по мусору и обломкам, потом раздалась какая-то команда по-немецки, послышались удары, звук падающих камней. Во все стороны полетела штукатурка. Я всё понял. Это меня немного успокоило. Я же слышал их разговор тогда, когда они искали здесь бункер. Значит, они вернулись, чтобы расширить ход и проверить подвалы. Я будто увидел себя со стороны. Представил, что сижу там, совершенно беспомощный, и слушаю, как бьют молоты и грохочет взрывчатка.

Птицы улетели с верхнего пола и не возвращались.

Работа не заняла много времени – скоро ход расширили, и я услышал постукивания, хлопки и далёкие неясные крики, которые доносились снизу, из подвалов. Они искали не меня. Они искали что-то другое. Получается, под земляным полом подвалов – того самого места, где я провёл двенадцать дней, – спрятан бункер с живыми людьми? Да нет, быть того не может. Я бы слышал шорохи или другие звуки. А может, этот бункер был там всегда? С самого начала? И жившие в нём люди как раз отлично меня слышали? Хотя если я ничего не слышал, то, наверное, и им ничего не было слышно.

Папа и Барух иногда рассказывали про такие бункеры – они не похожи на тот, что мы сами сделали в фабричном общежитии. Настоящие, надёжные бункеры, спрятанные глубоко-глубоко под землёй. Бункеры с секретной, отлично замаскированной вентиляцией и водопроводом. С туалетом и выгребной ямой. Папа и Барух объяснили мне, что такое выгребная яма, – это такая канализация, которая на самом деле не подсоединена к городской канализации. В этих бункерах были продуктовые склады, запасов в которых хватило бы на долгие месяцы и годы, до самого конца войны. Из-за того, что нужно было проделать огромную работу, чтобы выкопать и оборудовать такой бункер, в процессе постройки участвовало очень большое количество людей. Слишком большое. Конечно, к работе старались привлекать только тех, кто потом будет вместе со всеми жить в бункере. Но как минимум один человек должен был остаться на поверхности, чтобы закрыть бункер и построить над ним настоящий крепкий пол.

Раздался сильный взрыв, и мне на голову сверху упал здоровенный кусок штукатурки. Я так испугался – подумал, что сейчас весь верхний пол рухнет на меня. Наступила тишина. А потом я услышал истошный крик, плач и стоны людей, идущие будто из-под земли. Следом раздались выстрелы, очень-очень близко. Я надеялся, что они просто стреляют в воздух, чтобы напугать тех, кто прятался в бункере.

Люди начали выходить на поверхность. Больше никто не кричал. Только плакали дети, а взрослые тяжело вздыхали. Я не осмеливался подползти к краю пола, на котором лежал. Вдруг кто-нибудь поднимет голову и посмотрит вверх именно в этот момент?

Они выходили из бункера очень долго. Долго орали немцы и полицаи, и чьи-то ноги всё шли и шли по обломкам в сторону ворот. Кто-то спотыкался, кто-то поскальзывался на осыпающемся колотом кирпиче и раскрошенной штукатурке. Раз или два кто-то упал. Один из немцев снова выстрелил, но теперь уже никто не закричал. Детский плач тоже прекратился. И вот все они ушли. Я ещё какое-то время слышал голоса от ворот и с улицы, потом ещё крики, когда всем приказали построиться по трое, так же как и нам в тот день… Потом они зашагали. Звук шагов удалялся, становился тише. Снова раздались выстрелы. Затем я услышал, как завели мотор машины и она уехала.

Полуденное солнце стояло над развалинами. Середина дня. Я тихонько залез в свой шкаф и не выходил из него до самого вечера. Мне было странно думать о том, что всё это время вместе со мной здесь скрывались люди, много людей, но при этом мы даже не подозревали о существовании друг друга.

Я взял с собой фонарик и пистолет. Так просто я им не сдамся! Мне это было кристально ясно. Я скинул лестницу и спустился вниз. Вдоль всего пути от подвалов до ворот на земле валялись какие-то вещи и тряпки. Я не стал их трогать. Они могут вернуться и заметить, что кто-то здесь побывал. Я вошёл через широкий проход, который был теперь на месте узкого лаза. Где-то посередине между входом и концом коридора в земле была огромная дыра. Я посветил фонариком внутрь. Внизу находилось большое, вытянутое в длину помещение с низким потолком, как в бомбоубежище. Может, оно и правда раньше служило бомбоубежищем… Хотя вряд ли. Скорее всего, во время бомбёжек жители прятались в подвалах. Деревянные ступеньки вели снизу к тому месту, где зияла теперь дыра, пробитая немцами и их пособниками. Откуда немцы с такой точностью знали, где находится вход в бункер? Почему не взорвали пол в подвале в каком-нибудь другом месте?

Я спустился в бункер. Всё здесь было перевёрнуто вверх дном. Вдоль стен стояли незастеленные многоэтажные кровати, в центре – столы. На одном из них были разбросаны игральные карты. На другом – перевёрнутая шахматная доска. Ещё там была металлическая стойка с несколькими примусами для готовки. Полка с кастрюлями и сковородками. Недолго думая, я начал есть. Варёную картошку, рис, варёную морковку. Я так давно не ел овощей. На одной из сковородок осталась яичница. Не очень вкусная, по правде говоря. Мне был знаком этот вкус, вкус яиц, которые хранят в соли. В дальнем углу я обнаружил настоящий продуктовый склад. Я не сомневался ни секунды, что немцы вернутся, чтобы вынести из этого бункера всё, что здесь есть. Поэтому я решил не откладывать дело в долгий ящик и принялся переносить продукты к себе. Я не мог таскать полные мешки – слишком тяжело. Поэтому я просто выкидывал часть содержимого на землю и брал столько, сколько мог унести за раз. Два мешка картошки. Два мешка сухарей. Мешок риса, хотя я и не верил, что сумею приготовить его у себя наверху. Ещё я взял примус, кастрюлю и сковородку. Подумал и решил взять канистру керосина. Я попробовал поднять одну, но она была очень тяжёлая. Я нашёл канистру, которая была наполовину пустой, – её я мог поднять. Тогда я вылил половину из ещё одной полной и забрал себе две полканистры. В моём шкафу уже не было места, он был набит вещами и продуктами. Я ещё как-то помещался внутри, но двигаться там почти не мог. Мне нужно было срочно придумать способ забраться на верхний пол! Жаль, что я не мог сделать ещё одну верёвочную лестницу. Вернее, сделать-то я её мог – верёвок и деревянных брусков у меня было предостаточно. Но мне не за что было зацепить верёвку, которой я смог бы подтягивать лестницу и прятать её на верхнем полу. Я вспомнил про железную приставную лестницу и подумал, что было бы неплохо притащить её сюда. Но мне не очень-то хотелось рисковать и уходить так далеко от своего убежища. В домах по соседству последнее время постоянно крутятся какие-то люди. Глупо рассчитывать на то, что в следующий раз я наткнусь на такого же доброго человека, как пан Болек.

Я выучил его адрес наизусть и повторял его каждый вечер перед сном, как христианские дети повторяют молитву.

Под конец я утащил к себе большую кастрюлю с солью, в которой хранились яйца. Всё лучше, чем ничего. Ещё я нашёл в бункере мешок морковки. Некоторые морковины сгнили, но я отобрал себе те, что были в порядке. В морковке хорошо то, что её не обязательно готовить, можно есть и сырой. И, кстати, она улучшает зрение и помогает видеть ночью. Так мама говорила.

Перед тем как выйти из бункера, я сходил в туалет. Посидел на унитазе. Спустил воду. Почувствовал себя настоящим королём! Ведь мне всё это время приходилось совершать вылазки в соседний дом и справлять там нужду, можно сказать, с опасностью для жизни. А потом ещё всё прятать и маскировать, чтобы мародёры и доносчики ничего не заметили и не заподозрили, что тут кто-то недавно поселился и живёт. Выйдя из туалета, я ещё раз осмотрел весь бункер. Накидал каких-то вещей поверх картошки и риса, которые высыпал из мешков, и поверх того места, где вылил из канистры керосин. Я подумал, что так это будет выглядеть более натурально. Как будто здесь уже успели побывать мародёры. А потом… потом я просто не смог справиться с собой и, прихватив полотенце и мыло, пошёл в душ. В это трудно поверить, но вода была горячей! Я стоял под душем, пока из него не потекла холодная вода. У этих людей в бункере был жестяной бак, а под ним стояла капельная керосиновая горелка. Такая же была у нас дома. Если немцы не уничтожат это место сразу, то, может быть, я смогу принять тут душ разочек или два. Не больше – не стоит испытывать судьбу.

Раньше я терпеть не мог мыться. У нас с мамой каждый раз были бои из-за мытья и купания. Но как же мне сейчас было приятно!

После душа я взял коробку с баночками повидла, добавил в неё пару баночек с жиром, положил коробку в мешок, а мешок привязал к поясу. Теперь я мог поднять всё это наверх. К этому времени уже совсем стемнело, и я делал всё в полной темноте. Но я уже знал дорогу от бункера до лестницы с закрытыми глазами. Я отыскал внизу несколько пачек кускового сахара и даже немного шоколада. Ещё я нашёл маленький театральный бинокль и детские книжки. Только рыбные консервы мне найти не удалось, хотя в мусорном ведре я обнаружил несколько пустых банок из-под сардин. Может быть, это полицаи забрали сардины? И тут я испугался. Я понял, что они точно вернутся сюда, чтобы закончить начатое.

Назавтра они пришли с самого утра и вынесли всё. До меня то и дело доносились их ругательства. После обеда прибыли два немецких солдата. Я их не видел, но понял по голосам. Они ходили по развалинам, что-то обсуждали, а потом вдруг быстро выбежали со двора на улицу. На секунду стало очень тихо, а потом раздался мощный взрыв. Всё вокруг задрожало, от верхнего пола отвалился кусок и упал вниз, прямо ко мне. Бедный Снежок – он, наверное, подумал, что наступил конец света. Я держал его в руках и чувствовал, как он весь дрожит. Ещё долго в разных местах падали кирпичи и деревянные балки, только ночью всё наконец затихло, и я спустился посмотреть, что произошло. Они просто взорвали проход в подвал – теперь его завалило, и попасть внутрь было невозможно.

12. Девочка в окне напротив

Я не мог забрать лестницу, которую спрятал на фабрике. Но мне пришло в голову, что такая же или похожая лестница должна быть в каком-то из домов по соседству. Ведь я же ни разу не проверил ни одного выхода на крышу, хотя и ходил всё время по чердакам. И действительно, я почти сразу нашёл подходящую лестницу. Но она была закреплена болтами. Значит, мне нужно было принести инструменты и открепить её. Я боялся, потому что всё время слышал в доме какие-то шаги и голоса. Тем не менее я вернулся к лестнице с инструментами и, преодолевая страх, выполнил задуманное. Открутив болты, я забрал лестницу и унёс к себе. В свой новый дом.

Я жил в этом доме несколько месяцев, всю осень, пока в гетто алеф не началось восстание. У меня всё было устроено идеально! Наверху, на птичьем «балконе», был склад. Внизу, в подоконном шкафу, – спальня и кухня. Кухня на самом деле состояла из одного примуса. Я закрывал вентиляционные отверстия и варил картошку, а иногда – рис. Я не знал, как готовят рис, поэтому я просто клал его в воду и варил, пока он не становился мягким. Получалась клейкая каша, которую я ел с повидлом. Ну и ладно, вовсе не обязательно, чтобы рис получался как у мамы: рисинка к рисинке.

До тех пор пока у меня были яйца, я ел яичницу. Морковку я не готовил. Съел её сырой и довольно быстро – чтобы не испортилась.

В течение этих месяцев немцы в дневное время приходили с носильщиками в соседние дома и выносили из них все вещи. Я слышал, как приезжали и уезжали грузовики, слышал разговоры грузчиков. Иногда они выкидывали из окон что-нибудь большое и тяжёлое, и эта вещь, упав из окна на землю, вдребезги разбивалась. Они тогда смеялись как сумасшедшие, и до меня доносился их дикий хохот. Обычно это была либо мебель, которую нельзя было спустить по лестнице, либо просто какая-нибудь вещь, ради которой не стоило надрываться. Однажды я выглянул из ворот на улицу и увидел, как в доме напротив из квартиры на одном из верхних этажей спускали рояль – осторожно, на толстых верёвках.

Днём по улицам ходили немцы и поляки – грузчики с полицаями, а вечером и ночью – только поляки. Мародёры. Если я и выбирался на улицу, чтобы совсем не закиснуть от скуки, то обычно это происходило в предрассветные часы или ранним вечером. В это время суток, как правило, в гетто было пусто. Только полицаи продолжали патрулировать улицы, но они никогда не заглядывали во дворы и дома. Они просто должны были следить за тем, чтобы никто не пробрался в гетто и не ушёл из него. Но у мародёров были свои способы и тайные ходы.

В первое время, когда я уходил с развалин, я очень боялся, что папа придёт, не найдёт меня и уйдёт. Насовсем. Я не очень-то надеялся на тот кирпич с посланием, хотя с тех пор как пометил его, успел проделать то же самое ещё с несколькими кирпичами. В конце концов я придумал другой способ подать папе знак. Я нашёл среди мусора куски белой мягкой штукатурки и нарисовал во дворе несколько стрелок, как в игре в казаки-разбойники. Стрелки шли от ворот внутрь двора, но всё-таки извёстка не была такой же белой, как мел, и они получились не очень чёткими, поэтому их вполне можно было принять за давнишние пометки, сделанные детьми во время игры. Я сделал одну «ложную стрелку», а потом обозначил конец пути. Там я положил кирпич, а под него клочок бумаги. Это была старая, пожелтевшая от времени бумажка, на которой я написал карандашом: «Клад где-то поблизости. Терпение. Алекс».

Я очень жалел, что туалет и душ в бункере были теперь мне недоступны. А ходить ради этого в дальние дома я боялся. Я выходил по большой нужде как минимум один раз в день: утром или вечером. Я шёл в соседний дом, но спускать в воду в туалете опасался из-за шума. Поэтому обычно искал какое-нибудь укромное местечко в перевёрнутых вверх дном квартирах. Это были мои ежедневные рискованные вылазки. У меня не было особого выбора. А по-маленькому я ходил прямо в раковину. Однажды я решил проверить, куда вытекает вода, которой я пользовался, но на развалинах никаких следов воды не было. Видимо, она стекала куда-то вглубь, под землю. Так что волноваться было нечего.

Обычно я валялся в нашей со Снежком спальне и читал книжки. Или играл с мышонком. А ещё я часто открывал одно из вентиляционных отверстий – медленно-премедленно, аккуратно-преаккуратно, – брал бинокль и наблюдал за тем, что происходит на польской улице и в домах напротив. Там, где жили поляки. У меня было чувство, как будто я нахожусь на необитаемом острове, но вместо того чтобы смотреть в бинокль на море, смотрю на дома и людей. Которые вроде бы очень близко, но на самом деле ужасно далеко. Как будто в другом мире. Когда я подобрал бинокль в бункере, я не подозревал, что он окажется для меня не менее, а может быть, даже более ценным, чем книги. Ведь это был самый обычный малюсенький театральный бинокль.

Не сразу, а где-то через две-три недели я запомнил всех людей и всех детей, которые жили в домах напротив. Я знал, кто выходит из дома рано, а кто склонен припоздниться. К примеру, полицай, когда работал в дневную смену, выходил очень рано. Почтальон – вообще чуть ли не затемно. Владелец продуктовой лавки и зеленщик тоже открывали свои заведения спозаранку. Аптека открывалась гораздо позже. А самым последним начинал работать парикмахер. Он не торопился открываться, но и закрываться тоже не спешил. Дворники выходили подметать тротуар у своих ворот в разное время. Были те, кто начинал пораньше, и те, кто попозже. И характер у каждого был свой. Были такие, кто поколачивал лоточников, попрошаек и старьёвщиков. А были и такие, кто пускал их во двор. Раньше я думал, что дворники так грубо обращаются со старьёвщиками и попрошайками, потому что те евреи. Но теперь-то что? Теперь они точно были не евреи, ну, или, по крайней мере, никто о них так не думал. Хотя возможно, среди них и были хорошо замаскированные евреи.

Вот, например, три маленькие девочки и мальчик – светловолосый, но с совершенно еврейскими глазами. Эту подробность я разглядел с помощью бинокля. Они раз в неделю ходят вчетвером по дворам, а иногда стоят на улице и поют всякие песни. По большей части грустные. Люди обычно кидают им монетки, завёрнутые в бумагу, – чтобы те не затерялись между камней на мощёном тротуаре. Так вот, был один бородатый дворник, который ни разу не пустил их во двор. Он работал в угловом доме. И каждый раз, завидев этих четверых, выбегал и начинал кричать и ругаться. Как будто от него убудет, если они в его двор зайдут.

Один раз он даже крикнул:

– Вот я поймаю вас, жиденята!

Но они в ответ показали ему язык и убежали.

Ещё была одна женщина, которая каждое утро в старом халате и стоптанных тапочках ходила в продуктовую лавку и к зеленщику. Её волосы всегда были взлохмачены, а иногда в них кое-где виднелись перья от подушки. Муж этой женщины был местным пьяницей. Днём он был добрым, играл на улице с детьми в футбол. Но вечером, когда возвращался домой, часто уже после наступления комендантского часа, он горланил песни и орал на всю улицу. Не понимаю, как немцы не посадили его в тюрьму. Может, он на них работал. А потом из затемнённых окон его квартиры неслись вопли и ругательства. Иногда – детский плач. И тогда на следующее утро – я был готов поспорить с кем угодно и выиграл бы спор – она появлялась, как и всегда, в своём халатике, но с огромным синяком под глазом или с разбитой губой. Так бывало не один раз.

Хорошо, что евреи обычно так не напиваются. Что бы я делал, если бы папа днём был добрым, а ночью превращался в чудовище? Как тот человек, которого на самом деле было двое, – доктор Джекил и мистер Хайд.

Муж и жена, владельцы продуктовой лавки, я уверен, были подлецы и обманщики. Я не мог видеть и слышать, что происходит внутри лавки и что именно они говорят своим покупателям. Но дети часто выходили оттуда в слезах, а взрослые – злыми или обиженными. Некоторые бормотали под нос какие-то ругательства, а были и такие, кто грозил в сторону лавки кулаком. Они думали, что их никто не видит. Но я-то видел. А толстяк-зеленщик, наоборот, был добродушным и улыбчивым. Иногда он угощал яблоком маленькую девочку, грязную и голодную, которая почти весь день проводила на улице, сидя на земле. Я думаю, что её мама работала где-то далеко на очень тяжёлой работе и ей не с кем было оставить ребёнка. Она всегда возвращалась с работы вечером, незадолго до комендантского часа, а выходила из дому рано утром. Она была очень худая и бледная. Ещё на улице всё время околачивался тот мерзкий мальчишка, который ещё до того, как всех выселили, кидался в нас камнями. Когда мы выглядывали на польскую сторону через окно в разрушенном доме.

Он и теперь продолжал это занятие, и кидался камнями во всё, что двигалось – кошек, собак, маленьких детей, – и обзывал всех «жидами вонючими», и, хотя он иногда говорил и другие обидные слова, это у него было самое любимое обзывательство. Он обижал всех остальных детей на своей улице, потому что был сильнее. Когда никто не видел, он так сильно щипал ту маленькую грязную девочку, что она вскрикивала и начинала плакать. А он делал вид, что ни при чём. Никто из детей с ним не дружил, но он постоянно командовал, и все нехотя ему подчинялись. Но когда его тётка, тоже с криками и руганью, отсылала его с каким-нибудь поручением, дети сразу начинали играть в нормальные, интересные игры. Не колотили и не донимали друг друга. Не кидались камнями.

Я знал, что, если вдруг когда-нибудь окажусь там, на польской улице, мне нужно держаться от этого типа подальше.

На улице жила одна девочка, которая мне очень нравилась. Она была немного похожа на Марту, подарившую мне тогда на чердаке свою заколку в виде бабочки. Только эта девочка была старше. Она жила в доме напротив. В сумерках, до наступления темноты, она сидела у окна в своей комнате и, пока делала уроки, время от времени грызла карандаш или деревянный кончик перьевой ручки. Как я ей завидовал! Мне так хотелось ходить в школу. Каждое утро я видел, как из домов выходят дети с сумками и бегут по улице. Маленькие и большие. Старшие и младшие. Старшие иногда вели младших за руку. А иногда, наоборот, убегали от младших, и тогда те начинали громко плакать, а из какого-нибудь окна высовывалась какая-нибудь мама и требовала, чтобы старшие сию же минуту вернулись.

Над той квартирой, где девочка у окна делала уроки, жила одна сумасшедшая дамочка. Хотя, может быть, дамочка и не была сумасшедшая, но она постоянно убирала в квартире: чистила, подметала, натирала, вытряхивала пыль. Утро она начинала с проветривания постельного белья. Потом она протирала ставни. Потом мыла подоконник. Потом выносила во двор матрас и одеяло. Я видел, как она берёт их и исчезает из виду. А через пару минут со двора уже доносились характерные звуки, это она выбивала то и другое. Наверное, вешала их на перекладины для выбивания ковров. Заглянуть во двор я из своего укрытия не мог.

Дамочка ежедневно натирала пол мастикой, потом тёрла его щёткой и полировала тряпкой до блеска. Даже мне было видно, как он блестит. За такими занятиями дамочка проводила время до обеда. Потом она куда-то исчезала. Может быть, ложилась отдохнуть. А ближе к вечеру она вдруг появлялась в воротах, и если бы не бинокль, то я бы даже не заподозрил, что это та же самая сумасшедшая, которая безостановочно убирает в своей квартире. Потому что из нервной дамочки она превращалась в нарядную даму с подведёнными глазами и накрашенными губами. Она уходила куда-то и возвращалась только утром. Это было странно.

Примерно через месяц с начала моих наблюдений в доме появились новые жильцы. Они приехали с большой телегой и затащили все вещи в дом. Они всё время показывали пальцами в сторону гетто и что-то возмущённо говорили. Может быть, о том, что вот, в двух шагах стоят пустые здания, а им приходится тесниться в переполненном жильцами доме. Я знал, что придёт день, когда сюда, на нашу улицу, пустят поляков. Я с ужасом ждал этого дня. Что я буду делать, когда он наступит? Но, покуда немцы продолжали собирать по квартирам вещи и отправлять их в Германию, об этом можно было не беспокоиться.

Новых жильцов было шестеро: трое здоровенных детин, один старик и две женщины – пожилая и молодая. Я подумал, что это братья, сестра и их родители. Они определённо были бандитами. Семейка мародёров. Я видел, как они перелезают по ночам через стену. Сначала они шептались внизу, потом ставили лестницу и перебирались в гетто. Полицай, живший в доме, прекрасно обо всём знал, но молчал как рыба. Может быть, они ему заплатили. В гетто они ходили по ближним и дальним домам. Тащили всё подряд. Потом перебрасывали собранное через стену и перелезали сами. Как-то раз, уже на польской стороне, они напоролись на немцев. Те открыли стрельбу. Один детина упал и лежал совершенно неподвижно. Второй ухватил его и поволок к воротам.

Мне было совсем их не жалко. Один раз я видел, как кто-то из них поднял руку на собственную мать. Это было на входе в продуктовую лавку. Там стояли старик и двое братьев. Когда первый брат ударил мать, старик закричал на него. Но второй не стал вмешиваться. А ещё я видел, как в один из вечеров, ещё до комендантского часа, они поймали какого-то человека и принялись бить его втроём. Кто-то из них вдруг выхватил нож, и всё бы могло очень плохо кончиться, но, к счастью, мимо ехала патрульная машина. И они оставили его и убежали. Не домой, а просто спрятались где-то.

А тогда они потащили подстреленного брата к доктору. Доктора и его жену я уже давно знал. Они жили в квартире под девочкой. Я часто наблюдал за ними в бинокль. У них была приёмная комната. Доктор всегда гладил детей по головам и каждого угощал конфетой. Как добрый доктор из детских книжек. Так вот, своего раненого брата бандиты поволокли именно к нему. Мне было ничего не видно из-за светомаскировки. На следующий день я увидел мать этих четверых, она плакала в кабинете у доктора, а он что-то ей говорил и пояснял жестами. Он показывал в сторону гетто и стучал себя ладонью по лбу. Будто говорил: «Глупцы, что они творят? Подвергают себя смертельной опасности из-за тряпок и старого барахла». Женщина тоже что-то ему говорила. Сквозь слёзы. Она прижимала руки к сердцу, я не мог понять, что она говорит. Продажа еврейского имущества была неплохим заработком на польской стороне. И, наверное, даже лучше, если эти вещи продадут здесь, вместо того чтобы их отправили в Германию.

И я видел ещё кое-что. По ночам во время комендантского часа – иногда совсем поздно, иногда под утро – к воротам того дома, где жил доктор, подкрадывались какие-то люди. Я не знаю, происходило ли это каждую ночь. В такое позднее время я редко не спал. Хотя и бывало, что проснусь от страшного сна и потом не могу заснуть до самого утра. В общем, не думаю, что это были плохие люди. Думаю, это были не преступники, а партизаны, люди из подполья. Так мне казалось. Они легонько стучали в ворота явно условным стуком, и ворота тут же открывались. Там всегда кто-то дежурил – либо сам дворник, либо его помощник, либо его старшая дочь. Они никого не пускали сразу. Сначала переговаривались о чём-то шёпотом с пришедшими и только после этого открывали калитку. Я пару раз видел, как они смазывают петли на воротах маслом, чтобы не скрипели. А один раз, когда дворник не хотел открывать калитку, потому что стук был неправильный, я услышал, как пришедший сказал:

– К доктору, мил человек.

И тогда дворник дал ему войти. Я почему-то запомнил эту фразу. Она прямо отпечаталась у меня в памяти.

Как-то раз те люди привезли человека на телеге. Явились прямо средь бела дня. Вообще-то было незаметно, что в телеге кто-то есть. Сверху всё было завалено мешками. Но я видел, как они раздвинули мешки и аккуратно извлекли из-под них человека. Положили его на носилки и быстро занесли в дом. Но сначала, конечно, проверили, нет ли на улице чужаков. Там был только этот мерзкий приставучий мальчишка, который всех изводил. Но их почему-то не смутило, что он там вертелся.

Если я хотел узнать, который сейчас час, я заглядывал через бинокль в квартиру сумасшедшей. У неё были большие часы с маятником. Правда, они не всегда ходили. Но если она не забывала подтянуть гири, то я мог ориентироваться по звуку их боя, даже не глядя на циферблат: они били каждые пятнадцать минут.

Мне было видно всякое такое, чего я в прежней жизни, когда сам бегал по этой улице, никогда не замечал. Например, одного старичка, который незаметно таскал у зеленщика овощи и фрукты. Одного мальчика, который всегда пи́сал рядом с дверью в аптеку сразу после того, как аптекарь всё закрывал и шёл домой. Я наблюдал за листвой деревьев: когда я поселился здесь, листья были ещё зелёными, но потом постепенно пожелтели и начали опадать. Осенний ветер носил и разбрасывал их по тротуарам и мостовой. И дворники ругались каждое утро на чём свет стоит, потому что из-за этих листьев у них здорово прибавилось работы. Вот я бы на их месте оставил эти листья в покое: пусть себе летают. Они были похожи на больших бабочек – красные, жёлтые, оранжевые – и очень украшали улицу. С каждым днём становилось всё холоднее. Но я не беспокоился. У меня была тёплая одежда и пуховые одеяла. Я мог зажечь примус и погреть руки над огнём. В дневное время можно было не бояться, что кто-то заметит огонь, даже когда я оставлял вентиляционные отверстия открытыми.

Больше всего я любил лежать в своём укрытии в дождливые дни или во время грозы. В такие дни мой шкаф становился для меня надёжным и тёплым домом. А сквозь отверстие иногда можно было увидеть молнии, если гроза была прямо напротив. Эти огромные молнии разрывали небо. Я рассказал Снежку о том, что нужно засечь время, которое проходит между сверканием молнии и раскатами грома, а потом умножить секунды на триста тридцать. Так можно узнать, на каком расстоянии ударила молния. «Потому что свет доходит до нас сразу же, – объяснял я этому глупышу. – А звук двигается в воздухе со скоростью триста тридцать метров в секунду».

Как бы я хотел, чтобы в одном из соседних домов нашёлся какой-нибудь ребёнок моего возраста. Я бы взял его к себе жить. Как бы я хотел провести какой-нибудь телефонный провод или сделать длинную слуховую трубку и разговаривать по ней с этой польской девочкой, которая делает уроки в окне напротив.

Тот мерзкий задира приставал и к ней тоже. Иногда, когда она шла утром в школу, он преграждал ей путь. Он сам никогда не ходил в школу. Я уверен, его просто выгнали отовсюду. Он не трогал и не обзывал её, как других детей, не щипал, не ставил подножки и не доводил её до слёз. Здесь было что-то другое.

Сначала я очень беспокоился за неё из-за этого дурака. Я не понимал до конца, что там у них происходит. Я думал, что в конце концов он и её поколотит, как бил без разбору всех остальных – и мальчиков, и девочек, и маленьких, и больших. Но больших – не больше его самого. Однако со временем я перестал беспокоиться и начал злиться. Иногда я готов был его прикончить. Он мог начать кланяться перед ней, снимая с головы кепку и буквально подметая ею тротуар. При этом он говорил ей что-то такое, что совсем не казалось ей смешным. Мне не было слышно, что именно он говорит. Это всегда было в шумное дневное время. Он преграждал ей путь, но стоило ей повысить на него голос, тут же отступал и давал ей пройти. И, хотя он приставал к ней каждый раз, когда видел её, вёл он себя неожиданно вежливо. Это была какая-то странная, неестественная вежливость. Может быть, и ему тоже, как и мне, нравилась эта девочка. И именно эта мысль злила меня больше всего.

Но иногда мне не хотелось ни читать, ни играть со Снежком, ни наблюдать за польской улицей. Это когда я вдруг начинал думать о моих маме и папе. Я не плакал. Просто залезал в шкаф и думал о самых ужасных и страшных вещах, которые могли произойти. Я завидовал польским детям: им хорошо, они могут свободно играть на улице, у них есть дом и всё такое. Но потом я вспоминал о тех детях, которые не так давно жили вместе со мной в общежитии на фабрике. И тогда я понимал, что у меня нет права жаловаться. К тому же я здесь не просто так – я жду папу.

13. Восстание

Сначала я запаниковал. С утра вдруг услышал, как по улицам ведут людей. Их вели большими группами, к площади, откуда увозят навсегда. Точно так же, группу за группой, вели всех и тогда, когда расселяли гетто бет и гетто, где мы жили.

Это продолжалось два дня. Люди всё шли и шли. У меня не хватало смелости выглянуть наружу. Я слышал, как они приближаются по улице, проходят мимо ворот и удаляются. Иногда доносились крики и детский плач.

На третий день рано утром, как раз когда сумасшедшая начала вытряхивать свои одеяла, раздались выстрелы. Сначала я даже не обратил на них внимания, но выстрелы участились и теперь раздавались один за другим. Потом они стихли и вдруг возобновились совсем в другом месте. Потом снова стало тихо, и снова началась стрельба где-то уже рядом.

Каждый раз при звуке выстрелов тот мерзкий хулиган с польской улицы начинал кричать: «Жидов кончают! Жидов кончают!»

А из того, что говорили другие люди, я почти ничего не мог расслышать. Жаль, что у меня не было «бинокля» для голоса. Но в конце концов по обрывкам фраз и отдельным словам, а также по непрекращающейся стрельбе я сделал вывод, что началось еврейское восстание. Наконец-то! Меня переполняла гордость. Я достал пистолет и всерьёз задумался, не уйти ли мне из моего укрытия туда, где моя «беретта» может пригодиться. Но что, если как раз в это время сюда придёт папа? Я думал, думал и решил, что, раз у меня есть оружие, я должен идти. Я взял рюкзак Йоси и положил в него немного продуктов. Сколько поместилось. Взял бутылку воды – прикрутил её к рюкзаку верёвкой. Кроме того, я решил прихватить большой кухонный нож. Теперь надо было дождаться темноты. Днём у меня не было никаких шансов добраться туда, где шла борьба. Я решил попрощаться со Снежком. Если выживу, вернусь на развалины и постараюсь его найти. Я не мог взять его с собой. Мне придётся бежать, и ползти, и прыгать по крышам, и прятаться в подвалах – я ещё, чего доброго, раздавлю его прямо у себя в кармане.

Всё было готово, и я решил спуститься вниз, как делал это каждое утро. Через пролом в стене я прошёл в соседний дом. Разумеется, уходя, я поднял лестницу наверх – я никогда ни на секунду не оставлял её висеть на виду. Это было железное правило. И пистолет я теперь всегда носил с собой. Вдруг выстрелы раздались прямо на нашей улице. Совсем недалеко. Я услышал выкрики, потом какие-то вопли. Снова прозвучала череда одиночных выстрелов. Топот бегущих ног. Опять выстрелы. Неужели восстание перекинулось сюда? Я не знал, радоваться или огорчаться. С одной стороны, это может быть плохим знаком – возможно, дела у повстанцев идут не очень хорошо. С другой стороны, может, всё не так уж и плохо, а лично мне – даже удобнее, я могу вступить в бой прямо сейчас, не дожидаясь ночи.

Я повернул назад и как раз собирался пролезть через пролом в стене, чтобы попасть к себе на развалины, как вдруг в мой двор быстрым шагом вошли двое. Один из них был ранен. Я увидел кровь у него на одежде, здоровой рукой он прижимал к телу простреленную. Второй был бледен как простыня. Он поддерживал первого. Оба они озирались по сторонам, пытаясь найти, куда спрятаться. Ни у того, ни у другого не было оружия. Пока они затравленно оглядывались, во двор ввалился немецкий солдат. Он поднял винтовку, направил её на них и скомандовал:

– Хальт! Хенде хох!

Как же я ненавидел этот язык.

Они застыли. Подняли руки. Солдат засмеялся. Я уже знал всё заранее. Этот смех не означает ничего хорошего. Я вытащил пистолет. В голове не было ни одной мысли. Я ничего не планировал. Как будто за меня думал и действовал кто-то другой; как будто он подсказывал каждое моё следующее движение. Солдат передёрнул затвор винтовки, сделал шаг вперёд, но запнулся о кирпич и на мгновение потерял равновесие. Мне повезло, я воспользовался этим моментом, чтобы взвести курок и прицелиться. В тот момент, когда он снова навёл на одного из них винтовку, я выстрелил. Я выстрелил три раза, три выстрела – один за другим, быстро-быстро. Эти двое сразу же легли на землю. Наверное, подумали, что солдат выстрелил, но промазал. Тот, который не был ранен, вскочил, выхватил откуда-то нож и как сумасшедший кинулся к солдату. Он вряд ли бы успел добежать, если бы солдат был жив. И тут, словно осознав это, бежавший остановился. Он явно не понимал, что происходит. Меня этот человек не видел.

На солдате была стальная каска. И зелёная форма. На его лице застыло изумление, он покачнулся и начал падать. Винтовка выпала у него из рук. Она падала медленно-медленно. И он сам тоже падал медленно, как тряпичная кукла. По его телу дважды пробежала сильная дрожь, как будто он сотрясался от смеха, который так и не прозвучал.

Я вышел из пролома. Перестрелка удалялась. Выстрелы снаружи звучали всё слабее, пока совсем не стихли. Было ясно одно: надо как можно быстрее спрятаться. И ещё: обязательно нужно спрятать труп солдата до того, как его начнут искать и прочёсывать район.

Тот из двоих, который было кинулся на солдата с ножом, убрал нож. И тут он увидел меня. Но ничего не сказал, а поспешил к лежащему на земле солдату и взял его винтовку. Потом стянул с него патронную сумку. Я не стал подходить. Я не мог туда смотреть.

– Мальчик, кто стрелял? – заметив меня, крикнул тот, который был ранен.

– Тс-с-с, не ори так! – сказал второй, но тут же сам, повернувшись ко мне, задал тот же вопрос. – Мальчик, кто стрелял? Ты видел?

– Это я, – сказал я.

– Мальчик, – кажется, он начал сердиться, – ты вообще понимаешь, о чём я тебя спрашиваю?

Я кивнул. Он снова спросил, не видел ли я, кто стрелял. Я кивнул:

– Видел. – И показал ему «беретту». Но тут же спрятал её обратно в карман. Пусть даже не думают о том, чтобы забрать у меня пистолет!

Они смотрели на меня, не в силах поверить.

Наконец раненый сказал:

– Надо куда-то спрятаться. Это сейчас главное.

– Мальчик, где твоё укрытие? – спросил второй. – Там хватит места, чтобы мы спрятались?

Я ничего не ответил. Просто подошёл к свисавшему сверху оборванному проводу и дёрнул за него, потом отпустил. Вниз спустилась верёвочная лестница. Я показал на неё пальцем. Они не раздумывая пошли к лестнице. Раненый попробовал залезть первым, но не смог.

– А верёвка у тебя есть? – спросил второй.

Я забрался наверх и скинул им верёвку.

– Позови кого-нибудь из старших, – сказал он.

– Тут никого нет, кроме меня.

Тогда он обвязал своего товарища верёвкой, потом залез ко мне, и мы вдвоём затащили раненого наверх. Я предупредил, чтобы они не только не подходили к окну, но даже и не ходили мимо него.

Потом я быстренько поднял лестницу, и мы все легли на пол. Я думал принести им воды, но они сказали мне не вставать. Они же не знали, что нас ниоткуда не видно. Хотя вполне вероятно, что взрослого человека можно было заметить от ворот. Я не знал этого наверняка.

– Они нас тут не найдут, – прошептал раненый.

– Да, но если они найдут труп… – второй не договорил. С польской стороны послышались крики и шум. Тогда я объяснил им. Не сразу. Не знаю, сколько мы там пролежали – пять минут или полчаса, – но в какой-то момент я начал говорить и объяснил им, что мы никому не видны и что у меня есть еда и вода. Я спросил, участвуют ли они в восстании.

– Нет, – сказал тот, что не был ранен, – мы пытались прорваться к повстанцам. Поляк из Сопротивления провёл нас по тайному ходу в гетто, но уже в гетто мы наткнулись на патруль. Нас было десять человек – к сожалению, почти все безоружные. Вот если бы эта винтовка была у меня полчаса назад… – Он тяжело вздохнул.

– Болек предупреждал, чтобы мы не шли короткой дорогой, но Шмулик заупрямился как осёл, – сказал раненый. Потом помолчал немного и добавил. – У меня опять кровь потекла.

– Какой Болек? – спросил я.

– Это наш польский связной.

– Мальчик, у тебя есть бинты?

– Нет.

Я рассказал им про аптечку, которую когда-то видел в одной из квартир в соседнем доме. Но она вовсе не обязательно до сих пор там… И кроме того, спускаться сейчас вниз было небезопасно. Я достал из шкафа нож и простыню. Начал разрезать её на жгуты. Раненый лежал и постанывал. Второй тем временем заглянул в мой шкаф и оторопел. Он не верил своим глазам.

– Тут кто-нибудь ещё живёт? – спросил он.

– Тут никого нет, кроме меня, – я это ему уже говорил, но сказал ещё раз.

Он разозлился. Думал, что я обманываю, скрываю от него что-то, потому что не доверяю – вдруг он донесёт.

– Ты что, думаешь, мы предатели? – сказал он, сжав кулаки.

– Если бы я так думал, – ответил я, – то не стал бы спускать вам лестницу.

– То есть ты тут на самом деле совсем один?!

Теперь уже разозлился я.

– Да! – сказал я и с треском оторвал длинную полосу от простыни, вместо того чтобы её отрезать.

– Эй, ты не шуми так больше, – сказал он.

Его звали Фредди. А раненого – Хенрик.

Фредди наложил повязку на раненую руку товарища. Потом мы вдвоём помогли Хенрику залезть в подоконный шкаф и уложили его на мою постель. Он жадно пил воду. Фредди тоже немного попил. Есть они не хотели. Поели перед тем, как идти в гетто.

– Надо как-то избавиться от этого солдата, – сказал задумчиво Фредди. – Видно, никто не заметил, что он за нами побежал на развалины, и пока ещё его не хватились.

– Я помогу, – сказал я.

Мы спустились вниз. Я потянул за провод и поднял лестницу наверх.

– Кто построил это укрытие?

– Я сам всё сделал. Я здесь уже два месяца живу.

– В жизни не поверю.

– Не хотите – не верьте.

Я старался не смотреть на то, что делал Фредди.

Сначала он снял с солдата форму.

– Она мне понадобится, – как бы извиняясь, сказал он.

Форму он упаковал в узел вместе с каской. Узел спрятал за кучей кирпичных обломков. Потом он схватил солдата за ноги и поволок. Я отвернулся. Он дотащил его до пролома в соседний дом – там, где тогда увидел меня.

– Убирай следы, которые за мной остаются, – скомандовал он.

Я засыпал песком и камнями лужу крови на том месте, где лежал солдат. Затем пошёл по следам – надо было сделать так, чтобы всё выглядело как раньше. Поверх полосы, образовавшейся после того, как Фредди протащил здесь тело, я накидал обломков кирпичей, штукатурки и прочего мусора, валявшегося на развалинах повсюду.

Потом мы с трудом, но всё-таки смогли протолкнуть мёртвого солдата через пролом. В одиночку Фредди бы не справился. Я сам удивился тому, насколько мне было наплевать на этого мертвеца.

– Что теперь? – спросил я.

– Бросим его в одной из квартир.

– Но ведь я тут живу, – сказал я. – Нельзя вот так взять и оставить здесь мёртвого солдата. Они придут за ним…

На лестничной клетке Фредди опустил мертвеца на пол и сказал:

– Сегодня ночью я пойду к повстанцам. Теперь у меня есть винтовка и пули, я должен пойти. Но Хенрик останется с тобой. Его рана не очень серьёзная. Пулю можно достать. Он знает, как перебраться обратно через стену. У нас есть связной, и Хенрик наверняка сумеет узнать, где он живёт, и передать ему сообщение. Связной отведёт вас обратно в лес, к партизанам. Ты пойдёшь с ними, тебе не стоит оставаться тут одному. Хотя твоё укрытие – это просто невероятно! Я до сих пор до конца не верю, что ты всё здесь сделал сам. Но в любом случае я говорю тебе, что они собираются скоро открыть этот район для поляков. Все эти дома. Что ты тогда будешь делать? Куда подашься? Ты не сможешь ни передвигаться, ничего. Особенно если кто-то из польских бродяг решит поселиться на развалинах. Ты ведь знаешь, там у многих нет жилья. Они запросто могут взять и построить себе здесь какой-нибудь сарай.

– Я не могу уйти, – сказал я.

Мне вдруг стало совершенно ясно, что никуда я отсюда не уйду. И не буду присоединяться к восстанию, как думал ещё сегодня утром. Это восстание – не из тех, о которых я читал в книгах, когда подростки бьются наравне со взрослыми и становятся героями сражений. Проклятого мёртвого солдата, который лежал сейчас на полу у ног Фредди, мне было более чем достаточно. Лучше я останусь на месте и продолжу ждать.

– Почему не можешь?

– Я жду папу.

– А он знает, что ты здесь?

– Да.

– И когда он придёт?

Я пожал плечами.

– А где он?

– Я не знаю. Его забрали в тот день, когда закрыли нашу фабрику.

– Какую «вашу»?

– Верёвочную.

Фредди хотел что-то сказать, но передумал.

– Ладно, потом поговорим.

Он посмотрел на меня как-то странно и вдруг добавил:

– Беги обратно, наверх. А я спихну этого в мусорную яму во дворе и засыплю сверху как следует. Вон у них тут как раз есть яма. Мусора точно хватит.

– Может, я посторожу на воротах? – предложил я.

– Посторожи, хотя… – Он с сомнением посмотрел на меня. – Ты ужасно бледный.

– Да? Я ничего не чувствую, – сказал я и ощупал своё лицо.

Я пошёл к воротам. Улица была пустынной. Время от времени издалека доносились пулемётные очереди и взрывы. Там шло восстание.

Фредди провозился с солдатом довольно долго. По крайней мере, мне так показалось. Внезапно мне стало плохо. Но явно не от страха. Что со мной? Я заболел?

Наконец Фредди закончил и позвал меня.

Я подошёл.

– Всё в порядке, – сказал он и похлопал меня по плечу.

Мы вернулись обратно в мой двор через пролом. Я дёрнул за провод, и лестница взвилась вверх над нижним полом, как дрессированная змея у умелого заклинателя змей. Потом я отпустил провод, и она скатилась вниз, прямо к нашим ногам.

– Твоё изобретение?

Я кивнул.

– Вы с Хенриком говорили тут про одного поляка, Болека, – сказал я. – Как он выглядит?

– Слушай, полезли-ка наверх. Ты… С тобой правда всё в порядке?

Нет, со мной было что-то не так. Внутри меня как будто всё дрожало. Сильнее и сильнее. Мы залезли наверх, и я поднял верёвочную лестницу. Фредди описал мне Болека. Теперь я не сомневался. Это был тот самый пан Болек, мой знакомый. Я понял, как мародёр может быть таким добрым. Он, наверное, просто притворялся, что собирает по квартирам костюмы. Но я ничего Фредди не сказал. Просто ещё раз повторил про себя адрес, который давно знал наизусть.

И тут я вдруг зарыдал в голос. Я больше не мог сдерживаться. И не мог остановиться. Это произошло в одну секунду, выплеснулось наружу мощной волной. Фредди обнял меня, прижал к себе сильно-сильно. Он гладил меня по голове. Может, из-за этих рыданий, которые подступали, душили меня изнутри, я и был такой бледный? Может, из-за них всё внутри так дрожало? Я долго не мог успокоиться. Просто старался плакать потише. Я хорошо усвоил папин урок, я сделал всё в точности, как он сказал. Я ни о чём в тот момент не думал. Ничего не чувствовал. Я действовал как автомат – чётко, технично, сверхэффективно. Взвести курок. Держать двумя руками. Стабилизировать, чтоб не дрожало. Снять с предохранителя. Навести прицел. Целиться по центру. Не колебаться и не тянуть время. Думать и чувствовать можно только потом, иначе будут дрожать руки. И тогда погибнешь ты, а не он.

Я снова и снова пытался не плакать и не мог. Но ведь я… я просто был как Робинзон Крузо. Робинзон Крузо тоже стрелял в дикарей, когда они хотели съесть Пятницу.

Я сварил для Фредди и Хенрика рис и открыл в их честь последнюю банку сгущёнки. Фредди дважды поменял Хенрику повязку, а потом они о чём-то шептались между собой, время от времени посматривая на меня. Может быть, Фредди просил Хенрика уговорить меня уйти с ним отсюда.

Я показал Фредди свой склад на верхнем полу. Он забрался туда и проспал там до вечера. Я поболтал с Хенриком. Пожалел, что не взял из бункера шахматы. Мы с ним сыграли несколько партий в шашки на самодельной картонной доске, используя вместо фигур монеты и щепки. Я даже пару раз выиграл. Хотя, может быть, Хенрик мне поддавался. А может быть, это была всамделишная победа.

Фредди ушёл вечером. Он пожал Хенрику руку. Я хотел, чтобы Фредди пожал руку и мне тоже, но вместо этого он снова крепко обнял меня и чмокнул в макушку. Узел с формой он зажал под мышкой, а каску надел на голову. Он улыбнулся мне и отдал честь, прямо как солдат. Он пошёл через двор и несколько мгновений спустя растворился в темноте. Только слышны были его шаги, хрустящие по песку и обломкам. А потом он дошёл до ворот, и этот хруст тоже затих. Этой ночью, просыпаясь от стонов Хенрика, я каждый раз прислушивался к далёким выстрелам и думал: может, это Фредди стреляет. И я молился, чтобы с ним всё было хорошо.

14. Нужен врач

Я проснулся рано утром из-за стонов Хенрика. Ему было очень плохо. У него поднялась температура. Он весь горел. Было ясно, что в таком состоянии он никуда идти не сможет. Он даже говорить толком не мог. Но при этом пытался меня успокоить. Я дал ему воды, а у него даже не было сил приподняться, чтобы попить. Тогда я попоил его с ложечки: капельку, ещё капельку – как поят совсем маленьких грудничков. Я вдруг подумал, что Хенрик умирает. Нужен врач. А я знал только одного врача, и он никогда в жизни меня не видел. В общем, я расспросил Хенрика о тайном ходе, по которому они с Фредди попали в гетто. Оказалось, что это совсем недалеко. На углу Пекарской улицы и нашей. Хенрик говорил ужасно медленно. Может, чтобы мне было понятнее. А может, потому что говорить быстрее просто не мог. Я намочил полотенце и положил ему на лоб. Ему стало немного легче. Мама всегда клала мне мокрое полотенце на лоб, когда у меня была температура.

– Пекарская улица, 32, – ещё раз прошептал он.

Я сидел и смотрел в вентиляционное отверстие, чтобы понять, что происходит сейчас на улице. Дети ещё не вышли в школу. Но тот вредный мальчишка уже околачивался возле своего дома, выискивая жертву. Маленькой девочки на улице пока не было, и он стал приставать к женщине, которая в одном из верхних этажей вытряхивала одеяла и ковры. Он крикнул ей:

– Тётя, у вас подушка упала.

Она глянула вниз и продолжила заниматься своим делом.

Маленький приставала выглядел разочарованным. Неужели он такой дурак – думает, будто она, услышав его, сразу сломя голову кинется вниз? Да, наверное, такой. Полицай вышел из дома и погрозил мальчишке кулаком. Этого хулигана знала вся улица.

Наконец он запустил камнем в собаку, которая, на своё несчастье, как раз пробегала мимо. Собака заскулила. Жена врача выглянула в окно и прикрикнула на мальчишку. И тут вдруг на улице появилась его тётка и заорала страшным голосом:

– Ты ещё не ушёл?! Что ты здесь ошиваешься? Я же тебе сказала: иди, да поживее! Где записка?

– У меня! – крикнул он в ответ, достал записку из кармана и помахал ею.

– Так иди уже давай, исчадие ада!

Она, как обычно, отослала его с каким-то поручением. Я смотрел ему вслед, пока он не исчез из поля зрения. Похоже, он вернётся не очень скоро. Я навёл бинокль на окно врача. Врач был дома. Его жена принесла ему чашку чая. Он сидел за письменным столом, что-то писал и пил чай.

Я не стал брать пистолет. На улице я всё равно не смогу выстрелить, даже если ко мне пристанут хулиганы. Будь что будет. Я взял с собой фонарик.

– Если мой папа придёт, он позовёт меня: «Алекс», – объяснил я Хенрику.

– Возьми деньги, – сказал Хенрик и показал на свой карман.

У него в кармане лежали бумажные деньги. Я взял несколько бумажек. Дверцу шкафа я оставил приоткрытой, чтобы Хенрику было слышно, что происходит внизу. Перед уходом я подобрал себе подходящую одежду, чтобы не отличаться от польских мальчиков, идущих утром в школу. Я отлично знал, как одеваются польские дети, – не зря же наблюдал за ними столько дней подряд. Ещё я взял пару книжек и тетрадок из найденных в соседнем доме в первые дни и заткнул их за ремень. Так обычно делали дети, у которых не было ранца. Потом я надел солдатскую кепку, надвинув её на самые глаза.

Пекарская улица была первой улицей, которая пересекала нашу, если идти в сторону фабрики. Я хорошо знал дорогу. Мне не нужно было опасаться мародёров, главное, случайно не зайти в дом, из которого выносят вещи немцы. Впрочем, хоть я и не проверял, мне казалось, что на этой стороне улицы уже все дома стоят пустые.

Я всегда знал, что дом № 32 по Пекарской улице граничит с разделительной стеной. Но я никогда не думал, что там есть тайный проход, хотя вообще-то с паном Болеком я ведь встретился в одном из домов по соседству. Я спустился в подвал, как мне сказал Хенрик. Третий отсек слева. Здесь было очень темно. Я зажёг фонарик, но ничего особенного не увидел. Я ощупал стены и под конец сдвинул с места старый сломанный шкаф. Хенрик говорил о «кирпичах, которые неплотно лежат». И за шкафом я как раз и нашёл такие. Кирпичи в стене шатались, я начал их вытаскивать: один, второй… Но все кирпичи мне вытаскивать не пришлось. Проход, по-видимому, был рассчитан на очень толстых людей. А мне хватило небольшого отверстия. Я пролез в него и снова заложил ход кирпичами. Здесь было ещё темнее, чем в подвале. Я посветил фонариком. Это было маленькое помещение вроде тамбура. Я увидел немного впереди отверстие в стене, но оно было заставлено с той стороны чем-то большим и тяжёлым. Какой-то мебелью. Я навалился изо всех сил. Раздался слабый скрип. Я протиснулся в образовавшуюся щель.

Теперь я опять был в подвале. Только бы никому сейчас не вздумалось спуститься в подвал за картошкой, углём или чем-нибудь ещё. Я прислушался. Услышал наверху голоса детей. Вот женщина что-то крикнула, ей ответил мужской голос. Я поднялся из подвала и вышел на улицу. Даже не поглядел в сторону дворника. Удачно, что мне не пришлось идти через двор – из подвала я попал прямо к воротам. Очень странно. Обычно в первом подъезде не бывает выхода из подвалов. По крайней мере, раньше мне такие дома не встречались. Я быстро вышел из ворот, как будто всё в порядке вещей и я просто тороплюсь в школу. Разумеется, дворник не мог не увидеть, что я не из местных жителей. А может, он знает про этот проход и каждый раз делает вид, что не замечает незнакомцев? Вряд ли бы такое можно было сохранить в тайне от дворника.

Я двинулся вдоль стены в обратную сторону – к своему дому, но теперь по польской стороне улицы. Дошёл до продуктовой лавки. Не нашей. То есть не той, которая была напротив моего укрытия в развалинах. Я не смог удержаться, завернул в неё и купил себе булочку. Взял сдачу. Подумал, что мне нужно будет разобраться и запомнить цены. Как же я хотел выпить молока. Но это было слишком опасно. Я вышел из лавки и пошёл дальше, с нескрываемым удовольствием жуя булочку прямо на ходу. Настоящая, горячая булочка! На улице уже появились дети, их пока было немного – тех, кто идёт в школу пораньше. На меня почти никто не обратил внимания, только двое-трое детей остановились и принялись меня разглядывать. Оно и понятно, раньше-то они меня здесь не видели. Ну и ладно. Я не стал ничего говорить. Пусть думают, что я новенький. Что такого?

Я дошёл до своего дома. Это и правда было совсем близко. Когда я пробирался по чердакам и через проломы в стенах квартир, мне иногда приходилось подниматься, потом опять спускаться по лестнице, и дорога получалась гораздо длиннее. Чуть ли не в два раза. К тому же сейчас мне не нужно было каждые несколько десятков шагов останавливаться и прислушиваться, не подстерегает ли где опасность.

Теперь я стоял напротив развалин, где было моё укрытие. Развалины выглядели заброшенными и необитаемыми. Немного жутковатыми даже. Одна назойливая мысль не давала мне покоя. Мысль о том, как я бы увидел себя самого стоящим здесь на улице, если бы лежал сейчас в своём укрытии и смотрел в вентиляционное отверстие. Я глянул вверх, на стену разрушенного дома. Её нижнюю часть скрывала стена гетто. Отсюда было видно, хоть и не целиком, окно на этаже под моим нижним полом, а сверху – ещё четыре окна́, одно над другим. Они зияли пустотой, как и все остальные о́кна в этом доме. Вентиляционные отверстия разглядеть с улицы было невозможно. Может, потому что в этот ранний час стена была в тени.

Я подошёл к воротам того дома, где жил врач. Калитка была закрыта, как всегда. Вместо условного стука у меня получился обычный.

Дворник приоткрыл калитку.

– К кому?

Сейчас я мог разглядеть его лицо. У него были огромные напомаженные усы – таким я его себе и представлял, когда смотрел из своего укрытия. Я не боялся его. Кроме того, я знал, что нужно говорить.

– К доктору, мил человек.

Несколько секунд он удивлённо и даже немного с любопытством разглядывал меня – мою кепку, книжки и тетрадки, заткнутые за ремень, – потом всё же впустил меня во двор.

Когда я постучал в дверь той квартиры, где жил врач, моё сердце вдруг начало бешено колотиться. Что я ему скажу? Я совсем об этом не подумал. Я прочитал белую табличку на двери:

Услышал его голос откуда-то издалека:

– Элинька, кажется, в дверь стучат.

Потом послышался шорох шагов – это его жена шла по коридору в домашних тапочках, чтобы открыть мне дверь. И вот – дверь широко распахнулась. Замка-цепочки у них не было.

– Мальчик, чего тебе? Ты же в школу опоздаешь. Что-то дома стряслось?

Я снял кепку и шагнул в коридор.

Она всплеснула руками:

– Господи, что это за волосы? И тебя пускают в школу? С такими-то космами?

Я не ответил.

– Так что же тебе нужно, мальчик?

Я не ответил.

– Что-то случилось с папой? Или с мамой? С кем-то из родных? Кто тебя сюда прислал?

– Я хочу поговорить с паном доктором, уважаемая пани, – прошептал я.

Я не собирался говорить шёпотом. Просто так само вышло. До меня вдруг дошло, что у меня на голове отросшие, спутанные волосы и без кепки моя голова выдаёт меня, как говорится, с головой. Женщина провела меня в комнату к врачу. Я продолжал молчать. Она вышла и закрыла за собой дверь. Врач внимательно оглядел мои волосы, но не произнёс ни слова. Наверное, он уже о чём-то догадывался. Я вдруг подумал, что как раз с такими волосами мне будет легче объяснить, зачем я пришёл. Хенрик был так близко. Я стоял и смотрел на своё окно, там, в стене напротив.

– Пан доктор, там, – я показал пальцем за окно, – на третьем этаже разрушенного дома, под окном, лежит раненый еврейский повстанец. У него в плече пуля. Её надо вытащить.

Врач обернулся и посмотрел в окно, на зияющий пустыми окнами фасад. Потом перевёл взгляд на меня и спросил:

– А ты откуда знаешь?

– Пан доктор, я уже давно прячусь в укрытии в этом разрушенном доме. Я знаю, как туда попасть. Это не очень опасно. Я только что пришёл оттуда. Вы должны пойти со мной. Он весь горит, как в лихорадке.

– Почему я должен тебе верить? Может быть, тебя подослал какой-нибудь… какой-нибудь… – Он не договорил. Не захотел договорить. – Тебя впустил дворник?

– Да. Я сказал «к доктору, мил человек».

– Откуда ты это знаешь?

Я начал рассказывать ему всё с самого начала.

– Ну-ка сядь, – вдруг сказал он. – Ты голодный?

– Можно мне молока? – попросил я.

Он позвал жену. Что-то прошептал ей на ухо. Она вернулась с молоком, парикмахерскими ножницами и расчёской. Прежде чем дать мне молоко, она обернула мою шею простынёй, а потом доктор Полавский быстро и уверенно, как настоящий парикмахер, меня постриг. Пока он работал ножницами, я продолжал рассказывать свою историю. Кто-то пришёл, но он не стал его принимать и попросил жену сказать, что убегает по срочному вызову к тяжелобольному пациенту. Прямо сейчас. Он был очень возбуждён. Собрал инструменты в чемоданчик. Его жена смела в совок мои волосы. Получилась довольно внушительная кучка.

– У тебя там есть вода?

– Да, там есть кран.

– Невероятно! – бормотал он себе под нос, пока жена помогала ему надевать плащ. – Это просто невероятно!

Я не стал рассказывать ему о немецком солдате и о пистолете. Мне было очень стыдно говорить об этом.

Его жена хотела дать мне с собой еды. Но я побоялся взять. Сумка с едой может выдать меня. Тогда она попыталась положить немного съестного в чемоданчик мужа, но там почти не было места. Я взял три яблока. Одно съел сразу, а два других положил в карманы.

Когда мы вышли за дверь, по лестнице прямо на площадку перед нами сбежала девочка. Та самая. Кажется, я покраснел. Но всё-таки сказал ей:

– Доброе утро.

Она на мгновение остановилась, посмотрела на меня, будто пыталась вспомнить, но, конечно же, не вспомнила. И всё равно улыбнулась мне, поздоровалась и побежала дальше по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

– Ты её знаешь? – спросил доктор.

– Нет, – сказал я. – Но я каждый день вижу из своего шкафа, как она сидит у окна и делает уроки.

– Это очень добрая девочка, – сказал доктор.

А я и не сомневался. Но ничего не сказал. Теперь уже четыре человека знали о моём укрытии: Фредди, если только он ещё жив, Хенрик, врач и его жена. Папа и Барух не считаются.

Я на секунду снял кепку и провёл ладонью по своим волосам. Они были короткие и немного кололись.

– Вы раньше были парикмахером? – спросил я.

– Было дело, в армии, – ответил он и засмеялся.

Какое счастье, что в одной из квартир я нашёл маленькие ножницы и время от времени стриг себе ногти. Сначала только на одной руке, потому что стричь левой рукой у меня не получалось. Но постепенно я приноровился. Кстати, в детстве я никогда не грыз ногти. И вовсе не потому, что под ногтями микробы. Мне просто нравилось, что они длинные. Стрижка ногтей каждый раз была как маленькая война. Всё обычно начиналось с того, что папа говорил:

– Алекс, у тебя что, траур по соседскому коту?

Мама сразу приносила в комнату ножницы, и в какой-то момент я уступал под их двойным натиском. Если у нас в гостях была бабушка, она собирала и заворачивала отстриженные ногти в бумагу и сжигала в печке. Потому что если раскидывать ногти где попало, то потом, после смерти, душа обречена на долгие скитания, так как должна ходить и собирать их повсюду.

Я думаю, что бабушка и правда в это верила. Потому что она всегда собирала их очень тщательно.

15. Операция

Дворник из дома, в подвале которого находился тайный ход, похоже, знал доктора. Он снял шапку и поклонился. Проводил до самого подвала, предварительно удостоверившись, что никто за нами не следит. А ведь мы его совсем об этом не просили. Я подумал, что, может быть, этот дворник тоже помогает партизанам и подпольщикам. Он отодвинул буфет, а когда мы шагнули внутрь тамбура, задвинул его обратно. Я включил фонарик и начал доставать из кладки кирпичи. На этот раз мне надо было освободить более широкий проход. Когда мы очутились в подвале дома № 32, доктор помог мне вернуть кирпичи на место.

Я повёл его по чердакам и через проломы в стенах домов. Хорошо ещё, что нам нигде не надо было выходить на крышу. Ведь совсем нелегко передвигаться по коньку крыши. И когда идёшь по мосткам для трубочистов от трубы до трубы, нужно всё время сохранять равновесие. Я-то уже был специалистом в этом деле, но пожилой доктор вряд ли бы справился. Ему и так приходилось несладко, от такой ходьбы он задыхался, и мы то и дело останавливались и отдыхали. Я сначала каждый раз делал вид, что нам в любом случае нужно было остановиться, чтобы оценить обстановку и прислушаться, нет ли кого в домах по соседству. Но потом я понял, что доктору на самом деле всё равно – он совершенно не стеснялся показывать, что выбился из сил. Наверное, это только дети так стесняются своей слабости. Хотя нет: я вдруг вспомнил своего дядю Роберта, который страдал одышкой, но всё время пытался это скрыть и не показывать виду.

Наконец мы пришли. Было очень тихо. Я потянул за провод и спустил лестницу. Хенрик даже не выглянул сверху посмотреть, кто это там пришёл.

Наверху доктор перевёл дух – и вдруг преобразился в совершенно другого человека, энергичного и сосредоточенного. Он снял с раны повязку. Разложил свои инструменты на полотенце, которое постелил на деревянную доску. Засунул Хенрику между зубов туго скрученную тряпку, чтобы тот не прикусил язык и не прокусил себе губу. Потом он вскрыл рану и хорошенько её почистил. Я помогал ему, как мог. Он беспокоился, что вид крови напугает меня. Но я не испугался. Я не стал говорить ему, что буду врачом, когда вырасту. Хотя теперь, когда с ним познакомился, я был в этом уверен.

Хенрик каждый раз сильно дёргался от боли. Доктор дал ему выпить немного водки.

– Пусть слегка опьянеет, – сказал он мне и улыбнулся. – Ты-то сам в порядке?

Я вспомнил, что этот же вопрос задавал мне Фредди после происшествия с солдатом.

– Я что, слишком бледный?

– Нет, ты выглядишь нормально.

И тут он провёл операцию. Молниеносно. Как будто только этим всегда и занимался: точным движением завёл в рану специальные щипцы, ловко ухватил пулю и вытащил её наружу, победно подняв руку со щипцами над головой.

– Вот она, дрянь!

Хенрик потерял сознание.

– Очень хорошо, – сказал врач. – Это лучше наркоза.

Он залил рану йодом. Я придерживал бинт, пока он умело и быстро забинтовал рану. Потом он научил меня, как менять повязку. Оставил мне ещё бинтов и йод. И таблетки, чтобы сбивать температуру. Потом он закрыл свой чемоданчик.

Хенрик пришёл в себя. Мы помогли ему вернуться в подоконный шкаф, и я закрыл за ним дверцы. Но ещё до этого доктор попросил меня показать ему отверстия, через которые я наблюдал за его домом. Он хотел посмотреть, что вижу я, когда гляжу отсюда на улицу. Закончив с этим, он улыбнулся и потрепал меня по плечу.

Потом я проводил его обратно к тайному ходу. На этот раз я взял с собой пистолет. Я не смог удержаться и показал ему «беретту». Первый раз я хвастался перед кем-то папиным пистолетом. Он искренне удивился, и мне было приятно. «Во всём городе, – подумал я, – нет больше ни одного мальчика с пистолетом». Разумеется, я имел в виду польских мальчишек.

– Ну что, снайпер, ты уже кого-нибудь уложил?

Он задал свой вопрос в шутку. Конечно, по пистолету не было видно, что я из него стрелял. Я как следует почистил его и даже немножко смазал его жиром из найденной в бункере банки. Я ничего не ответил. Мне вдруг стало как-то неловко. Ведь всё-таки он врач. И только когда мы присели отдохнуть после трудного перехода через один из проломов, я через силу рассказал ему о том, что было.

– Сынок, – очень серьёзно сказал он. – Люди не должны убивать друг друга. Люди должны помогать, спасать и исцелять. Убить другого человека – это самое чудовищное преступление, которое, как это ни ужасно, в наше время совершается повсюду всё чаще и чаще. Но если ты защищаешь родных или близких тебе людей, если ты защищаешь свой город, свою страну или даже просто пытаешься спасти свою жизнь, то тут нечего стыдиться. Нет ничего постыдного в том, чтобы застрелить убийцу вроде этого солдата, о котором ты мне рассказал. И даже больше: это был геройский поступок. И если тебе ещё никто этого не сказал, то я тебе это говорю. Просто помни об этом.

Он неожиданно наклонился ко мне и поцеловал в макушку. Потом мы встали и продолжили путь.

– Я приду через два дня проверить состояние больного, – сказал он на прощанье. – Приходи в подвал точно в это время и жди меня там. Наверх не поднимайся.

– Хорошо, – ответил я. – Я увижу, как вы выходите из дома, и пойду навстречу.

– Если операция прошла удачно, то и замечательно. Но если в рану попала инфекция и не дай бог начнётся заражение, тогда придётся каким-то образом забрать его отсюда, чтобы он был постоянно под присмотром. Но я, конечно, надеюсь, что это не понадобится.

И мы расстались.

В ту ночь только изредка доносились одиночные выстрелы со стороны гетто алеф. А на следующий день больше не было слышно ничего. Только клубы густого дыма поднимались из гетто и висели над городом. Ночью мы видели зловещий отблеск пламени. Гетто алеф полыхало. Наверное, его подожгли специально, чтобы выкурить оттуда повстанцев.

Назавтра Хенрик почувствовал себя лучше. Он съел одну варёную картофелину и яблоки, которые я принёс с собой с польской стороны. Я отложил оба для него. Я показал ему Снежка и продемонстрировал пару трюков. Снежок не ударил в грязь лицом. Он пришёл ко мне на свист, а потом по моему сигналу нашёл свой «завтрак». Хенрик был поражён. В детстве он никогда не играл с белыми мышами. У него был огромный сиамский кот.

Я снова рассказал свою историю с самого начала. О родителях и о том, как очутился здесь, в разрушенном доме. А он рассказал мне о себе. Он был уверен, что вся его семья погибла и что у него нет никакой надежды встретиться с ними после войны. Но я не мог с ним согласиться: я думаю, что надежда всегда есть. А потом мы стали говорить про то, что будет, когда война закончится. Как мы будем свободно ходить по улицам; как поедем далеко-далеко в деревню гулять, отдыхать и, может быть, плавать на лодке; как будем зимой кататься на лыжах и санках. И ещё мы говорили о том, о чём говорила моя мама, – о Палестине.

Только Хенрик называл её Эрец-Исраэль, земля Израиля.

Он говорил, что у евреев нет своего государства и что от этого все их беды и проблемы. Он рассказывал мне об Эрец-Исраэль, лёжа с закрытыми глазами на спине, как будто ему являлись какие-то видения и он описывал мне то, что видел внутренним взором. Говорил о государстве, которое в один прекрасный день появится у еврейского народа. Настоящее государство, с президентом и флагом. Хотя я бы, конечно, предпочёл, чтобы там был король. Я сидел тихо и слушал его. Я представлял себе город, все жители которого евреи. Это было очень странно. Вот я иду по улице, а кругом только евреи. Идут по своим делам кто куда. Таксисты и извозчики. Носильщики и почтальоны. Полицейские и трубочисты. Дворники и дети. Все евреи как один. И тогда, даже если у тебя курчавые волосы или большие и грустные еврейские глаза, ты можешь не бояться выйти на улицу. Никто не станет смеяться и издеваться над тобой. Никто не станет дразнить тебя за твой нос.

– А гимн тоже будет? – спросил я.

– Ты что, не знаешь?! – Он даже сел от удивления.

– Не знаю. Мама ничего не говорила. А что?

Он начал шёпотом петь. Я уже слышал эту мелодию раньше. Мама иногда пела мне её перед сном.

Утром я проснулся рано-рано от рёва автомобильного мотора и опять запаниковал. Через несколько мгновений раздался громкий визг тормозов. Так обычно ездили гестаповцы. Но звук шёл не из гетто, а с польской улицы.

Я аккуратно перелез через Хенрика. Он тяжело дышал во сне. Я открыл одно из вентиляционных отверстий. Машина остановилась у дома напротив. За девочку я не беспокоился. Но вот доктор… Они вбежали в дом. Двое. Третий остался в машине. На них была форма гестапо. Кто-то донёс? Всегда одно и то же. Доносчиков надо убивать ещё до войны. Только, к сожалению, никогда нельзя заранее знать, кто окажется доносчиком.

Они вывели доктора во двор, вышли из ворот на улицу и втолкнули его в машину. На нём был плащ, но я заметил пижамные штаны, которые виднелись из-под плаща. Было странно видеть его без докторского чемоданчика с инструментами. Впервые на моей памяти. Без чемоданчика он казался другим человеком.

С того самого дня занавески в окнах напротив были всё время задёрнуты. Жена врача тоже исчезла, больше я никогда её не видел. Я только надеялся всем сердцем, что это не из-за меня. Не из-за Хенрика. Просто немцы время от времени ловили людей из польского Сопротивления – так же, как и евреев.

16. Пан Болек

Хенрик болел. Ему становилось всё хуже. Причём не из-за раны, рана как раз заживала хорошо. И он мог двигать рукой, почти не чувствуя боли. Он просто болел какой-то болезнью, может, тифом или чем-то таким. Часто впадал в забытьё. Иногда он просыпался, смотрел на меня и не видел, или я двоился у него в глазах, или же он меня совсем не узнавал. Ночами он начал бредить, громко разговаривая во сне. Это было страшно. Я пытался прикрыть ему рот рукой или пробовал разбудить его. Но это не помогало, он не просыпался. Потом он на какое-то время замолкал. Я боялся спать. Я всё время готовил ему чай и менял влажную повязку на лбу. И ещё кое-что мне приходилось делать, для чего мне пришлось набрать в соседнем доме разных тряпок, – пока Хенрик болел, он всё время ходил под себя. Так продолжалось три недели. Наконец он хоть и медленно, но стал выздоравливать. Он ослабел и был хилый и вялый, как муха. Едва мог говорить. Но хотя бы эта возня с тряпками закончилась, у него теперь было достаточно сил, чтобы справляться с этим без меня. Иногда он вдруг обнимал меня и тихо говорил какие-то добрые, хорошие слова: о том, что я его спас, что я герой… Я от этого очень смущался. Конечно, я его спас, но зачем всё время об этом говорить?

В тот день, когда он уже достаточно окреп, чтобы спуститься вниз по верёвочной лестнице, я сказал ему, что знаю, где живёт пан Болек – польский связной, который провёл их с Фредди в гетто в первый день восстания.

– Откуда ты знаешь?

Я ему рассказал.

– Скажи мне адрес, и я пойду к нему.

Я засмеялся. Он выглядел не просто как типичный еврей, а как тысячекратный еврей. К тому же ещё больной и измождённый.

– Я сам к нему схожу, – сказал я.

Надо было как следует обдумать, когда выходить. Я решил, что не стоит идти утром, до начала уроков. Дети быстро разойдутся по школам, и на улицах никого не останется. А я не знал, когда буду возвращаться, и не хотел, чтобы меня кто-нибудь заметил на опустевшей улице. Значит, идти надо было в другое время. Но сразу после уроков идти тоже не хотелось. После школы все обычно в боевом настроении – хотят взбодриться от скуки и тоски долгих часов, проведённых в классе. Хотя я бы лично не отказался сейчас попасть на урок… В общем, это то время, когда лучше детям на глаза не попадаться, потому что все самые хулиганские выходки совершаются как раз по дороге из школы домой.

Я подумал и решил выйти после обеда. Возьму с собой кошёлку, как будто иду за покупками. И, кстати, это хорошая возможность купить нам с Хенриком немного продуктов в магазине. Хенрик дал мне денег. Даже больше, чем нужно. Я отказывался, но он не отступался:

– Возьми на всякий случай. Могут пригодиться.

По дороге к дому № 32 я заглянул в несколько квартир в поисках кошёлки. Нашёл и кошёлку, и небольшой бидон с крышкой для молока. Видно, такие вещи в Германию не отправляли.

Проход в подвале как был, так и остался. Но когда я очутился на той стороне, дворник подал мне знак зайти к нему в дворницкую. Что он хочет? Может, не узнал меня? Нет, узнал. Он вообще, как оказалось, очень хорошо меня помнил.

– В первый раз, – сказал он, – ты просто нагло сбежал. А гоняться за тобой мне не очень хотелось. Потом ты шёл с доктором, поэтому я не взял с тебя денег. Но на этот раз тебе придётся заплатить. Или убирайся откуда пришёл. У вас, евреев, всегда есть деньги.

Теперь я понял, как попадали в гетто мародёры и как они со всеми этими вещами возвращались обратно. И для чего нужен такой большой проход – если вынуть все расшатанные кирпичи. И вовсе это не для толстяков, как я думал. Здорово, что Хенрик уговорил меня взять побольше денег! А то бы пришлось сейчас идти за ними, и я бы зря потратил время.

– Сколько? – спросил я.

По словам дворника, он сделал мне скидку. Детский билет. Я заплатил ему и вышел на улицу. По крайней мере, одним страхом меньше – можно не бояться дворника. Теперь всё встало на свои места. Надо будет попросить Хенрика, чтобы он оставил мне какое-то количество денег, тогда я смогу выходить из гетто и покупать что-нибудь, что мне захочется.

Я шёл по улице. Сейчас я не торопился, как в прошлый раз, когда бежал за врачом. Кроме того, я стал гораздо увереннее в себе. «Уверенность – это самое главное», – так говорил папа. Я не пошёл короткой дорогой – решил пройти через парк. Шёл медленно, как будто прогуливался. Даже не как будто, это действительно была прогулка. И почему я раньше не выходил из гетто, просто чтобы погулять по городу? Ведь ещё никто ни разу не подумал про меня, что я еврей. Хотя – пока что я выходил всего один раз.

Я как будто опьянел. Чуть не забыл, зачем вообще я здесь. В парке была осень, похожая на все другие осени, которые я помнил. Кучи палых листьев, облетающие и уже облетевшие в ожидании зимы деревья. Мамы с малышами в колясках. А может не мамы, а няни. Должны же были остаться хоть какие-то богатые люди. Дети на велосипедах и дети, гоняющие палочкой или специальным крючком железный обруч. Я этой игре так и не научился. Не успел научиться – видно, сначала я был слишком маленький, а потом…

Мальчишки примерно моего возраста играли в футбол. Они толпились на площадке, пытаясь разделиться на две команды. Я слышал, как они кричат и спорят. Обычное дело. Так всегда бывает. Один из мальчишек показал на меня, а потом позвал. Для игры не хватало вратаря. А я был отличным вратарём. Я остался поиграть с ними, ведь я не спешил. Им понравилась моя игра.

– Ты где живёшь?

– Приходи завтра тоже!

– Ага.

На моё счастье, пошёл дождь, и они разбежались по домам. Я напялил пустую кошёлку на голову и тоже побежал. Добежав до продуктовой лавки рядом с домом врача, я остановился. Зашёл внутрь. Я надеялся, что, может быть, встречу там девочку. Кроме меня в лавке была только одна покупательница. Я купил молоко, десяток яиц и хлеб. Сказал, что меня послала мама.

Я чуть было не попросил у лавочника пару булочек. Но сдержался. Булочки бывают только по утрам. Конечно, и молоко тоже все обычно покупают утром, но мне повезло – у них как раз осталось ещё чуть-чуть на самом дне. Я посмотрел, сколько заплатила женщина, и тоже заплатил из тех денег, которые мне дал Хенрик. Получил сдачу. Пересчитывать не стал, чтобы зря не злить лавочника. Потом решил ещё немного подождать в лавке, потому что дождь снаружи сменился градом.

Зима была уже близко. Всю последнюю неделю задувал сильный ветер и деревья на польской стороне громко скрипели под его порывами. Земля в парке была мёрзлая. У нас с Хенриком в подоконном шкафу холод не чувствовался. Но я немного беспокоился, что скоро закончится керосин и я не смогу больше кипятить воду для чая. Кстати, Хенрик тоже называл чаем кипяток, который мы пили с кусковым сахаром вприкуску.

– Ты тут новенький? – спросил лавочник.

– Да, – сказал я. – Мы на прошлой неделе переехали.

– Я тебя тут как-то видел. Утром.

– Да, я один раз ходил к врачу, – сказал я.

Лавочник вздохнул. В его вздохе мне почудилось что-то фальшивое.

– Бедный доктор, – произнёс он. – Какой это был человек. А какой врач! Это точно кто-то донёс. Проклятые доносчики. А в каком вы доме живёте?

В лавку зашли две женщины и этот мерзкий мальчишка. Я не ответил. Мальчишка смерил меня взглядом. Сейчас я понял, что он вовсе не такой крупный, каким казался, когда я наблюдал за ним сверху. Может, он просто казался большим по сравнению с другими детьми. Я пошёл к выходу, и мальчишка тут же подставил мне ножку.

– Не приставай, – сказала одна из женщин. – Опять ты за своё.

Это была его тётя. Тётя, которая всегда кричала ему из окошка:

– Янек, дрянь эдакая, быстро домой!

– Уже иду, тётя! – кричал он в ответ. Но даже не двигался с места.

– Это новый мальчик, – сказал лавочник, когда я был уже у самой двери. Я поторопился и вышел на улицу. А то они ещё догадаются, что я нигде не живу. И что никаких новых жильцов поблизости нет. Больше мне сюда приходить нельзя. Лучше буду покупать продукты в лавке на углу, рядом с Пекарской улицей. Там, где я купил булочку в самый первый раз. Там и хозяева посимпатичнее. И, если что, оттуда проще сбежать в гетто. Думаю, я мог рассчитывать на дворника. Может, он и не будет мне помогать, но точно не выдаст. В конце концов, это его заработок.

На самом деле это был не град, а град с дождём. Я поднял воротник и надвинул кепку на уши. И снова побежал. Но почти сразу же столкнулся с мальчиком, который двигался мне навстречу. Он не удержался на ногах и шлёпнулся на тротуар. Я поставил кошёлку на землю и помог мальчику подняться.

– Извини, – сказал я. – Случайно.

И тут я увидел, что это не мальчик. Это девочка. Та самая девочка. Она чуть не плакала, потому что здорово ударилась коленкой, когда упала, но сдерживалась изо всех сил, чтобы не зареветь. Она сразу меня узнала. Попробовала улыбнуться.

– А, это ты, – сказала она. – Ты знаешь, что доктора забрали?

– Знаю, – сказал я.

Мы подошли к стене ближайшего дома, чтобы хоть немного укрыться от дождя.

– Меня зовут Алекс.

– А меня – Стася, – сказала она, стуча зубами от холода.

Мне так хотелось рассказать ей о себе. И о том, как я постоянно наблюдаю за ней через отверстия в моём подоконном шкафу. Но я никогда не смогу ей об этом рассказать. Ну или, по крайней мере, пока война не кончится. И тут я всё-таки спросил её, хотя моё лицо и пылало от смущения:

– Хочешь, будем дружить?

– Ты что, смеёшься надо мной?

– Нет, я серьёзно, – сказал я.

– Ну хорошо, раз серьёзно, – сказала она. – Но мне нужно бежать домой. Ты тут новенький?

– Я живу с другой стороны парка, – сказал я. – Хочешь, в следующий раз встретимся в парке? Я иногда играю там в футбол.

– Так все же будут смеяться, если увидят, что мальчишка с девочкой разговаривает.

– А мы отойдём куда-нибудь.

– Хорошо. Завтра?

– Нет, – сказал я.

Я не знал, что будет завтра. И вообще не знал, что будет. Найду ли я пана Болека сегодня? И если да, то что потом? Когда уйдёт Хенрик? Хотя, даже если он не уйдёт, я всё равно могу выйти из гетто. А если он мне запретит? Например, скажет, что это слишком опасно… Что тогда? Да мне вообще наплевать на опасность! В крайнем случае оставлю ему пистолет. Или нет. Не буду оставлять. Это мой пистолет, и точка.

– Приходи в следующий понедельник, – сказал я ей. – Где-нибудь после обеда, как сегодня. Но только не в дождь.

– А в снег приходить?

– Да. Снег – это красиво.

Мы попрощались. И каждый побежал своей дорогой. Я свернул влево и нашёл нужный дом. Это было совсем недалеко. Я всё правильно помнил, до войны мы не раз ходили мимо этого дома в гости к бабушке.

Я зашёл в ворота. Калитка была открыта, во дворе стоял молодой парень. Он недоверчиво воззрился на меня. Скользнул взглядом по моей кошёлке.

– Где пан Болек? – спросил я как можно более безразличным тоном.

– А где ему быть? – презрительно процедил парень и ткнул пальцем в сторону дворницкой.

Действительно, я задал не очень умный вопрос.

Я постучал в дверь. На стук вышел дворник. Это был он, тот самый человек, которого я видел тогда в брошенной квартире. Только сегодня он был одет как дворник. На ногах у него были большие тяжёлые сапоги. В первый момент он меня не узнал. Я стянул с головы мокрую насквозь кепку и вежливо поздоровался. И тут он меня вспомнил.

– А-а, – воскликнул он, – Алекс! Привет! Скорее заходи.

Его жена была дома. Я засомневался.

– Говори, говори же. Что стряслось?

Но я не хотел говорить. Тогда он завёл меня внутрь квартиры, закрыл за мной дверь. И я заговорил. Я рассказал ему всё – так же, как до этого рассказал всё врачу. Пан Болек тоже поначалу не хотел верить.

– А почему ты такой загорелый? Это краска?

Я потрогал своё лицо и сказал:

– Это ещё с лета, наверное. Из-за птиц.

– А птицы тут при чём?

– Я их приручил. Они прилетают на развалины пить воду из крана. Там в одном месте чудом кран сохранился. А это место – довольно солнечное. Ну вот, я сидел там подолгу, кормил птиц крошками. Сначала кидал крошки далеко от себя, потом всё ближе и ближе. И теперь некоторые птицы едят у меня с руки.

Я рассказал про Хенрика, про врача.

– А где твоё укрытие?

Теперь уже пять человек знали о моём укрытии.

Пан Болек сказал мне идти за ним, и мы поднялись на чердак. Там он указал пальцем на фасад разрушенного дома, который, оказывается, был виден отсюда. Я кивнул.

– Невероятно, – сказал пан Болек.

Мы спустились вниз. Он рассказал всё жене. Говорил шёпотом. Они усадили меня за стол и накормили. Настоящей домашней едой. Супом. Мясом с овощами. Пудингом. И вкусным хлебом. Как же я наелся! Еле встал из-за стола. По правде говоря, я не был истощён от голода, но такой еды я не ел уже очень, очень давно. Набросился на неё, как волк.

Пока я ел, пан Болек и его жена продолжали шептаться. Я начал беспокоиться. Но успокаивал себя тем, что они не похожи на людей, которые могут выдать меня немцам. Очень скоро всё стало ясно.

– Алекс, – сказал пан Болек, – ты останешься у нас. Мы заберём твоего больного и отправим куда надо. А ты будешь жить у нас. Мы сделаем тебе документы.

– Это будет не так уж трудно, – добавила женщина. – У меня есть племянник в деревне, твой ровесник, Болек просто съездит туда и привезёт его свидетельство о рождении и другие бумаги. Ты будешь жить у нас вместо него. Будешь ходить в школу. Как тебе такое предложение?

У неё был звонкий приятный голос.

Как же я хотел остаться у них! Они мне очень, очень нравились. У жены пана Болека были такие добрые глаза. А сам пан Болек был такой умный. Кстати, я спросил его – до войны он не был учителем. Он был политическим деятелем. Коммунистом. Хотел, чтобы у всех были равные права. Например, у рабочих. Коммунисты не станут кого-то ненавидеть только потому, что он еврей. Так объяснил мне пан Болек.

– Я не могу у вас остаться, – с огромным сожалением сказал я.

– Но почему?! – воскликнули они в один голос.

– Я жду папу, – сказал я.

Пан Болек хотел что-то сказать, но жена сделала ему знак рукой, и он промолчал. Она сама тоже ничего не сказала. Потом положила для меня в пакет несколько яблок от сестры из деревни и банку мёда. Банку она завернула в старые газеты и сказала нести аккуратнее, чтобы не разбить.

Ха! Если бы она знала, сколько банок с повидлом я перетаскал за эти месяцы и почти ничего не разбил. Да и то, что разбил, на самом деле не считается – это было, может, пару раз всего, когда я спешил и не было времени как следует переложить банки тряпками.

Пока я доедал и готовился пуститься в обратный путь, пан Болек мерил комнату шагами. Потом сказал:

– Послушай, мой мальчик. Послушай и хорошенько запомни. Каждый день, когда в церкви будут звонить к дневной службе, я, или жена, или наш сын – короче, кто-нибудь из нас – будет подниматься на чердак и смотреть на стену твоего дома. Ты понял? Если вдруг тебе понадобится помощь – подай нам какой-нибудь знак.

Он задумался на секунду, потом спросил:

– До какого окна на той стене, которую мы видели, ты можешь добраться?

Когда я ответил, он сказал:

– Отлично. Тогда просто выстави в этом окне доску или какую-нибудь длинную палку. Поставь её наискосок. Никто ничего не заподозрит, это будет выглядеть, как будто там просто что-то свалилось. И я приду в тот же день – через тридцать второй дом. Если смогу, конечно. А если не смогу, то придёт жена или сын. Запомнил?

Я кивнул.

– Я хочу сказать тебе, что рано или поздно ваш район откроют для нас. Стену разрушат и начнут раздавать нам квартиры. И тогда ты даже нос оттуда высунуть не сможешь.

– Но вставить доску в окно я смогу, не сомневайтесь! – сказал я.

Мы с ним подняли воротники, вышли под дождь и побежали, держась поближе к стенам. Дождь, которым сменился град, был ледяным. Какие-то люди стояли у одного из домов и яростно спорили, кто-то кричал. Пан Болек спросил у одной женщины:

– Что здесь происходит, уважаемая?

– Да тут у домовладельца жиденят обнаружили и выдали их немцам. Дрянь такая, из-за него ведь весь дом мог пострадать. А он ещё и квартплату каждый раз повышает!

Пан Болек в сердцах сплюнул. Женщина, должно быть, подумала, что это он от жиденят отплёвывается, но он отплёвывался от таких, как она. Я бы тоже с радостью сплюнул.

Мы побежали дальше. Пробежали мимо дома врача. Стасю я, конечно, не встретил. Но я увижу её на следующей неделе, в понедельник. Если только не будет дождя. И если она придёт.

Пан Болек и дворник из дома с проходом знали друг друга очень хорошо. Они перекинулись парой слов. Потом пан Болек заплатил и велел мне сходить за Хенриком и привести его к проходу.

– Послушаем, что он скажет, и посмотрим, как он выглядит, тогда уже решим. Но в любом случае его надо забрать из гетто. Скажи ему, чтобы ждал меня в тамбуре в тридцать втором доме. Пускай прямо там сидит. Ты понял?

Я понял. Спустился в подвал. Пан Болек шёл за мной. Он отодвинул буфет, а когда я залез в проход, вернул его на место. Но ещё до этого – я как раз помахал ему рукой из дырки в стене – он прошептал мне:

– Алекс, не забудь про доску в окне. Секунду, я дам тебе немного денег.

– Не надо, – прошептал я в ответ. – У нас магазины ещё нескоро откроются.

Он засмеялся. Я не хотел брать у него деньги. Лучше я у Хенрика попрошу.

Я передал Хенрику слова пана Болека. Теперь он в точности знал, как ему действовать. Он встал на ноги. Его трясло от холода. Я быстро вскарабкался наверх и принёс ему тёплое пальто, которое отложил для папы. Он с радостью это пальто надел. И, честно говоря, в нём он выглядел получше – не таким тощим и несчастным. Я насыпал ему в карманы кускового сахара. Хенрик отказывался, не хотел брать. Но я ему сказал, что наверху, в моей кладовой, у меня есть ещё. Он мне не верил, но сил, чтобы подняться по железной лестнице и проверить, у него не было.

– Ну, пошли, – сказал я.

– Нет. Я пойду один.

На это я не согласился. Я отлично знал дорогу, помнил все ходы и лазы. А он там никогда не ходил и ничего не знал. Когда они первый раз оказались с Фредди в гетто, они ведь шли по улице, а не внутри домов. Кроме того, я не хотел отдавать ему фонарик. Потому что во втором моём фонарике давно сели батарейки. А про пистолет я и вовсе не говорю… После короткого спора Хенрик сдался.

По дороге мы не разговаривали. Надо было прислушиваться, когда переходишь из одного дома к другому. Хенрик был осторожнее, чем я. Это точно. И осторожность была сейчас очень кстати, я как раз на днях видел из окна в подъезде соседнего дома полицаев и каких-то людей с портфелями. Наверное, они составляли список пригодных для сдачи домов и квартир, прежде чем их начнут делить между новыми жильцами.

Мы добрались до дома № 32 по Пекарской улице, спустились в подвал. Там всё было без изменений. Я отодвинул шкаф, вынул кирпичи. Ненадолго зашёл с Хенриком в тёмный тамбур.

– Давай-ка я оставлю тебе немного денег, – вдруг сказал он.

Надо же, это совсем вылетело у меня из головы. Здорово, что он вспомнил!

Хенрик достал свою пачку денег и разделил её пополам.

– Ну нет, это слишком много, – запротестовал я.

– Просто возьми, и всё. Без лишних разговоров. У меня есть ещё одна такая же. Не волнуйся.

Он показал мне ещё одну пачку денег, которую прятал во внутреннем кармане. Тогда я взял те полпачки, что он мне предложил, и поблагодарил его. Мы попрощались. Я протянул ему руку, и он крепко её пожал. Я постарался, чтобы моё рукопожатие тоже было сильным и твёрдым. Мы попрощались как двое взрослых мужчин. Впрочем, Хенрик и был взрослым мужчиной. Но ведь и я тоже. Только голос у меня всё ещё не поменялся.

17. Зима

Всю ночь шёл снег. Первый снег в этом году. Утром всё было белым-бело. Я понял, что не могу больше сидеть в своём укрытии, и решил пойти в парк сегодня же после обеда. Как обычно, я спустил вниз лестницу. Свежий снег укрыл развалины, как белое одеяло, и я отчётливо видел идущую наискосок цепочку собачьих следов. Странно, мне никогда раньше не попадалась здесь ни одна собака. Я попытался вспомнить, что я ел вчера вечером. Может, её привлёк запах еды? Я начал спускаться вниз по лестнице, но остановился на последней перекладине. Стоп. Если собака оставила на снегу следы, значит, и мои следы будут видны на нём так же хорошо. А вдруг кто-нибудь придёт? Он сразу заметит следы, взявшиеся ниоткуда под нижним полом. Более того, ему не составит труда увидеть, что следы сначала уходят, а потом возвращаются. И тогда этот кто-то посмотрит вверх, немного подумает и… В общем, свободно передвигаться по снегу я могу только во время сильного снегопада, который сразу же заносит все следы.

Я поднялся по лестнице обратно и стал думать, что же мне делать. Ведь снегом укрыло не только развалины, но и знаки, которые я оставил для папы. Как же я пойду в парк играть с мальчишками? Надо отметить заново две последние стрелки, найти новую бумажку и спрятать «клад» у ворот, под аркой, чтобы моя записка лежала под крышей. Но как я выберусь отсюда? И как буду передвигаться? Я даже не знал, как попаду в соседний дом, чтобы сходить в туалет.

Я передвинул лестницу к самой стене и спустился вниз. Там, очень осторожно выбирая, куда ступить, я сумел пройти вдоль стены по участкам, которые не были покрыты снегом. Снег не долетал досюда – и не долетит, если ветер будет и дальше дуть с той стороны.

За весь день никто не приходил на развалины, по крайней мере, никаких подозрительных следов я не заметил. Я страшно гордился, что проявил такую осторожность, и даже похвастался своему мышонку, что из меня мог бы получиться отличный индеец-следопыт.

После обеда я отправился к дому № 32. Пробрался через ход, заплатил дворнику и прямиком пошёл в парк. Мальчишки, с которыми я в прошлый раз играл в футбол, были там. Правда, не все. И в футбол они в этот раз не играли. Были там и другие дети. Я знал в лицо почти всех. Мы налепили снежков и устроили снежную битву. Сначала мы играли все против всех. Потом разделились на две команды. Один мальчик, Влодек, предложил, чтобы была команда «поляков» и команда «немцев». Но «немцами» быть никто не захотел. Тогда решили, что неважно, как будет называться команда, просто устроим два лагеря, и всё: один – Влодека и один – мой. Я вдруг стал у них за командира. И началась настоящая война. Когда мы наконец наигрались и битва закончилась, я был мокрый с ног до головы и весь дрожал от холода. Уже стемнело. Все разошлись по домам. И я уже знал, что будет, когда я вернусь к себе в укрытие. Но пока я ещё сдерживался. Ворота были закрыты. Я попытался открыть калитку. Она не была заперта. Петли заскрипели. Я проскользнул в образовавшуюся щель и быстро спустился в подвал. Я думаю, что дворник видел меня в окно. Но он не стал выходить. Удачно всё-таки, что вход в подвал прямо у самых ворот и не надо идти через весь двор, под окнами, на глазах у жильцов. Может, поэтому ход сделали именно в этом доме.

Всю дорогу до дома я что было сил сжимал зубы. Не потому, что они стучали от холода. Нет. Я сжимал их, чтобы не заплакать, чтобы сдержать рыдания, застрявшие комом у меня в горле. Я всё время говорил себе:

– Остановись. Прислушайся. Вдруг тут кто-нибудь есть?

Я должен был себе напоминать перед каждым проломом в стене, перед каждым проходом из квартиры в квартиру:

– Не беги. Ступай тихо. Ты можешь себя выдать.

Я раз за разом повторял вслух, вполголоса:

– Не плачь. Здесь нельзя плакать. Только дома. В подушку. Только там.

Я выдержал. А когда добрался до развалин и пролез в последний пролом, снова пошёл снег. Он падал тихо-тихо, густо, огромными мягкими хлопьями. Я не стал идти в обход вдоль стен. Пересёк развалины наискосок. Мои следы почти сразу же накрыло слоем снега. Я забрался наверх и чуть было не забыл поднять за собой лестницу. Такого раньше со мной никогда не случалось. Я закрылся внутри своего шкафа, с силой вжался в подушку и заплакал навзрыд.

Через какое-то время меня отпустило. Я постепенно успокоился. Прикрыл отверстия и зажёг примус. Сначала я отогрел руки. Потом поставил чайник и начал стягивать с себя мокрую одежду, а стянув, развесил её сушиться. К этому времени вода закипела, и я приготовил себе «чай» – кипяток с кусковым сахаром. После этого я накормил Снежка. Я не мог с ним разговаривать. Я не мог рассказать ему, что было со мной сегодня. Я боялся, что, как только открою рот, сразу начну плакать.

Четыре дня я не выходил из дома, до самого понедельника. Это был погожий зимний день. Не такой уж и холодный, по правде говоря. Когда я платил дворнику, он погрозил мне пальцем. Я улыбнулся в ответ. И снова, выйдя за ворота, сразу же пошёл в парк. Мальчишки играли в прятки. Она тоже была там. Но в игру не вступала, потому что, кроме неё, не было ни одной девочки. Я поздоровался с ней. Она кивнула. Влодек спросил:

– Что, твоя невеста?

В первый момент я так рассердился, что чуть было не брякнул «Не твоё дело». Но потом передумал. Мама всегда говорила, что, когда сердишься, нужно сосчитать до десяти, прежде чем что-то делать или говорить. Кажется, это был первый раз, когда, вспомнив её слова, я и правда смог удержаться и сосчитать до десяти. И это сработало! Я улыбнулся Влодеку и кивнул, как бы соглашаясь. Он понимающе улыбнулся в ответ. И вдруг стало ясно, что теперь мы с ним друзья. Как будто я рассказал ему важный секрет. Может, он и сам ждал от меня какой-то грубости, а тут такой приятный сюрприз.

Мы начали играть. Она немного постояла в стороне, потом пошла к выходу из парка. Тогда я побежал за ней и крикнул:

– Стася!

Она остановилась и подождала меня.

Мальчишки начали кричать, мол, что это за дела и что за наглость уходить в середине игры. Но Влодек сказал им:

– Оставьте его в покое, – и что-то им прошептал. Они засмеялись. Но действительно оставили меня в покое.

Мы со Стасей пошли посмотреть, не замёрз ли уже маленький пруд с лебедями и не открыли ли на нём каток. Мы шли туда медленно-медленно. Не сказали друг другу ни слова. Я неожиданно застеснялся. Наверное, и она тоже стеснялась. И тут вдруг я понял, что дело вовсе не в этом. А в том, что я просто не могу поговорить с ней о по-настоящему важных вещах – вещах, о которых мне хочется говорить. Можно только притворно болтать, и всё. Тогда уж и правда лучше помолчать.

В парке было очень красиво. Свежий снег был ещё чистый, белый. Центральные дорожки немного расчистили. Какие-то дети с мамой слепили большого снеговика. И теперь приделывали ему глаза из угольков. И тут вдруг Стася задала вопрос, которого я больше всего боялся:

– Алекс, где ты живёшь?

– Здесь недалеко. Почти сразу за парком.

– На Тополиной улице?

Она хотела знать. Может быть, даже думала заглянуть ко мне в гости и познакомиться с моими родителями. Или просто хотела иногда заходить за мной, когда соскучится, – ждать на улице, пока я выйду. И тут я понял, что это наша последняя встреча.

– Пойдём обратно, – сказал я.

Она начала рассказывать о себе. О школе. О своей учительнице. О девочке Марише, которая была её лучшей подружкой в школе. И о том, что во дворе у неё нет друзей, потому что в их доме живут одни мальчишки. Вернее, девочки тоже есть, но они либо сильно старше, либо сильно младше её. Потом она рассказала мне о той несчастной маленькой девочке, которая всегда, если только погода не совсем ужасная, сидит прямо на улице перед домом, возле ворот. Я чуть было не сказал ей, что знаю эту девочку.

– Я не могу тебе сказать, где я живу, потому что я…

У меня язык не поворачивался ей сказать, произнести это слово. Этого нельзя было делать. Ни в коем случае. Одно коротенькое слово, и ты в смертельной опасности. Стася смотрела на меня своими серо-голубыми глазами. Самая красивая девочка, которую я видел в своей жизни. И тогда я сказал ей.

Её лицо вспыхнуло.

– Ты ненавидишь евреев?

Она покачала головой.

– Думаешь, ты бы могла меня выдать? Ты ведь знаешь, стоит рассказать кому-нибудь, даже не специально – скажем, твоим родителям, – и тогда мне конец. Я сказал правду, потому что я не могу тебе врать. Но теперь нам придётся расстаться и больше уже не встречаться никогда. А тебе теперь придётся хранить этот ужасный секрет, потому что, кто знает, вдруг когда-нибудь я снова окажусь на твоей улице или в этом парке.

Я уже жалел, что сказал. Какая глупость! Я сам всё испортил. Нельзя было говорить. Нельзя! Нельзя! Нельзя! Я даже не стал с ней прощаться, а просто развернулся и пошёл, как будто это она виновата, что я ей сказал. И вдруг она крикнула:

– Алекс, постой!

Я вернулся.

Стася – еврейка. Я не мог в это поверить. Я смотрел на неё, смотрел и смотрел. Как такое возможно?! Может быть, она это придумала, чтобы я не переживал?

– Твоя мама – это твоя настоящая мама?

– Да, – сказала она.

И начала рассказывать мне свою невыдуманную историю. И я поверил. Она тоже знала, что нарушила самый страшный запрет, что сделала то, чего ни в коем случае нельзя делать. По крайней мере до тех пор, пока не закончится война. Она вся побледнела, когда рассказывала.

– Ты тоже можешь мне верить! – сказал я.

И тоже рассказал ей всё о себе. С самого начала. За последнее время я уже натренировался это рассказывать. Стася ужасно обрадовалась, что я живу «напротив». Она слушала, не сводя с меня глаз. Вопросов совсем не задавала. И вообще – ничего не говорила. Я только не стал рассказывать ей про пистолет. И тут вдруг мы заметили, что все люди вокруг куда-то торопятся. Комендантский час! Совсем скоро. Стася испугалась. С каждой минутой становилось всё темнее.

– Мама меня убьёт, – сказала она. – Она целую неделю теперь меня из дома не выпустит. Она, наверное, ужасно волнуется. Мне нельзя так поздно возвращаться в темноте. Господи, что я наделала!

– Беги скорее домой, – сказал я. – Встретимся в следующий понедельник.

– Я буду смотреть… – она наклонилась и прошептала мне в ухо, – на эти дырочки для проветривания под твоим окном.

– И сиди почаще у окна, – попросил я.

Я вернулся в своё укрытие и первым делом открыл вентиляционные отверстия и взял бинокль. Я увидел, что она убрала затемняющую занавеску. Внутри комнаты было совсем темно, но я знал, что она сделала это для меня.

Этим вечером я кормил Снежка дольше, чем обычно. Мне было много чего ему рассказать. Иногда я был даже рад, что он всего лишь белая мышка. Я мог говорить ему всё, что захочу.

18. Счастливый день

Всю неделю я думал о Стасе и всё время смотрел на неё, когда она была у окна. Она выполнила мою просьбу и подолгу сидела за столом с книгой. Теперь, когда этот мерзкий Янек приставал к ней по дороге в школу, меня просто трясло от бешенства. Он мне ещё заплатит за всё! Когда я следил за ними, я не всегда понимал, плохо ей или нет. Иногда мне казалось, что она даже получает удовольствие от его представлений. И это злило меня ещё сильнее.

Я бы отдал многое за телефонный аппарат, по которому я мог бы звонить ей отсюда туда. Только ей, и всё. Мне приходили в голову разные, но, к сожалению, невыполнимые идеи, о которых я рассказывал Снежку. Кажется, даже он уже смеялся надо мной. Чем дальше, тем больше невероятнейших вариантов я придумывал и тем яснее становилось, что я не смогу разговаривать со Стасей, не выдавая себя. Самое отчаянное, на что я мог решиться, – открывать и закрывать заслонку вентиляционного отверстия. Например, если я один раз открыл и закрыл её – это будет означать «нет», если проделал то же самое два раза подряд – это будет «да». Три раза – «не знаю». Но как Стася увидит из своего окна движение заслонки в таком маленьком отверстии? Ведь с такого расстояния даже само отверстие едва видно. А когда стена в тени, то вообще ничего не разглядеть. Я подумал, что должен буду дать ей бинокль. Но потом понял, что с биноклем я не готов расстаться даже ради Стаси. И тут меня осенило: я отдам ей полбинокля! Я осмотрел бинокль и заметил на шарнире гайку. Значит, его можно разобрать на две части: одна половина будет у Стаси, вторая – у меня. Конечно, одним глазом я не смогу видеть так же хорошо, как двумя сразу, всё получается как бы плоское. Но другой возможности у нас не было.

Решив всё с половиной бинокля, я стал обдумывать варианты тайного кода. Как Стася будет со мной разговаривать? Сначала я пытался сам придумать буквенные коды, но быстро понял, что ничего лучше и удобнее морзянки всё равно не придумаю. Хотя многие буквы обозначаются в морзянке не одним, а несколькими знаками. Азбуку Морзе я учил когда-то давно в скаутском клубе, но помнил её до сих пор. Я скажу Стасе, чтобы она пользовалась обеими руками: правой рукой для обозначения тире, а левой – для точек.

Я бы, наверное, тоже мог отвечать ей с помощью морзянки, двигая заслонку в разном темпе, чтобы обозначить точки и тире. С другой стороны, это всё-таки будет слишком опасно. Отверстия, конечно, не так уж хорошо видны из дома напротив, но если я всё время буду двигать заслонку, то, возможно, они начнут привлекать взгляд из-за постоянного движения. Жалко. Значит, полноценного разговора не получится. Но лучше уж так, чем вообще никак. Зато у нас будет хороший запасный вариант на крайний случай. А Стася сможет коротко сообщать мне какие-то важные вещи, например время или место нашей следующей встречи. Или предупреждать меня, когда она не может прийти. Или, например, если она захочет сказать, что любит меня. Может ли она захотеть сказать такое? Мне было приятно думать об этом и надеяться, что да. Я сам не был уверен, что у меня хватит смелости ей признаться.

Наконец наступил понедельник. Я немного нервничал, потому что всю неделю по гетто ходили люди со списками – наверное, из земельного управления. Если так продолжится и дальше, то у нас со Стасей разговаривать не получится, потому что её могут увидеть в окно, когда она будет подавать мне знаки. Разумеется, девочку, передающую сообщения морзянкой в сторону гетто, сразу заподозрят. А что, если гетто вдруг откроют? Они тогда разрушат стену? Это казалось чем-то абсолютно невозможным. Всё равно что нарушить законы природы. Зато тогда я, наверное, смогу переходить на польскую сторону прямо отсюда. И мне не нужно будет платить дворнику. А вдруг я вообще не смогу больше выходить?

Дворник поднял цену. Это было подло. Но я не стал спорить. Нельзя было с ним ссориться. Он сказал, что один из жильцов начал что-то подозревать, теперь приходится с ним делиться. Может, он и не врал. Доносчики были повсюду.

Я пришёл в парк, как и в прошлый раз, после обеда. Ещё издалека до меня донеслась музыка с замёрзшего пруда, где теперь был каток. Моих приятелей я там не увидел. Сторожка на берегу была открыта, из её оконца торчала латунная труба граммофона. Когда-то давно я думал, что она сделана из золота.

Люди скользили по льду. Раньше, до того как появилось гетто, в сторожке на берегу можно было взять напрокат коньки. Их крепили к подошве, но для этого нужна была дырка в каблуке. И специальное жестяное крепление. Если дырки и крепления не было, то работники прямо здесь сверлили каблук и прибивали к подошве жестянки обувными гвоздями, и тогда надо было заплатить и за коньки, и за их установку. Оплата была почасовая. Я так любил музыку, которую они играли на своём граммофоне. Когда я был маленький, я приходил сюда не только чтобы покататься, но и посмотреть, как толстая тётя энергично крутит ручку, заводя пружину граммофона. Я мог долго-долго глядеть на пластинку. Она крутилась очень быстро, и острая игла, торчавшая из-под круглой сверкающей головки иглодержателя, волшебным образом извлекала из её чёрного диска звуки музыки. Истинное чудо!

На мгновение я испугался: а вдруг они меня узнают? Нет, я очень вырос с тех пор, да и одет был теперь совсем иначе. Не могут они меня узнать, ни за что не узнают.

Толстой тётеньки, которую я помнил, не было. Были двое пожилых мужчин и один молодой, горбун, который им помогал. Я спросил, дают ли они напрокат коньки.

– А деньги у тебя есть? – спросили они с подозрением.

– Есть.

– Ну-ка, покажи подошву.

Я показал.

– Дырки придётся делать. Тебе мама разрешила?

– Конечно, – сказал я. – Если б не разрешила, то и денег бы не дала.

Горбун усадил меня на стул и пошёл за инструментом.

– Секунду, – сказал я, – сейчас ещё сестру приведу.

Я побежал в середину парка. Стася уже ждала меня там. Смотрела в сторону входа, высматривала. Я подошёл к ней со спины. И она от неожиданности немного испугалась. Но потом рассмеялась и покраснела. Самая красивая девочка в мире.

– Пойдём кататься на коньках, – сказал я.

– Я не умею.

– Я тебя научу. И у них там есть стулья – для тех, кто ещё не научился.

Начинающие могли взять стул и, толкая его вперёд, катиться, при этом опираясь на спинку. Так они катались до тех пор, пока не отваживались проехаться без опоры. И тогда было очень весело! Особенно когда какая-нибудь дама в зимнем платье падала, высоко задрав ноги. Даже взрослые не могли удержаться от смеха.

– Но у меня же нет коньков, Алекс. Что ты выдумываешь?

Я объяснил ей, что коньки можно взять напрокат. Просто ей сделают пару дырок в каблуках.

– Мама увидит дырки и рассердится.

– Как она их увидит? Обувь же всегда стоит на полу. Что, тебе мама ботинки чистит?

– Нет, я сама.

Стася всё-таки пошла со мной. Я её предупредил, что сейчас она – моя сестра.

– Так дети же знают…

Я пожал плечами. Какая разница?

Мы сидели рядом, а горбатый парень сверлил нам каблуки. Пяткам было даже немного щекотно. Потом он забивал гвозди. Для этого мы должны были, стоя на одной ноге, согнуть вторую и положить ступню ему на колено. Я побаивался, что гвоздь пройдёт сквозь подошву и проткнёт мне ногу. Спросил у него, но он засмеялся и показал мне, что гвозди совсем короткие. Он держал их во рту, сразу несколько, и доставал один за другим. Совсем как обивщики мебели. Я всегда любил следить за их работой и восхищался ими не меньше, чем глотателями огня в цирке.

Они сразу, как только я пришёл, сказали, что я должен заплатить всё вперёд. Я заплатил. Я специально положил нужную сумму в карман, чтобы не показывать всю пачку, которую мне дал Хенрик. Вообще, конечно, надо было оставить деньги в укрытии, вместе с пистолетом. Пистолет я не взял. В прошлый раз он сильно мешал мне во время игры. Приходилось всё время заботиться о том, чтобы он не выпал наружу и чтобы его никто не увидел.

Это был самый прекрасный день в моей жизни. По крайней мере с тех пор, как я жил один. Может, не весь день, но уж точно вторая его половина. Я потуже завязал Стасе шнурки на ботинках и прикрепил коньки к подошве. Затянул потуже специальным ключом, чтобы держались как следует. Потом она оперлась на мою руку, и я повёл её на лёд, медленно-медленно. Там я дал ей стул. И покатился рядом с ней. Только когда на каток пришёл Влодек с двумя другими мальчишками, я оставил Стасю ненадолго и погонял с ними наперегонки. В прошлую зиму я ни разу не катался на коньках, но всё равно было сразу видно, что я спец в этом деле. Я даже на одной ноге мог кататься. Было заметно, что мальчишки удивились.

– Где ты был всю неделю? – спросил Влодек.

– У меня мама болела.

– Приходи ко мне в гости. У меня куча всяких игрушек. Папа принёс от евреев.

– Ладно.

– А я как-нибудь к тебе приду.

– Ладно.

Интересно, что бы он сказал, если бы и правда пришёл ко мне? Он, наверное, даже зайти в такой «дом» побоялся бы. А может, и нет. Влодек не был похож на труса. Я знал с самого начала, что наша дружба долго не продлится. В какой-то момент что-нибудь обязательно произойдёт и я не смогу больше сюда приходить. Либо перекроют проход, либо, наоборот, снесут стену и в гетто придут поляки. Да мало ли что ещё может случиться. Но я не был готов к тому, что всё закончится так быстро.

Они больше не приставали ко мне по поводу Стаси. Сначала переглядывались с улыбочками, но я тоже улыбался как ни в чём не бывало. И они в конце концов отстали. Только один раз я слышал, как кто-то из них сказал:

– Прям настоящие жених с невестой.

Но, может, мы и правда после войны поженимся. Кто знает.

Стася была способной ученицей. Скоро она уже могла кататься со стулом и решила попробовать без него. Она отставила его в сторону. Дала мне руку. И тут же упала. Я не смог удержаться от смеха. Она тоже засмеялась. Потом встала и снова упала. И я чуть не свалился вслед за ней. Тогда я дал ей обе руки и покатил её за собой. Так получалось гораздо лучше. До тех пор пока она снова не упала. На этот раз я упал вместе с ней.

Мы провели на катке два часа. Два часа, за которые я заплатил. А потом она сказала, что хочет пойти домой. Она сказала, что мама и правда целую неделю не выпускала её из дома в наказание. Что в прошлый раз мама очень беспокоилась за неё и очень сердилась.

И правильно. Было за что сердиться.

Я пошёл провожать Стасю до дома. Мы веселились всю дорогу. Смеялись над всякими глупостями. Пока я не заметил, что за нами следом тащится Янек.

– Янек следит за нами, – прошептал я Стасе.

Она сразу перестала смеяться.

– Он сейчас ко мне прицепится, – сказал я ей. – Мне надо идти.

И мы попрощались. Она пошла дальше, а я повернул назад. Прошёл мимо Янека, не обратив на него никакого внимания. И специально шёл не очень быстро. Через некоторое время я обернулся и увидел, что он идёт за мной. Хорошо, что я отдал Стасе её полбинокля сразу, как только мы вышли из парка. Я остановился. Он подошёл поближе и тоже встал.

– Ты чего, новый тут?

– А тебе какое дело?

– А мне до всего тут дело.

– Это не твоя улица.

– Ещё посмотрим. – Он недобро ухмыльнулся.

Я пожал плечами и пошёл дальше. Что я буду делать, если он не отстанет? Я решил пойти обратно в парк. Правда, было уже довольно поздно и все мои друзья, наверное, успели разойтись.

– Чего ты ко мне пристал?

– Я хочу посмотреть, где ты живёшь, жидёнок.

– Сам ты жидёнок. Пойдём со мной, и я тебе покажу, где живу. И мой брат, который в полиции работает, тоже тебе покажет. Ты надолго запомнишь.

Я уже знал, что я сделаю. Зайду в первые ворота, где не будет дворника, как будто это мой дом, и, если он свернёт вслед за мной, ударю его со всей силы сначала в лицо, а потом в живот, туда, где находится солнечное сплетение. Так называл это место папа. Иначе этот Янек от меня не отвяжется. Хотя, конечно, нападать из-за угла нечестно. Это не благородный бой лицом к лицу. Но это как с немцами, тут нечего говорить о благородстве. Пусть знает. И от Стаси пусть тоже отстанет наконец.

Хотя нет, папа учил меня делать это в обратном порядке: сначала – удар в живот, а когда противник сгибается от боли – бьёшь в лицо.

Целую неделю после этого у меня болели суставы пальцев. Янек согнулся и упал. А я сразу убрался оттуда. Но, уходя, успел увидеть, как из носа у него брызнула кровь. В общем, было ясно, что это мой последний визит на польскую сторону. Если только Янек не исчезнет куда-нибудь бесследно. Хотя, даже если исчезнет, я больше никогда не решусь туда пойти. Понятно, что он всем расскажет про «новичка», и в следующий раз точно найдётся кто-нибудь, кто захочет меня подстеречь в тёмном углу. Хозяин продуктовой лавки, к примеру. Он мне никогда не нравился. Сначала я шёл медленно. Потом услышал крики. Я перешёл на другую сторону улицы и побежал. Вернее, не по-настоящему побежал, а вприпрыжку, как бегают дети, когда у них хорошее настроение.

Жаль. Оставшихся у меня денег хватило бы на два выхода по новой цене, и на каток сходить, и пару раз – в продуктовую лавку. А когда деньги закончились бы, я мог бы ещё попробовать продать вещи, которые насобирал. Дворник из дома с проходом наверняка бы что-нибудь купил. Например, костюмы…

19. Поляки пришли

Вода у меня в трубе замёрзла, хоть я и оставлял всё время кран приоткрытым. Просто мороз усилился, а труба была ничем снаружи не утеплена. Я топил снег на примусе и всё сильнее беспокоился по поводу керосина. Жаль, что я не взял тогда больше. В бункере его было предостаточно. А теперь мне может не хватить керосина на зиму.

А ещё я разговаривал со Стасей. То есть говорила в основном она. Я только отвечал «да» и «нет». Она показала мне знаками: «Я люблю тебя». На таком расстоянии у неё хватило духу признаться. И у меня тоже откуда-то появилась смелость. Она спросила: «Ты меня любишь?» И я ответил: «Да». Каждое утро перед тем, как уйти в школу, она махала мне на прощание рукой. А когда приходила домой из школы, то обязательно садилась делать уроки у окна.

Разговаривать таким образом было очень трудно и утомительно. Кроме того, мы с ней начали опасаться, что кто-нибудь заметит, что она передаёт сообщения в гетто. Здесь с каждым днём становилось всё больше людей из управления. Они ходили по квартирам и могли случайно увидеть, как Стася подаёт мне знаки из своего окна.

На следующий день после приключения с Янеком она попыталась договориться со мной о встрече. Я на все её вопросы отвечал: «Я не знаю». Оказалось, что кто-то уже пустил слух, что «новенький» был жидёнком и что Янек пытался его поймать, но тут вдруг откуда ни возьмись появились ещё двое жиденят, и втроём они избили Янека и убежали.

У неё заняло немало времени рассказать мне всё это с помощью азбуки Морзе, и я тоже, честно говоря, далеко не сразу расшифровал её послание.

«Ты его в одиночку побил?» – показала она.

«Да», – показал я в ответ.

«Очень хорошо. Жаль, что мы не можем встретиться. Очень жаль. Я плачу. Ты плачешь?»

«Нет, да», – показал я.

«Твой папа пришёл?»

Всему этому наступил конец незадолго до Рождества. Дома на Птичьей улице передали в пользование полякам. В одно прекрасное утро, спозаранку, я вдруг услышал на улице шаги. Я был в соседнем доме, как обычно по утрам. Я осторожно выглянул из окна и увидел несколько человек в полицейской форме. Но не было похоже, что они кого-то ищут или ловят. Рядом стояли гражданские с сумками и тюками. И с какими-то бумагами в руках, в которые они время от времени заглядывали. Потом с польской улицы донеслись глухие удары. Били молотками. Где-то посыпались кирпичи. И раздались торжествующие крики. Ещё до того как вернуться в укрытие, я успел увидеть, что в воротах домов на той стороне Птичьей поставили полицейскую охрану. Некоторые дома охраняли гражданские, но таких пока было мало.

Я поднялся к себе и выглянул из вентиляционного отверстия. Рабочие разрушали разделительную стену. Люди на улице, в том числе и те, кого я знал, потому что наблюдал за ними в бинокль, радостно переговаривались. В один момент их улица стала нормальной и широкой, какой была до появления гетто. Наконец-то вместо заброшенных домов-призраков и стены, густо усыпанной по всей длине битым стеклом, напротив появятся новые соседи. Может быть, кто-то из радовавшихся там внизу людей получил в этих домах квартиру. Или их родные и друзья. Из-за войны город был перенаселён, жилья не хватало.

Я безвылазно сидел в укрытии. Мне было слышно, как по нашей улице ездят повозки и автомобили. Так продолжалось целую неделю. С каждым днём людей вокруг становилось всё больше и больше. Я слышал крики носильщиков и плач детей. Слышал ссоры, ругань и крики, далёкие и близкие. Ещё я видел Стасю. Она стояла растерянно и беспомощно у окна. Она больше не могла передавать мне сообщения азбукой Морзе. Жильцы напротив сразу бы заподозрили неладное, если бы её увидели. Она грустно улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй, чтобы я взбодрился.

Настроение у меня и правда было подавленное. Наши беседы – единственное, что в последнее время приносило мне радость, но теперь я лишился и этого. Мы разговаривали каждый день, и, хотя иногда наш разговор состоял буквально из пары-тройки слов, это была моя связь с миром по ту сторону стены. А теперь всё кончилось. Стены больше не было. Теперь я тоже был по эту сторону.

И это было связано с ещё одной довольно серьёзной проблемой. Я не мог больше ходить в соседний дом по утрам. К тому же пролом они тоже заделали. Наверное, теперь в той квартире, куда вёл пролом, кто-нибудь жил. Пока стояли морозы, я мог не волноваться, всё замерзало буквально на лету. Но когда потеплеет, всё начнёт оттаивать. Что делать тогда?

Было и ещё кое-что. Я боялся подниматься на верхний пол за продуктами. Днём меня было очень легко заметить. Поэтому я совершал свои вылазки только в те ночи, когда шёл снег, и только после полуночи, чтобы было совсем темно. Каждый раз я старался перенести вниз как можно больше продуктов. И вот во время последней вылазки я увидел, что припасов у меня почти не осталось. Когда я поднимался наверх, я всегда очищал верхний пол от снега: я знал, что снег очень тяжёлый. Это, кстати, одна из причин, почему почти все деревья, кроме хвойных, сбрасывают зимой листья. Чтобы ветви не ломались под тяжестью снега. Хотя бывало, что они всё равно ломались. И это был ещё один мой страх, в придачу ко всем остальным – что верхний пол не выдержит, обрушится сам и обрушит нижний пол, на котором я жил. Теперь тот канат, который играл роль запасного выхода, я держал на всякий случай у себя в шкафу. Если что, по нему можно спускаться и подниматься. Хотя, конечно, взбираться по канату, когда пальцы едва сгибаются от холода, очень сложно. Но не невозможно. Особенно если никакого другого выбора нет. Очень глупо, что я не запасся на зиму перчатками.

Прошло совсем немного времени, и дети из окрестных домов стали приходить на развалины играть. Совсем как мы когда-то. Взрослые находили их здесь и с криками разгоняли всех по домам. По ночам я иногда слышал внизу шаги и глухой шёпот. Может быть, развалины стали местом встречи преступников и контрабандистов? Подростки постарше, которые иногда воровали или покупали обманным путём папиросы, а также те, кто собирал на улицах окурки и крутил козьи ножки из недокуренного табака, приходили сюда покурить перед началом комендантского часа, когда уже было практически темно. Светомаскировка продолжалась, и в пасмурные ночи темнота была такой густой, что я мог незамеченным лежать на краю своего островка и совершенно спокойно слушать их разговоры. После того как я несколько раз проделал это, когда внизу были дети, я начал слушать и взрослые разговоры тоже, предварительно завернувшись в несколько одеял. Иногда внизу были воры, которые обсуждали план следующего нападения. Иногда – действительно контрабандисты, которые собирались проделать ход в систему подвалов (о которой им было известно ещё с тех времён, когда никакого гетто не было) и спрятать там контрабандный товар. А один раз я услышал, как переговариваются внизу подпольщики, люди из Сопротивления. По-видимому, за ними была погоня. Но пока я думал, спускать им лестницу или нет, они ушли. На самом деле доверять всем без разбору полякам из Сопротивления было нельзя. Это мне объяснил пан Болек. Он очень понятно объяснил. Сказал, что есть коммунисты, которые нормально относятся к евреям, а есть крайне правые националисты, которые в лесах собственноручно убивают евреев, потому что ненавидят их так же, как и немцев. И горе тому еврею, который, решив присоединиться к партизанам, по ошибке попадёт к этим националистам, – они убьют его не задумываясь. Наверное, Янек станет одним из таких, когда вырастет.

Если бы я мог спуститься, то мне бы уже не пришлось больше беспокоиться из-за следов. Внизу всё было истоптано следами, большими и маленькими. Но я не решался на это, хотя мои ноги уже изнывали от неподвижности и мне так хотелось немного походить, побегать.

Рождество прошло, наступил канун Нового года. Весь вечер и всю ночь из ночного клуба напротив доносилась музыка. Стася рассказала мне, что в этот клуб ходят полицаи и немцы. Потому что только им разрешено передвигаться по городу после наступления комендантского часа. Люди постоянно входили и выходили. Каждый раз, когда дверь открывалась, на улицу падал прямоугольник света, и я мог разглядеть входивших, и выходивших, и даже тех, кто сидел внутри. Я видел нарядных женщин в меховых манто. В двенадцать часов ночи они выключили весь свет и открыли дверь настежь. И когда часы женщины, помешанной на уборке, пробили двенадцать раз в унисон с церковными колоколами, вся толпа радостно закричала, захлопала. Они опять зажгли свет и закрыли дверь. Жалко. Начался новый год. Тысяча девятьсот сорок четвёртый. Может быть, именно в этом году закончится война. Наверное, все были бы этому рады. Даже немцы. Просто они бы хотели, чтобы война закончилась по-другому.

В ту ночь, почти сразу после полуночи, на развалинах послышались чьи-то тяжёлые, шумные шаги. Как будто человек специально шумел, чтобы привлечь внимание. Я подполз к краю своего пола. Человек внизу включил фонарик и начал светить вокруг, будто что-то искал в развалинах. Потом он посветил на себя, и я увидел его лицо. Это был пан Болек.

– Алекс, – шёпотом позвал он.

– Я тут, – прошептал я сверху.

– Я пришёл за тобой. Мы забираем тебя к себе.

– Я… я не могу уйти, – сказал я, и у меня защемило сердце.

– Вот ведь упрямый какой. Алекс, тебе нельзя здесь больше оставаться.

Я не ответил.

– Хорошо. Я принёс тебе продукты. Кинь мне верёвку. Я привяжу всё к ней, чтобы ты поднял это наверх. И не забудь про доску в окне. Помнишь, как мы договаривались?

Я кинул ему верёвку и поднял продукты к себе наверх. О! Какое это было замечательное угощение! Я ел сам и кормил Снежка. Получилось, будто мы с ним отметили Новый год. Пан Болек очень рисковал, когда пришёл сюда после наступления комендантского часа. Наверное, он специально выбрал именно эту ночь, когда все напиваются, даже немцы и полицаи. А может быть, в эту ночь комендантский час не был таким уж строгим.

А потом у меня был ещё гость, вернее гостья. В один из дней я услышал внизу детские голоса, кричавшие на разные лады. И вдруг среди всех этих голосов я узнал голос Стаси. Она кричала очень громко, и это было совсем на неё не похоже. Я понял, что она хочет, чтобы я её услышал. Но на самом деле у неё был более серьёзный план. Когда стемнело, все дети ушли. Я подполз к краю пола и посмотрел вниз. Она не ушла. Смотрела то в сторону ворот, то наверх. Наконец Стася увидела меня.

– Мы уезжаем в деревню, Алекс, – громким шёпотом сказала она.

– Когда?

– Завтра утром.

– Иди ко мне.

– Нас поймают.

Я спустил ей лестницу. Будь что будет. Она забралась наверх. Это заняло довольно много времени. Она поднималась очень медленно. Я уже и забыл, что сам не сразу научился залезать по верёвочной лестнице. Нам очень повезло. Я едва успел поднять лестницу наверх и сказать Стасе, чтобы залезала в шкаф, как снизу послышались шаги и голоса. Это подростки пришли покурить. Я плотно прикрыл за нами дверцы шкафа. Петли у меня были хорошо смазаны и не издавали ни звука.

Я не стал зажигать свечу. Зажёг фонарик, прикрыв его сверху ладонью. Так Стася могла разглядеть моё укрытие. Вентиляционные отверстия. Она выглянула через них наружу, чтобы посмотреть, что я видел, когда смотрел на неё. Стася принесла мне письмо. Она думала оставить его внизу. Без даты и без имени. Ещё она принесла полбинокля.

– Не надо. Возьми себе на память.

Она нервничала. Мама не знала, что она ушла из дома.

– Они уйдут до начала комендантского часа. Ты не волнуйся, – шепнул я ей.

Я хотел показать ей Снежка. Но она пришла в ужас от одной только мысли о том, что ей придётся смотреть на мышь. Я чуть не расхохотался. Совсем забыл, что есть девчонки, которые до смерти боятся мышей.

– Он же белый, – прошептал я.

– Нет, нет, нет. Пожалуйста! – взмолилась она.

– Кого ты больше боишься, немцев или мышей?

Я скорее почувствовал, чем увидел, что она улыбается.

И тогда я показал ей Снежка. Стася посмотрела на него, и ничего ужасного не произошло.

– У него глаза как пуговки, – вдруг сказала она.

– Он тебе нравится? Смотри, какой милый.

– Может, и милый, только этот его длинный хвост…

Ладно. Я закрыл коробку.

– Куда вы уезжаете?

– У мамы есть подруга в деревне. Мы едем к ней.

– Ты знаешь, где это?

Она не знала. Мама решила не говорить ей адрес на всякий случай.

– Как же я тебя найду после войны?

Мы попытались придумать план. Хоть какой-нибудь, только чтобы суметь отыскать друг друга. Решили, что напишем оба английскому королю. После войны в Англии наверняка всё равно будет король, даже если немцы и разбомбят его дворец. Может быть, они его уже разбомбили. Но вообще это была довольно глупая идея. Разве у короля есть время, чтобы заниматься такими делами? Лучше уже тогда написать в Красный Крест. Например, в Швейцарию. А если немцы всё-таки смогут в последний момент завоевать Швейцарию, тогда мы напишем в Австралию. Дотуда они точно не доберутся. Потому что они и так скоро проиграют. Мы остановились на варианте с Красным Крестом. И ещё на всякий случай договорились встретиться тут, прямо у этого дома, в первый Новый год после того, как закончится война.

Подростки докурили и ушли. Мы осторожно выбрались из шкафа. И тогда я поцеловал Стасю и сказал, что люблю её. И она заплакала.

Я спустил вниз лестницу. Она чуть не упала, когда спускалась в темноте. Но, к счастью, всё обошлось, и она спустилась вниз целой и невредимой. Я сказал ей считать перекладины. Тринадцать – счастливое число. Может быть, теперь и для неё.

На следующее утро я увидел, как к их дому подъехала повозка. Они с мамой погрузили вещи и сели сами. Стася знала, что я смотрю. И, когда повозка тронулась, она помахала мне. Я не верил своим глазам. Её мама тоже махала мне. А может, это не мне? Может, они махали вообще кому-то другому? Нет! Они обе смотрели прямо на меня. Видимо, вчера, когда Стася вернулась домой перед самым комендантским часом, у неё не было выбора, пришлось рассказать маме всю правду.

Я не открывал вентиляционные отверстия целый день. Я не хотел видеть новых жильцов, которые будут жить в её квартире. В её комнате. Но на следующее утро я увидел, что квартира так и стоит пустая.

Было очень странно теперь смотреть на улицу, которая совсем недавно была почти непреодолимой границей между двумя мирами. О стене уже совсем ничего не напоминало. Трамвайные пути, поверх которых она шла, теперь снова использовались по назначению. Будто никогда здесь и не было ни стены, ни гетто. Как будто здесь никогда не жили другие люди.

20. Плач заразителен. Совсем как смех

Примерно недели через две после того, как Стася с мамой уехали из города, случилась снежная буря. Не просто метель, а именно буря, настоящий ураган. Сначала весь день шёл снег, и я поднялся на верхний пол и скидывал оттуда целые сугробы. Потом ветер усилился и начал задувать со всех сторон. Я думал, что умру от холода, сидя в своём шкафу. Я заткнул подушками все щели и занавесил тонкие дверцы ещё одним пуховым одеялом. Примус я не выключал ни на секунду, мне пришла в голову гениальная идея – я грел на огне кирпичи. Нагревал один, клал в сторонку и тут же начинал греть следующий. Получалось что-то вроде печки. А ещё я теперь точно знал, что керосина до конца зимы мне не хватит. Но пока что главное было не замёрзнуть насмерть.

В ту ночь и весь следующий день я не выходил наружу, хотя и очень беспокоился из-за верхнего пола. Но для вылазки было слишком холодно. Снег шёл и всю следующую ночь. А утром вдруг раздался грохот, и всё вокруг меня зашаталось. Потом снизу послышался ещё удар и вслед за ним звук падающих кирпичей. Затем последовала серия ударов потише – это сверху падало что-то более мелкое. Постепенно всё стихло. Мой шкаф остался цел, но я приготовился к самому худшему. Попробовал открыть дверцы. Одна была плотно завалена чем-то снаружи, но вторую – ту, что была поближе к верёвочной лестнице, – мне всё-таки удалось открыть. Я облегченно вздохнул. Мой пол частично обвалился, но всё-таки от него ещё остался порядочный кусок. Правда сейчас он был засыпан обломками досок и кирпичей. Как я и боялся, под тяжестью снега рухнула часть верхнего пола, и мой пол этого удара не выдержал. Верёвочная лестница была погребена под обломками и снегом. Я посмотрел вверх: вдруг ещё что-нибудь упадёт. Но как тут поймёшь? На всякий случай я привязал себе на голову подушку. К тому же так было теплее. После этого я принялся скидывать вниз всё, без чего мог обойтись. Изредка я посматривал в сторону ворот, хотя мне и не верилось, что в такую погоду кто-то решится сюда прийти. И тут меня постигло следующее несчастье, мама всегда говорила «беда никогда не приходит одна»: я не закрыл дверцу шкафа, и порывом ветра повалило примус, он упал на пуховое одеяло, и оно сразу же загорелось. Я старался не терять присутствия духа. Вспомнил, чему учил меня папа: керосин не тушат водой. А снег, когда растает, – это та же вода. Хотя, может быть, это всё-таки не одно и то же? У меня не было времени ставить опыты. Я схватил плед и принялся тушить им огонь. Это сработало.

После того как я откопал из-под обломков лестницу и немного почистил пол, я снова залез в шкаф и закрылся в нём. Мне надо быть осторожнее. Лучше без особой надобности не подходить больше к краю пола.

Погода улучшилась, и дети снова пришли играть на развалины. Помимо всего прочего, здесь было немного теплее, чем на улице. Но, судя по доносившимся снизу голосам, дети обнаружили что-то, что их взволновало. Что-то там изменилось. Я приоткрыл дверцу шкафа и прислушался к тому, что они говорили. Всё ясно. Рухнувшие камни пробили довольно большую дыру прямо в подвалы.

Но радость детей была недолгой. Слухи о лазе, ведущем в подвалы, распространились очень быстро. На место происшествия прибыла полиция. Громко переговариваясь, они залезли в дыру, спустились вниз и всё осмотрели. А на следующий день пришли рабочие и заложили проезд во двор кирпичами. Наверное, теми самыми, из которых раньше была сложена стена, отделявшая гетто от города.

Я не знал, радоваться мне или грустить. Пан Болек теперь не сможет зайти сюда через ворота. Но если я подам знак, как мы договаривались, он достанет где-нибудь лестницу и сможет залезть в окно. Прямо с улицы.

Я подумал, что преступники и контрабандисты тоже могут воспользоваться этим способом, чтобы продолжать приходить на развалины. Поэтому несколько дней я осторожничал и практически не спускался вниз. Но на самом деле с того дня, как рабочие замуровали ворота, никто здесь так ни разу и не появился. Постепенно я осмелел и начал снова спускаться. Осмотрел дыру. По-видимому, обломки пола упали на относительно тонкую перемычку. Поэтому и получилась такая большая дыра. Попавшие в дыру обломки образовали своего рода наклонный скат, по которому можно было спуститься внутрь. Спускаться было не очень удобно, но не так уж трудно. Теперь мне было хотя бы где развернуться. Потому что в последние дни стало уже совсем невыносимо сидеть всё время на одном месте.

Однажды утром, когда я, как обычно, забросил лестницу наверх и как раз собирался спуститься в подвалы, где-то почти рядом вдруг послышались голоса. Мне показалось, что кто-то собирается залезть сюда с улицы через одно из окон. Я спустился в дыру и притаился внизу, прислушиваясь. Вот кто-то прыгнул. Захрустели под его ногами обломки. Следом за ним прыгнул второй. Наверное, они залезли в окно по лестнице. В первый момент я хотел спрятаться в бункере, но сразу же передумал. Они наверняка тоже полезут в подвалы и, конечно, пойдут осматривать бункер. Поэтому я укрылся в одном из дальних подвальных отсеков. Был риск, что они и по отсекам пройдутся, но я очень надеялся, что, проверив несколько абсолютно пустых комнатушек, они не станут заходить во все до единого отсеки.

Я услышал, как покатились у них из-под ног камни и прочий мусор, когда они начали спускаться вниз по сыпучему скату. Интересно, а они слышали, как я спускался? Трудно сказать. Теперь я слышал их голоса более отчётливо. Мне показалось, что эти двое стоят сейчас где-то у входа в бункер.

– Хочешь сигарету?

Ответа не последовало. Я услышал чирканье спички.

– Залезем внутрь?

– Давай.

– Похоже, тут ничего нет.

Я вздрогнул. Один из голосов был очень похож на папин.

Послышался звук шагов – они спускались в бункер по деревянной лестнице. Потом снизу донеслись какие-то удары и скрипы. Может быть, эти двое сдвигали в сторону многоэтажные кровати? А может, обнаружили продуктовый склад? В нём, понятно, уже давно ничего не было. Мародёры вынесли оттуда всё подчистую – ещё до того, как немцы взорвали вход.

Мне необходимо было ещё раз услышать этот голос. Невозможно, чтобы это был папа. Но эти двое явно что-то ищут. Или кого-то? Может быть, кого-то из тех, кто скрывался в этом бункере? Мне, наверное, просто показалось, что голос похож. Хотя бывает же, что голоса похожи, а люди разные. Всё может быть. Я напряжённо ждал. Наконец они вылезли из бункера. Действительно, начали проверять отсеки. Проверили несколько и бросили, выбрались наружу.

– Ну что, пойдём?

– Давай посидим тут немного.

– Так ведь лестницу украдут. Я схожу, заберу её.

Послышались удаляющиеся шаги. Некоторое время было тихо. Потом шаги опять начали приближаться.

– Здесь они его и убили. Где-то тут. Я особо не надеялся его найти. Просто хотел посмотреть на это место. Знаешь, как на кладбище прийти…

– Всё в порядке. Времени у нас достаточно, – сказал второй. – Нам ведь всё равно надо было в город. Когда, кстати, встреча?

– Как стемнеет, – ответил папин голос.

Стало так тихо, что были слышны шаги с улицы.

– А что она видела?

– Кто?

– Ну, санитарка эта.

– Она видела, что мальчик побежал, – сказал папин голос. – Старик побежал за ним. А следом – полицай. И старик ударил полицая ножом.

– А мальчик?

– А мальчик забежал в ворота. Они – за ним, и там застрелили его.

Я не мог пошевелиться. И мне всё вдруг стало ясно. Папа думает, что я умер. Я хотел выбраться наружу, побежать, кинуться к нему на шею. Но почему же я этого не делаю? Почему даже не кричу? Всё просто. Я не верил, что папа может прийти. Теперь я понял это очень ясно. Я не верил в это уже давно. Ведь, если вдуматься, это было невозможно. Он не мог прийти. Но я себе в этом не признавался. Всё это время я не позволял себе сомневаться ни на секунду. И только это спасло меня от отчаяния.

Но сейчас я наконец-то мог позволить себе не верить и сомневаться. Потому что это был он, мой папа. Там. Наверху.

Я заставил себя встать. Я заставил себя идти. Я выбрался из дыры на поверхность, не заботясь о том, чтобы не шуметь. Они оба вскочили. Не от страха, просто от неожиданности.

– Тут ребёнок, – сказал первый.

Он тоже был большой и широкоплечий, как папа. Оба они были одеты в короткие меховые куртки и сапоги. Как деревенские. На головах у них были меховые шапки. Папа не мог меня сразу узнать. По крайней мере пока на глаза у меня была надвинута кепка. Но мне было трудно поднять руку, чтобы снять её. Меня душили подступившие слёзы. Это чувство уже было мне знакомо. Я боялся сдвинуться с места, потому что знал: одно движение – и плотину прорвёт ещё до того, как я окажусь рядом с ним.

– Алекс.

Он не крикнул. Просто сказал это каким-то странным голосом, каким говорят, когда вдруг сталкиваются с мертвецом.

– Папа.

Вообще-то здесь наступает конец моей истории. Но я не могу удержаться и не рассказать вам, как я спустил свою верёвочную лестницу на глазах у папы и его товарища. И с каким изумлением они смотрели на это, не веря тому, что видят. А ещё я рассказал им о стрелках, которые я придумал нарисовать на земле так, чтобы никто не обратил внимания. И о других моих рисунках: о двух линиях-границах, за одной из которых нельзя стоять в полный рост, а за другой – уже нельзя даже сидеть на корточках. Потом я показал им своё укрытие и пересказал всю историю с самого начала. Как я сюда попал, как поначалу жил в подвале, ничегошеньки не зная о бункере. Рассказал, как Грины не хотели отдавать мне нашу еду и как семья Марты забрала у меня то, что я нашёл. Вернее, то, что нашёл Снежок. Я рассказал про польских мальчишек и про каток. О Стасе. О пане Болеке и о докторе. И про мерзкого Янека. И про Фредди с Хенриком. И ещё – про доску, которую я должен вставить в окно наискосок, если мне понадобится помощь.

Мы сидели внутри. Папа уже знал, что в нашем бункере никого не осталось. Он успел там побывать. В шкафу было немного тесно. Я приготовил им «чай», и они пили его с кусковым сахаром вприкуску. Потом каждый из них съел по сухарю с повидлом. Я показал им склад наверху, в котором уже ничего не было, и рассказал, как обвалился верхний пол.

– Удивительно, что он вообще до сих пор держится, – сказал папа.

– Ты это, не каркай! – сказал его товарищ.

Папа никак не мог успокоиться. Он всё время смотрел на меня, рассматривал, вглядывался в моё лицо. Неужели я так изменился? Времени-то прошло совсем мало. Месяцев пять всего. Наверное, я немного подрос. И всё. Что ещё может быть? Папа сказал, что я был ребёнком, а теперь у меня лицо мужчины. Тут он ошибался, конечно. У меня ещё даже усы не начали расти. И голос не думал пока ломаться.

– Я просто научился справляться своими силами, – сказал я. – Вот и всё. А так – каким был, таким и остался.

Я рассказал папе про немецкого солдата и вынул пистолет, чтобы наконец отдать его хозяину. Пистолет был начищен и смазан – не хуже, чем когда я получил его от старого Баруха. Папа крепко обнял меня, прижал к себе.

– У тебя руки не дрожали?

Я почти обиделся.

– Папа, ты что? – возмущённо сказал я. – Забыл наши тренировки?

Он не забыл. Он вернул «беретту» мне и показал свой пистолет – большой и тяжёлый. Маузер. С такими ходили немецкие офицеры.

– Оставь «беретту» себе. Теперь она твоя, – сказал он.

А ещё папа был рад увидеть Снежка.

– Питомец твой тоже изменился, – сказал он со смехом. – Он раньше не был таким большим и толстым. Снежок, дружище, – неожиданно обратился он к мышонку, – пойдёшь с нами к партизанам?

И мы все втроём засмеялись. Но тихонько. Потому что внизу, на улице, были люди.

– Алекс, – вдруг сказал папа, – давай-ка, вставь доску в окно, как вы там договаривались с паном Болеком. Не думаю, что есть ещё какой-то пан Болек, кроме нашего единственного и неповторимого. Проведём встречу здесь.

Я нашёл подходящую доску и вставил её наискосок в оконную раму, стараясь не высовывать голову в окно.

И да – когда я обнял папу, я заплакал. Я обнял его изо всех сил. Я видел: папа тоже плачет. А я не знал, плачу ли я от радости или потому, что заждался. Я уже не верил, что папа придёт, хотя и не мог признаться себе в этом. А может быть, я плакал потому, что папа тоже плакал. Плач заразителен. Совсем как смех.

Примечания

1

Алеф – первая буква еврейского алфавита. Числовое значение – 1. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Во многих гетто действовали разные нелегальные организации: коммунистические, антифашистские и в том числе сионистские – то есть такие, которые поддерживали идею создания еврейского государства в Палестине и последующего переселения туда евреев со всего мира.

3

Исторический роман польского писателя Генрика Сенкевича, действие которого происходит на Украине во времена восстания Богдана Хмельницкого, с 1647 по 1651 год.

4

Гимель – третья буква еврейского алфавита. Соответствует числовому значению 3.

5

Бет – вторая буква еврейского алфавита. Соответствует числовому значению 2.

6

Вооружённое восстание в Варшавском гетто длилось с 19 апреля по 16 мая 1943 года.

Content

Ури Орлев
Остров на Птичьей улице

Воспоминания многих, таких разных людей

1. Папин секрет

2. Снежок и притча о дереве

3. Нас поймали. У старого Баруха есть план

4. Разрушенный дом

5. Первая вылазка Грины

6. Дорогие вещи без всякой ценности

7. Мне хочется есть, но они тоже голодные

8. Пистолет выстрелил (взаправду)

9. Мародеры

10. Подоконный шкаф и птичий балкон

11. Бункер

12. Девочка в окне напротив

13. Восстание

14. Нужен врач

15. Операция

16. Пан Болек

17. Зима

18. Счастливый день

19. Поляки пришли

20. Плач заразителен. Совсем как смех

Примечания